ADORNO IN DURISCHES’ PENSION

It is hardly common knowledge that Theodor Adorno, visiting in the 1960s the Durisches’ pension, met a nonagenarian, Mr. Zuan, who remembered Nietzsche like I remember showering my fidgety Zaika with sloppy smooches before she’d leave for work. The text below is tangentially related to the encounter.
What is being regenerated here and perhaps more pertinent to your sense of well-being, is it going to end happily? I mean, when I hit the period key for the last time, hate to end my curlicues with a question mark, or, Strunk & White forbid, a semi-colon, I’m not here to wallow in self-doubt, or wax Flaubertian, should we project beyond finality of that point and surmise that everyone involved will live happily ever after, except for the really awful people we don’t even come across in real life much, people who do horrendous things to their fellow humans because they are just incapable of doing good things or they don’t think their fellow beings are all that hot, unlike you and I, the do-gooders verifiably known to do (good), or society has dealt them a lousy card, maybe a Joker, a shapeshifter, who just wouldn’t keep still but in fact changes suits at the drop of a hat, lo, he is a used car dealer in a three piece suit, or a meditation instructor in spandex impressively exposing his six-pack, and when you least expect it he’ll do a switcheroo, contrary to player’s best interest. … Gets them anyhow, good guys get what they want, only better so long as they live long enough to read the manual soaked through in gasoline, and learn at the last rest area just before the inevitable how to take advantage of all the features this year’s model is furnished with, nipple lipstick holders optional. The beginning, the source, the springboard, I don’t care what you call it, even though as a writer I probably should make it my business to know what things are called, there’s even a word for a one-legged crow hopping aimlessly in the fresh snow outside my window as I write this, they tell me, comes from a place of relative quiet, stability, the mood is festive, punctuated by the corks a-poppin’, can you hear the entire hit parade of 1940 on the mental soundtrack, I don’t mean the decade, but that very year, the Andrews Sisters and Benny Goodman being just the tip of the mellifluous iceberg, if you don’t, I’ll give it a little a referential push, the rest will fall into places if patience is indeed your middle name, though no guarantees are bespattered at this point, big celebration, the newlyweds are dancing or copulating, or maybe she is dancing, he is copulating with her shadow on the wall which can, in fact, ought to be construed as sort of a dance, too, not dissimilar to shadowboxing only with more pronounced pelvic thrusts. Any dance is a copulation, while we are at it, sublimated or barely so, I recall twirling my Zaika four times a night, I was bit younger then, of course, but so was she, nah, age has nothing to do with it. It’s getting it and maintaining it for hours on end, call me to share you self-destructive thoughts, they are always fun to dispel. Perhaps the exception being tap-dancing, flamenco, too, which in 9 cases out of 10 is a symbolic trampling of the Dragon by St. Georgy-Porgy his spear aquiver with noble rage.

NABOKOV ON HIS WAY TO BUY CHEESE IN MONTREUX

I always felt a modicum of ambivalence towards the expression ‘when all is said and done’. There was something a little too optimistic about it, too facile. Unlike “til Kingdom come’ which implies an impossible proposition, or a process that will last forever, or at least well past the point where the participants and spectators cease to be, ‘when all is said and done’ implicitly invites you to stick around so as to hear the final say, if not the last judgment, the verdict perforce articulated for your benefit only when there’s nothing left to say or do to alter or revert it, describes a moment of stillness as in the state of Nirvana? a return to the Golden age? – but pronounced, if I may be permitted to pursue my query a bit further, exactly by what judge or group of experts? Are they deathless beyond a reasonable doubt, or were much younger than you or I rolled into one (I’m wearing my smock and denim cutoffs at this writing), or did they have a dubious privilege to participate in the judged events?! Tested ground treaded upon at your own risk, a feverish two-headed Guinea pig, find a robust specimen, you want the purity of the experiment, clip your fingernails first. Three days from now a casino will burn down. A writer is walking his dog on the embankment and smoking, no wait, he gave up smoking 5 years ago. Neither too literal, nor two illustrative, rein in flights of fancy like he did in New York working on his last one. What did Vera ask him to get other than milk and cheese (what kind? memory, speak!). I remember that tree. I remember that lake. In his heart of hearts he had nothing against Freud. The fear of influence mingled with the fear of losing not the job, the ascendancy. Still jealous of Boris’s early work. Always immaculately dressed. What does it matter what he thinks of Chekov now that he ceased teaching Chekov. Dismayed as ever by the mauser-wielding Cheka jumping at him from Anton Pawlovitsch’s latinised name. Elementary, Emmentalsky!

ИЗ ЗАПИСОК СТАРЕЮЩЕГО ЭРОТОМАНА

1, Случились в ранней юности моей подосиновой два дружка закадычных: одного назову здесь Постербоем. Вернулся из армии с аритмией и незрячим почти; и Щелочь (для противников идеологических: Сволочь). Неразлучны: ночь, а в дурачков режутся, телок продажных кувыркают, другие тогда и не давали почти, на такси один, другой пешим ходом, но споро, атлет. И дуэтом могли. Шелочь рулады, Постербоем: сурдан, сурдан – стращал приблудших, чтоб заплатили, чтоб перестал или чтоб перерыв длинный очертил. Однажды начос заказали в харчевне, что Хуан-заика у шинка держал, а холодрыга! И склизко: «стервятники» шмякают оземь с подносами, покорно, но с взвизгами. Оба в польтах сидят, не шелохнутся, Постербоем и Щелочь начос на себя с непривыхи опрокинули, пальто с начосом-то – острить сподобились было, как же поостришь тут, а тепло беречь нутряное? Вспомнилось на хатха-йоге.

2. Мою первую женщину звали точно так же как вторую: Ив. Но это если по-здешнему, а первая была ещё там: Ева Райхгендлер. Называйте это преемственностью, случайностью, хотя врач здесь называл меня счастливчиком и баловнем судьбы, полагая, что пронесло, и убедительно просил тщательнее предохраняться. Сказано сделано. Эх, Ив, SD Ив, даже не вспомню твою фамилию, хотя вроде со всеми бывшими успел тут задружиться и на праздники шлю виртучмоки и кисанькилапоньки. Третья, и тут уж начинается легкая чертовщинка, была Эба, так на испанский лад произносилось её имя: Эба из Баленфии. Встретились на 57-й стрит, где я брал уроки рисования. Чем я только не маялся вечерами, ради эмоционального контр-баланса удушающему Уолл-стриту насупротив. Голосистая – страх, но я не люблю о личном на людях. Про четвертую мою Еву, не по счёту, но по имени, если позволите, чуть позже. Зверь-машина, если вкратце. А чечетку на столе отфигачивала, головой чуть касаясь люстры трофейной!

3. К моему бывшему соседу-видеографу, мужскому шовинисту Зиновию раз в неделю в Парк-Слоуп приходила черноглазая массажистка Тося: массировала уставшие плечи еврея, дряблый телесный низ, лодыжки. Он был в летах уже, однако заигрывал с ней бесцеремонно: присматривался к декольте, однажды чмокнул в палец. В августе пытался обхватить влажную шею, толстыми губами еще чуть-чуть и дотянулся бы до подбородка. Тося вспыхнула, щелкнула его в пах дважды, с небольшим интервалом. Зиновий заголосил: а вот так мне бо-бо!! А мне противно, резко бросила молодая женщина. Сбежались соседи, стали шептаться неодобрительно. Она схватила сумку с полотенцами и лосьонами, ринулась из спальни: домогательства старика, суд линча – не для свободной дочери Ферганской долины. Муж Тоси потом преследовал Зиновия, угрожал расправой, кажется легонько постукал, потом по пивку пошли. Прошло пять лет. Встречаю я Тосю на Юнион-сквер. Не узнать ее: пригожей прежнего, пузатей. Зиновий-то за Трампа голосовал, говорит. А сама? Она затряслась: Забыл, нелегалочка я? А если б легалочка? Не ответила, только хрюкнула в соломинку зеленого смузи и прищурилась хитро.

4. Уезжал я из России моей, кто не помнит, по визе для одаренных людей, которую перекупил у одного скрипача и шахматиста, семи пядей во лбу человека, на удивление не еврея, холостяка на полтора года старше меня, почти лысого. Пришлось обрить голову и мне. Кое-что подделал, кое-что додумал, несколько дебютов разучил уже по дороге в Вену. Получил образование на кампусе оплота левизны и антисемитизма ун-та Беркли, но поскольку был евреем фейковым (по документам никаким), то не очень комплексовал на демонстрациях против пятого-десятого. Про то, что настоящий сообщила за завтраком вторая жена, тоже, доложу вам, к евреям, чуть свысока, даже периодически опускаясь на корточки и ластясь. Любил ее со всею страстью первой молодости, иначе развелся бы через год. Когда она получила свою джейванку (мы еще шутили: Дохтур Джейванко, итить-молотить), отправились праздновать в ресторацию, одну из лучших в городе. Протестное сознание в те годы было вегетарианским, в основном кричали: Рейган гондон и жгли бюстгальтеры, поэтому заказали рыбу-скат, к ней манометр из спаржи, понятно, декоративный. Ганя выпила лишнего, стала всех обзывать жидами. Хотя даже я был тем еще жидом, остальные же – негры и японцы по преимуществу. Американцы же нас на дух не переносили, стену вокруг себя незримую возводили, овчарок науськивали. Так что Трамп – феномен не сегодняшний, доложу я вам, Тосенька.

