WHAT I COULDN’T SAY

Three Stories

I am greatful to my friends for reading.
Special thanks to some of them for correcting mistakes J

Abyan, the Heart

“One day I’ll kill you,” said Alka. “Is it really so difficult to just say hi and smile at my colleague? Can you be NOT like Sasha just this once?

Names – they don’t tell you anything about relationships… or do they?

Alka’s colleague’s name was Abyan. We met on the fifth-floor landing of the Novosty Press Agency in Moscow where they both worked – she was a Russian secretary in the English department, he was a translator, Russian into Arabic, in the Middle East department. I was thirteen and I absolutely hated having to “pop in” after school, as she would have said, but there wasn’t much choice – Alka sometimes wanted to show me off to her co-workers.

I liked Abyan at once. From the smell of cigarettes on him it was clear that, whenever Alka went to have a cigarette, he followed her… And between nine and six she would smoke her way through a pack of stinky Javas. Anyway… A minute earlier, he was standing there, gazing at her and beaming. That was the right thing to do, so I didn’t bother to say hi, I just expressed my immediate friendship simply by looking him in his dark eyes, point-blank. Then he was gone, and Alka was promising to kill me, but a moment later she noticed her other two colleagues watching us and shrugged.

“How interesting! He clearly thinks here he can get whatever he wants…” hinted Galina Petrovna.

“Huh!” grunted Tamara Ivanovna.

“Pfff,” said Zina.

Each of the ladies had a mouth like a chicken’s vent: small, but busy. That year, Crazy Beetroot was the lipstick color or choice. Smoke from their cigarettes curled up and up.

But Abyan was like me, he didn’t actually want anything. He just thought that Moscow, where he happened to work at a news agency reproducing all sorts of official trash, was a wonderland — because Alka, unimaginable creature, lived there. How did I know? Well, you should have seen her – amber eyes, white teeth, a mass of flaxen hair and a funny nose, like a soft button!

I am not quite sure why, but one day Alka saw Abyan approaching the smoking landing, ecstatic as always, and blurted out, out of the blue:

“Abyan, could you please not follow me every time I want a cigarette? I don’t mean never do it … what I want to say, is… maybe every other time, hmmm?”

He was smiling silently – he might not have understood, so she continued:

“I mean people are people, and they say – say things.”

“What things?” he asked, still smiling.

“All sorts of things! You’re not a little kid, are you?”

That evening, she complained:

“He turned bluish-green, ’cos his skin’s so dark… and just rushed off! And I didn’t see him till the end of the day, he just vanished! But… are you sure I did the right thing?”

I thought about it.

“Well… I don’t know.”

“Oh, that’s you all over… How can you be so insensitive!” sighed Alka.

+

The next day was a Friday, and she had to smoke on her own, because Abyan hadn’t come to work.

+

On Saturday we were going to go to the park as a family, but eventually we didn’t, because Alka’s husband didn’t get up until two and only finished breakfast at four, and after that it started raining, so he found himself in front of the telly watching football. She tried to persuade him that it was only a drizzle, but he started yelling, like, why couldn’t he relax in his own home, and she went off crying, as usual. I locked myself in the bathroom and did my homework.

On Sunday I visited Sasha. He and his wife were watching basketball. When I got there, six empty bottles were scattered under the table, and they finished up another six beers in two hours. I had a bad headache because they both were smoking Belomors, which were even stinkier than Javas, so I just sat in my late grandfolks’ study and looked at the reproduction of Van Gogh’s Sunflowers.

On Monday Abyan didn’t show up, and Alka smoked all alone – a pack and a half.

+

At last, on Tuesday, a colleague from the Middle East department poked his head into the room where she worked and let her know that Abyan had died of a heart attack.

They found him in the hall of his large rent-free apartment. It was suspicious that a foreigner hadn’t come to work – they went and checked on him, they had the keys.

Alka came home weeping like a baby. She was hiccuping and her button nose was swollen like a pompom. Surely his death couldn’t have had anything to do with her last words to him… could it?

+

Over the next twenty-five years, she saw Abyan often. In her dream, he would stand next to the exit of the Park Kultury subway station, opposite the former News Press Agency. He was definitely looking for somebody, but as soon as she called him by name, he would turn away and rush down the stairs.

One day she rang me and, without saying “hi,” exclaimed:

“He smiled! Can you believe it?”

“Who?” I didn’t understand, because I was running a bath for my three kids who were screaming all together.

“Abyan! He was standing there, the way he always does, but this time he did let me approach – and then he nodded – and smiled!”

I thought a bit and said,

“Cool! You’ve made it up at last. I am terribly proud of you both.”

I also thought she was going to die soon, but she stayed with us for another four years.

Abyan never turned up again. Intead, in her last months Alka saw lots of other unimaginable things, like herself and Sasha sitting in our old kitchen having tea and chatting like the best friends ever, and laughing.

Sasha was my Dad. They divorced when I was a baby.

2. The Hospital Miracle

Dad didn’t want to pee in his pants – that was the only thing he knew. It was his first night after the stroke and he didn’t have the slightest idea where he was. So there he was, creeping through the dark ward, squealing on occasion, cursing on occasion, and peeing a little, here and there – on the the other patients’ beds.

In the morning, when I rushed in, I found him tied to his bed with bandages. The neighbor across from him said,

— “The nurse tethered him. Tied him down after what happened. Now watch your fucking walking relative, will you… My blanket is stinksing of piss now, the jerk!.

The other six guys just groaned angrily –their tongues might have been paralysed.

Apparently, he’d been making a terrible noise – even the nurse heard it at the far end of the corridor.

There was one toilet sink in the ward for eight patients, just by the entrance. I untied Dad, got him on his feet, and we headed that way, his slippers and my overshoes sticking to shabby linoleum. Dad’s pants were soaking wet. He was shaking and twisting and trembling, but we made it.

I opened the toilet door and then I couldn’t breathe any more. The floor and the walls and even the ceiling were covered with you know what and the stench was unearthly.

“Mmmmgghhaa!” Dad cried, which meant “I can’t hold it in any longer!”

“Just a sec,” I gasped.

I tried to move again and again, but every time my stomach would go into a severe spasm and I couldn’t breathe. I would have thrown up for sure if I had eaten anything, but I hadn’t. It was a very long moment — it went on and on, and I didn’t know what to do. I was hanging on to my Dad, who was twisting and trembling and howling, but he didn’t want to foul his wet pants.

And then I prayed, very loudly,

“Please, please, please! I need to get my Dad to the toilet sink!”

And then something changed. I tried breathing in – and I wasn’t sick. Suddenly all I could smell was a slight odor of rotten apples. Yes, there were plenty of rotting apple cores, in addition to everything else in that cramped loo. So Dad and I somehow managed the rest of our trip – I even got him safely back into bed. I threw away his slippers and socks and pants and sheets, of course.

+

I have told two priests about this miracle – how I suddenly couldn’t smell the shit any more.

One of them nodded,

“Yes, I’ve experienced this, quite a few times. Once I came to a man with a decaying mouth, he was dying from lip cancer… and it was very much like what you described: suddenly I didn’t smell anything and then I could administer Holy Communion.

The other priest, however, was confused. He asked me:

“But why didn’t you ask the nurse to help you, to clean the toilet? Actually, why didn’t he have a bedpan in the first place?”

“Well,” I said, “I think the bottom line is that you call out and…”

And then I suddenly felt very tired.

3. Only Сolors

Granny Teresa is 88. Her parents named her after St. Teresa, the little flower of Jesus.

She looks at the red and yellow marigolds we brought her, and she says:

“My dad came home from the war wearing a large piece of yellow cloth round his neck, like a scarf, only it didn’t warm him. Very coarse fabric – the kind Jews used to make badges for themselves…. I think somebody’s mother or wife gave it to him. During the war, he was a driver in a labor battalion – they took Jews to where they worked, then took them back to the camp. The Jews, they liked him… because he would sometimes make little detours to take the men to see their families, even if it was only for five minutes…”

“So he came home in that scarf. We made three pairs of slipper from it, but even then there was still a big piece left over.

Once we found a baby squirrel in the garden – it was so little, like a flower… We made it a nest out of the left-over cloth and put it on the window-sill. Can you imagine that? A red baby creature in a yellow nest?  It lived there for a long time, it always came home to sleep in that nest…

Grannie Teresa falls silent. We sit and wait. We are hoping to hear more: how they played with the baby squirrel, how they fed it – but she shrugs her narrow shoulders.

“I don’t remember. A cat found the nest… and then we buried it the nest under an apple tree.”

She sounds detached. She is fragile, like a white dandelion, but her old eyes are as clear as ice water.

“No story,” she says in a flat voice. “No story, only colors.”

НЕСКОЛЬКО СТИХОТВОРЕНИЙ

1
She called me weeping,
“I wanted some chicken,
warm, boiled, smiling,
with a tiny white wing…”

But the bastard bought her
sausages,
slithering sausages,
which signified she was dying.
Here there could be emotions,
Bae.

2

Повторение – мать учения

                                                (Г.-Д. Зингер. Урок точкам)

Я ничего не чувствую, — сказала Х(лена),
глядя на свои ладоши.
Я ничего не чувствую, — сказала Х(миша),
глядя на свои варежки.
Я, – сказала Тема,
Ничего не чувствую, – сказала Рема.
— Я ничего не чувствую, — сказало Старое,
Потому что (переХод)
Я ничего не чувствую, — сказало Новое.
— А я ниХчего не чувствую! — пошутила Хтоня.
А снежинки не таяли, и не таяли, и не таяли.
Как бы рассыпанный набор хромосомный,
Небольшая патология, но в целом занятно.

+
Большие устали чего-то,
Спать пошли,
Просят не беспокоить.
«Бог», как обычно,
со зверятами на соломе,
«Истина» — в пихтовые опилки зарылась
рядом с Брунечкой.
Ты тоже большое –
вот и не стучи, не бренчи,
поиграй тихонечко в уголочке.
А я так и хотела вообще-то –
в углу пожарного пруда
ил цепкий, водоросли,
пузырьки воздуха,
пустяки без ротиков.

+
Прозерпины личико характерное,
Малоподвижненькое.
Аутистка? Римская копия? Задержка в развитии?
Необратимые дегенеративные изменения?
Даже это едва могу выговорить –
Челюсть немеет беломраморная.

Постыдись, жестокое сердце.
Не твое дело,
Кто с кем говорит, и на каком свете.
Ты не знаешь,
Как рады здесь
Тульским – названьям – латинским,
Веренице цветов “голубых” и “зеленых”,
Бесконечному перечню волов и осликов,
Подробным описаниям воздыхания, запаха и текстуры.

Все остальное практически невыносимо.

+
Мое маленькое письмо –
Оно плещется тут само!
Как полезный малыш в сметане,
Как матрос в седом океане.
Голосишко анаэробный,
Но ни капельки не загробный.

PAGEANT

1
Веселый плагиат –
кораблики с флажками –
хрюнча, скользят по Каме,
Как бы вперед флажками –
к первоосновной маме,
в зеленый виноград.

2
Изнутри дичайшей виноградины
Смотрит хрюша, не боится гадины.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и английском. И еще есть идиш, на котором я ТАК не пишу, конечно. Едва понимаю, задержав дыхание, и все же он – в основе. Это воображаемый язык, волшебный предок.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русским я владела с детства, или это было и есть взаимное владение, как дружба с Медвежонком. А английский я взяла да и выучила. То есть я не перестаю им заниматься. В 2010 году, когда мне было 45 лет, у меня кардинально изменились личные обстоятельства, и я пошла учиться. Из этого можно сделать справедливый вывод, что до 2010 года дела – с английским – обстояли у меня немножко плачевно, хотя я занималась переводом, и даже удалось сделать кое-что полезное. Думаю, это знакомая ситуация – в России, по крайней мере, среди тех, кто не жил за границей подолгу. Мне захотелось узнать, как далеко я смогу продвинуться, добровольно подвергнув себя новым или просто незнакомым методам (об)учения – не как в советском детстве. Это было очень правильное решение, поворот в личной истории. Мне все больше нравится учить, изучать и созерцать английский, преподавать его и писать на нем.

Что касается идиша, это тонкое отношение, очень тихое. Мне кажется, я не смогла бы его «улучшить», «выучив этот язык».

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском – опуская детали – еще раз начала в 2000 году. На английском – в 2013 году.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Мои друзья и то, что я не могу какие-то вещи по-русски выговорить.

Мне захотелось рассказать что-то моим друзьям, не говорящим и не читающим по-русски. Есть такая международная ассоциация учителей английского как иностранного, IATEFL, и в нее входят всякие хорошие люди, некоторые из них – писатели и поэты. Каждый год бывают конференции в Англии и в других странах. У меня там завелись друзья, и мы с ними обмениваемся историями. Это прекрасный способ просто быть, не заморачиваясь по поводу величины своего дарования.

С другой стороны, мне просто захотелось написать несколько рассказов, но я поняла, что по-русски не могу и все тут. Это скорее психологическая невозможность.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Скажем так: у меня очень тихий голос. В русской части мира много людей, и они шумят. И я зачем-то повторяю за ними на все голоса : «Ленка! Куда ты пропала?» или «Леночка, как Ваши дела?» Это прекрасно, но это совсем не то, что я хотела сказать.  Кто-то внутри очень тихо зовет: «Хрюшенька!…» или что-то такое. Чтобы услышать что, нужно стихотворение. В нем очень тихо и ничего не понятно. В крайнем случае, кто-нибудь потом спросит, подумав: а кто такой Хрюшенька и откуда он взялся вообще-то?

Но иногда мне очень надо «рассказать», но я не могу, потому что там и тогда все будет как бы ясно, и все как бы придут и будут галдеть. И тогда я иду на английскую улицу. Она пустая, все за занавесками, и мои друзья тоже. Я стою посреди проезжей части, машин нет, только кролики в кустах и лиса перебегает дорогу, и тогда я что-то говорю. Никому не интересно, что это у меня там – чистое золото поэзии, не чистое золото поэзии, или горшок с гречневой кашей. Или сколько мне лет и который час. Это просто встреча с Оливером Саксом. Я просто шевелю губами. Конечно же, это упрощение. На самом деле, и стихи, и рассказы – с убитого языка, с идиша.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Я вообще чувствую себя «немного другой, и он(а) идет в немного другую сторону», в смысле легкого смещения по оси.  Как говорил Салтыков-Щедрин, иностранец он и дома иностранец.  Для меня это жизненно важно – разделять полномочия между моими «другими». Когда весь мозг в одной корзинке, охватывает уныние. Но в основе лежит бедный язык моего дедушки, умолкший в Москве идиш. Песенки Мордехая Гебиртига, стишки Лейба Квитко. В этом смысле, это все та же девочка Лена.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Нехватка – ключевое слово. Анаэробное усилие, кислородное голодание. Но ведь хочется устроить некрасивую сцену, перестать с собой разговаривать. Когда я пишу на английском, это чувство, может быть, более острое и горькое. Но я, по возможности, не печалюсь и пользуюсь Corpora. Друзей спрашиваю. Если остается неловкость, а она всегда остается, я хочу знать, что это за неловкость и что именно она там делает, почему она дорога мне.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Я думаю между языками. А потом проясняется степень прохладной отстраненности и одновременно нежной вовлеченности. Лучше так, потому что язык может «увести», куда я не собиралась идти. Иногда это не очень хорошо. Можно спросить, а где же это видно в текстах? Изнутри видно, а снаружи – не знаю.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Нет, потому что, как я сказала выше, это разные улицы. Я могу ходить налегке по одной и по другой, и даже одновременно, но таскать холодильник с припасами… с Новомарьинской улицы to the High street и обратно – слишком громоздко.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Иногда. Например, как в этом стихотворении.

Конечно, бред,
But it’s proactive.
The walking dead,
The true detective.

Конечно, ложь
И пропаганда.
Detective Bosch,
Read me the Miranda.

Конечно, kitsch.
Но я спокоен.
Like, no bitch.
Like Leonard Cohen.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Многие ныне здравствующие и здесь присутствующие, но это почему-то личная информация. Я бы хотела обойтись без смущения.

Русские стихи Рильке – любовь с детства.

Joseph Conrad. Он плоховато говорил на английском, как известно. И он сам знал, что не знает английскую жизнь, и писал, не приставая к берегу, так сказать. Я читаю одно-два предложения и они на меня действуют, как список кораблей:

“…It was then that, for the very first time in my life, I heard myself addressed in English—the speech of my secret choice, of my future, of long friendships, of the deepest affections, of hours of toil and hours of ease, and of solitary hours, too, of books read, of thoughts pursued, of remembered emotions—of my very dreams! … … As to the quality of the address itself I cannot say it was very striking. Too short for eloquence and devoid of all charm of tone, it consisted precisely of the three words “Look out there!” growled out huskily above my head.” (A Personal Record).

Kazuo Ishiguro. Он вырос в Англии, но в семье говорили на японском, не только на английском. У него такой прохладно-облачный, плывущий язык. Мне очень нравится, как он говорит о вымышленной Японии, в которой происходит действие некоторых из его романов.