(с) 2019

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский стал изучать с первого класса советской школы с преподаванием ряда предметов на английском языке. Русским владею с раннего детства.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском стал писать, временно вернувшись на год в Москву, в 1993-м, через 16 лет после эмиграции в США. На английском в начале 80-х писал эссе и сценарии для киношколы, в настоящий момент вернулся к прозе на английском, по-видимому, безвозвратно.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Университетские записи в дневнике для классов по биологии и экологии делал по-английски (повадки калифорнийских уток, ящериц). Сценарии для киношколы писал по-английски. Но на тот момент я был всего пять лет в США, и реалии оставленной страны и некое многословие диалогов требовали другого формата и языка.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

По-русски практически больше не пишу. Хотя написал 5 или 6 книг. Если не считать виньеток о школьных проделках при участии недавно ушедшего близкого друга, которые пишу сейчас . Все это было там и тогда и требует «того» языка. Поэтому можно утверждать, что предмет диктует выбор языка. С другой стороны, половина романа, над которым работаю по-английски сейчас, происходит в Москве 90-х, куда вернулся уже совсем здешним. Отсюда и выбор языка. Помимо прочего, 42 года пребывания в США подталкивают к решению упростить процесс и обходиться без переводчика. Однако всякий раз заставляя молодых москвичей в романе говорить по-английски, чуть задумываюсь над аутентичностью подобных «субтитров».

6. Отличается ли процесс письма на разных языках?
Чувствуете ли вы себя другим человеком\писателем, при переходе с языка на язык?

Все меньше и меньше. Жду воцарения некоей строгости в моих английских текстах, как некогда был рад уходу от барокко ранних русских текстов, пусть частичному. В этом смысле, формально английские мои тексты чуть «отстают» от русских стилистически. И рад частичному освобождению от культурного багажа, все менее, к счастью, ощутимого ввиду удаления территориального от культуры.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Редко. Вполне доволен приматом смысла и сознанием того, что если не найду одно слово, найду другое. Что частично зависит и от того, с кем сегодня виделся, и что вчера ел на ужин. Вчерашний буквально пример: хотел воспользоваться отрицательным восклицанием в тексте, знал как звучит, но не мог вспомнить как пишется. Уже склонялся к «uh-oh», хотя оно, конечно, обозначает удивление. Гугл подсказал: «uh-uh». Спасибо ему. Но ведь есть преодолимые задачи и посложнее.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Не меняется. Но результаты будут различными, часто несводимыми друг к другу, в зависимости от используемого языка.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Нет. Переводить себя на другой язык я бы никогда не взялся, получится (для меня) совершенно другой текст. Что, возможно, не так уж и плохо, но не лучше ли сочинить новый текст?

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Изредка для комедийного, макаронического эффекта, где кириллицей воспроизвожу английские лексемы. Есть текст Inner Thighs To Die For, весь состоящий из чередующихся английских и русских предложений, иногда перескакивающий с русского на английский внутри предложения.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Беккет, Набоков.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Возможно тут следует говорить о предпочтениях доязыковых. Люблю романтиков: Одоевский, По, Жуковский, Готорн, Бестужев-Марлинский, Лермонтов (проза), Мелвилл, Баратынский, перечтываю их периодически. Думаю, что косвенно и Сильвия Плат, и ее подруга-антипод Энн Секстон, и Пинчон, которым увлекался в молодости, так или иначе оказали влияние на мое письмо. Помню, в четырнадцать лет прочел «Гамлета», уже не скажу в чьем переводе, и некоторое время проявлял подростковую агрессию по отношению к старшим. Хороший текст, однако. Запишу его в общекультурное наследие.

CAFE

1.
…I come to this cafe
to read the signs of madness
on the ever-scared faces
of the by-passers

I hide my eyes between the lines
of the accountants’ book of their lives
watching their shadows
to read their thoughts

then one of them asks to sit at my table
pretending to chat (but in reality
starting an endless monologue
of his invented life
spitting out names/dates/facts)
I pretend I’m listening
& even making notes
I give him the desired nods
& smiles & sighs
in the right spots of his self-forgetting narrative
about himself
(a lecture on self-pity)

a couple of hours pass by & he
looks me in the cold reptile eye
for the first time
shivers
jumps up & leaves never looking back
nor saying a word

the next morning he drops his job
asks for divorce
or they find his corpse in the bathroom
smiling sardonically

the next evening
I come to this cafe
to read the road-signs of sadness
on the ever-sacred faces
of the by-passers
passing away…

2.
…One day you come in & pretend
to listen to my legend
smiling politely
but I can see the dimness of your eyes
while you float far away into your own
memories & cannot notice
how I knit words into a transparent cobweb
& you’re the one to be caught up
next

I look at your pale fingernails
& memories overwhelm me
images chaise me
extinguished voices & dead faces surround
our little plastic table
which now seems ephemeral
(this cafe tonight is a mirage oasis
in the desert of eternal yesterday)

did you know memory is the best hunter?

you may run away to a different continent
or into a different pair of arms
but it’s only fair there’s no difference
in where you are
you may hide in creativity
or in the daily routine of food/money/sex
you may rush from being a misanthrope
to becoming an altruist (the top
egoist of all)
but you will never escape from memory
never erase your shadow
for even having blown it all up
in your own chased mind
you can never hack the security system
of other people’s merciless database

forget it
although people tend to remember nonetheless
(in their loneliness they gasp
for a juicy bite of someone else’s privacy
falling drunk with their twin-drunkard’s blood)

relax
don’t you remember
those who carelessly approach us
in their naive praise of Mnemosina-Bacchus relationship
become alcoholics anonymous
losing their identities
together with their personalities
& personal lives

dramatis personae!
they tend to crowd in clubs
of our forgotten shadows
long after we stop recalling their names
(names indicate a person still exists)
they come to our cafe
to lose their names & lives
in our eyes…

3.
…they call me Monster & you
call me Wonder
they always mess up words
& call you by the name you gave me
whereas I am the one who calls
you by your real name
that they have given me

(you have no preference in being
one or the other
you like both titles)

at night I think you’ve no
preference in anything
for al is equal to you
& all is pretense
(it’s the weird quality of a liquid
adopting the form of any vessel
for the sake of equality)
but the light comes to blind me
of seeing the blind you
& then I don’t care whether
you need my fire
at all

I just burn

you know I would have turned you
into a poisoned steam
if I could have let go of my freezing pride
but you are right to not care, too
as long as I
don’t make your stream boil too hard
(if we both had at least one heart
for the two of us
we’d have it boiled & eaten
by now)…

4.
…I look at you across the table
& see no physical resemblance
between us but in the blank glassy lizard gaze
of paranormal sanity they often
mistake for madness
we are spiritual twins
(for it’s dubious the likes of us can
possess a soul) & thus
both have no preference
in terms of our material pretense
in our predatory games with blood & flesh
(granted a prey is fresh enough)

you are a hunting shadow of the past
I’m your reflection in a broken mirror
lie to me as I do to you
(but we don’t even care enough to lie
beside each other
in the grave we dig)…

5.
…but listen
we both buried many souls
forgetting voices/faces/names
but they continue to exist
somewhere in their created Limbo
of their memory about our past
from time to time they come
to this cafe & vomit their pain
on the eternal glass that we have set
between us & them
(ironically, the same glass distinguishes
me from you
& simultaneously it unifies us in our
perverted brotherhood)

remember the seven of us
dancing on the shore of a lost forest lake
by the chanting fire?
(soon only two of the seven will remain
& we both know who they will be)

back then, under the young spring moon
we’ve been drunk like fish
that came up to the surface to watch us
laughing insanely
at the early Christians mutated
into the urbanist pagans like ourselves
(the water was boiling with fish eye-balls
& open suffocating mouths)

I remember the Bacchic fire in your eyes
& my Maenadian song
& our mutual enamoring with Pan
& if you don’t recall it Dionysius
I’ll pour some more blood of the past
into your cup to help you
regain your blazing sight…

(2003)

***
someone hears what I think

…At times
I grow restless with the idea
of someone hearing
my thoughts

you say such fancies
often arise in an urban environment

you try to comfort me
me to whom the very word comfort
sounds meaningless
disassociative
useless in a world where everything
tends to be used or useful

I do not use words & worlds
I create them

but then come the users
& utilize every thing

so I stop

lying on my belly
looking through legs passing by
(some passing away every now &
then)
laughing quietly at myself
lying here on my belly
in the middle of an avenue
in the middle of the city
I catch my idée fixe again

someone is listening to me thinking

my every little thought then
exploits another Hiroshima
(the radiation of fear
burns my cells away
they now phosphoresce in the dark
& I can read
the cuneiform poetry
on my palms in lightless night)

I catch a peacock-tail of my
obsession
& every tiny image
in my head
blows the trumpets of Jericho

so I run

seeking a shelter
(an air-raid shelter)
& find one
but the ideas detonate inside
echoing, resonating
from each wall (& a ceiling
& a floor)
of each quasi-saving pseudo-cave

someone hears what I think

so he must know
how I feel about it
he must be grinning
the Great Cynic
the ear of the world I’ve
created

so I create a word
a clockwork bomb of a word
& set the time
& wait

(you wish to hear the word)

oh you will (you certainly will)
for it is you
listening to my thoughts…

(2002)

***
…Once in a while the Great Inquisitor of me
finds two creatures, dead
having eaten one another
The dilemma is
they both started eating the other
from the head

What I hear is
the echo of the future yet to come
visions of great transcendent light
are frequent and freak visitors
in the dusty prison cell
of my brain (supposing a woman has one
or at least pretending she has)

my fatal fantasies are the inquisitors
to put me in the Poe’s
most-desired well
in which I fight for th’ right to be oppressed
by the eternal wraith

I pause and pose
then pass the border of the height
the figure of infernal fire
with burned-across angelic wings
is me
I am my greatest devotee and fan

the altar thirsts for magic juice
th’ timeless infinity holds its breath
and fears to be abused
I dig the grave for gnawing skulls
and let the future free…

(2002)

(карманный классификатор)

…Ведьмы потому так безобразны
что платят за силу
здоровьем и красотой
наглядный пример
отражения деяний и отношения на лице
и теле

вампиру бессмертно скучно
с самим собой
и он стремится высосать жизнь
других до капли
он не страстный и загадочный
а либо голодный
либо его тошнит после всего
чего он там наглотался

оборотень хочет быть кем-то другим
не собой
а кем-то сильным и смелым
и свободным
работает каким-нибудь клерком
ходит в походы
в особо запущенных случаях –
с гитарой

призраки страдают от нехватки внимания
и незавершенного гештальта
полтергейст как перверзный нарцисс

зомби – рабы системы
жертвы маркетинга
мастера флешмоба
прекрасные командные игроки
такие делают Черные Пятницы и революции –
за других

орки, эльфы, тролли –
существа одного порядка
обитатели виртуальных глубин
всегда готовы умереть или убить
за свои идеалы
и шутки ради
их можно купить
если преподнести оплату в виде приза
или дани

феи –
это ведьмы
в эмбриональной стадии развития

листы для заметок…

***
…Кто эти люди
лайкающие беспомощность
комментирующие недоумение
делающие репост в рифму к селфи
кто эти люди на экране твоей ладони
чья это жизнь листается снизу вверх
почему ты никого не узнаешь
ничего не знаешь
никуда тебе не нужно
зачем ты сейчас живешь
почему не боишься…

(погоня за белым скроликом)

…С тоски на радостях запостил селфи
обновил статус
наотмашь отлайкал ленту
социальные сети – рай интроверта
эдемский садик для великовозрастных деток
приют одиноких
оплот психопатов
свет мой зеркальце для нарцисса
отвал башки для орфея
идеальная имитация социальной жизни
до отказа заполненная свежими новостями
значимыми событиями
важными дискуссиями
нашпигованная актуальным контентом по самое не балуйся
что у вас нового
о чем вы думаете
вселенная жаждет твоей реакции
бесценного мнения
щедрого комментария
не стесняйся тесноты мира
четыре рукопожатия – и день прошел
всех нас однажды отсюда выгонят
за бесстыдную наготу…

***
…Ты спрашиваешь, как дела, что нового
ждешь новостей
что я могу ответить
что ничего не меняется
не происходит
не настает
никогда не перестает
не рассказывать же тебе
что встало солнце…

***
…Заснуть
в темноте и в темноте
проснуться
встать
выпить едва не пролитой воды
положить стакан на бок для верности
резко вдохнуть для храбрости
и выйти
не оглядываясь на эпитафию…

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1.На каких языках вы пишете?

Родной русский, идейно близкий английский.

2.Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский выучен, конечно. А литовский, мимо которого прошло мое детство, — так и не выучен, но таки вымучен.

3.Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На родном обстоятельства сложились так, что писать меня учили в первом классе, а не как сейчас модно — с трех лет. По-английски попытки были в 17-18 в виде т.н. lyrics для рок-группы друзей, тогда-то и было накрепко усвоено, что я — не поэт-песенник.

4.Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Вполне предсказуемо, побудили битники, которыми я зачитывалась в американском колледже, базировавшемся в Клайпеде.

5.Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

А нет выбора как такового — слова сами выбирают, на каком языке зазвучат.

6.Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Бог миловал.

7.Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Разумеется. Я вообще довольно косноязычна в устной речи. Текстоид чистой воды.

8.Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Скорее, обогащается взаимопроникновением языков.

9.Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Попытки были, это оказалось еще смешнее, чем в оригинале.

10.Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Единожды, очень простенько, а потому вполне удачно.

11.Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

К сожалению, пока не прочла вопрос, вообще не замечала и не задумывалась об этом. Никто не приходит на ум так навскидку.

12.В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Не смогу этого отследить. Тут нужно смотреть со стороны. В моем случае, скорее, текст пишется посредством меня, инструмент письма не рассуждает критически, а если чувствует откровенную слабость, то просто вымарывает, а не правит.

PARABLES : ПРИТЧИ

One woman decided to stop going to work, but she still had to eat, so she got certain books from a library, and after studying them, she created a golem, but not from clay, as rabbis in medieval Europe used to make them: her golem was made of bread. She told him to multiply, and within half an hour, fifteen bread golems with crusted feet and crumb hands were bumping into each other in her apartment. She ate one of them, and put the rest on a kitchen shelf where she usually kept bread. Every day she ate a golem, and when those first fifteen golems had been eaten, she made twenty-five more, not only from bread, but from chocolate, marzipan, celery, radishes and potatoes. Now she had enough food for breakfast, lunch, and dinner, and she was glad that now she would not need to go to work, but her joy was premature, as the neighbors saw how she was eating her golem, called the police, and she was arrested for cannibalism and put in jail. During the trial, the cannibal woman showed the jury the process of molding a golem and eating it, and she was acquitted. She returned home and created another golem, this time a traditional kind, from clay. She didn’t tell him to do anything, but he took the initiative and ate her neighbors. When he returned from the neighbor’s house, she turned him into an asparagus golem, because the false accusation of cannibalism turned her into a vegetarian.

///////////////////////////////////

Одна женщина решила бросить работу, но так как ей всё-таки надо было что-то есть, она разыскала книги на нужную тему и, прочитав их, слепила голема, но не из глины, как когда-то его лепили раввины в средневековой Европе, а из хлеба. Слепив своего голема, она велела ему размножиться, и не прошло и получаса, как в её квартире засеменили ногами из корок и руками из мякишей пятнадцать хлебных големов. Она съела одного из них, а других положила на полку, где обычно лежал хлеб. Каждый день она съедала по голему, и когда те первые пятнадцать големов были съедены, она сотворила ещё двадцать пять, и не только из хлеба, а и из шоколада, марципана, сельдерея, редиски и картошки. Теперь у неё было достаточно разнообразной еды на завтрак, обед, и ужин, и она радовалась, что ей не нужно будет ходить на работу. Но радость её была преждевремена, так как соседи, подсматривая за ней в окно и увидев, как она ест голема, позвонили в полицию; её арестовали за людоедство и посадили в тюрьму. Во время суда людоедка показала присяжным, как она лепит голема и как она его съедает, и её оправдали. Она вернулась домой и слепила ещё одного голема, на этот раз традиционного, из глины. Она ему ничего не велела, но он сам проявил инициативу, вышел и съел её соседей. Когда он вернулся, она превратила его в голема из спаржи, так как в тюрьме она стала вегетарианкой.

There once lived a man who couldn’t do boring things. Every task seemed so boring to him that he had to force himself to do it, and this forcing himself to do boring things often resulted in medical emergencies, because in the middle of a boring task he would faint or simply stop breathing or his blood pressure would drop so low that he couldn’t move. So he decided that, while working on a boring task, he would start taking breaks every hour. After a while his breaks changed from every hour to every twenty minutes, every fifteen minutes, every ten minutes, and soon enough the time of his breaks began to equal the time he spent working on a boring task, and each time he would take a break, he would write a short poem, or a very short story, or paint a picture. After a while, he became so enamored with all the poems, stories, and pictures, which he had created on his breaks from his boring tasks, that he completely stopped working on those boring tasks, and when his children wanted food or pretty toys or new laptops, he just waved them away and grumbled something no one could understand. He died a happy man, despite the fact that he left his widow and his kids a burden of a huge debt, their house was foreclosed, and they had nowhere to go but the street.