Witi Ihimaera. Новозеландский писатель, который написал много рассказов и на языке маори, и на английском. Я знаю о нем благодаря Wayne Jennings, моему учителю английского и нашему доброму другу-киви, которому я благодарна за общение. Вы, может быть, смотрели фильм The Whale Rider, поставленный по повести Ihimaera.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Как три медведя влияют на Машу, которая пробует кашу из всех трех мисочек, а потом спит на всех трех постельках? Я думаю, медведи умиляются и говорят «Приходи еще, дорогая. Мы всегда рады тебе!» А за окном толпятся еще медведи и призывно машут лапами…

ARMENIEN IST STEIN UND STEINMETZ
АРМЕНИЯ – КАМЕНЬ И КАМНЕРЕЗ

* * *
Hier ist alles Stein.
Sogar Mandelstams Holzhäuschen.

* * *
Здесь всё – камень.
И даже деревянный домик Мандельштама.

* * *
Wie es den Stein schmerzt
und wie scharf der Blick des Meisters ist,
wenn auf dem Stein die Blume des Kreuzes zum Vorschein kommt.

Armenien, du bist Stein und Steinmetz.

* * *
Как больно камню
и как резок взгляд мастера,
когда на камне проступает цветок креста.

Армения, ты и камень, и камнерез.

* * *
Stein und Steinmetz schenken einem Chatschkar das Leben.
Die Mutter wird Kleinkind.
Der Vater – Greis.

* * *
Камень и камнерез дают хачкару жизнь.
Мать становится ребёнком.
Отец – стариком.

* * *
Während seiner Geburt schreit ein Chatschkar.

Wenn er schweigt,
ist er noch nicht geboren…
Oder tot geboren.

* * *
Рождаясь, хачкар кричит.

Если он молчит,
значит, он ещё не родился…
Или родился мёртвым.

* * *
Wenn man am Abend schlafen geht,
entsteht ein Chatschkar –
in der Luft zwischen Erde und Himmel.

Alle sehen ihn,
davon erzählen kann man aber nur in Gedichten.

Er ist ein Messfähnchen.
Wie ein Scheitel zwischen den Wahrheiten.

Einer sieht ein helles Kreuz,
ein anderer – den Rücken eines kalten Steines,
noch ein dritter – die Kante des auf seine Augen fallenden Grabsteines.

* * *
Когда ложишься спать,
между землёй и небом
в воздухе возникает хачкар.

Его все видят,
но сказать о нём можно только в стихах.

Он межевой знак.
Знак водораздела между правдами.

Кто-то видит светлый крест,
кто-то – тыл холодного камня,
а кто-то – ребро падающей на его глаза плиты.

* * *
Steine können hier Kleinkinder sein,
Menschen aber nicht.
Sie sind Relikte.

* * *
Если камни здесь бывают младенцами,
то люди – уже нет.
Они реликты.

GEWITTER AUF DEM SEWAN

Durchsichtiger Himmel
ertrank im durchsichtigen Wasser.
Die Wolken eroberten den Horizont.

Der Sewan erhob sich zum Himmel.

ГРОЗА НА СЕВАНЕ

Прозрачное небо
утонуло в прозрачной воде.
И тучи заняли горизонт.

Севан вырос до неба.

ECHMIADZIN

Der dunkelbeige Tuffstein
und die stille Dunkelheit in der Kirche
sind heller als der Himmel.

ЭЧМИАДЗИН

Тёмно-бежевый туф
и тихая темнота внутри храма –
светлее неба.

* * *
Vor der Kirche sitzt ein Maler mit seiner Staffelei.

Nachdem er das Gotteshaus schattiert hat,
malt er den Himmel blauer und tiefer
als in der Wirklichkeit…

* * *
У храма – художник с мольбертом.

Оттеняя на холсте храм,
он изображает небо более синим и глубоким,
чем в действительности…

* * *
Die köstlichsten Kräuter wachsen auf Steinen.
Die besten Zeilen wachsen in der Seele.

Wer wirft den Stein nach einem Sünder?
Wer legt den Stein in die Hand eines Bettlers?
Wer trägt den Stein im Herzen?

Die Seele.

* * *
Самые вкусные травы растут на камнях.
Самые лучшие строки растут в душе.

Кто бросит камень в грешника?
Кто положит камень в протянутую ладонь?
Кто носит камень за пазухой?

Душа.

ИЗ ЦИКЛА «ГРЕЧЕСКИЙ ДУХ ЛАТИНСКОЙ БУКВЫ»

* * *
– на зависть-то, у хеттов
два языка – второй, прозрачный, вырастает во рту, как только человек
переступает порог храма, и этот язык не малоазийский,
их боги ведь не понимают малоазийского наречия,
да, да, они надменны и брезгливы,
а наши боги с рождения знают греческий, но не говорят на нём,
а только на языке бессмертных.

– надо же, поражена! Рамсес говорил на прозрачном языке храма?

– на двух языках, как и все хетты, – она спрятала свою птичью головку
под крыло.

– значит, хетты похожи на греческих богов, Киминда?

– я бы так им не льстила, – встрепенулась она, – скорее на ахейцев. пусть
любой из них только разинет глотку, что хетт, что ахеец,
впрочем, ты всё равно не увидишь там два языка…

я улыбнулась, она замолчала.

– имя бога в самом боге, а твоё имя в тебе? – я положила перед ней шар
из ячменного теста.

– если ты, смертная, назовёшь меня Халкидой , я превращусь в землю,
и буду то в Афинах, то в Фивах, то даже в Венеции,
лежачий ком солёной греческой земли,
и мне придётся ждать оклика бога,
чтобы опять научиться летать.

хорошего неба, Киминда.
вода между Эвбеей и материком такая же синяя, как воздух.

* * *
Тиррен ты шёл одновременно из Анатолии Скифии из-за Альп
во рту твоём вырос этрусский язык этот комок глины невкусный липкий
как уступили ему колыбель твои органы речи?
прости но мне он так же непонятен как и лидийский

да был ли ты в Лидии? если да пусть над седой
молодой головой твоей взойдёт
мяч
и сальпинга труба со сладким рогом огласит голод
колокол её вершины раздует до юбки
и будет старт и фреска оживёт медные соли сойдут до сырой извести
к ногам коня прижмётся собака лев вырастет из-под земли
и оближет грифона
в твой рыбий рот вольётся смола и закатятся семь чёрных гладких бобов
рыба, рыба с двумя языками – языком отцов и языком твоих детей, Тиррен –
немые лары забившиеся внутрь порога посмотри как испуганы их глаза

на каком третьем языке ты говоришь, если я понимаю твою речь

о Белые горы низкотравные луга
бегущие вниз от ледникового лютика
языка

* * *
старики ещё помнят, как Митридат вынул изо рта свой греческий язык,
и Сулла сделал так же, и они, не греки, обменялись языками
(а в это время общались на латыни, латинский у Евпатора
мускулистый, как в Лациуме),
хотя, впрочем, это был один и тот же греческий язык, его спинка дыбилась
в Риме, а острый конец упирался
в крохотное Понтийское царство, и царство росло на глазах –
в то время всё росло, кроме родного языка во рту.
двадцать азиатских языков во рту Митридата тоже могли начать расти.
перс и грек крутят вечное колесо в его кадыке.
зверь, рослый зверь Евпатор!
римские цари – бродяги!–
кричал Митридат.
в спальне его льняные доспехи Александра, стрела его летит дальше
стрелы Александра, лицо его на монете не лицо ли Александра?
он ли не жалеет греков?
а родосцы не сдавались Митридату, кричавшему языком Суллы,
а Сулла брал Пирей молча.
одна римская армия в Греции больше двух римских армий в Азии,
если она так напугала Нового Диониса и стоила ему семидесяти обитых
медью кораблей, мешков денег, Вифинии и Каппадокии,
да в придачу его обнял и поцеловал
Сулла.
Сулла, чей язык чуяли ограбленные Дельфы и вырубленные сады Ликея.

* * *
как раз у тебя, упрямого ромея ,
певучий греческий язык и воспалённое римское горло.
солнце твоего языка восходит на западе (попробуй докажи египтянам и
эфиопам, что на востоке. ты немного знаешь о востоке),
и катится, малое, от Мира до Иконии или, как мяч, скачет
по островам Эгейского моря.
оно всегда малое,
это заходящее солнце. лев острова Самос лапой может
накрыть его, лапой, когти которой – Пифагор, Эзоп, Эпикур и зарытый
на острове Гипербол. греки, это были греки! они бы не поддержали
Митридата.
Самос, Родос, Хиос, вы сами просились в Рим.
ты всё ещё грек, житель самой богатой римской провинции
Азия? азиарх продаст тебе хлеб по низкой цене,
но и голод – его товар.
варвары, всё новые варвары текут через Дунай и Рейн. на спине
любого из них вернись к себе.

ИМЯ

себя, римлянин, ты гнал перед собой, и звали тебя – япиг.
твои япигийские боги забились в носок Апеннин
и до крови кусали свои кулаки. они писали красным камнем на отрогах,
царапали зубами воинские щиты Калабрийских гор.

но ты уже не знал их языка.

ты сбросил грека с закорок, и стал римлянином. но всё это время тебя звали –
япиг.
я лью жертвенную кровь в дикие рты италиков, они люди,
не боги, но они хотят моих мышц. гора Гарган обрывается в залив, на стене
своего дома в Помпеях Феликс выкладывает мозаику: кусок Гаргана, копьё
в бедре Спартака, шесть тысяч распятых беглых рабов. япиг,
на твоих ладонях тоже следы от гвоздей.
о дырявое сухожилие, о тощий театр нашей с тобой горной дороги,
не попади в котёл, не обнаружь себя втоптанным в порог – под ним
лары играют в варёные бобы.

выплюнь своё имя трижды –
я не италик
не грек
не римлянин. пусть травы
до изнеможения лижут гладкие камни этих одежд.

вернись к тому времени, япиг, когда ты забыл своё имя.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

В основном я пишу на русском языке. Небольшая доля творчества на немецком языке, которым я по своему происхождению была окружена с детства (бабушка по отцовской линии, родом из Поволжья, говорила на гессенском диалекте, другая, из Макеевки, на диалекте украинских немцев). Кроме того, пишу экспериментальные стихотворения на латыни. И много перевожу с немецкого и латинского языков.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

С детства, но в разной степени. Немецкие диалекты, которые я слышала в детстве, имеют немалое отклонение от орбиты немецкого литературного языка. Мёртвый, но живой латинский начала изучать в 17 лет.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском языке я начала писать стихи в раннем детстве. На немецком – в конце 90-х, в период углублённого изучения немецкого языка. Экспериментальные стихи на латыни начала создавать уже во время изучения этого языка в 1990-1995 гг. в университете (по дополнительному образованию я «античник», преподаватель латинского языка и античной литературы).

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Желание слышать свои корни побудило писать на немецком. Желание воссоздавать подлинную античность, такую, как будто последующих эпох не было, – на латинском. Это стремление я продолжаю в своей Античной книге «Греческий дух латинской буквы» на русском языке. В этой книге упомянуты не только разные языки людей, но и язык богов и язык смертных в их оппозиции и притяжении.
Вот один из импульсов возвращения к латыни. В январе 2016 года я сняла с полки томик Горация, чтобы отдохнуть с ним и уйти в мир грёз. Читала 12 песню, одну из III собрания песен, и вдруг заметила значок долготы там, где его не может быть в латинском языке – Bellerophontē. Стала читать внимательнее. Героиня стихотворения – девочка Необула, она прядёт унылую пряжу, боится суровых окриков опекуна и видит в окошке юношу Гебра, тот купается в Тибре, смывая масло с предплечий, видимо, после гимнастических упражнений на Марсовом поле. Зачем Горацию значок долготы? Вдруг вспоминаю, как Гораций в другой оде говорит о греках: у них может быть и АрЕс и Арес. Всматриваюсь, и понимаю, что имена героев греческие, а Гебр – это даже не имя, а название реки, по которой плыла голова растерзанного Орфея. Быть может, назвать сегодня русского мальчика Гебром так же странно, как и римского во времена Горация. Вслушиваюсь, а размер-то греческий, это ионики. Латынь не может передать их в полноте, но стремится к этому. Еще оказывается, что движение ткачихи похоже на ионики – два долгих, два коротких движения, восходящие, нисходящие ямбы. У Горация же все восходящие. И вдруг все становится на свои места, соединяясь: это антиримское стихотворение, Необула – латынь, Гораций говорит о греческом духе, который теснится внутри латинской буквы. Он ставит значок долготы и призывает его. По Гёльдерлину, поэзия – это зов.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Исхожу из гипотезы. Внутри поэта стихотворение сначала звучит без слов, но уже целиком (этот процесс не полностью воспринимается сознанием автора), потом – со словами, частями. Лирическое стихотворение парадоксальным образом одновременно рождается целиком («внутренний образ») и частями (условно назовём их метафорой «телесные слова»). Здесь возникает целый ряд вопросов. В каких случаях «внутренний образ» проявляется на русском или на немецком языках? Слово на каком языке просится первым? На каком языке рождаются слова-сигналы? Слова-сигналы порой появляются на стадии молчания, до рождения «внутреннего образа» и отмечают момент начала его созревания. Исходной точкой создания стихотворения в этом случае становится внутреннее или внешнее событие, которое автор обозначает словом, несколькими словами, строчкой, предложением, или слово (группа слов) вне события. К примеру, мои стихотворения, приведённые в статье, названы в файлах по первым пришедшим в сознание словам: «Глина» («Молчание»), «Тютчев» («Творчество»), «Зерно крылья» («Оброните меня на сильном ветру во тьму…»). Стихотворение «Слова» находится в файле «Молодая трава ягнёнок» (эти слова вообще не вошли в окончательную версию стихотворения). Слова-сигналы могут и не войти в окончательный текст стихотворения, могут остаться в черновике, в названии файла.
Выбор языка может зависеть или не зависеть от тематики. Сразу на немецком языке появилось стихотворение «Eine Mauer durchschneidet mich…»/ «Меня пересекает стена…» о Берлинской стене. Но в то же время сразу на немецком языке было написано стихотворение «Trainiere den Tanz der russischen Matrjoschkas…»/ «Разучи танец русских матрёшек…».

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Очень отличается, ведь это переходы от одной картины мира к другой. В моей поэтической книге-билингве «Namen der Bäume»/ «Имена деревьев» два языка, но три этнических картины мира – русская, немецкая и российско-немецкая, причем третья возникает не на стыке первой и второй как зеленый цвет на слиянии синего и желтого, а парадоксальным и естественным образом объемлет каждый элемент книги. Эта третья картина мира лишь отчасти гибридная (российские немцы наследуют ряд русских и немецких черт, отдельные из них в синтезе, но не все черты), а по сути своей самостоятельная и особая.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

На первом же занятии по латыни я первокурсницей удивилась глаголу absum, āfuī (abfuī), (āfutūrūs), abesse с его основным значением «отсутствовать», «не находиться», «не быть». Он просто перевернул моё сознание, обозначая самое знаковое отсутствие, в котором, оказывается, можно пребывать. У этого слова есть значения отчуждения, отдаления, но они вторичны. Именно глагол «отсутствовать» пригласил меня вглубь латыни и предложил её освоить и преподавать наряду с моей основной специализацией «Теория литературы» – филологам, студентам иняза, биологам, юристам, историкам.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Конечно. Это связано с разным использованием языков в бытовой речи. Ведь образ языка разный, иной. На немецком языке – благодаря артиклям строки длиннее, текст объёмнее, он воспринимается философичнее, значительнее. На русском – душевнее, доступнее. Русский язык подвижный, уступчивый, зато у немецкого прозрачная латинская основа.
В первую очередь, иное отношение к понятию «язык». Язык для меня, с детства слышавшей немецкую речь, – девочка, женщина. На немецком языке и как орган (die Zunge), и как процесс речи (die Sprache) – женского рода. Она (он) и на латинском языке, которым я начала обстоятельно заниматься с 17 лет, женского рода – lingua latina. В моей поэме «Tetigit», написанной в 2016 году, главная героиня – девочка – латинский язык. В союзе с мужским персонажем, которому я подарила имя Tetigit, ранее бывшее обычным латинским глаголом «прикоснулся», она приближает нас ко времени, когда вещество языка будет впадать само в себя и не будут нужны переводчики. Эта поэма написана на русском языке. Для русского человека «язык» – мускулистый, гибкий, сильный, слово мужского рода. Вот фрагменты из поэмы:

в полнеба восходит abesse
другая половина похожа на самую грубую повозку
возничий течёт
какие краски на его шее победно гудят жилы

мышца гораций сжимает кулак языка
лижет летящее нёбо мышца катулл

девочка – латинский язык
он стыдливая девочка
брови её пересекают пунцовое поле маков
в ноздри въезжает повозка разрезая себя пополам

Tetigit процесс прикосновения
но в раннюю пору мгновения к нему можно и прикоснуться
милый безумец
чьи жесты нырнули в загрубевшую кожу подошв
и пробковую паутину сандалий

он приглашает на танец девочку – латинский язык
их фигуры повороты шаги и позы из камня
повисли в воздухе
как летучие рыбы и деревянные птицы без перьев и ног
с врождённым дословесным желанием
и умением летать

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Свои стихи на разных языках я считаю не переводами, а вариантами. В них наиболее зримо видно, как эквивалентно, но не точно может быть передан поэтический замысел. Большая часть стихотворений в моей книге-билингве «Имена деревьев» / «Namen der Bäume» была написана сначала на русском языке, а затем были созданы их зеркальные немецкие варианты; меньшая часть сначала на немецком, а затем были созданы их зеркальные русские варианты.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, постоянно. В мой русский вплетаются немецкие и латинские слова, их значения: «ти-иф – это что-то глубокое» (нем. «tief» – глубокий), «в полнеба восходит abesse». Переход от одного языка к другому создаёт объёмность рецепции.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

В первую очередь, это российские немцы – билингвы. Венделин Мангольд, блистательный билингв, пишущий в основном на немецком, но и на русском языках. Виктор Шнитке, использовавший в качестве языков творчества родные немецкий и русский языки, а также английский язык.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

– Все три атмосферных фронта – русский, немецкий и латинский языки с их культурами и в первую очередь литературами – источники моего питания.
К примеру, немецкая литература меня поражает опережением в развитии, бурным ростом. Тесной связью с философией. Внутренней музыкальностью, постоянным сопряжением с музыкой. Чеканностью. Внутренней жизнью произведения, которое не расплёскивается вовне. Синдромом вины. Германская литература после падения Берлинской стены – ощущением обнажённости, все взгляды устремлены на неё, и она это понимает. Но этот комплекс качеств влияет на меня не отдельно, а в диффузии с ментальными свойствами русской и античной литератур.