/////////////////////////////////

Жил-был один человек, который не любил делать ничего скучного. Все работы казались ему настолько скучными, что ему приходилось заставлять себя доводить их до конца, и это постоянное самопринуждение заниматься скучными делами нередко приводило к вызову скорой помощи, ибо в середине выполнения какой-нибудь скучной работы, он терял сознание или просто прекращал дышать, или давление падало так низко, что он не мог встать со стула. Поэтому он решил, что отныне, занимаясь своими скучными делами, он будет делать перерывы каждый час, чтобы во время этих перерывов заниматься чем-нибудь нескучным. Довольно скоро его перерывы стали более частыми: вместо каждого часа – каждые двадцать минут, потом – каждые пятнадцать минут, каждые десять минут и, в конце концов, время, уделенное перерывам стало равно времени, которое он проводил за своими скучными занятиями, и каждый раз, устраивая себе очередной перерыв, он писал на клочке бумаги или прямо на руке короткое стихотворение или маленький рассказ, или каракули какие-нибудь рисовал. Так проходили его дни, ночи, недели и года, и вот настал период, когда он настолько увлекся стихами, рассказами и картинками, которые создавал в перерывах между своими скучными заданиями, что он перестал даже пытаться закончить свои скучные занятия, и когда его дети просили конфеты, игрушки или новые ноутбуки, он просто отмахивался от них и ворчал что-то невразумительное. Он умер счастливым человеком, несмотря на то, что оставил своей вдове и детям огромные долги, его дом был лишен права выкупа, и для его детей и вдовы улица стала домом.

A long time ago, when the Spanish first encountered the Apache, whom they called Querechos, the Apache managed to capture five Spaniards, and they did to four of them what they always did to their enemies, and when they were about to do the same to the fifth man, their medicine man warned the Apache chief that the man they were about to execute was what the Spaniards called «poet», which was similar to what «medicine man» was to the Apache. It was decided that the life of the «poet» would be spared if he composed a «poem» every day, so the Apache medicine man could use it as a spell in his healing ceremony, and of course the Spaniard complied, under fear of death, and produced a poem per day, for many days, and after six months of this, the chief of the Apache pardoned him and changed the sentence from death by lancing and scalping to suicide. Thus, as soon as the poet ran out of poems, he would have to kill himself. Under this sentence, the poet went on and on writing poems every day, until he outlived all the Apache who had been present at his sentencing, and even though no one any longer remembered the sentence of suicide, he continued composing a short poem daily, because he knew that he would kill himself if he stopped composing poems. Come to think of it, this isn’t very different from the way some of us write poems today, is it?

//////////////////////////////////////////////////

Давным-давно, когда испанцы впервые столкнулись с апачами, которых они называли Кверечо, апачи взяли в плен пятерых испанцев и с четырьмя из них они поступили так, как всегда поступали со своими врагами, но когда они собирались то же самое проделать с пятым, их шаман-знахарь предупредил вождя апачей, что человека, которого они собираются убить, испанцы называют «поэтом», и что для испанцев «поэт» – это то же самое, что «шаман-знахарь» для апачей. Было решено, что жизнь «поэта» будет сохранена, если он будет сочинять по «стихотворению» в день, чтобы шаман-знахарь мог использовать его как заклинание во время церемонии исцеления, и конечно, испанец выполнил приказ и под страхом смерти сочинял для шамана-знахаря по стихотворению в день. После шести месяцев этого ежедневного сочинительства решено было испанца помиловать; вождь апачей заменил смертный приговор от копья и снятия скальпа на самоубийство: как только испанец перестанет сочинять стихи, он должен будет покончить с собой. Испанец, конечно, продолжал сочинять стихи каждый день, пока не пережил всех апачей, присутствовавших при его приговоре и, хотя никто больше не помнил приговор, он продолжал сочинять по стиху в день, потому что знал, что ему придется покончить с собой, если он перестанет сочинять. Если вдуматься в этот случай с пленным испанцем, становится понятно, что то, что побуждало его сочинять стихи не так сильно отличается от того, что побуждает писать некоторых из нас.

One day, as she was walking in her neighborhood, one woman was so disgusted with the familiar sights of her native city that she was ready to go back home, when suddenly she spotted an acquaintance: he was running right at her, waving some piece of paper in his hand.
«What happened, Vadim Vadimovich?» asked the woman.
«What happened-what happened,» Vadim Vadimovich imitated her intonation as he often did.»I got a Nobel Prize, that’s what happened!»
«O my!» the woman exclaimed.»Congratulations, dear Vadim Vadimovich!»
«But,» he said, raising his index finger, «There is one little but! The post office! They won’t give me a letter notifying me of the Nobel prize until I show them my driver’s license! And I don’t drive!» he said, raising his arms towards heaven. «So I have nothing to show them.»
«Won’t they settle for some other kind of ID? If you tell them that the letter notifies you won the Nobel Prize…»
«No need to give useless advice to a Nobel Laureate, woman!» the man grumbled and walked away, swinging his arms.

///////////////

В прекрасный солнечный день, как только одна женщина вышла погулять, ей настолько опротивели безобразные дома и улицы родного города, что она уже было собиралась повернуть домой, как вдруг заметила знакомого: он бежал прямо на нее, размахивая какой-то бумагой.
– Что случилось, Вадим Вадимович? – спросила женщина.
– Что случилось – что случилось, – передразнил её Вадим Вадимович, – Нобелевскую премию получил, вот что случилось!
– Ну что ж, – сказала женщина. – Всё может быть. Поздравляю, дорогой Вадим Вадимович!
– Но, – сказал он, поднимая указательный палец, – есть одно совсем небольшое «но», а именно – почтовое отделение! Вот видите эту бумагу, – он помахал перед лицом женщины бумагой, – тут сказано, что меня ждет письмо о премии на почте, но письмо мне не выдадут, пока я не покажу свои водительские права! А у меня их нет! Не вожу я! – сказал он, воздев руки к небу.
– Разве не примут какое-нибудь другое удостоверение личности? Я уверена, что если вы скажете, что в письме сообщается o Нобелевской премии …
– Нобелевский лауреат не нуждается в бесполезных советах! – сказал Вадим Вадимович и ушел, размахивая руками.

One woman decided to move to a new house. Her new place had a garden, and when the woman began to clean the leaves in the garden, she discovered a buried treasure. She took out a shovel, and when she began to dig, she discovered that the buried treasure was her native language, and the deeper she dug, the more layers of her native language she found. Since then, a woman spends her days in the garden, digging and digging, not even going to work, as if she really found gold in the ground and not just her native language.

////////

Одна женщина решила переехать в новый дом. Переехать-то она переехала, но у домика её был садик, и когда женщина начала убирать в садике листья, то обнаружила клад. Достала лопату, стала рыть, а в кладе – родной язык закопан, и чем глубже она роет, тем больше слоёв родного языка находит. С тех пор женщина весь день проводит в своем садике, все роет и роет, даже на работу перестала ходить, будто она и в самом деле золото там нашла, а не просто родной язык.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и на английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский – родной; английский – стал вторым родным языком в Америке.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском – с 7-ти лет (как только научилась писать); на английском – с 14-ти лет, через год после приезда в Америку.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

В повседневной жизни я была окружена английским – в школе, нa улице, в библиотеке и т.д. (но не дома), поэтому писать на английском казалось вполне естественным.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Прозу я почти всегда пишу сначала по-английски, потом перевожу на русский (если хочу, чтобы был русский вариант); по-русски прозу пишу очень редко, в основном, когда сам русский язык -играет в тексте главную роль (напр., когда пишу притчи языком русских былин). Стихи я пишу и по-русски и по-английски, и обычно заранее знаю, на каком языке скоро напишется стих.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Английский – язык моего сознания, а русский – язык моего подсознания. Английский – язык моего взрослого «я», а русский – язык моего детства и детского «я». Сам процесс письма, мне кажется, не очень отличается, т.к. я пишу по вдохновению и на том, и на другом, но то, что пишу на английском – отстраненней, чем то, что пишу по-русски, хотя мои английские тексты совсем не сухие и не отстраненные, несмотря на то, что они немного «суше», чем то, что я пишу сразу по-русски.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Нехватка слов случается при слабом вдохновении. Когда поток вдохновения достаточно сильный, он приносит с собой нужные слова – если пишу на русском, то русские слова; если – на английском, то, соответственно, английские.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

На английском думаю более отстраненно, более “осознанно» (т.к. это язык моего «взрослого «я»), чем по-русски, поэтому пишу более рационально – и более замысловатыми предложениями – на английском, чем на русском. В моем случае, русский больше связан с детством, с подсознанием. Можно сказать, что так и проявляется моё отношение к явлению в зависимости от языка.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Перевожу свою прозу с английского на русский. Прозу мне легче писать на английском; перевожу на русский, только если хочу, чтобы был русский вариант. Перевела несколько своих русских стихов на английский, но в основном, свои стихи не перевожу, оставляю их на языке, на котором они написаны, хотя переводами стихов с русского на английский (в основном, Цветаевой) занималась много лет.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Обычно не совмещаю. Если изредка и совмещаю, то, в основном, в шутливых текстах.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Когда-то вдохновлял Набоков, но это было лет до двадцати; с тех пор двуязычие стало вторым дыханием.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Если культурное наследие языка понимать, как влияние определенного автора, то я бы сказала, что в юности моя проза на английском была под сильным влиянием Набокова, а стихи на русском – под влиянием Цветаевой. Влияние Цветаевой в стихах ещё изредка проскальзывает, но влияние Набокова на английском, мне кажется, я в себе преодолела.