Cepešmuiža (dīvāns. trokšņsveces i rolling stones. romance) (открыть pdf)

Шесть стихотворений (открыть pdf)

(āboli)

tur visādi brīnumi iekšā

***
sisis

⁂
K. A.
сталь кузнечика в мандибулах
реки на берегу паук как символ
утра не тронется над ним изогнутая
ветром леска не дрогнет мост
под ним не дрогнут дети их взгляды
в нечаянно вращающей круги
на винт похожей тени антрацита
целебные растения готовятся к
зиме и подтекают горьким соком
к разодранной земле подобно голосу
встречающих весну сосулек и
стёртый снегом и ночами валун
кипит под тяжестью синички она
пытается склевать с оставленной
слепым монеты герб или хотя бы
год но что-то вроде наших рук
с такими мягкими ладонями её
нежнейший пух заставило забиться
подобно соку в корнях что наконец
срослись в присутствии цветения лучины

⁂
(на здоровье любимой)
Ⅰ
губной гармоники молчание в снегах
прервать позёмкой тёплых новостей
и угощать тритона бесценными дарами
из сада гильгамеша украденными
на третью ночь после потопа
а на развёртке речных трав гадать

Ⅱ
залить аквариум флоэмами воды
вспорхнувшими тёмными перьями лиственниц
за тёмной изгородью то ли цистерн
то ли словарей где толь подобна пергаменту
в геммах маргиналий сплетённых из
чернил или графита где уцелела лишь
цельнолитая пустота

Ⅲ
а на развёртке вечных трав
стелить как бисер кальку пробужденья
раскладывать таро пускать по картам
паука способного связать баварские слова
с течением реки никак не замерзающей
в которой перья рыб и чешуя камней
нам представляются возможными и
вулканические слёзы клубящиеся стогом
в которой то ли воды густотой своей
уходят в ричеркар то ли тень вся та вода
и мрамор набережной тропит свет
когда к тебе я прижимаюсь и он же
грустно из своего супрематизма
вылезает и оборачивается эскулапом
когда даже асмодей роняет слёзы пытаясь
когти переплести в пиры кресты и хоры

Ⅳ
и ветер с лопухами снега прогоняет
нетронутые оторопью слёз и голосом печали

Ⅴ
и все слова уподобились паззлу на погнутом
ночным морозом блеске реверса окна
в котором зеркало блестит и всё спокойно

Ⅵ
где снова поднимаются ладони к уцелевшим хорам

⁂
Eināram Pelšam
молнии точки кружеву
лёгких подобны
молча строчки кружатся
в лёгком хиазме
кончики конды к зиме
прилёгшие подробно
прочную парчу корней
охватив разложенной
кафизмой тела разбирают
изотеры прозопологии

ЭНКОМИЙ. ДЕРЕВУ ЗА ОКНОМ
K. A.

да    да именно так а может ещё нежнее
еле касаясь еле водя и не дыша
прикасаться легче чем говорить с любимой
в мыслях даже о самом простом
легче ветра а говорят к водной глади он
прикасается легче любой водомерки но
способен
так возмутить что очи её блеснут
как от вина и зубы блеснут белые точно от
молока и бросит от берега лодку
со стариком и дрожащими душами
взметнёт к тучам и потопит и умерших

больше некому и не на чем будет переправлять
на другой берег где теперь
внуки твои харон водить осторожно веслом

по пустынной и незнакомой глади воды гляди
как крачки разбирают что-то всплывшее с тиной
оно качается повёрнутое спиной к тучам

солнцу давно уже ничего не видно ноты леса
и те забились под нотный стан превращаются
в уголь
вспоминать то выражение невольно и
соглашаться и добавлять имя по воде
горящей струйкой масла трезубцем писано оттого

небо тяжёлое тёмное скоро прольётся
но пока этого не случилось устранив
все источники звуков шумы словно люди ты знаешь
бродят у одра словно ты болен

от них отклонившись от них отключившись
водить ладонью по стенам по полу
оставляя как руны как глоссы пыльцу
отпечатки пальцев

стирающие пыль память и тишину её
же и продолжающую

как много здесь возможных вариантов придётся
со временем использовать все

потолок тоже крашен его не достать
но это не значит того что отпечатки не достанут его
но это вовсе не значит того что отпечатки не как
клетки что будучи брошенными как
якорь так и остаются обрастая как
кораллы полипами готикой новых что

так образуется полный сказок и чудес
культурный слой затем остров на нём аборигены
потом они умирают татуировки их
переходят
бабочкам

и мы приплываем спустя много лет и остаёмся
на нём просто жить ты знаешь
отпечатки погнутся отпечатки принесут
плоды почкуются
новые уже ничьи но без мутаций и прочих
вольностей точно мокрицы ползут к потолку
сетью готического свода заполняя
пространство видимое
колонизацию остановить

невозможно продолжать сосредоточенно
ничего не говоря никого не впуская но как
относительно всё просто не воспринимая
но и входить-то некому

но не впускать в образующийся мир так всё

чётко точно красиво кроме мыслей до того как
они пропадают на время
заперто и пусто
теперь тут якобы так пусто воздух разряжён
раздражён будто
герметичней только книги вынесенные с
мебелью за скобки
только светом и брезжащей от мыслей
и разрушительной
влаги дыханья белой краской теперь полна
комната медлит дышит мыслит и нет ейтак хорошо
теперь когда её никто не гладит
гладит себя
и всё что следовало принять
переварила настал покой

какая же белая краска облака лишь
белее и тело лесистраты помнит оно что о
нём говорят из тёмного
средневековья зубы сравнивают с чесноком

сердце с жёлудем

стоявшая над морем гора открывшаяся взору
поэтому сжиматься сжиматься в
цикаду закончив наслаждаться приятным зудом
в теле от чистых как вакуум мыслей

сжиматься сжиматься и вылетать вылетать
в чистый мир большой яркий
и хорошо очерченный
в нём точно наберётся лин найти найти одну
да лин точно можно будет читать
ночами аккадскую

любовную лирику метафоры скрывая
пепельными фигурами
утопая в золоте её мягких ладоней
стрекоча ей и сравнивая этот звук
особенно когда болит голова с
мельканием пыльцы на свету у камина
у окон и просто между стволами
огромных деревьев дубов ветви
их мандибулы

гаечные ключи какими удерживаю внимание
при переводе
стихов из синевы почерка в строгий
times new roman

да именно лететь будучи маленьким
и оставаться во всём как ци
когда была когда о ней помнили

оставаться во всём и нигде и всё вбирать в себя
и ничего не оставлять

продолжать стремиться продолжать будучи
светом сжиматься со всем в свет сиречь мир

быть полностью в нём
им

снова увидев туннель
в здании построенном
в духе национального
романтизма
сочинять сочинять да
в нашей трёхкомнатной должны быть такие
готические туннели
пусть соединяют три
эти комнаты пусть
стены их книгами
будут забиты и перед

сном буду в твоём дневнике напоминать о
нервюрном своде из костей
это не сон о трёх нефах в каждом коридоре

о том что в большом зале стоит которую не
хотела принимать как кутубова колонна

кость пусть вся динозавровая готика и
прочие примешавшиеся стили блики того

света но этот столб-устой этот пучок

колонн
будучи
более чем настоящим доже больше чем портрет
джойса

является доказательством реальности хоть и
когда-то
приснившейся лучше знаешь как об этом мне сказать

быть полностью готовым как через дырочку в
дождинке в своде в предложении
незабитую камушком скобок
дырочку в сите просочиться к созвездиям

рыбы козерог печь

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

основная часть корпуса всё же на русском. но есть и другого рода тексты.
часто – макаронизмы. к русскому добавляются другие. латышский, английский ꝛc.
смешение кодов происходит свободно. английский, немецкий, греческий и прочие –
более окказиональны.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

латышский учил с детства. русский появился в жизни раньше.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

лет 5 (6?) назад начал писать.
из-за невозможности не-писать?

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

другие языки использую при необходимости. русский и латышский не разделяю.
одна единица. остальные – другая. часто думаю, читаю, общаюсь ꝛc по-латышски.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

разные причины перехода. каждый текст требует чего-то другого. пишу много.
ситуация, звук, память, разговор-до-текста диктует язык текста.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

при переходе с русского на латышский или любой другой ничего не меняется.
любой кунштюк (палиндром, листовертень, …) может выйти на русском. может и на другом.
по крайней мере до сего дня было так.
может, не всегда есть уверенность. но всегда есть корректор.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

нет.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

в моём случае на этот вопрос ответить не могу.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

если правильно понял вопрос: свои тексты с «языка» на «язык» не перевожу. некоторые стихи могу
перевести в случае если перевода требует другой текст.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

да.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

нет. у этих авторов нахожу (меня вдохновляет) другое.
например – диалоги с Петерисом Цедриньшем (Pēteris Cedriņš) вдохновляют больше его языкового опыта. но может (подумав) – Хью Макдиармид (Hugh MacDiarmid)?

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Стараюсь использовать всё, что предлагает язык(и). если чего-то нет ни в одном (какая-то эмоция, фактовместительность и т.д.) использую язык-как-таковой – всегда можно создать что-то новое. При таком материале.

*****
20… ..
Aizveru acis un vērīgāk skatos.
Domas atkārtojas.
Idejas atgriežas pēc otrā aicinājuma.
Savu jūtu viltojumu var ieraudzīt paskatoties trešo reizi.
Tad šis neizbēgamais kritiens no tumsas uz gaismu kļūst redzams.
Tad šis kritiens kļūst jūtams.
Kritiens kļūst taustāms.
Kritiens lēnāks kļūst, bet pavisam neapstājas, kad mēģinu domas tvert, noturēt idejas un jūtas vairot.
Atveru acis un šajā lidojumā bezgalīgi redzu Sevi it visur, arī Tevī. Redzu sevi it visur. Arī patiesi Tevī. Tevī paties.

I close my eyes and look more carefully.
Thoughts are repeating.
Ideas return after the second call.
Counterfeit feelings can be seen by looking at the third time.
Then this inevitable fall from dark to light becomes visible.
Then this fall is felt.
This fall becomes tangible.
The fall becomes slower,
but does not stop when we try to capture thoughts, keep ideas and increase feelings.
I open eyes and (in this endless flight) I see myself everywhere, also in thee.
In thee indeed.

******
2018.06.
Plecu pie pleca ar brīvības ēnu
Tu dodies bezgalīgajā, pārpildītajā ceļā,
Neapcerot, bez raizēm.
Tajā nav sāpju lai saltu,
tukšajā brīvības ēnas ugunī.
Nesalstot mēs saucam abi
Klusuma suņus raut trokšņu drānas.
Tā Gaisma var kļūt kaila.
Kamēr neieraudzīšu kurš raud,
Kas meklē elli liekot man noticēt,
Ka es palieku bez paradīzes,
Nepārstāšu es žēlot šo sapni,
Kurā man jāierauga atkal un atkal,
Šeit ēnā un šeit brīvībā
Neviens nemirst.

Бок о бок с тенью души
Ты умиляешь безбрежную
переполненную дорогу,
не созерцая, не сомневаясь.
В этом нет боли, чтобы мёрзнуть
в пустом огне тени свободы.
Не замерзая призываем мы оба
собак тишины срывать одежду шумов,
так свет может стать голым.
Пока не увижу, кто плачет,
кто ищет ад, заставляя меня поверить,
что я остаюсь без рая,
не перестану жалеть этот сон,
в котором я должен увидеть снова и снова
что тут в тени и здесь в свободе
никто не умирает.

*******
Aizmirstās dziesmas slepenais pieskāriens modina varoņu ēnas,
2019.04.
Paslēpes spēlē varoņu bērni, kā Dievi rotaļājas,
Paradīzes gruvešos.

Пробуждают тени героев тайные прикосновения забытых песен,
В прятки играют дети героев, как боги играют, в обломках Рая.
Тайное прикосновение забытой песни пробуждает героя тени.
Скрыты игры детей героев, как боги скрываются в руинах рая.
Игры в прятки дети героев , как боги играют, с райской тварью.
Падает свет покрывая руины тенью рая.
Осторожно при встрече с героем тени, это райская тварь.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Пользуюсь латышским, русским и английским языками.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский и английский выучены, но в раннем детстве.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Баловался и хулиганил в подростковом возрасте, но это действительно была анти-литература ради забавы, не достойная никакого запоминания. Но серьёзное изучение восточной мудрости вообще и Упанишад в частности заставило задумываться над драмой языкового расщепления современного человека.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Побуждает определённо особый характер смыслового озвучения, который не переносится/не переводится.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбор определяет пульсирующий ритм какой-то там идеи, частота (Frequency) вибрации смысла. Крайне неубедительными нахожу объяснения причин разрушения Вавилонской башни. Иногда как бы слышу песни строителей Вавилонской башни, речи тех воинов и шёпот влюблённых.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Я не другой, я тот же, но происходит чуткая смена «молекулярной композиции» языковой среды. Как бы перехожу в иное измерение с другой гравитационной силой и другим составом химической среды.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Это постоянно испытывается.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Да, очень меняется.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Перевожу часто.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Нет, но очень хочется этого.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

T.S. Eliot — The Waste Land.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Влияет в наивысшей степени.

נקודא זינגר. שנה טובה ומתוחה

(pdf להוריד) (קטע מהרומן)

С СОСНОВЫМ ГОДОМ, С СОСНОВЫМ СЧАСТЬЕМ!

(Глава из романа «Билеты в кассе», не вошедшая в русскую версию, в авторском переводе с иврита)

О.П. «РЕЧПОРТ»

В окрестностях О.П. «Речпорт» первопроходцев застигла жутчайшая снежная буря. Железнодорожные пути были мгновенно погребены под толстой пуховой периной, и поезд, вскоре забывшийся в густой простокваше тяжелой зимней спячки, будто сомнамбула, самостоятельно сошел с рельсов и превратился в ледоход, на сей раз отнюдь не в переносном смысле.
Как именно это произошло, никто, не исключая командование, не понял.

ФИГАРМОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР ИМЕНИ ЖЕННИ МАРКС

Но политрук сделал вид, что всё путем и ставка контролирует ситуацию. Он долго шептался с комбатом, который затем выстроил всех на занесенной снегом палубе и обратился к новоиспеченным речным волкам с такими словами:
— Ну что, ребята… плывем. То, что было сказкой, стало былью. Слышите: двигатель пашет, лед тронулся. Вот и метель стихла, и на горизонте наблюдается северное сияние… если поднапрячь воображение, естественно. Может быть, такидо устья Ини доберемся… Что ты мне Де Фюнеса корчишь, Гриша? Я и без тебя знаю, что наше дело правое, враг будет разбит и обеды будут за нами, так сказать… Ну, ребята, теперь о самом главном: мы получили новый приказ из сказки… пардон, из ставки… Значит, придется прервать зимнюю спячку и продемонстрировать всему миру, что у нас есть достойный ответ на злобные происки… этих… ну, вы, конечно, знаете, о ком речь. Сейчас Катюша выдаст вам, согласно приказу, струнные, духовые и ударные инструменты, и мы попытаемся, то есть, постараемся исполнить под открытым небом Героическую симфонию Бетховена, опус пятьдесят пять, короче, приложим все усилия.