DRINKING THROUGH HANUKKAH

“Tonight’s the very first night of Hanukkah and Abigail wants you to be present when she lights the candles.” Saeed, in his salmon-colored t-shirt with a star-shaped, sharp-edged hole near one armpit, blocked the door. Nina nodded. She’d torn the hole years ago, when he’d prevented her from giving water to their sick toddler. In his native Morocco, they’d wait until the vomiting vanished. In her Motherland, they’d heal children with as many liquids as possible – water and chicken bouillon and fish oil and gooseberry compote – wrap them in blankets and seal the winter windows with cotton balls and tape from the draft. Saeed was impenetrable and as huge as a boulder, always with a plate of a lamb tagine in his hand, so she, overwhelmed by her powerlessness, had just dumped a cup of water on him and shaken him.

Now she held a tea cup again, but this time with vodka. “It’s crucial for Abigail.” Stocky, meaty, with messy gray hair, imposing, he repeated his words, and she stepped back so that he couldn’t smell what she was drinking at seven a.m. His family, Jewish by origin, had split into Muslims and Jews a thousand years ago, and even though he himself was a Muslim, he always displayed a menorah at the counter in his Mount Zagora, Mediterranean Eatery and announced to customers that he still cherished his heritage.

“Today I need to be present,” Nina decided, driving home with the girls and deliberately not glancing at grocery stores. Her older daughter, a third-grader, had developed some kind of red rash and now sat next to Nina in their beat-up pickup truck reading a Kindle, immersed in digital words, her hair wrapped around her finger, which, in turn, was in her mouth. The younger one, Anya, had just turned two and until half a year ago wore braces to fix her hip dysplasia. Nina still cringed, remembering the pointy, stiff Pavlik harness plastered against her torso and breast and a constant desire to give up breastfeeding and get lost in a bottle. But alcohol would get into the milk.

Today she had to be present so she steered the truck as far away from their undignified, dingy East Oakland FoodMaxx as she could, but suddenly ran into an unexpected speed bump. And then again. Apparently, she’d turned off International too early and inadvertently approached the place she’d been trying to avoid. “I’d better buy some just in case.” Unbuckling the kids, bagging the bottles. Waking up only the next morning after the evening of drinking, ashamed.

The second day of Hanukkah, Saeed brought the kids to her work and went straight to Mount Zagora where he stayed well after midnight, until the last lonely, greasy, grouchy guest left. “Doesn’t Hanukkah involve bread and wine?” – Nina vaguely remembered the gatherings they had had in Russia and asked Abigail to help her find kosher wine on a grocery shelf. At home, she showed her daughter how to strike a match to keep sparks from landing on her skirt – strike it away from yourself. “Your Granddad taught me this. He read you Pushkin’s fairy tales when you were five.” Abigail’s face could not get any redder because of her allergies, but Nina noticed the tears.

“Did I say something wrong?”
“Anya stole my secret box and destroyed the leaves I picked once with Grandfather. Now there’s only dry pieces, small brown bits – that’s all that’s left.”
Nina’s father – Abigail’s Granddad – had had a heart attack on a bus on his 60th birthday. (The driver performing CPR. A straight line on a cardiogram she was given later.) Now she had to finish her drink very fast. (One gulp, then another one. His grave, wet grass, lumps of earth, earth slowly rising to cover the coffin.) That night she again failed to light the candles.

On the third day of Hanukkah she fell asleep after drinking again, and it turned out that although the children lit the candles by themselves, they did not burn the house down, as Saeed expected. “Abigail cried because you weren’t with them on such a significant day,” he noted sternly. “I’ll do my best this evening,” Nina answered honestly, and Abigail’s face brightened. The pale face of a zombie with red spots under her eyes. A walking mummy. A marble raccoon. “Who’s been beating you up?” – her classmates would ask. Nina wondered if Abigail’s allergies had gotten worse because she hadn’t joined her daughters for the Hanukkah ceremony. She took a vacuum cleaner and aimed the hose at the corner, hunting for dust. There was a bottle labeled “Electricity” behind the fridge. “I can’t miss the lighting today, I simply can’t miss it,” she swore to herself, then wondered what this bluish “electricity vodka” tasted like. Yesterday she’d wanted to know more about that Straw-ber-Rita from Bud Light. And the day before, – if Chilean wines were better than Argentinean ones. “Stop it,” she ordered herself. “Tonight you must be present.”

She flipped through the booklet to the description of the Havdalah night, which fell this year on the fourth night of Hanukkah. Made sure there were plenty of matches lying around. Inspected the chipped paint on a menorah, which practical, “no-nonsense” Saeed used to wash in the dishwasher, alongside newly-purchased plates for his restaurant. Read that this night was meant to define the boundaries between the sacred and the everyday. Thanked G-d, “who granted her life, sustained her and enabled her to reach this occasion.” Frequently, when drunk, she thought she wouldn’t wake up.

Ashamed again, she reached the next morning, having skipped the Havdalah. In the same way, she missed the following three nights. On the eighth day of Hanukkah she made an elaborate dinner for the kids, putting her bottle away, but at the last moment, when Abigail sat little Anya in a high chair with a cookie and apple juice and was ready to open the booklet with the blessings, she couldn’t restrain herself and drank up everything. But she still managed to wake up at midnight and get out of bed. The girls, naked, barely covered by a blanket, lay next to each other with their matching plush pups. One by one, she lit all eight candles for them, hesitating to wake them up so late at night to behold the Hanukkah miracle. Learned from Abigail’s booklet that ages ago unadulterated, undefiled olive oil with the seal of high priest had been needed for the menorah in the Temple, but only one flask was located with just enough oil for one day. Miraculously, it burned for eight whole days.

Turned the green flask of Jagermeister upside down to get at the last drops and sardonically smiled: her own personal miracle, despite the Hanukkah, had not taken place. For years her regular dose of happiness was an entire 750 ml bottle of liquid. Never less. Often more. Her feverish festive mood – infused by alcohol – could not stretch for eight days like the magical olive oil found by the Maccabees because she could never make her flask last more than one evening.

АКРОСТИХ

Назови мне время звонко
Ароматными словами –
Будет огненная гонка
Обок с прошлым годами:
Кони бросятся по кругу,
Обжигая память раем –
Выра, Родина, разлука…
Ужас вечный будто Каин.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и на английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский – выученный.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском начала писать лет в семь-восемь, посылая тексты в советский детский журнал “Пионер” и газету “Искра” и постоянно получая отказы. На английском начала писать в 1995 году, переехав в Сан-Франциско и поступив в City College of San Francisco. Там сразу же записалась в единственный мой Creative Writing class, который вел известный писатель и драматург Дэниэл Курзон. До сих пор помню небольшую инсценировку, написанную для этого класса, нечто в духе Дэвида Седариса: диалог между клерком обувного магазина и покупательницей.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Отсутствие признания в США. Когда человек пишет на русском, он печатается либо в российских изданиях либо в эмигрантских изданиях, круг которых не очень широк. Статус “русского писателя” в США невысок, особенно среди англоязычных писателей и читателей. Что и побудило меня расширить мою аудиторию и начать писать на английском и публиковаться в США, Ирландии, Англии и других странах.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Если пишется что-то секретное, о чем нерусскоговорящие члены моего ближнего круга не должны знать, я выбираю русский язык. Если текст об эмоциях, воспоминаниях и темп медленный, я задумываюсь о русском. Для краткости, мускулистости и протестных текстов теперь выбираю английский.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\писателем, при переходе с языка на язык?