[…]
Все ожидали, что вот сейчас он, как водится, замахнется на них дирижерской палочкой, но вместо этого, Курицкий принял из рук Шаца пресловутый портфель-дипломат, с повышенной осторожностью открыл его, извлек из него старенький радиоприемник и вытянул до предела тоненькую складную антенну с желтоватой пупочкой на конце. Раздался оглушительный треск, следом за ним – каскад скрипов и всхлипов, и наконец – отдаленная канонада симфонического оркестра, в которой каждый уважающий себя меломан непременно признал бы финальные аккорды прославленного аллегро мольто «Эроики».Затем далекая дикторша по-деловому сообщила:
– Вы прослушали з-з-з-з номер три, опус з-з-з-з люд-з-з-з-з Ван Бетхо-з-з-з в исполнении сим-з-з-з-з-з-з з-з-з-з-з Груз-з-з з-з управлением заз-зуженного артиста Каракалпакской АССР Игоря Левита. На этом мы завершаем концерт по з-з-з-кам радиослушателей. В эфире программа «Новый Год шагает по планете». З-з-з-з-з-з-з встретили жители полуострова Камчатка и Курильских островов. Петр Павлов, наш специальный корреспондент в Петропавловске-Камчатском, сообщ-з-з- з-з-з-з-з з-з-з-з-лнили годовой план на четыре с половиной процента. Зз-з-з з-з-з-з-з-з-з-з з-з-з-з-ый подарок народному хоз-з-з-з-з….
– Поезд ушел, Илюшенька, – заметила рядовая Гесина. – Ты опоздал.
– М-м-м… В сущности, план был разработан Гришей, – промямлил комбат и выключил приемник.
На миг все, словно парализованные, замерли, все еще не выпуская из рук своего траченного вечностью инструментария. Нечто чрезвычайно важное витало в ледяном воздухе, копошилось в каждой голове и вертелось у каждого на языке. И внезапно со всех сторон понеслось:
— Люди! Сегодня же…
— Стоп, какое сегодня число?
— Сегодня тридцать первое, растяпы!
— Держите меня! Сегодня…
— Всего-то еще три с половиной часа! Не станем молчать! Курицкий, где шампанское? Где, блин, подарки?
Необходимо отметить, что комбат и сам впервые в жизни начисто забыл о празднике и сейчас выглядел ошалевшим и прибитым, как никто другой. Да и политрук вовсе не утаил наступление Нового Года по свойственной ему злокозненности, а просто утонул в море повседневных проблем и забот, и всенародный праздник начисто вылетел у него из головы. Уж он-то был прекрасно осведомлен о важности годичного цикла в жизни державы и, безусловно, разделял благоговейное чувство святости сего гражданского ритуала. Ведь даже сам Ильич устраивал елку для детишек деревенской бедноты и водил с ними хороводы вокруг зеленого символа вечного обновления. Гриша почувствовал, что совершил грех, а к тем, кто не принимал участия в жизни Родины, чьи сердца не бились в унисон с ее горящим сердцем, он был беспощаден, и особенно немилосерден, если речь шла о нем самом… Ужас, до чего мало времени оставалось на то, чтобы исправить чудовищную ошибку!
– Мы… Конечно! Все, как один! – пискнул политрук. – Без волокиты! Именем Железнодорожного райвоенкомата!
– Ну, так, – произнес Курицкий, видимо, приняв стратегическое решение, – Мы находимся неподалеку от станции Сибирская, и в каких-нибудь считанных метрах отсюда нас дожидается широкий выбор, если не елочек, то, по крайней мере, сосенок. Приготовиться к высадке! Швартуемся!

С СОСНОВЫМ СЧАСТЬЕМ!

– А чем будем елочку украшать? – поинтересовался Зингер. – У нас ведь ничего нет: ни шариков, ни фонариков, ни гирлянд, ни звездочек, в конце концов.
– Негоже тебе недооценивать силу воображения, – подмигнул ему Курицкий. – Откуда, к примеру, взялись все эти инструменты? То-то и оно-то! Ты сотворил их из ничего. Для каких таких высоких целей? Просто смеха ради. А теперь тебе недостает духа на несколько дешевых побрякушек, чтобы нам всем немножечко похорошело?
– Только пусть будет естественно и убедительно, – вмешалась в разговор Вольпина-младшая. – А то эти инструменты ты просто высосал из пальца… Совсем неудачно. Всякая метафора должна соотноситься с жизнью.
– Ну, если так, то я пас. Вы не хуже меня знаете, что ни в одном магазине города и области нет елочных игрушек, тем более, в сезон: всенародный бессрочный дефицит…
– Ну, так организуй импорт!
Совсем неплохая идея, подумал Зингер. Сегодня самый большой выбор подобных цацек, китайского, естественно, производства, в Тель-Авиве, на Центральном автовокзале и в районе Алленби – истинный рай для гомо ностальгикус. Но как раз в данный момент я нахожусь при исполнении сюжетных обязанностей рядового Советской армии и военно-морского флота и, помимо того, что на мне вражеская форма, так она, вдобавок ко всему, еще и зимняя. А пишу я сии предсмертные строки 18 июля 2006-го года, и сейчас в Тель-Авиве можно растаять, как оловянный солдатик, даже плывя по улицам в одних плавках. Я в этот город без больших и малых переменок летом просто ни ногой, ни рукой. Я, как гражданин Израиля, имею полное право не посещать логово агрессора, точно так же, как общественность имеет святое право не знать. Зато у меня есть распрекрасный соавтор, который именно там и проживает, да еще и рад-радешенек. Имя ему во Израиле Микки Ципес-Абуксис. Может быть, он, наконец, вмешается в дела произведения, требующего поддержки cо стороны? Что там молол Курицкий про силу воображения? Сейчас мы тебе ее продемонстрируем, можешь не волноваться!
– Пс-пс! – раздался сдавленный шепоток из густого кустарника. – Пс-пс! Пс-пс! – И снова: – Пс-пс!
Рядовой Зингер замешкался в темноте, отстал от строя, делая вид, что собирается отлить в кустах и, когда колонна отдалилась, бодро маршируя в направлении сосновой рощи, шепнул в ответ:
– Это ты, Чипс?
– Конечно я, хабиби.1 Кто еще? Ты ведь сам высвистал меня с другого конца света! Ты еще не видал меня в меховой шубейке бабули Фани?
– Говори, пожалуйста, потише! И, конечно, не на иврите… Мы, как-никак, на войне, – взмолился Зингер.
– Ладно. Ну, значит, мы, типа, перешли на русский. Получай груз и бывай здоров! – молодой автор начал вытаскивать из кустов коробку за коробкой. – Какой зусман, валла!2До такого никакие воспоминания детства не дотягивают. Шубка шубкой, а вот ножки-то я точно отморожу, как Мересьев. Давай, ставь тут звездочку и пиши примечание для читателей, что это такой герой советской литературы.
– Ненавижу звездочки. Можно просто объявить, если кому-то интересно: Бурис Пулевой, «А-сипур аль а-адам а-шалем».3 В переводе Ханы Иронит 1949 года книга называется «А-таяс а-кит’а».4 У ма им а-кита а-меофефет шелану?5 Они что, не могли тебе помочь со всем этим бессмертоносным грузом?
– Ты что, не знаешь Юду? Я не сомневался, что он не согласится лететь в Сибирь как раз тогда, когда решил закатиться со Шломит в Непал.
– Какой, к черту, Непал! Они в армии или как?
– Или как, хабиби. Они утверждают, что ты их придумал в 2002-ом, поэтому они уже давно на гражданке. А Баразани просил тебе передать, что его вообще не существует. Да ладно, ничего страшного! Ты от них хоть что-то хорошее видел? – Ципес приплясывает на месте, но не от большой радости, а от суровой сибирской стужи. – Ну, пока, хабиби! Свидимся ли еще?
– Понятия не имею, Микки. Спасибо за все.
Как только исчез Чипс-Абуксис, изо всех армейских сил Зингер наш заголосил:
– Народ! Кругом! Марш! Смотрите, что я тут обнаружил!
Политрук, единственный счастливый обладатель фонарика, стал подозрительно исследовать содержание коробок, но, разглядев среди прочих прибамбасов гигантскую красную звезду, успокоился и заявил с завидной уверенностью в голосе:
– Ставка через партизанские отряды выслала нам необходимый инвентарь.
Совсем неподалеку братья Левберги уже начали пилить ржавой ручной пилой, ранее выданной им на двоих в качестве музыкального инструмента, роскошную сосну.
– Ну, наконец-то, будет хоть немного солнышка в холодной войне, – блаженно вздыхает рядовой Аранович. – Запалим костерок из этих струнных бандур, побазарим, песни о любви помурлычем. Мне даже подарка не надо.
– А я-таки требую подарок! – заявила рядовая Вольпина-младшая. – Что это за праздник без подарков!
– Тут целый ящик шоколадных дедов-морозов, – заметил Курицкий, проведший основательную инспекцию.
– А ик-шампанское, винишшэ шпанское? – тут же полез с претензиями Фалькенберг. – С-слышь, полит-крюк, за тобой пузырь!
– Рядовой Фалькенберг, вы при исполнении ответственной военной операции! Стыдитесь! Никакого «пузыря» вам не полагается, даже если бы он тут и оказался.
– А-ах так?! Тогда я буду бабой Йик-елдой, разливною бурдой, а заодно и в-волком. Ну, побззди!
– А тут, как раз, есть шампанское, – ко всеобщему изумлению, заявил Курицкий.
Ясное дело, есть, подумал Зингер, и к тому же, советское. Чипс наизусть знает все русские магазины, как грибочки выросшие по всему Тель-Авиву. Бабушка Фаня еще надвое сказала, кто тут на самом деле захватчики…
– Превосходно! – нимало не смущаясь, заявил Шац. – В генштабе позаботились даже о том, чтобы мы имели возможность провозгласить традиционные новогодние тосты с бокалом символического игристого напитка.
С этими словами он засунул бутылку в карман собственной шинели.
После часа изнурительного пиления, древо было повалено, и радостный батальон торжественно направился обратно на шхуну, волоча лесного великана по снегу между двумя колоннами, так, что при остраненном божественном взгляде сверху, все это шествие напоминало пьяную многоножку, ясной зимней ночью возвращающуюся домой из лесного притона контрабандистов.
К счастью, ледокол, спасибо ядреному морозцу, все еще не растаял и не испарился. Его хладные огни в космической ночи придавали всему происходящему оттенок волшебной научно-популярной феерии. Когда двойная колонна начала подниматься по трапу, и длиннющая сосна мало-помалу поползла вверх, произошло нечто невообразимое: политрук, шагавший поодаль, не прикладывая рук к тяжелой физической работе, внезапно остановился перед массивным носом судна, вздымавшимся перед ним подобно стене волшебного замка, и замер на месте, словно вспомнив нечто, но тут же забыв, что же именно он вспомнил, а потом вытащил из кармана конфискованную бутылку шампанского. Серебряная фольга на ее горлышке сверкнула в ночи, словно меч-леденец, и с торжественным возгласом «От имени и по поручению центрального райвоенкомата, объявляю флагман советского речфлота «Дженни Маркс» открытой!» народный заводила, размахнувшись коротенькой своей, но твердой десницей, вдребезги разбил флакон о студеную ледокольную броню.
Раздался рев раненного носорога и рядовой Фалькенберг забился в объятиях товарищей, не позволяющих ему спикировать на ненавистную голову политрука.
– Ты это, прямо скажем, переборщил, Гриша, – попенял Шацу комбат, едва оправившись от глубокого культурного шока.
– Неужели вы не слыхали о старинном морском обычае? – занял активную оборонительную позицию политрук. – Даже дети малые знают, что новое судно полагается торжественно спустить на воду.
– Дайк-те мне его! Д-дайк-те! – ревел Фалькенберг. – Я ему так спущу! Я ему всю кровь вы-ик-сосу!
– Брось, Натан! – попытался успокоить его Аранович. – На кой тебе его кровь? В ней ни одной молекулы алкоголя нет, он ведь отродясь даже пива не пил.
Трое продолжали крепко держать Фалькенберга, но и у остальных нервы были на взводе и, когда длиннющая сосна, словно патлатая мачта без парусов, была установлена на палубе и тщательно привязана к какой-то железной трубе непонятного назначения, политрук, чувствовавший себя в опасности и стремившийся держаться на данном этапе по возможности подальше от опасных хулиганов, поспешно объявил начало операции по украшению елочки, взяв на себя самую возвышенную роль – собственными руками установить на вершине священного древа красную звезду.
– Илья, когда я залезу на верхушку, передай мне звезду на конце этого фагота, – сказал он Курицкому. – А вы пока начинайте развешивать шары и гирлянды.
Шац карабкался наверх неспешно, но с какой-то странной ловкостью, не так, как мартышка, ловко скачущая с ветки на ветку, а скорее, как южноамериканский ленивец, словно щипцами цепляющийся за каждый сучок – замедленно, но наверняка, непрерывно продвигаясь к цели. Бойцы, занятые внизу развеской шаров, не видели его в темноте, и только тихое сопение сверху свидетельствовало об успешном ходе операции.
– Без мандаринов все не то, – вслух размышляла Вольпина-старшая. – В последние годы были марокканские. Помните, какой запах? Или, хотя бы, безвкусные египетские апельсины – ну, хоть что-то. О чем они там думают, наши хваленые союзники? Если воевать не умеют, могли бы хотя бы о фруктах позаботиться.
О цитрусовых Чипс-то и не подумал. Там, в Израиле никому в голову не приходит, что такие глупости могут кого-то занимать.
– В прошлом году в ЦУМе еще трусы были сирийского производства, – вспомнил Аранович. – А теперь эти сволочи совсем о нас забыли.
– Видимо, они догадываются, на чьей стороне ваши симпатии, Маричек, – усмехнулся Вергер.
– Залыште в спокои исламску каку! – Возмутился Панас Лабутенко. – Вот бабуся моя з Кыева посылала нам шпык. Щороку посылала нам шпык. Угорьски, кошерный. Щороку. З Кыева.
–Илья, – раздался сдавленный голос с небес, – я уже на вершине. Подай мне звезду. Но осторожненько, пожалуйста.
– Эй, политрук! Ну как там в обителях горних? – крикнул ему с палубы Кунцман. – Светлое будущее наблюдается?
– Пионерская зорька коммунизма уже на горизонтике? – присоединился к нему Варшавский. – Только не перепутай ее с заревом мирового пожара, который твои любимые пролетарии раздули на горе всем буржуям.
– Чуть левее, Илья! Я до нее не дотягиваюсь, – не обращая внимания на провокаторов, продолжал распоряжаться Шац. – Нет, теперь немного правее! Так держать! Прекрасно! Сейчас я ее…
– Левый уклон, правый уклон! Изволите повторять ошибки социал-демократов, батенька! – дразнились низы.
И тут произошла подлинная катастрофа. Видимо, политрук сильно сместил центр тяжести ритуального растения, и лесной великан стал клониться вбок, а затем во всю длину растянулся на палубе. Сопровождающие грехопадение грохот рушащегося древа, небесный звон вдребезги разлетающихся стеклянных шаров и вопли кинувшихся врассыпную бойцов соединились в изысканное полифоническое месиво. Потрясенный Григорий свалился с небес прямиком в железные объятия Лены Коган, именно в этот судьбоносный момент вышедшей на палубу в импровизированном костюме Деда Мороза с пышной белой бородой, на которую ушел весь запас ваты из полевой аптечки доктора Рубинштейна. Из-за ее широкой спины доносились горестные всхлипывания Снегурочки – рядовой Сони Гринфельд.
– Предатели! Контрреволюционеры! – в полном обалдении верещал Шац.
Народный праздник был безнадежно изгажен. Сосна рухнула прямиком на бесценные коробки, и шоколадные Деды Морозы превратились в отталкивающего вида кашу, густо начиненную бесчисленными осколками стекла.
– Спокойствие! – послышался надтреснутый голос Курицкого. – Отставить праздник! Всех с Новым Годом. Вниз, по каю-там! И баеньки…

Медленно светает. (Автор с трудом справляется с желанием вновь воспользоваться маловразумительным междометием «чу».) Что мы наблюдаем справа по борту? Разъезд «Иня»? Толпа пассажиров на перроне. Как быстро пролетает вечность! Дорогое судно, простолюдины слегка опасаются тебя. Со стороны, дорогой корабль-призрак, наша электрическая колесница, ты, что греха таить, производишь зыбкое и пугающее впечатление.
Действующие лица иной всемирной истории подслеповато вглядываются в тебя, старательно выпевая, словно осанну, бессмертные строки несравненного Ошанина:

Рано или поздно все сугробы тают
И ломает реки старый лед.
Рано или поздно люди вырастают –
Вот и подошел он, наш черед.

Значит, всё снова путем. Но тем самым, другим, путем, которым пойдем, поплывем, поедем мы и никто другой.

Мы найдем дорогу,
Куда зовут рассветы
И где на поезд счастья
Берут билеты.

Тормоз. Ура!