Чувствую себя тем же человеком и на русском, и на английском. Однако, английский более емкий и он не прощает невнятности, ватности, когда утопаешь в лишних, ничего не значащих фразах. Русский же родной и там всякие лишнести теперь тоже как родные и их просто уже не замечаешь, как катышки на любимой одежде.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Постоянно ощущаю эту нехватку и часто хочется начать писать одновременно на двух языках, перемежая русские слова с английскими.
Особенно когда разговор о тонких переживаниях и течении времени – по Зебальду – это
не так просто сделать на английском. В русском у меня много примеров для подражания – Аркадий Драгомощенко, например – а в английском нет сейчас таких плавных авторов…

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Да, меняется. Английский, русский – это как тональности в музыке. Какой-то композитор пишет все в до-мажоре, кто-то – в си-бемоль миноре. Одна тональность предназначена для детских песенок вроде ‘Чижика-пыжика’, другая – для “Квартета на конец времени” Мессиана.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Я машинка по произведению новых смыслов. Если я потрачу время на самоперевод, я не смогу произвести на свет новый текст. У меня просто не будет на это времени. И когда я перевожу, я знаю, что уже произошло в моем тексте. Зато, когда я пишу новые тексты, я никогда не знаю, что будет дальше. Поэтому переводы сами по себе мне кажутся прикладным искусством. Другое дело – когда я сама перевожу какого-то нового для себя автора и тогда попытка перевода его или ее текстов становится приобщением к новому источнику креативности.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Пока не получается. Нет примеров великолепных современных текстов, где языки совмещаются, или я просто о них не знаю. Иначе было бы здорово пообезьянничать.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Набоков достаточно вдохновителен, но он вовсе не нов. Современных авторов, которые одновременно пишут на двух или трех+ языках, я не знаю. Но вот есть много авторов, которые, допустим, поэзию пишут на русском, как Полина Барскова, а какие-то теоретические исследования – на английском, потому что они преподают в американских колледжах. И то и другое – на хорошем, качественном уровне. Ёко Тавада пишет на немецком и японском, достаточно любопытная писательница, но я читала ее “Мемуары Полярного медведя” на английском, хотя судя по переводам, уверена, что ее немецкий и японский великолепны. Еще есть такая хорватская писательница Даша Дрндич, мне очень нравится ее проза. Хотя Даша писала только на сербском, она училась в Америке и изучала английскую литературу. Это на нее сильно повлияло. Иногда писатели не пишут на втором языке, но он как бы незримо присутствует в их прозе!

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Я писатель-экспериментатор и поэтому моей задачей является как раз отрешение от “культурного наследия языка”, если под таковым следует понимать определенный стиль, навеянный соответствующей эпохой.

CREDO

I bring the muscle, my iambic heart,
My watchman on his beat whose numbers numb,
Whose two left feet were not meant to be smart –
The organ pays the piper who is dumb.

I breathe, and I believe – why, there’s the tic:
To be too dull, to rub one’s eyes as I
Lull lenses with my legs that still can kick.
The die is cast – no clue by whom or why.

I clap my hands – they give each other five.
Who is the meter-out of my iamb?
I give a damn, and ergo it’s alive.
Go figure how I am, I am, I am.

I am three-fifty, now I flex and spin
As I extend into a crescent grin.

RUNNING OUT OF TIME

Standing
Still
Standing
Lying
In all honesty
Running out of time
Ground down
Run-of-the-mill
Ground
Skying
Always nested
Grounded oasis
For Icarus, bitch
Not so hot
Oh, to get somewhere
What
Races
Just to get
Milling round
Oh, just to mean
Powder pressed
Into a pill
Cheek into a chest
Cheek chested
Oh, to get got
Yet none the prouder
Time’s the difference between powder
And grime
Or boots — yes, time is like boots
Bits of time
Gathering, collected
Under the nails
Meaning right on the snoots
Pounds
Running out
Implying
Dying
To hint to
Running into
Right on the snout
Now switch
Ready, set
Between flying
A landing
Between the legs and stares
Between cases
Inflected
Who here sings
Up the scales
Sheets, sails
Nearly kissing flutes
Just to be between
In the middle of getting nowhere, of skin
To be inside places
Who here slips
Between wings
Strings
Lips
Eyeing
One’s fill
Running out of time
Never having been in

DE-CALF

I wanted me a wake
In secret, for a while
Once I’d descended
From a primate
Called Eve
From the verge
Into nothing, into hell
Nothing’s hard to fear or create
Or take
Or fake
Oh well
Whose shadow’s shifting
On the sundial
As I would with an urge?
So, even when it’s way too late
When light has ended
Even when nothing’s left there to believe
When, like a word, all life is blended
I do not want a dirge
Yes, everyone’s a window or an isle
Connected by and bound beneath
The waters, and so I’ll
Submit — I weave
And drifting
I perish like a wreath
Like text
For whom here tolls the bell?
I say
I gather it does not
No one can’t ring a bell
What
Pray
Tell
What
What wary thought
Words wonderful yet weird
What happens next?
Well, anyway
As always, it was time to re-emerge
Or thence
Myself to purge
Ejaculate
Like fossil fuel, come shooting from a well
To spray
To spring
To ring
To aim but true or, like poor timing
Never to be missed
Since time memorial
And so, I only wanted me awake
Because that’s all there is at stake
That’s all there is to rot
And for my wake, I didn’t want a funeral cake
That would be boring, so I needed me a book
A living thing
A hook
A plot
Not
A tutorial
Or a list
A book
So it could open up to me its leaves
Much like a smile
With straight teeth
And with a smell
So with my fingers I could sense
All meaning for its own damned sake
The meaning’s or the book’s — at least the gist
So it could bloom
So it could penetrate
My hymen
Before its pages I forsook
So, for my wake, a book’s not what I got
I got an idol
Not a goddess and not God
It just sits idle
Like a wad
Of clay
Corporeal
It doesn’t move, unlike the turtle
It isn’t fertile
Not authorial
An idol won’t communicate
Or impregnate
It’s engineered
The only i comes with a dot
Dot separated from the line by flowing fate
Look, Book
Before I leave
And vanish through some hatch, you
May wish to realize you’re but a statue
And that is not it — a doll
Is not what I meant at all
It isn’t charged and not a scroll
And that’s my doom
I can’t get out — there is no gate
Between the line and dot dot dot
I’ve disappeared
In the mist
The book I wanted for my wake does not exist
And so, its letters with my eyes I never kissed

HOTSPOT AND TETHERING

I hope you realize you could exist
As more than an idea
Though nor do I, except
This pressure I’ve been feeling on my throat
It’s me — it isn’t you
I.e. “we’re one” — yes, I agree
I made you, and I know you live in me
But also it takes two
To have this monologue
Yes, sure, together we are sailing via
Impenetrable fog
Inside my soggy eyes you might have wept
Or drooled this whole damned sea
Across which we are sailing in one boat
I.e. in me we’re sailing across me
And here’s the thing
This vessel seems a tiny bit too wee
And so — and I beseech you — don’t get pissed
I’m not sure why there has to be a we
I’ve slept on one scenario where you kept
The sea, my eyes, the vessel sail and oar
You’ll need the latter — wind’s caught in the pipe
Why do you want these stillborn lives born still
Like these calm waters? Oh, I do know how to swim
And at a distance you will cease to hear me gripe
You might hear nothing, though, from that I can’t desist
All right, they aren’t stillborn — they’re more like diarrhea
An organ out of tune, a cripple or
A dying and convulsing honey bee
She can’t survive her sting
She plants part of herself like an idea
But why must it be me and not, say, him
I know — a hero doesn’t get a vote
A hero must their quest in fact reject
Excuse me…there’s that pressure on my throat
One can’t become a hero on a whim
In overcoming fear one can be brave
But can one be a hero as a slave?
I’m certain many out there need a muse
We’ve had a nice long run — I’m diving — see ya
Without me you’ll continue my life’s cruise
I’m sorry I broke thus this break-up news

I knew as soon as off that plank I stepped
At which you know I’m not at all adept
The collar would then tighten for the kill
The wind my pipe at once would cease to fill

***
обратите внимание
эти стихи лишены cодержания
не стоит думать о них как об отчете
из них вы ничего не почерпнете

в воде волнуется эхо
в зеркале нежится эго
o рассол для ночлегa
плющится омега

в распятии буквы ‘х’
каково расстояние
от греха

в рамках стиха
не скажу ровным счетом
ни черта — это ж не фото

читатели любознательны
стихи бессодержательны
это не образование
что вообще за смысломания

***
Меня полно,
Но я не полон,
Один я в поле полонён,
Хоть есть сукно,
Но полуголо
Воссел я на пол, как на трон.

ОБЕЗГЛАВЛЕННОСТЬ

Сначала
Была у меня голова
С сознанием внутри,
Но сознание было какое-то не такое,
Да и башка не моего покроя,
Не по той выкройке,
Качала права,
Говорила слова,
Жала, давила,
Издавала выкрики,
Требовала мыла.
Я стал склоняться к крайней мере,
К избавлению
От давления
К утрате –
Я сказал ей: хватит,
Я прилагал старания
К потере
Головы и сознания –
Оно было, скорее, декоративное,
А оттого довольно-таки противное.
Я принял решение
Осуществить своё желание,
Но когда дошло
До раздела,
До отделения
От остального тела,
Оказалось, что она крепко
Сидела,
Над метром кепка
Намертво прикручена,
Что тоже меня мучило,
Я нашёл в себе силы,
И на раз, два
И три
Без лишних слов
Вынулась голова
(Там были какие-то штыри),
Как весло
Из уключины.
Я бросился наутёк
И даже сам себя обогнал,
Но потом сделал привал,
Это был лужок,
Кругом трава,
Мягкая, плéдовая,
Моя голова
Меня не преследовала,
Я почувствовал себя свободно,
Тем более что нынче без головы ходить модно,
Всё равно не сносить, не снести,
Но со временем
Возникло ощущение,
Что не произошли нужные изменения –
Вот я с плеч её
Долой
Собственноручно,
Теперь зудит, а почесать нечего –
Скучно.
Я пошёл
По обратному пути –
Скок-поскок
Ногой,
Но наткнуться на свой котёл
Сперва
Не мог,
Наконец увидел – посаженный на кол
Для устрашения,
Удалось лишь мысленно поморщиться –
Какая она у меня заговорщица,
Даже не нужна уборщица,
Не надо применять топор –
Не топорщится –
Внутри протекало тушение,
Но тут одолели сомнения –
Отчего она невостребована?
Разве просит хлеба она?
Там она и была мной оставлена,
Так и хожу с тех пор
Обезглавленный.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу по-английски и по-русски. Точнее, за последние лет 15 я почти полностью перешел на английский. Русским я вообще в последнее время пользуюсь реже, чем другими языками.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский я учил с 6-и лет, а в 14 и вовсе переехал в Америку. Это было 30 лет назад.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Пишу на обоих с детства.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

В какой-то момент я ощутил его красоту и влюбился.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Никак. Просто я уже очень давно по работе читаю и пишу по-английски, и, мне кажется, он мне теперь ближе и, может быть, даже роднее. Впрочем, не исключаю, что если окажусь в более русской среде, или если хотя бы появится время читать русские книжки, по которым скучаю, возникнет желание переключиться на русский.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Человеком — нет. Писателем и поэтом — скорее, да. Я долгое время не мог проникнуться английской метрикой. Языки дышат по-разному, а вырос я все-таки скорее на русских канонах. Думаю, дело во мне. Долгое время не хватало слуха. Теперь мне удалось его слегка развить, хотя абсолютным он, естественно, никогда не будет. Переучиться дышать крайне трудно. Это скорее мутация, чем нечто сознательное.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Да, конечно. Некоторых понятий или идиом нет в том или ином языке — контексты разные. Иногда бывает досадно, если оказывается, что нельзя употребить то или иное выражение из другого языка.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Вообще, я не склонен думать (точка), что язык формирует сознание, и, если он влияет на мое отношение к какому-то понятию, это скорее социально-культурно обусловленная реакция с моей стороны, нежели фундаментально языковое явление. Однако у одного и того же слова в двух (или более) языках могут быть разные коннотации. Бывают просто ложные родственники. Наличие или отсутствие омонимов и полисемия тоже могут повлиять на мое отношение к тому или иному слову. То же можно, наверное, сказать и об этимологии. Например, я чуть-чуть настораживаюсь, при упоминании слова гость, потому что понятие, от которого оно происходит, исторически разветвилось на hospitality и hostility, а также на host и guest. Конечно же, я вчитываю больше смысла, чем в этом слове осталось, но ничего с собой поделать не могу. Мне кажется, грамматика, которая регистрируется скорее несознательно, тоже влияет на восприятие тех или иных концепций. Например, род. Или иногда случается, что в одном языке слово существует только во множественном числе. То есть, на системном уровне (склонения, спряжения, времена, рефлективность и т.д.) некоторых эффектов можно достичь только на одном языке – или более естественно передать какой-то контекст. Например, помню – когда читал Платонова, часто ловил себя на мысли о том, что в грамматике и синтаксисе других языков некоторые обороты вряд ли возможны, а без них текст не работает. Но это уже скорее к вопросу о трудностях перевода.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Пробовал себя переводить и даже опубликовал рассказ, который сначала написал по-русски, а потом переписал по-английски. Интересное упражнение, но вряд ли это еще когда-либо произойдет. Я не люблю переводить, особенно себя (сам процесс не доставляет мне удовольствия – сколько можно писать одно и то же?) и не очень верю в свой переводческий талант.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Крайне редко и только если это неизбежно. Например, если персонаж вынужден перейти на другой язык. Мне кажется, языки и так достаточно смешаны или по крайней мере взаимосвязаны, тем более, индоевропейские.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Да, конечно. Например, Набоков и Беккет.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Конечно же, мое сознание – продукт, грубо говоря, русско- и англоязычных культур. Однако эти две культуры состоят из других и принадлежат к другим. Например, я представитель западной, иудейско-христианской культуры. Можно и сузить: когда-то я был москвичом, а теперь я калифорниец. Но я всю жизнь стараюсь вырваться из этих рамок. Я говорю на нескольких языках, жил в пяти странах и читаю, смотрю и путешествую довольно широко.

POST MORTEM WORDS

Most people wouldn’t envy my job. most people would rather not know it, so I got used to never giving out my business card. I don’t rent office space, I don’t run ads in print press. After all, when my services are needed, people find me on their own. And when my job is done, they’d rather forget they ever contacted me. It used to annoy me — now I am more than happy to please.

I check the pulse and close the eyes — the man lying in front of me is definitely dead. I slit his throat open and take his unsaid words out.

Some people rob the dead for money and clothes. Some do it for fame, ideas, quotations and copyright. I don’t need anything from the dead — I set them free. I release them from the last thing that ties them to the earth, and it is neither possession nor emotion. I take the words that they carried with them and never let them go — words that inhabited them as parasites and poisoned them minute by minute. Words that warmed them up while their hearts were beating — and words that were still burning now that they lay cold. It amused me once to think that if I don’t extract them, these words will be buried alive together with the host body and die at some point. Could it be considered a murder- killing words whose existence was wasted?

Unsaid words are beautiful — before they are exposed to oxygen, that is. They say, exposure to oxygen causes some foods to spoil. Always a question of an unbalanced give and take. Deterioration is caused by the light absorbed; as it only penetrates the outer layer, it is there where the transformation takes place — discoloration, deformation and change of texture. Same is true for sounds — extracted, they are deformed, shrunk and might be better left unheard. Not unseen though. I find them extremely beautiful, like star jewelry. Or to bring down the bathos, just sparkly stones.

With time I got used to seeing their light through the stretched skin of human throat — their throbbing and breathing. They remind me of jelly fish, the way they change their colour. Or squid. They say, squid communicates with its skin. Chuan-Chin Chiao, a neuroscientist at National Tsing Hua University in Taiwan, tried to crack the squid code in 2016. The idea is simple, each part of the body has its own patterns, almost like an alphabet, repeated in a mosaic or a stutter. What a waste, if you’re trying to decipher a code, and the subject of your research is a stutterer?

So I take those patterned words and shut them out in a jar. And then wait for the family of the deceased to contact me.

Some of them come to me to seek for family secrets. Literally looking for heirlooms — as if those sparkling stones would speak about such trivial matters as money. Some come because they want to make sure they were loved. Some — very few — come because they really care.

They all knock nervously at the window, speak in strained, rather high-pitched voices, and stand on the threshold as i stretch out my arm to get the necessary jar out. Usually I do not stay with them to listen -I go out of the room and let them hear it alone — words that their deceased ones neither dared nor cared to say out aloud. After they are strung in the air — once, just once — those words turn into dust.

I don’t stay to listen — I don’t need it. Most likely, I can guess the content of those speeches. When I get back to the room, there’s rarely anyone crying there.

But the majority doesn’t come to listen to those words. They come to offer me a price to bury those words forever — secrets that belong to the dead should go with the dead. I do as they please — provided they hand me the cheque first, and I like the sum there — I go with them to the funeral, and leave the jar there.No particular harm done — after all, that’s the way it is supposed to be.

But sometimes, especially after I had a bad dream, I scratch my throat to let my own unsaid words out — afraid that noone will ever hear me out.