1. Хаби́би– дорогуша.
2. Ва́лла!–здесь: ну и ну!
3. «А-сипу́р аль а-ада́м а-шале́м» – «Рассказ о цельном человеке»
4. «А-тая́с а-кит’а́» –«Пилот с ампутированными конечностями»
5. У ма им а-кита́ а-меофе́фет шела́ну? – А что с нашим летающим отделением?

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на двух языках: на русском и на иврите.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Иврит я начал изучать после 25-и, еще до отъезда в Израиль, но уже решительно имея этот отъезд в предмете. То есть, не из общекультурного интереса, как, скажем, английский, а в дерзкой надежде, что он когда-нибудь станет мне «родным». Впрочем, о писательской деятельности я тогда всерьез не помышлял ни на одном из языков.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Первые попытки писать по-русски начались лет в пять, когда я устраивал дома «краеведческий музей» и сочинял всякие объяснительные тексты к экспонатам, вроде «Милъхиоравоя лошка. Наидина пре раскопках кургана», и тому подобное. Потом, в школьные годы, помимо предусмотренных программой сочинений, постоянно писал всяческие пашквили и сочинения скабрезного содержания. На иврите всё началось с попыток перевода собственного романа «Билеты в кассе», примерно пятью годами ранее, чем он вышел по-русски, сразу же по опубликовании в журнале «Солнечное сплетение» первых двух его книг. Мне тогда было 40 лет. Мы готовили первый номер двуязычного «Двоеточия», и я, параллельно с первыми главами романа, переводил на иврит свое эссе о русскоязычной поэзии Израиля «Пустырь, пустыня, ну и пусть». В обоих случаях я почти сразу же понял необходимость и все ни с чем не сравнимые блага никому не подотчетной вольности автоперевода.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Побудительных мотивов было два. С одной стороны – моя неизменная любовь к экспериментам с языками и стилями, в самом широком смысле слова, с другой – как ни смешно, просветительский: желание приобщить совершенно новую читательскую аудиторию к тому, что происходит на нашей территории на непонятном значительной части населения языке.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбор языка определяется адресатом. Чем дальше, тем явственнее становится понимание, что мой адресат, существо одновременно и абстрактное, и вполне структурированное, предпочитает читать по-русски о еврейской и израильской жизни, а обо всем русском – на иврите. Такой парадокс делает мою работу особенно трудной и особенно интересной в профессиональном смысле.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\писателем, при переходе с языка на язык?
и 9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

В какой-то (весьма значительной) степени, я чувствую себя другим человеком всякий раз, как работаю над новым текстом, вне зависимости от языка. Боле того, как романист, я, в полном соответствии с системой Станиславского, чувствую себя совершенно разными людьми даже внутри одного длинного текста. Что касается первой половины вопроса, то тут необходимо пояснить, что, за исключением эссеистики и разного рода статей, написанных изначально на иврите, все прочие сочинения на этом моем «втором» языке начинались как попытки автоперевода, постепенно становившегося все более вольным, пока, как в романе «Билеты в кассе», языковая и культурно-контекстуальная логика окончательно не увели за собой логику сюжетную. Так возникли не только совершенно новые повороты, реплики персонажей и лирические отступления, но и целые главы, которых вообще не было в русском варианте. В результате, вся композиция романа оказалась совершенно иной.
Но возьмем случай написания текста, не имеющего «первоисточника» на русском языке. Самые подходящие примеры – эссе «Старый семейный альбом» или эссе о Савелии Гринберге для книги ивритских переводов, сделанных Гали-Даной. Тут процесс письма на иврите действительно отличался от процесса письма по-русски, поскольку все время приходилось иметь в виду воображаемого читателя, пребывающего в иной культурной среде и потому нуждающегося в массе пояснений всего того, что по-русски я бы объяснять не стал. Другим человеком я от этого себя нимало не ощущал, но вынужден был позаботиться о читателе. Даже «идеальный израильский читатель» по своему культурному фону очень далек от русского читателя: он не там родился, не там рос и учился, слышал другие песни и сказки, у него иной жизненный опыт, иные ассоциации, и не иметь всего этого в виду просто не профессионально. Когда пишешь по-русски о еврейских и израильских реалиях, возникает очень похожая ситуация. Когда я писал по-русски «Мандрагоры», многие вещи нуждались в дополнительной прорисовке, в скрытом или открытом авторском комментарии. Меня такая двойственность уже давно не стесняет, а наоборот, высвобождает дополнительные ресурсы и открывает новые возможности. Вопрос только в том, в какой степени допускать вторжение такого самоконтроля в собственное сознание и, как следствие этого, – в текст, и насколько изящно переводить эти игры сознания в слова. Добавлю к вышесказанному, что желания написать «просто израильский рассказ» на иврите, чтобы избавиться от всех этих проблем, у меня пока не возникало.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Конечно. На мой взгляд, весь смысл писательства – это преодоление нехватки точного слова и понятия. Это то, ради чего мы и взялись писать, на одном ли языке или на двух. Я нарочно оставляю в стороне проблемы чисто переводческие, когда речь идет о необходимости выразить чью-то чужую речь на новом языке. Там бывают и неразрешимые задачи, и тогда требуется элементарное примечание переводчика. Если же это мой собственный текст, я вообще не склонен принимать ходовые значения слов за аксиому.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Отношение к некоторым понятиям, явлениям и предметам не может не меняться в зависимости от выбранного языка. Это происходит не очень часто, но в отдельных случаях очень существенно меняет сознание. В случае иврита и русского это, в первую очередь, связано с родами слов. Пример города, который в иврите всегда «она» – наверное, самый разительный и многократно приводимый. В русском языке мужского рода слово «город» не определяет пол конкретного города, у каждого из которых свой собственный род: Москва, Рига, Тула – дамы и барышни, Берлин и Петербург, скорее всего, мужчины. Можно даже представить себе более сложные ситуации, придумать какие-то тексты про мадам Петербург или про то, как некий Куйбышев не побоялся пройти операцию по перемене пола, чтобы стать Самарой. А вот в иврите любой город в любой стране обречен на женский род, без всякой связи с его половой идентичностью в родном ему языке, будь он хоть Сан Себастьян. Нечего и говорить, что Иерушалаим, при всей своей лапидарной суровости, настолько обросла чисто женского свойства метафизикой и дуализмом своего двоичного окончания «аим», что всякий раз, когда я пишу «Иерусалим», я ментально выскакиваю из нашего семитского контекста в европейский, русский, ничуть не менее существенный для меня, но требующий изрядной перестройки сознания.
Другой пример – слово, обозначающее на иврите одновременно и стихотворение, и песню. Если бы я отвечал на эти вопросы на иврите, то «песни и сказки» из ответа на шестой вопрос включали бы в себя и стихи.
Таких примеров, конечно, можно привести множество.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Я совмещаю разные языки в одном тексте, но без какой-то явной связи со своим двуязычием. Чаще всего это не соединение иврита и русского, а вкрапления в русский и иврит фраз и выражений на самых разных языках, от английского, на котором я свободно читаю, и немецкого, который немного понимал в детстве, до множества таких, о которых имею самое отдаленное представление. Это, конечно, литературная игра, но она очень соответствует той многоязыкой жизненной реальности, в которой я живу большую часть своей жизни. Тем не менее, в устной речи я стараюсь этого избегать.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Таких авторов немало как раз в еврейской традиции. Иврит на протяжении почти всей истории был не единственным, а зачастую не первым языком, начиная с авторов Библии, поэтов Золотого Века в Испании и Португалии, и кончая едва ли не всеми, без исключения, классиками израильской литературы. Этот факт не столько даже вдохновляет, сколько воспринимается как нечто естественное. В Израиле изумляет, наоборот, одноязычие, иногда хроническое, с которым в наше время тут все чаще приходится сталкиваться. Каждый человек – загадка.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Я думаю, что, в какой-то степени, отвечал на последний вопрос в предыдущих пунктах. Но повторю: влияние написанного до меня на этих языках не может не сказываться, ведь языки – это некие постоянно дополняемые нами собрания сочинений всех тех, кто на них изъяснялся, с разной степенью членораздельности.

המדליה של סבתא קלרה

(pdf להוריד)

БАБУШКИН ДИПЛОМ

Отрывок из книги «Любовь Онегина к бабушке Кларе»

Я люблю ночевать у бабушки с дедушкой и уже привык к этому. Бабушка стелет мне на тахте в маленькой комнате, на стенах которой висят картины и старые фотографии разных незнакомых мне людей. Там же висит фотография бабушкиной и дедушкиной свадьбы.

Мама говорила мне, что в России не праздновали свадьбы в банкетных залах, не приглашали ди-джея, не заказывали кейтеринг, да и свадебный марш тоже не играли. Праздновали дома и приглашали только самых близких друзей и родственников. Даже платье невесты не всегда было белым! Однако на женихе всегда был костюм, ведь в России у любого мужчины есть по крайней мере один костюм. Это я уже знаю по бабушкиным и дедушкиным гостям: на первых порах, мужчины всегда приходят в пиджаках, даже летом, а через некоторое время снимают пиджаки и остаются в рубашках с воротничками и на пуговицах. И только потом, когда они находят работу, то приходят уже одетыми в джинсы и футболки.

Я лежал в постели и смотрел на свадебную фотографию бабушки и дедушки. Ночная лампа бросала на неё световые блики, и мне казалось, что юноша и девушка на фотографии делают шаг вперёд и выходят ко мне из рамки, как из-под свадебного балдахина. Они смотрели прямо на меня, чужие и незнакомые, но такие симпатичные и радостные. На самом деле, ничего не указывало на то, что это свадьба. Они выглядели такими реальными и живыми, но вместе с тем в них была какая-то загадка. Не только на юноше был тёмный пиджак, но и на девушке тоже. Его плечо плотно прилегало к её плечу, и взгляды обоих, ясные и радостные, были устремлены вперёд, словно они точно знали, что их ожидает и к какой цели они идут.

Мягкий овал её лица дышал свежестью, а взгляд юноши был тёплым и вдохновлённым, таким знакомым мне дедушкиным взглядом.

Я знаю, что после окончания учёбы бабушке пришлось уехать далеко от Москвы. Она была самой лучшей студенткой во всём университете, и все знали, что Клара Данциг получит диплом с отличием. Но в конце концов что-то произошло и учёный совет выдал бабушкин особенный диплом кому-то другому, а бабушке Кларе пришлось уехать из Москвы.

Вокруг стояла тишина. Доносился только гул машин с улицы. Несколько мальчишек собрались внизу под соседскими окнами. Они тихо переговаривались с соседом и звали его спуститься на улицу. Только они и нарушали монотонный шум улицы.

– Бобик, я тушу? – бабушка неожиданно заглянула в комнату и оторвала меня от моих мыслей. На ней была широкая ночная рубашка, расходившаяся от груди воланом, и бабушка выглядела в ней большой и круглой.

– Сколько мне тут ещё осталось? – спросил я. Почему спросил – сам не знаю, ведь на самом деле я совсем не соскучился.

– А что, тебе плохо у дедушки с бабушкой?  – спросила бабушка с напускной обидой, но в глазах у неё играла улыбка. – Ещё несколько дней. Они быстро пролетят, – успокоила она меня.

Мне не хотелось, чтобы она погасила свет и пара в костюмах исчезла. Вообще-то, я хотел, чтобы она рассказала мне о своем переезде в далёкий город Чинск и о том, как ей жилось там без дедушки. Но моя бабушка, в отличие от дедушки, так запросто не рассказывает историй. Наверное, чтобы как-то её задобрить, я и притворился, что скучаю по маме с папой.

– Бабушка, – обратился я к ней, стараясь выиграть время: я не знал, как начать.

Она шагнула вглубь комнаты и наклонилась ко мне всем телом.

– Спать пора, – сказала она. Но мне сразу же стало ясно, что она уже поняла, что я хочу выпросить у неё немного ласки и кое-что выведать.

– Завтра нет школы, бабушка, – напомнил я ей со всей нежностью, на которую был способен. – Я хотел тебя спросить, – добавил я, слегка подвигаясь к стенке и тем самым приглашая ее присесть на кровать рядом со мной.

– О чём ты хотел меня спросить? – спросила бабушка, недовольно повернув голову. Ей все это не нравилось, но пока она решила мне немного уступить.

– Про твой диплом…

– Ах, про красный диплом? – удивлённо воскликнула бабушка Клара. Она сейчас же поняла, какой диплом я имею в виду. – Ладно, только на минутку, – сказала она и присела.

Я видел близко её шею и грудь в вырезе рубашки. Кожа лежала над воротом тонкими складками, образуя линии, будто начерченные у неё на шее и груди карандашом сильной и твёрдой рукой. Но глаза за стёклами очков светились и блестели, как у той девушки на фотографии. Она положила руку мне на бок и стала тихонько похлопывать меня, как ребёнка, который не может заснуть. Так она делала когда-то, когда я был маленьким, и сейчас, хотя я уже вырос, я люблю, когда она так мягко и размеренно похлопывает меня, когда я лежу в постели. Её теплая рука лежит на моем боку, я чувствую весь её вес, и это ещё приятней, чем тогда, когда она меня обнимает по-настоящему.

– Почему же они не дали тебе этот самый красный диплом? – спросил я.

Бабушка не замешкалась ни на минуту. Она тут же погрузилась в свою историю, такую живую для нее, хотя все это случилось уже давно. Она забыла о том, что я пытаюсь выпросить у неё поблажку и что мне пора спать, воинственно тряхнула головой, как молодая кобылка гривой, будто сейчас не поздний вечер и она не старая женщина, а молодая девушка, которая как раз заканчивает учёбу в университете.

– Ха! – воскликнула она с хрипотцой. – Почему? Потому что в России нельзя, чтобы еврейка получила диплом с отличием! Красный – это потому, что у него корочка была красного цвета, понимаешь, Бобик?

– Как это так? – переспросил я. До корочки мне не было дела. – Но ты же его заслужила?

– Конечно! Ещё как! – уверенно подтвердила бабушка. Её спина сейчас же выпрямилась, и вся она уже не казалась такой бесформенной и круглой.

– Так как же? – повторил я, чтобы заставить её рассказывать дальше, хотя этого уже и не требовалось.

– Такова Россия, милый мой Бобик! – сказала она. – Они меня даже не предупредили! Просто я пришла на торжественную церемонию вручения дипломов в полной уверенности, что мне будет вручён мой долгожданный красный диплом и вдруг… все изменилось. Оказалось, что жизнь моя не будет такой, как я предполагала.

– Да, обидно, – растерянно сказал я. Мне хотелось добавить, что это нечестно, и что если бы я был на её месте, то я бы раскричался и полез в драку. Но я ничего не сказал. Я ждал продолжения.

– Да, – пояснила она как-то особенно весело. Когда дедушка рассказывает о чём-то очень грустном, он тоже иногда делает это с напускной весёлостью.

– Это было первое моё взрослое открытие, – добавила бабушка задумчиво. – Я поняла, что это за мир – тот мир, в котором я живу.

Она порывисто отвернулась – в повороте её головы мне привиделась грусть – и посмотрела на пол. Я проследил за её взглядом и увидел на полу Онегина. Он сидел напряжённо и тихо на кромке ковра и ожидал окончания бабушкиного рассказа, чтобы, когда бабушка ляжет, забраться на своё место к ней на одеяло. Но бабушка позабыла о сне. Она сидела и молчала.

– А почему было так важно получить этот вот диплом? – спросил я. Я испугался, что она больше не будет рассказывать. Потому что на самом деле это была очень грустная история.

– Что ж, приятно быть самой лучшей, –сказала бабушка. – Но диплом с отличием московского мединститута мог обеспечить студенту место в Кремлёвской больнице, например, или в Боткинской, где работали все наши учителя. А без хорошего места в России, это не то, что блажь или баловство… трудно, очень трудно выжить… Ты понимаешь, милый мой Бобик?

Она посмотрела на меня и снова замолчала, но глаза её уже не светились как прежде. Напускная весёлость исчезла с её лица и все оно как-то съёжилось, стало напряжённым и жёстким. Это было немного странно: моя бабушка обычно веселая. Иногда, когда очень рассердится, она поднимает голос, но даже когда кричит, видно, что это только на минутку. В такие моменты дедушка иногда посмеивается над ней.

Но сейчас в её лице было что-то другое, оно вдруг изменилось и на нем появилось какое-то тихое и нехорошее выражение. Она наткнулась взглядом на Онегина, но не обратила на него внимания, будто его и не было в комнате.

– У нас не было отдельной квартиры, – продолжала она. – Ты же знаешь, в России не у каждой семьи есть квартира… Не у каждой семьи есть комната! Понимаешь, Бобик? – переспросила она, будто все это время не была уверена, что я слушаю и понимаю, и я подумал, что в отличие от дедушки, она не полностью погружается в свой рассказ. Он, когда рассказывает, не обращает внимания, слежу я за ним или нет. Он путешествует себе там, в гуще своих воспоминаний, и совсем забывает обо мне, как будто находится не здесь, в Тель-Авиве, а там, где снега и ветры, под низким небом грязного цвета, в огромном городе, застроенном хмурыми высотными зданиями.

– Все мы жили в одной комнате: я, мама с папой и тётя Берта. Каждый вечер, возвращаясь из института, я доставала раскладушку, которая стояла в холщовом чехле за дверью, раскрывала её и ставила между столом и шкафом. Утром я должна была встать первой, иначе в комнате нельзя было пройти.

Тут она прервалась, и я почувствовал, как она удаляется от меня и погружается в свою историю.

– Поэтому я так жаждала этого необыкновенного диплома… – быстрым движением руки бабушка отбросила прядь волос со лба, будто та мешала ей, не давая разглядеть что-то там, в её прошлом повествования.

– Ну, как тебе сказать, Бобик, это не совсем так, –  вдруг она снова вернулась ко мне, – твоя бабушка всю жизнь любила свою профессию. Я училась не для диплома. Мне всегда было интересно. Но я знала, что с красным дипломом у меня появится шанс жить в комнате, в которой я буду спать у стенки и в выходной вставать последней, а не вскакивать с постели, как одержимая, с утра пораньше, чтобы не мешать моим домашним. А ты же знаешь, что у твоей бабушки утро наступает медленно…

Это так и есть. Утром бабушка бродит по квартире сонная, как лунатик, и ей продолжают сниться сны, даже когда она уже на ногах.

– Спать у стенки было моей сладкой мечтой, – она закинула голову, будто увидев что-то там в воздухе нашей маленькой комнаты, – Что за счастье – повернуться лицом к стенке… Бывало, ночью я просыпалась от того, что дверца шкафа заскрипела и открылась, а с другой стороны бахрома тяжёлой скатерти стола задела моё лицо, а отвернувшись, в ужасе натыкалась на ножку стола… понимаешь, мой милый Бобик?

Я кивнул, представляя себе грузную бабушкину фигуру с тёплым и мягким животом, в который я люблю иногда утыкаться, как этот живот свешивается между пружинами и натянутой тканью раскладушки – я видел такую у Киры в Иерусалиме, она привезла её из России.  Пружины скрипят и возмущаются, а массивные ножки стола окружают бабушку Клару, как солдаты с ружьями наперевес, и следят, чтобы её сон на раскладушке не был слишком безмятежным.

Бабушка Клара снова умолкла, и я подумал, что это всё, что это конец. Мне хотелось узнать, что было дальше, про то, как она уехала в Чинск, и про их странную свадьбу на фотографии, но вообще-то всё это уже было не важно. Мне было грустно за мою бабушку, которую русские так бесчестно обманули, отказав ей в дипломе с отличием, который она заслужила.

– Бабушка, скажи, а ты плакала? – осторожно спросил я.

– Ой, как я плакала! – ответила она, и мне показалась, что она снова повеселела. Она почему-то приободрилась от моего вопроса, и её голос снова зазвучал бодро и энергично:

– Я выбежала из актового зала, где на торжественную церемонию собрались все наши преподаватели и студенты, и там, на холодном ветру, без пальто и без шапки, я разрыдалась. Потом, вернувшись домой, я рассказала все бабе Мане и деду Давиду, твоим прадедушке и прабабушке, и они утешали меня, как могли. Папа сказал мне: «Клерхен, – так он звал меня на идиш, – знай, Клерхен! Такова уж эта Россия!» Но для мамы это не было настоящим сюрпризом. Видимо она о чём-то догадывалась. Она смотрела на жизнь более трезво. Папа не мог себе представить, что официальный советский антисемитизм может быть направлен против его любимой Клерхен. Он думал, что живёт в стране, в которой царит равенство и справедливость. И вот… – она не закончила фразу. – Он страшно переживал, может быть, даже больше меня… – добавила она, и мне показалось, что она задумалась ещё над чем-то, другим, там, в прошлом своего рассказа.

– Вот так-то, – сказала она, как будто поставила точку, хлопнув меня немножко сильнее, чтобы дать мне понять, что это всё. Но мне не хотелось, чтобы рассказ заканчивался тут, ведь это же было только начало чего-то нового и хорошего.

Онегин поднялся со своего места и подошёл к бортику кровати. Он, видимо, почувствовал, что рассказ подошёл к концу, и хотел поторопить бабушку, чтобы улечься наконец клубочком в тепле её одеяла. Вокруг стояла тишина, из окна доносился только шум улицы, машины ехали по мостовой, ещё не высохшей от дождя. А тут стоял особый запах, запах комнаты, в которой никто не живёт, ведь только я иногда ночую в ней, а так, в другие дни она служит бабушке Кларе подсобкой, где хранятся утюг, пылесос и старый телевизор, который стоит просто так, потому что не нашёлся никто, кто бы захотел его забрать. От одеяла пахло овечьей шерстью, и оно было немного кусачим, даже через пододеяльник.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на иврите и сама перевожу свои тексты на русский.
А также перевожу других с иврита на русский и с русского на иврит.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Один из них является выученным в детстве.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Достаточно поздно. Сам опыт изучения языка привел меня к этому.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Наверное, необходимость.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Если я нахожусь там, где окружающие используют этот язык, я начинаю на нем писать.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\писателем, при переходе с языка на язык?

Процесс не отличается, но совершенно положительно чувствую себя другим человеком. Во мне живут моя ивритская, русская и французская личности.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Да. Некоторые слова или выражения особо любимы и иногда их не хватает в том или ином языке.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка, на котором вы о нем думаете\пишете?

Определенно, ведь это взгляд другого человека.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Да.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Очень редко.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Затрудняюсь. Может быть, Цветаева.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Вероятно влияет, но затрудняюсь указать как.

МЕЖДУРЕЧЬЕ

*
Поэзия —
Это когда речью рвёт.

Таму, што падзеньне.
Таму, што ўзлёт.

*
белая чайка летит неподвижно

бачыш, як ззяе мінулая зорка?

ветер над морем

*
гэты аркуш наўмысна
пакінуты чыстым

you’re not gonna miss me

*
З калодзежу зорку пабачыў удзень.

Ночью с вершины горы
Буду смотреть на землю.

*
Снова январь.

У меню сушы-страўні —
Маё стылае хайку.

*
он секретный агент

і нічога аб ім
больш невядома

Міхаілу Рубину

на левом плече — правдоруб
на правом – богоискатель

шпацырую паволі
хто тут побач?

*
no shore to call home
no waters to roam

гори эта рыба
вместе с озером

*
Пасярод ледзянога сусвету,
Пад няшчаднымі зоркамі —
Папараць-кветка.

Все летят и летят в темноте
Между красок на старом холсте
Чёрные птицы.

*
крыгалом рок-н-ролу
блюзавы шлях дахаты

это как будто на другом языке
или у меня в кулаке граната

*
Не даволі ніколі.
Па-за зорамі зоры.
Ад мяжы да мяжы.

Перекати-поле.
Перекати-море.
Перекати-жизнь.

ВАНКУВЕРСКИЕ ПЕЙЗАЖИ

* * *
Ты прячешь слова в водосточном горле,
Ты знаешь, кто платит за каждый катрен.
Но будь ты единорог или метеоролог —
Погода в Ванкувере без перемен.

Слова плавятся, жгут, и почти застыли.
Срываются с губ, как ледышки с крыш.
Локомотив дышит тебе в затылок.
Уходишь с рельсов и говоришь.

* * *
Медный город заката золото
До копейки раздать готов —
И сверкает, до скал расколотый,
Рафинад январских хребтов.

Ветви тонких берез пронзительны.
Широки рукава реки.
И ветра над пустой обителью,
Как шаги по воде, легки.

* * *
Отвечают друг другу гудки поездов,
И холмы повторяют рефрен,
И висят над горбами покорных мостов
Голоса полицейских сирен.

И литейные реки шоссейных дорог
Плавят тёмную сталь ноября.
Даунтаун до рельсов подземки продрог,
И глаза небоскрёбов горят.

И седеют виски цепенеющих гор.
Лижет голые скалы залив.
Ветер лунную пыль с акватории стёр,
Облака облаками закрыв.

на матыў Петруся Броўкі

Сброшена в крошеве крон мишура —
Шорох ковра, шорох ковра.

Зимние ночи, и печи дотла.
Сыплет зола, сыплет зола.

Чёрные тропы на белых углях.
Ветер в полях, ветер в полях.

А над землёй, зыбким светом полна,
Плещет волна, плещет волна.

* * *
Набросил петли переулков
На шеи пьяных площадей
Шпиль ратуши. И руки гулких
Бульваров тянутся к воде.

Висят вниз головами шахты.
Над гаванью чадит заря.
Хлебая пену, пляшут яхты,
Подняв, как серьги, якоря.

* * *
я вновь на мели
скалит зубы причалов немой залив
танкер качает чёрную кровь
осень в пивной
наливаются нефтью глаза моряков
мой последний червонец уносит волной

* * *
стеклянная глушь
волчьи зрачки светофоров

охотники мчатся прочь —
в чащи погасших кварталов

ночь просыпается в звёздном поту
под электрический вой

ночь смотрит охотникам вслед
никто не вернётся домой

* * *
Кислотный космос горит
Над каминной доской.
Библейский код
Змеится по яблоневой сети.
Мицелий пригородов,
Нейронный планктон океанов.
В рецепторах плещет ночь.

* * *
Нам не поднять свинцовых век.
Пейзаж, как шифры, засекречен.
И мы на дне замёрзших рек
Рельеф очерчиваем речью.

Но дни и ночи напролёт,
В далёкой проруби над нами,
Зияют небеса сквозь лёд,
Непостижимые словами.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском, беларуском, и немного на английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Беларуским владею со школьного возраста, хотя в семье говорили по-русски. Английский активно использую ежедневно – почти четверть века я живу в канадском Ванкувере.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Русские стихи пишу с детства.
С начала 80х годов я пишу слова беларуских песен для минских рок-групп (Бонда, Улiс, Крама).
С тех же времён иногда возникают и английские тексты.
Рок-музыка вмонтирована в мою жизнь лет с пяти-шести. Она – главная причина многоязычия.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Рок-н-ролл звучит очень по-разному с русскими, польскими, немецкими, французскими текстами.
В конце 80х мне и моим друзьям по группе Улiс выпал шанс поучаствовать в создании уникальной стилистики и звука, характерных именно для беларуского рока. Это и стало основным побуждающим мотивом.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбор языка чаще всего определяется тем, что я пишу. Слова песен – в основном на беларуской мове. Стихи – по-русски.
Это разные жанры – текст и стихотворение. Каждый требует иного слуха и течет по собственному речевому руслу. Изредка эти пространства соприкасаются, и всплывают или поэтические беларуские строки, или текстовые – русские.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс отличается в основном выбором жанра – между стихом и песенным текстом. Человек тот же, речь иная. Литература, по-моему, диктуется речью через человека, а не человеком через речь.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Нехватка слов – а точнее, разные метафорические ресурсы языков – иногда приводят к многоязычию в пределах одного стиха или текста. Пожалуй, это самое интересное в работе с разными речевыми пространствами. Но их соприкосновением не стоит злоупотреблять – это все равно, что пытаться поворачивать русла рек.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Меняется не просто отношение к предметам и явлениям. Меняются сами предметы.
Я считаю, что наблюдение за объектом изменяет обьект – и современная физика с этим согласна.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Очень редко. Несколько русских стихов я переписал по-английски, по предложению и с помощью друга-художника. Поэзия непереводима, можно только переписать.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, иногда. Об этом я рассказал чуть выше.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Набоков – как прекрасный пример прозаического двуязычия.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Русская поэзия Серебряного Века со мной с юности. Многие стихи той эпохи (культурной, не временной) стали для меня частями речи.
А на беларуском я чувствую традиции рок-музыки сильнее, чем традиции национальной литературы. Другими словами, Боб Дилан и Дэвид Боуи мне ближе, чем Янка Купала и Якуб Колас.

КАРОТКІ ДЗЁННІК РОЗДУМАЎ ПРА ЛАСТАЎКУ

21.05
Прывітанне спадарству
сёння у нас пасялілася ластаўка
разам з ёй пачаліся разнастайныя запісы.

22.05
Дваццаць першага па шаснаццатай
прынеслі малую ластаўку
яна непрыгожая дзікая
назвалі Мізгір
сілай давалі ваду
а яму патрэбныя мухі
настаўнікі і бацькі.

23.05
Ластаўку карміць
заўсёды своечасова.

24.05
У ёй ні кроплі рамантычнага
брудны хвост
вялізарны рот.

25.05
Спадзяюся што па смерці
мы не сустрэнемся.

26.05
Ластаўку знайсці
лягчэй чым купіць.

27.05
Высветлілася што калі на клетку з ластаўкаў
кінуць чорную хустку
то ластаўка змаўкае.

28.05
Ніколі не бывае мілым
толькі злуецца
яму абы пасварыцца.

29.05
Не шкада 10-і хвілін перед выхадам
каб зварыць яйко для маленькай птушкі.

30.05
Балкон ператварыўся ў птушыную хатку
і гэта файна.

31.05
Ластаўка невыносная
толькі і думкаў
што пакідаць сляды.

1.06
Ничога цікавага ў ластаўке
цвіркае-спіць-прачынаецца.

2.06
Мы выраклі яе на душную няволю
сканцэнтраваўшы на ластаўке асабістую адзіноту.

3.06
Нам яна
лепш за ўсіх патрэбная
гэта ластавачка.

4.06
Упершыню птушаня на адчыненым гаўбцы
а дагэтуль два тыдні
неспакойна свістаў на закрытым
дзе старыя кактусы моўчкі ківалі
галовамі мексіканскімі.

5.06
Пабудзілі два клопаты
чалавечы сняданак і ластаўка.

6.06
Над плоскімі дахамі
аэраплан
за вокнамі чарада
незнаёмых ластавак.

7.06
Ёй напляваць якою быць
ёй не трэба прыкідвацца.

8.06
Вымыла рукі пасля птушаня
альбо перад?

9.06
Тры тыдні мы гадавалі
птушынае шэрае пер’е
давалі танную рыбу яйкі тварог
рыбу дык ён не надта
але калі чатыры гадзіны запар нічога не даць
глытаў як шаўковы.

10.06
Хацелі пазнаку
стракатую нітку
на чэпкую лапку
але забыліся бо хваляваліся калі адпускалі
з гэтага часу любая пралётная ластаўка
будзе мілы вясёлы Мізгір
кожнае цвірканне звонку
прывітанне ад Мізгіра.

10.06
Сёння абедалі моўчкі.

11.06
Цяпер нас чакая вялікая праца
мыць запаганены балкон
і забываць часовага кватаранта.

12.06
Ластаўка так мала
была паслухмянай.

13.06
Заставайся дзіўнай ластаўкай
пакідаючы дом
ляці і не азірайся ты
на ўлюбёны балкон.

14.07
Хлопчыкі ў брудных футбольных гетрах на поле
нізкія ластаўкі па-над полем
здаецца што нашая лётае за самым лепшым з тых хлопчыкаў.

КРАТКИЙ ДНЕВНИК РАЗМЫШЛЕНИЙ О ЛАСТОЧКЕ

21.05
Здравствуйте
в доме у нас поселилась ласточка
и я стала записывать разнообразные мысли.

22.05
Двадцать первого после шестнадцати
принесли молодую ласточку
она гораздо уродливей чем предугадывали
назвали Мизгирь
силой поили водой
он же нуждался в мухах
родителях-учителях.

23.05
Ласточку кормить
никогда не рано.

24.05
В ласточке ни капли романтического
грязный хвост
огромный рот.

25.05
Надеюсь на следующем свете
мы не встретимся.

26.05
Ласточку легче
найти чем купить.

27.05
Оказывается темный платок брошенный на клетку
действует безотказно и на ласточку
она умолкает.

28.05
Никогда не бывает милым
а лишь сердитым
норовит поссориться.

29.05
Не жаль 10-ти минут перед выходом
чтобы сварить яйцо для птенца.

30.05
Балкон превратился в курятник
и это приятно.

31.05
Ласточка невыносима
только и думает
что оставлять следы.

1.06
Ничего интересного в ласточке нет
чирикает-спит.

2.06
Мы обрекли ее на душную неволю
сконцентрировав на ней свое одиночество.

3.06
Нам она
лучше всех нужна
эта ластовочка.

4.06
Впервые птенец на открытом балконе
а до этого две недели
беспокойно свистел на закрытом
двигая голым горлом
где старые кактусы молча покачивали
мексиканскими головами.

5.06
Разбудили две необходимые заботы
человеческий завтрак и ласточка.

6.06
Над плоскими крышами
зеленый самолет
чередованье за окнами
незнакомых ласточек.

7.06
Ей все равно какою быть
ей нечего скрывать.

8.06
Руки вымыла после птенца
или перед птенцом?

9.06
Три недели мы вместе растили
птичьи нательные перья
крошили яйца творог дешевую рыбу
рыбу-то он не очень
но если четыре часа не кормить
глотал не жуя хоть и злился лицом.

10.06
Хотели метку
яркую нитку
на цепкую лапку
и забыли волнуясь когда выпускали
отныне любая пролетная ласточка
будет милый веселый Мизгирь
каждое чириканье снаружи
привет Мизгиря.

10.06
Сегодня обедали молча.

11.06
Теперь предстоит большая работа
отмывать загаженную доверху невольницу
и забывать пернатого квартиранта.

12.06
Ласточка так недолго
была угомонным птенцом.

13.06
Останься странной ласточкой
покидая пределы дома
лети без оглядки прочь
от излюбленного балкона.

14.07
Мальчики в грязных футбольных гетрах на пустыре
низкие ласточки над пустырем
мне кажется наша летает за самым быстрым из мальчиков.

СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Судя по воспоминаниям
односельчан и современников
он был сентиментальный человек

и все-таки его побаивались домашние
как старших побаиваются младшие
часто без всякого основания

когда коня обобществили и увели в колхоз
он плакал целый вечер за столом
лицом в ладони

домашние боялись подойти и успокоить
в соседней комнате
переговаривались тихо:

— Бывае ўзімку
працягне толькі рукі
да хамута

— А ўжо візджыць ад радасці сабака
кідаецца пад ногі
з хаты выйсці не дае

— Маўляў паедзем гаспадар харошы
люблю цябе каня
працяглыя падарожжы

— Бацька тады кажух апранае бо мароз
зверху шляфрок даматканы
спецыяльна для такіх вандровак пашыты

— З капюшонам

— З капюшонам
у санкі кладзе дубіну з шыпамі
калатушка яна называлася яшчэ

— Для абароны

— Для абароны
але на шчасце ніколі не спатрэбілася
завальваўся бокам у воз і “Но-о-о!”

Никто
не смел приблизиться
и успокоить.

КОНЦЕРТ

Мы на концерте
мы бесконечно рады
что сели рядом
коленка к коленке

— Скрыпка
на любы вапрос атвеціць
калі спрасіць уверэнна.
— Так так — отвечаю — наверна.

— Сюды прыйшоў случайна
гляджу ідуць скрыпачы
пайшоў за скрыпачамі.
— А я пайшла за вамі.

Нам весело становится
в концертной зале холодно
поклонницы церковной музыки
все в основном старухи

все в основном в платках цветастых
не отыскать двух одинаковых
а мы на последней скамейке
переговариваемся громким шепотом

потому что мой собеседник слышит неважно
Бутько Владислав Иванович
бывший скрипач
деревенский самоучка

и скрипки делал тоже сам
ещё с детства
говорит микрофоны плохие
колонки слабые.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и на белорусском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Белорусский отчасти выучен.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском, если о стихах, с 10-ти лет. На белорусском серьёзно начала писать с 2014-го года эссе для белорусскоязычных сайтов. А некоторые статьи с 2001-го года для районки «Новая газета Сморгони».

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Жизнь сама.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Прозу легче писать по-белорусски. Он больше похож на разговорный.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Отличается. При письме по-белорусски время от времени приходится заглядывать в словарь.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Такое случается чаще, когда пишешь на русском. В нём нет многих значений, которые в белорусском выражаются одним словом. Например, русское «сошёл с ума» по-белорусски «звар’яцеў».

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Сам процесс сочинения стихов меняет отношение к предмету написания. Ведь никогда не знаешь, чем закончишь.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Перевожу свои эссе на русский для русскоязычных читателей фейсбука и живого журнала.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Иногда. В прозаических текстах часто совмещаю диалектный сморгонский, так называемую «трасянку», с классическим литературным.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Лев Толстой.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

В равной, я думаю.

LITMUS TEST

Didn’t want to go to the damn party in the first place,
needed to “catch a lecture” the next morning
on Renaissance Florence, one of those stupid 9-a.m.-on-Saturday
events, but my buddy insisted sangria, perfect chance
to chat up Jessica and Jake, so we went
at midnight. Sangria my ass. I mean it tasted extra nice,
bootylicious, but they’d run out of ice
and Jessica and Jake had already left. Half an hour later
three spluttering purple volcanoes
of indeterminate size, but perfectly harmless and hospitable,
spun winking out of the texture of the tabletop,
pouring forth an interminable wordlist full of words
into pulsating Buddha-faced saucers. My armchair
floated in the breeze over the seaweed-infested carpet
dead to rights. I was chary of wading through its Dead Sea
waters, though I needed to pee. My buddy goes man,
I think we just drank some acid, should’ve
poured the stuff that’s on the table but I wanted it cold
from the fridge cuz they’ve no ice
so anyway we can always and later too you know
all that, now best stay where you are, best to just to hang in look
I know you have to pee “like ouch” but listen
I’ve been thinking this week all week every day
for three years now, it’s driving me nuts I’ve always
wanted to talk you up about how you know sometimes
that feeling that we call sublime or subliminal whichever
you can also feel it right that wholesome feeling
a bird tipping from branch to branch to branch in luminous light
a bee crawling from bract to bract a strange kind of lyric feeling
the inexpressible what we felt in childhood
is really what we’re all about like they’re cluing you in on it now
gluing suing slewing you in on it. Spack,
a strange music turned itself on and wouldn’t quit,
that bizarre non-quitter music. Anyway when they sang
happy birthday dear Humphrey
at 2 a.m. I needed to pee especially badly
and trudged off through the interminable apartment
though my buddy hadn’t yet finalized his discourse.
I’d never been in a non-finite apartment before,
after 27 rooms I stopped counting
because I almost wet my pants before finding the bathroom
plus had to wait another ten minutes
while someone was getting sick in there.
And finally when I felt I was going back to normal
and washing my hands, I saw in the mirror,
which was in the key of E flat minor,
myself as a winged demon with golden horns on top
and colored rotating spirals for my pupils, my stare
expressive of the universal doom.
Then there was a descent down the three-mile jade
staircase and gigantic escalades of diamond snow.
My buddy and I sat to our heart’s content on steaming grilles
in the pavement by the Store 24 warming ourselves
(though in fact it was hot) with other nocturnal characters,
who thankfully seemed to know no English, and in the end
I realized that we are chemical through and through,
so determinate and so chemical, while sliding in crystal insects up
the conic mountain of spacetime, with its mass but no weight,
pure composition. Soon by the creaking of refreshed pedestrians
I opened up to the idea that there was one hour left until the lecture.
Is supermarket coffee inherently such a palette of taste,
or was it the radically contingent chemistry of my palate
that temporarily made it so? My buddy had left to sleep it off
(wish I had his worries), but I tried to recompose alone
the ordinary coherency of life. All I heard were the dubious
reverberations of a mid-90s train passing underground.
Savonarola’s sermon, to which I had eventually made it
across the Alps, focused on the ideals of asceticism, poverty
and visionary piety. His project of a bohemian republic
appealed to me deeply as I took faithful notes
diagonally across my notebook (which was unliftable).
Fellow aspirants peeked at me inquisitorially,
but I waved them off, staring at the preacher’s
skinny jowl, enormous nose, dark cowl in profile. Then
I had nothing left or planned for the rest of Saturday
except to get home to my two-bit moth-devoured
studio with its many topological holes
and zip up my brain. I stepped across some literature
to my solitary bed, dedicated exclusively to the twin purposes
of study and sleep, and elongated myself as best I could.
Sleep was out of the question, issues of the irreducible
multiplicity pressing harshly upon my overburdened lobes.
I yearned to be one, complete, so I arched and reached
for the telephone. Yes, dropped some acid last night
first time ever, haven’t slept. Please come save me,
I hate acid. You hadn’t slept much since New York either,
but you arrived instantly, as if wading through atrocious snow
came as naturally to you as levitation to a saint.
I laughed suddenly, for the first time in a month,
shocked to discover your red hair had its usual color.
You had American Spirit cigarettes (I was out),
and in minutes we stood at the foot of Lee Bo’s Cantonese Kitchen,
whose second floor seemed unreachable on foot.
I sighed with relief in the pentatonic elevator.
In the bathroom things went well this time,
no dragons in the mirror. You fed me with a spoon,
then with chopsticks. The hot and sour soup
was indeed hot and sour, it counteracted my internal chill,
and the salt jumbo shrimp were verily salty and jumbo.
The green tea you poured into me sip by tiny sip
made me realize for the first time
how perfect we were for each other. I wept like a whale.
You had changed my chemical composition forever.

ЗРЕЛОСТЬ

Как судьбой навязанный проект
в будничной системе измеренья
созерцает медленный субъект
собственное в мире измененье.

Так ему предъявлен его факт,
что уже не выйдет отвернуться,
в пьесе не предвидится антракт
по законам данного искусства.

Помнишь, сколько длинной тишины
пролито в проемы бывших комнат,
пусть они и ничего не помнят,
а уж нам подавно не важны?

Прошлое как если б не в зачет.
Скоро на задворки двух сараев
выйдет поздний Филя Николаев
и в стихах отдаст себе отчет.

У природы нет плохой Ягоды,
хоть против природы не попрешь.
Но пускай в парении свободы
гнет свое слепая молодежь

и в своем хотенье оголтелом
верит, что душа царит над телом,
ведь не знает только идиот:
кто что ищет, тот то и найдет.

Памяти Дениса Новикова

И вот весна, в поля пришла вода.
Река освободилась ото льда.
Как не навлечь немого вывода,
Как избежать прямого повода?

Какой бы насыпью не двигаться,
В колесах тех печали зиждятся.
От чьих причалов не отчаливай,
Во всех гудках ее печали вой.

Еще вчера был полон дом гостей,
А нынче к ночи разъезжаются.
Товарищ, нам ведь не до тонкостей.
Курить и пить здесь разрешается.

Поселок спит, прошла бессонница,
Лишь за дорогой непроезжею
Жестокий рок всенощно борется
С необоримою надеждою.

ПРИСНИЛОСЬ, ЧТО Я В ДЕЛИ
(Посвящается Джиту Тхайилу)

Приснилось, что я в Дели и луна
сдурев от пятистопного ямба, расшиблась
о верх башни, одной из множества башен:
общество указует на небо, а то отвечает.
Инакий пульс магалы, чье чревовещание
передаст лишь безумнейший поэт.
Стекло зубами укусить… Забудь…

«Езжай в Дели, разберись с Дели и возвращайся», —
говорит пустынный чайханщик в очередном
щемящем новом фильме с хорошим концом.
На обратном пути я пять раз посмотрел его в самолете,
рыдая и совершенствуя свой хинди.
Да уж не сентиментальны ли мы чуток,
не жалостливо ли плаксивы без нужды,
не мимолетно ль великодушны?

Нет, дело совсем не в этом. Мы играем
во всемирные прятки, но находим друг друга.
Дом — везде. Я все пытаюсь
разобраться с Дели, только никак не выходит.

Дмитрию Кузьмину

Я брел от Темзы под дождем на встречу
со старым литературным персонажем,
Рэдингской тюрьмой.
Музея нет, там все еще тюрьма, точнее,
исправительное заведение Ее Величества.
Еще в семидесятые снесли
ограждавшую ее замковую стену
и воздвигли новую, крепче и выше,
с колюче-режущей проволокой наверху.
Снаружи мало что мне было видно.
Я с сожалением подумал, что визит
не оправдал ожиданий.
Начиная с девяностых заведение
служит колонией и центром
предварительного заключения малолетних
преступников—отличное введение
в историю литературы
для молодежи.

Федору Васильеву

Ивановка, Красносельское,
платформа твоя привычная,
привычка твоя извечная,
из вечности чувство детское.

Одно – чтоб крыша не съехала,
а прочее не помеха нам.
Не то чтобы не до смеха нам,
но горестно вторит эхо нам.

Но горестно вторит эхо нам.
Без этого нам вообще хана,
пацанам, в сущности, дуракам,
для этого нам и жизнь дана.

* * *
Что было, постепенно отмерло,
что же не умерло, то околело,
но то, что по сю пору дожило,
протертое сквозь опыт естество,
еще болит, еще не отболело,
еще горчит, лишь малость побелело,
в закатном нимбе до сих пор ало.
Мы ловим ночь в трескучих УКВ,
испытывая долгие разлуки,
с надеждой ждя в усталой голове,
так изнутри мир тянется вовне,
все воскресает вечно и внове
в процессах осияния и муки,
и даже в данном дождевом черве
мерцает огнь науки.

* * *
Осень в новые входит права,
человек ей подвержен
и почти за такие слова
обезврежен.

Тут ему бы как раз и задать
свой вопрос философский.
Для чего умирать?
Но молчит склифосовский.

Кругозор до предела ужат,
не изменишь картины.
Тишина, холодает, дрожат
на ольхе паутины.

Но доверчиво скрипнула дверь
о свое, вековое.
Вон окошко зажглось, и теперь
их здесь двое.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Владею обоими с детства. Отец – переводчик и преподаватель языков – привил мне английский с младенчества.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Я еще задолго до школы обожал и легко запоминал поэзию, которую мне читали родители (стихи Есенина, былину о Никите Кожемяке и т.д.). Писать стихи начал, научившись писать, лет в 7. Годам к 11-ти я мог часами шпарить наизусть стихи Есенина и Пушкина и уже твердо считал себя поэтом, особых сомнений не было. Английские стихи стал сочинять лет в 14-15. К счастью, они не сохранились. Потом я, перебравшись из Кишинева в Москву, с 18-ти лет работал переводчиком в Союзе Писателей СССР. Стихов по-английски я тогда не писал, но мне время от времени заказывали переводы русской поэзии на английский.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

В отрочестве я зачитывался стихами Байрона, хотелось вообразить себя кем-то подобным – гением, бунтарем, англичанином – и сам язык манил и завораживал. Я вообще люблю языки, они мне всегда легко давались. Есть у меня с давних пор такая теория, что если ты настоящий поэт на одном наречии, то при условии равного, абсолютного владения другим языком ты, при желании, разберешься, как быть поэтом и на нем. Я нормально владею французским, хинди, урду, и у меня встречаются попытки графоманить и на них (ничего серьёзного). Я знаю, что если бы я жил во Франции или Квебеке, то в итоге писал бы и по-французски, а в Индии – на хинди и урду. (Более того, я уверен, что если бы Николай I в свое время выпустил Пушкина за границу, то тот наверняка бы остался жить во Франции и стал бы величайшим французским поэтом, затмив всех местных.)

Так вот, я переехал в США в возрасте 24 лет, живу здесь с 1990 года. Когда я был студентом в Гарварде, мне захотелось попробовать сочинить несколько английских стишков, чтобы доказать самому себе, что могу, в подтверждение вышеназванной теории. Потом у меня появился друг – поэт Бен Мейзер (Ben Mazer), ныне широко известный. Я показал ему тогда свои английские стихотворные опыты, и он мне сказал, мол, ни в коем случае не бросай, продолжай писать по-английски. Вот я до сих пор и продолжаю.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Как Бог на душу положит. Но после долгого неписания на русском мне одно время приходилось заставлять себя писать на нем, с отвычки. Как моль летит на огонек, очень хотелось вернуться в родную речь. Теперь это постепенно выравнивается.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс мало отличается, по-моему. То же вдохновение, то же счастье, та же му́ка. А вот чувствую ли я себя другим человеком – это интересный вопрос. Совсем другим я себя не ощущаю, но думаю, что тут возможна тонкая психологическая разница, ведь я обращаюсь как бы к разным людям, разным группам читателей. Допускаю, что само стихотворение каким-то образом имеет их в виду.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Да, некоторых слов как-то не хватает. Например, русских “хамство”, “выпендриваться”, “залепуха” (о слабом или несерьезном произведении искусства; так, я не знаю, как сказать моим американским друзьям, что многие видные произведения авангардного искусства и авангардной поэзии – это просто такие залепухи). Не хватает и английских “privacy” и “pesco-ovo-lacto-vegetarian” (последний термин описывает мои диетические предпочтения). Разумеется, дело не в том, что эти понятия в принципе непереводимы – они переводимы; но не хватает емкости и удобства самих слов.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Не думаю, но трудно быть полностью в этом уверенным, ведь язык навязывает определенный контекст.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Перевожу, хотя раньше этого долгое время не делал (видимо, от робости).

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Изредка могу ввернуть иноязычную строчку там и сям, но макаронических стихов никогда не писал.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Набоков и Беккет.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Язык всегда естественным образом ведет за собой. Мы ведь не только пишем, но и говорим по вдохновению: начинаем предложение, еще не зная, как оно закончится, каким боком развернется. Кривая вывезет, грамматика не подкачает! Но то, куда ведет нас наше вдохновение, зависит от языка и от его литературного и культурного наследия. Однако разные языковые сосуды сообщаются через мозг. Например, я впервые “просек” разносложную рифму и верлибр через английский (еще до того, как эти поэтические явления укоренились в русской современной поэтике). А версификаторским чутьем я обязан в основном русскому (в английском языке метрика стиха далеко не так обширно разработана, как в русском), хотя и английский в свою очередь обогатил мои представления о возможностях стиха.

POEMS FROM SIMPSON DESERT

GEOMETRY OF A DESERT

at the first glance
Australian desert looks flat
plain planes of redness
red purple ginger grey foxy
rufous orange burgundy and black
sand of the desert
bottom of a prehistorical sea
covering bones of ancient marsupial mammals
minerals oil coal and opals
the most dangerous spiders and snakes
cries of eagles rocketing to the sky
secrets of a disappeared aboriginal civilization
endless contiguity
to the eternal geometry

POISONOUS OCTAGON

i recently solved a koan
harder than angle trisection
and quadrature of circle
more important than these tedious riddles
as your life in a desert
depends on it:
place a dot in the centre
circle it with an octagon of legs
and chelicerae with fangs
that inject venom
sufficient to murder a bull
what would be the radius of a cobweb
you get yourself into early in the morning?
almost impossible to see from outside
the answer like in every koan when solved is obvious
there is no radius:
the web is an endless spiral
it is everywhere around you

TWO BASINS FORMING A SIGN OF INFINITY
i.
at dawn, steam dances over the pond
restless flycatchers
swing over the water
close to boiling
a spring in the steppe
at the edge of the desert
black clay on the bottom current
brings leaves to the right side
where one can lie on the surface
not moving
like in the Dead sea
on the left the water is fierier
there is the spring
water rises from prehistoric depths
water calls water cries water waits
absolutely sterile water
neither a jellyfish nor a frog nor a fish
nor a snake nor a sea crab
nor a serpent
nor rainbow serpent who made everyone here
almighty serpent who made
every creature around
alive and dead
no one can bathe fearlessly in this water

ii.
past
marigolds on the tops of the grass
that soon become edible berries
past
stones baked in clay
past
hair of woodened jellyfish
along
the creek of a dried-up stream
past
bushes of blossoming wattle
by
the sand burnt during the last year’s heat
by
dry brushwood
stepping
on the deep clawed prints
climbing
over dead trunks
diving
into the sand
past
the rookery of wild dogs
along
the ant trail
by ash
by black ash
through the rustling of dry sedge
through the sedge
through the rustle
through the rustle
through the rustle
I climb to the top of the hill
over two ponds of black water
to meet with the rainbow serpent
I now remember
I’ve been here before
when I was a kid
and a young girl
barely parted with childhood
but the last times
meeting its gaze
I did not recognize it

A GIRL IN THE MEADOW

The voice was sweet, and the beam was shining,
And only up there at the royal rack
A child, conversant with secret, was crying
That nobody, really, would ever come back.
Alexander Blok. The girl was singing in a church choir.

A girl in the meadow is playing a flute,
and sounds fly up to the dome of the sky.
A girl knows neither sorrow, no fear of war,
long hair in plaits intertwined with a ribbon,
wearing school uniform, she stands bare foot,
a girl in the meadow is playing a flute.

A girl in the meadow in playing a flute,
melody twines into a sandy whirlwind,
twists with smoke, makes eyes fill with tears,
chorus of cicadas joins from entrenchment,
angels fire case shots
of infinite beauty from their mighty barrels.
A girl in the meadow is playing a flute.

A girl in the sea is playing a flute.
A ship would not pass there, a poor sailor
would not find a shelter, reach out
to a populace, give him your hand
without regret, without pity, at dawn turn
the regiment against the angels, snakes,
wind, spiders and terrible weather,
in the eye of the storm listen, stay still at the thunder,
in tears, longing, deep, in an abyss volute,
a girl in the sea is playing a flute.

A girl in the sky in the dried blood of the earth,
from sunrise to sunset continues playing a flute,
scraps of the sound tore free,
a girl, disobeying the orders, drives a wedge,
take in your hand, let’s say, a burned bush, a ladder to heaven,
don’t you look down, steps melt, steps are melted, mutated, are mute…
Do you hear? In the distance, high up, don’t you pity her,
a girl in the sky is playing a flute.

A girl in the meadow in playing a flute,
and sounds fly up to the dome of the sky.
Someone must play to the sunrise,
someone must open the curtain, look outside,
opening gates by the sounds of the flute,
scaring away the flocks of the crying cawing angels,
see the sky, city, lioness, cow and eagle.

A girl in the meadow is playing a flute
and sounds fly up to the dome of the sky.

WONDERFUL EXTINCT SPECIES

hurry up, son, aren’t you excited?
so many years ago i ran fast when my dad called me there
i longed to see them
the wonderful creatures
dwelling behind the bars
they were amazing
there were plates on the fence
do not feed them
do not pet them
do not shout loud
do not throw rubbish inside the cage
even without a plate
no one would throw rubbish
at these wonderful creatures
they were so precious
especially during the spring
they pay no attention to loud sounds
our whisper and laughter
street noises
cars growls
thunder cracking
just grown up creatures were there
they ignored everything that happened outside
in a corner of the aviary a jasmine tree grow
it was covered with a lace of flowers
they were sitting under the flowering branches
petals showered
on their whippy backs
on their elegant legs
on their short waved hairs
the wonderful creatures
stretched their backs
twisted their long legs
waved their short waved hairs
young creatures wore pink
older ones – lilac and mauve
really old ones wore purple
with age they grew also the size of the pearls around their necks
they smoked flavoured cigarillos keeping hands with mouthpieces far aside
thin mouthpieces
thin cigarillos
thin fingers
smoothest skin
once i saw them eating
another time i saw an elegant creature in a tuxedo and a top hat
he approached them
he bowed
they all bowed in response
then one of the creatures in pink got up and reached out for a hand of the one with the top hat
they proceeded to a burrow in the depth of the aviary together
another time i saw a car arriving aside
there was another one at the wheel
a new creature
he wore a plaid cap
he wore dark glasses
he wore a checkered tie
a creature in pale pink foam jumped to the car seat next to a new one
they disappeared in smoke and clatter
i was imagining the creature in a top hat and the creature in a plaid cap
met
come closer
pull out their short guns
count steps to twelve from each other
turn around
and shot!
i pleaded my father to come see them another time that same year
but once in a year was all we could then afford
with every season there were
less and less interest in them in the public
less and less visitors
higher and higher price
until they were all were extinct
the aviary was rebuilt for marsupials
there are pretty koalas there now
they chew eucalyptus leaves and nap in the trees’ forks
come on, hurry up, son
aren’t you excited
to see a koala
chewing eucalyptus leaves
and falling from the tree fork

КАРТИНКИ ТАРНА

ЦВЕТА

белый не будет белым в признании
призрачной призмы
начать с бордового зарева
усталости после дороги
прыгнуть к поверхностным снам
поздним морковным утром
за янтарной занавеской из льна
болтовня дроздов в кружеве
изумрудных листьев плюща
наконец приступить к работе –
лента закладки прячется в голубизне полей
на страницах плетенье легкомысленных слов
до слепка синевы на обложке
теплая тень блик погас
лиловый покой
все проскочили цвета –
по циферблату луча по стене

ФУНДАМЕНТ

дом строят на поле на вершине холма
где на траву возлегла корова
так принято с давних времен
так выбирали место
для Трои
колокольчик привязан к наличнику
якорь закопан под дверью
чтобы стены держались крепко
дождь смотрит в окно
облако поднимается рамой
над спинкой кровати
хоровод расписных голосов
вереница звезд
в трещинах свода
на клумбе сохнут тюльпаны
асфодели и гиацинты
над верандой кормушка для птиц
пусть щебечут весь день
громче шепота моря
неразличимого
за васильковыми скалами
за сиреневым лесом

СТАРЫЙ САД

старые камни и щебень
в сорной траве потеряны розы
выросли густо фиги, но не бывает плодов
виноград оплел прутья беседки
земля слишком суха
обойди все деревья: вишни и абрикосы
старая груша горбунья и колючки кустов
за углом бельевые веревки
чужая память свисает с ветвей
пыльным дрожащим легато
неизвестно что прячется под лопухами
если могу посоветовать – лучше спили
чтобы не распространялась зараза
морщинистый ствол
осторожнее здесь муравейник
черные муравьи перебегают тропинку
к пустой покосившейся высохшей будке
у ржавых ворот
газон незабудок

*
чтобы отвадить лису от курятника
нужно опрыскать тропу
по которой она нашла доступ в дом
святой водой родника
вылить воду в лисьи следы
и лиса больше не ступит в курятник

чтобы отвадить от кроликов коршуна
нужно вылить святую воду родника
на ветки дерева
до каких только сможешь достать
где сидела хищная птица
коршун больше не сядет там
не упадет на двор выпустив когти
не унесет кролика

чтобы отвратить от дома зло на весь год
накануне праздника
нужно вылить святую воду родника
на дома четыре угла
и зло позабудет дорогу
не решится переступить порог

вода родника приобретает силу и святость
когда накануне нового года
ее процеживают
сквозь скорлупу яиц
зарезанной только что курицы
сквозь пух зажаренных кроликов
сквозь пепел елки
на пепелище дома

ДОЛГИЙ ДЕНЬ

на рассвете поднимаюсь работать
прорастаю насквозь
вгрызаюсь корнями чувствуя холод стены спиной
тянуть нити зимы из огня
тянуть и тянуть выпуская побеги
пятеро мелких крысят
под выкинутым диваном за краем деревни
под ночам крыса выбегала наружу
перебегала дорогу к высокой сухой траве
у мусорных баков
медленно возвращалась
ложилась сытая рядом со младенцами
те урчали во сне находя материнский бок
пищали пока не услышала кошка
через тропу на клумбе разгоралась война
амариллис сожрал тюльпаны
и проиграл гладиолусам
исчезнувшим с наступлением августа
вытягивать холод из ночи подниматься
над землей десятком доверчивых глаз
маленькие луковицы прижимаются
друг к другу боками пушистой шерсти
кладка яиц уже треснула с узких концов
первыми вылезают салатовые хвосты
мама крыса не нашедшая под диваном крысят
думает дети играют в прятки
под гладиолусами или тюльпанами
застывает поводя усами находит
тянет салатовые хвосты
один за другим они ломаются у нее в зубах
испуганным сочным писком
крыса облизывается в темноте
выкапывает нору поглубже
еще глубже там прячутся дети
в глубине вдоль нитей осенней листвы
острой иглой и шелковой нитью
пришивая к забытью пробуждение
амариллисы разворачиваются наружу
я возвращаюсь мою руки хозяйственным мылом
тру щеткой мажу смягчающим кремом
идите малышки под бок с хвостами и без хвостов
всей гроздью с мягкими молодые корнями
как есть в розовой скорлупе идите
вы в безопасности
здесь

*
от середины лета дни разбегаются по сторонам
теряя на трении на столбах вдоль дороги как колобок луны
все короче с каждой ослепительной встречей
собака на трех ногах из дома напротив сквера
встречает каждого проходящего мимо
виляет прохожим хвостом
ветер шелестит цветными флажками
местные заказывают в кафе только бокалы вина
фокусник пугает малых детей развлекает местных
показывает им старый трюк со змеей у столба
женщина в черном везет по дороге в тележке валежник
шатко и валко тележка хрустит по камням
руки старухи дрожат немеют спина прямая
сухие глаза старухи не различают
среди хвороста на тележке
саламандра шепчет гадюке:
— что ты видишь, подруга – вижу, горит трава.
старуха останавливается около фокусника:
— зачем ты вертишь веревку вокруг столба?
фокусник зовет ее в дом и предлагает разделить хлеб и постель.
саламандра шепчет гадюке:
— подруга, теперь она ляжет с ним и станет опять молода?
— что ты, подруга, она только сожжет его дом
и возвратится к себе с тележкой наполненной хворостом
и легкою головой.
— что ты видишь подруга, снова горит трава?
— подруга, трава вся сгорела, скоро придет зима.
местные пьют вино в кафе через дорогу от сквера
смотрят на сквер на север на месяц на пустой столб
старуха уходит прочь
собака на трех ногах ловко удерживает равновесие
виляет хвостом прохожим
знакомым и незнакомым
ну здравствуй моя собака

ТИШИНА

нескончаемый стук капель по подоконнику
шепоты веток липы теряющей листья
позднее лето поздно вставать
поздно ложиться спать
под яблоней догнивают плоды
голые косточки абрикосов съеденных червяками
окружили ствол забираются в мокрые ямы
доски небывшей веранды
лежат у забора намокнут сгниют
запах упавших листьев мешается
с запахом яблок гниющих под деревом
запах грибов в кучу все
сожгут на бетонной площадке
естественно не горит
чадит сыплются искры
наконец дым
прогоняет запах гниющих яблок
грибов абрикосов листвы
когда листья сгорят
я уеду отсюда
останется тишина

*
потом между католическим рождеством
и праздником нового года
накануне первого января
отмечают еще один праздник – Сильвестр
Сочельник
в этот день пекут хлеб
пироги из сдобного теста
в виде маленьких человечков
их называют Этьен или
как говорят на юге – Эстев
чтобы назавтра раздать малышам
в доме сытно тепло пахнет сдобой имбирем корицей
пироги ставят в печь
старики вспоминают как шли друг за другом по улицам
жарким как печь
строгие лица смягчаются от огня
руки крепко держат оглоблю
на которой вползает в печь тесто
чтобы стать хлебом
Этьеном или – как говорят на юге – Эстевом

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?
На русском и иногда английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский родной, английский изучала в несколько заходов с детства, лет с пяти – частная учительница, в средней школе – школьный учитель-американец, в институте натаскивали быстро читать тексты, в основном технические, потом большой перерыв в английском и переход на французский, а после эмиграции в Австралию снова английский – австралийский, разговорный, деловой, ежедневный.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском лет с 17, для себя, отдельные вещи – лет с 12.
На английском – около 40 лет, постепенно, после переезда в Австралию.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Чисто практическое желание и необходимость общения, в том числе в литературной среде, и тогда желание показать свои тексты коллегам – местным поэтам и участникам литературных вечеров, которые я здесь посещала, и участникам конференций-фестивалей, в которых я изредка участвовала.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Я в основном пишу по-русски.
Английский возникает довольно редко – хотя в последнее время чаще, чем прежде. Правда, в последнее время я вообще мало пишу.
Выбор языка рождается, наверно, из внутреннего диалога. Если я что-то читаю или лучше даже когда готовлю выступление, лекцию на английском, то я начинаю про себя что-то проговаривать и какие-то параллельные мысли появляются – естественно, тоже на английском.
Или же внешний импульс – текст появляется для человека, например, стихотворение «Maze/Gaze», написанное глядя на картину художника Джона Хиигли; для специального события: поэтических чтений, фестиваля математической поэзии, для выставки.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Отличаются. На русском стихотворение или его большая часть может появиться в полусне, в голове, устно. На английском в голове удерживаются отдельные небольшие фрагменты, процесс больше завязан на письмо, более прирученный, кабинетный.
Человек при этом тот же, сущность не меняется, но средства разные. Это как рисовать – акварелью или пастелью. Я предполагаю, что на обоих языках знаю, что хочу сказать. Но в разной степени могу это сделать и потому должна пользоваться разными техниками.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

В первую очередь мне не хватает словарного запаса на английском языке. Как-то идею я выразить могу, но не уверена, что лучшим из способов – звуком, оттенком. А когда задумываешься – останавливаешься и теряешь нить.
Во вторую очередь, может не хватать не слова или понятия как такового, но ассоциативного шлейфа, который обобщенно называется культурным кодом – цитат других авторов, песенок, картин, календаря – последнее существенно в отношении австралийских реалий: без привычных календарных отметок, с вечно голубым небом и относительно небольшим перепадом температур, и с перевернутым календарем – обозначить время года, вообще чувствовать время года оказывается сложно. Для меня это вопрос обозначения времени как такового, календарных дат, скажем – Рождества, которое тут отмечается посреди лета, в жару, как только начинает убывать день! В таких случаях получается, что надо объяснять, о чем говоришь – что утяжелило бы текст.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

По-разному бывает. В основном это вопрос той же техники, (не)владения тонкостями языка. На английском, наверно, получается более прямое высказывание, зато может быть и более глубокое, закопавшись в смыслах, а не в оттенках смысла.
Впрочем, это судить читателю, проявились ли оттенки или глубины.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Да, в обе стороны – когда хочу поделиться с иноязычной аудиторией и когда это возможно сделать. Или оставляю текст только на том языке, на каком он появился.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Нет. Практически нет. Из общего неприятия разговорных макаронизмов.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Владимир Набоков, Андрей Макин, Ромен Гари.
На самом деле в эмиграции, в местной литературной среде это скорее правило, чем исключение. Оказывается, едва не для каждого автора, которого я здесь встречала, английский язык не родной. Ну пусть не каждый, но таких очень много – обыкновенных австралийских писателей и поэтов, отлично пишущих на чужом для себя языке. Многие, конечно, родились здесь или приехали детьми и ходили в детский сад, школу и университет. Но все же – английский им не родной язык.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Больше влияет русское культурное наследие, разумеется. А затем – мировое (в основном в переводах на русский язык) и некоторое количество текстов, прочитанных на английском и французском. Тут и проза, и поэзия, и концепции, включая научные и философские. Плюс личное восприятие – путешествия по разным странам. Как влияют – долгий разговор, в разных случаях по-разному. И снова, наверно, это судить читателю, проявилось ли что-то в текстах.