О БУЗВЕРЯХ

*
Бузвери живут в круглых и колючих, сплетенных из проволоки и конского волоса, бузвересферах.
*
Конский волос явно лишний. Бузвери не любят конский волос.
*
Первого бузверя звали бу. Бу звали и второго бузверя.
*
Статус бузверя в обществе определяет количество шипов.
*
Бузвери умеют сворачиваться в бузвересферу и бузверить ее.
*
Бузвересфера тоже шипастая.
*
Бузвери умеют давать лапки и вилять хвостиками. В такт колыбельной.
*
У каждого бузверя есть своя колыбельная. Все колыбельные одинаковые.
*
Бузвери любят бузвериться.
*
Еще есть архибузвери. Архибузвери добрее.
*
Когда бузвери учатся жить и бузвериться, они отгрызают друг у друга лапки. Лапки отрастают в произвольном месте и порядке.
*
Все, что находится рядом с бузверями, бузверится со страшной силой. Бузвери ничего не могут с этим поделать.
*
«Бу» на бузверином языке обозначает все, что угодно. «Буаф» означает дружелюбное приветствие, «давай дружить», «давай подеремся» и «просто буаф».
*
Рядом со мной сейчас находятся 16 бузверей.
*
Бузвери невидимы для всех, кроме тех, кому они позволяют себя увидеть.
*
Бузвери никогда не умирают. Д.Г.Лоуренс никогда не смог бы написать эссе на смерть бузверя.
*
Бузвери непохожи на людей. Людей они воспринимают, как мы — щенят. Маленькими и смешными.
*
Люди тоже воспринимают бузверей маленькими и смешными. И еще — большими и грозными.
*
Ближайшие родственники бузверей — буль-доги, буль-терьеры и дикобразы. Но это очень далекие родственники. Не каждый бузверь признает свое родство с ними.
*
Бузвери никого не бузверят просто так. Но «просто так» с точки зрения бузверя — весьма непредсказуемое понятие.
*
Если бы Юнг знал о существовании бузверей, он бы непременно задумался на тему того, как они занимаются любовью в холодную ночь. Если бы Фрейд знал о существовании бузверей, он бы поехал на них смотреть. Бузвери до сих пор не знают о существовании Юнга и Фрейда.
*
Все бузвери разного цвета. Каждый бузверь коричнев.

ON BOOZVERS

*
I had an interesting conversation with a boozver right now. The little ones have overturned a bowl of cooked rice and boozvered every single rice grain around the kitchen. Having caught one of them in flagrante delicto, I asked him ruefully, whether they don’t love me at all if they keep boozvering every single thing in my life.
‘You’re the one unloving boo’, he signed.
‘Why? Don’t I play with you? Don’t I find you new friends? Don’t I communicate your wishes to the world?’
‘As soon as you start asking questions, the magic starts failing, boo. So you’re the one who doesn’t care enough’.

*
There are big boozvers and there are small boozvers. There are touring boozvers who get invitations from all over the world to participate in all sorts of fairs, TV productions and SGI effects films. They enjoy quite a social life, those touring ones, and have established a strong presence in the international film markets. They perform all sorts of gravitation-defying tricks and all sorts of reality-defying monsters; but in the end they die and are not even credited.
We all know that boozvers do not die, but little ones are prohibited to watch horror films unless they forget about it and believe one of their relatives is really dead. Boozvers are too stubborn, that is what helps them to defy reality; so you don’t want two types of reality to clash in their heads.

*
Smaller ones usually stay at home and lend me a helping hand – or half a dozen hands – in the domestic toll by overrunning garbage bins and establishing a rule of chaos in the wardrobe.
They hide the book I need now in the foundation of a pile of books and collapse the whole construction with a tremendous roar when I finally spot it.
They invite moths for eat-all-you-can parties in my carefully packed boxes with winter wool and cashmere, and arrange roll-and-tear tournaments on my summer chiffons.
They scare the hell out of my pets and friends, and after ruining my party come wagging their tails and beaming with joy and affection: haven’t we done the right thing? Could it be true that you needed someone else to keep you company?
Whenever you put something away, they bring it back.
Whenever you are looking for something, they explain they have been playing hide-and-seek with it, and it inevitably got lost, broken and can’t be fixed.
After all, they can’t help it: everything around them becomes a boozvering reality. And boozvers are not lying, actually, they never lie, these are the most honest creatures in the world. It is the reality that keeps defying boozvers and fooling around. Of course it is: boozvers never lie.

*
Today in the most pathetic attempt to clean every inch of my life I found a newborn boozvering sphere clinging desperately to the very left corner. It should be said that newborn boozvering spheres demand most careful attention – so fragile and soft their thorns are. Moreover, while boozvers are invisible unless they opt for being seen, boozvering spheres on this early stage of development are easily spotted and completely defenceless.
I was furious. All my attempts at cleaning my house properly end with this sort of discoveries. It seems like all boozvers shiver at the very idea of leading a disciplined life, so they put every effort into not letting me have one.
But this boozvering sphere was quiet and sad and fragile, and I felt uneasy.

*Boozvers and strangers
Boozvers are kind to strangers. If you’re a familiar face, they barely notice you. But that’s the cruelty of life, isn’t it? they dote on you only when you remain distant. You can always brush off their indifference by turning it into care: think of it as a prerequisite of their long spikes. They just don’t want you to get hurt, that’s why they want you to keep your distance.

There was a legend widely known among the boozvers that if a person gets pricked by a boozver’s thorn, it will fall asleep for 1,000 years to be awaken only by a boozver’s kiss. But no one has ever seen a boozver kiss. They are rumoured to be such bad kissers.
So, the world has it, boozvers are kind to strangers.

*Boozvers and princesses
One of the boozvers asked me cautiously,
‘A princess needs to prick her finger to fall asleep. But you’re one of us, so you need to prick your finger to wake up. You can cuddle a chestnut shell, if it helps…’

*
If the whole world is matter and antimatter, then there are also boozvers and antiboozvers

Boozvers are hot, because whatever goes out (read: thorns) heats up — and antiboozvers are cold, because whatever is kept inside is frozen over time. It is still uncertain whether a boozver cooled turns into an antiboozver, or whether cooling down is perceived as punishment. But it is widely believed that ‘unboo-noument’ is utterly impossible.
Antiboozvers still say ‘boo’, enjoy lullabies, put their paws out and wag their bottoms (it is yet to be proven whether an antiboozver is in possession of a tail or claws).
Antiboozvers’ thorns are all sucked inside: it looks smooth and tempting to touch, but must be pretty painful for the antiboozver.
This explains why antiboozvers are antisocial loners
Despite this intrinsic difference boozvers and antiboozvers have the same mass.
Boozvers and antiboozvers are actually identical but for the fact that they carry the opposite charge and spin
It remains questionable whether antiboozvers are kinder than boozvers
The existence of arch-antiboozvers is rumoured but not scientifically acceptable.
This explains why arch-antiboozvers are probably the kindest of them all.
Sea urchins and armadillos are universally believed to be related to antiboozvers
Antiboozvers don’t fight. But they are definitely armoured.

*
One of the little boozvers approached me today.
‘Are stars of our kin?’
‘Why?’
‘You always draw them as spiky spheres, so they look like boozvering spheres… are they of our kin?’
I didn’t know what to say, but the dreamy look in the eyes of the little one told me he was dreaming about giant boozvering spheres humming their weird lullabies deep in the outer space to baby boozvers growing thorns inside.
‘Well, maybe they are….’
‘Then are black holes arch-boozvers?’
‘…. ?’
‘I want to travel out there to the stars to meet them. Are they much, much bigger than me?’
Taken into account that boozvers have no definite dimensions and change their size to their liking, how can you compare two things of indefinite size?

*achievements of the boozvers:
They taught the world that as long as you fight, it’s alright: it proves your boozvering spirit. As long as you don’t fight, it’s alright, too: it proves your boozvering spirit as you refuse to follow the rules.
* achievements of the boozvers-2:
they invented and introduced a letter «boo» into all alphabets of the world. It explains all spelling and grammar difficulties.

*Boozvers and fashion:
Boozvering spheres have recently become an item of fashion. Boozvers are impressed. Of course, it’s somehow binding (and you can’t bind a boozver, can you?) — but if you can get spikes by binding, it feels like a very boozvering technique indeed.
Also there’s a booo shibori — arashi shibori — pole-wrapping shibori. The cloth is wrapped on a diagonal around a pole. Then the cloth is very tightly bound by wrapping thread up and down the pole. Next, the cloth is scrunched on the pole. The result is a pleated cloth with a design on a diagonal. ‘Arashi’ is the Japanese word for storm. The patterns are always on a diagonal in arashi shibori which suggest the driving rain of a heavy storm.
Now boozvers are considering to invade fashion (still a question whether John Galliano is not a boozver in disguise though)

*Boozvers and science:
Today boozvers found out about the existence of protoherzinas — and the discussion is led in two opposite directions: whether boozvers have evolved from the first predator, or whether there was a protoboozver who left no fossil evidence of his existence. The latter triggers a further question of whether boozvering spheres can be fossilised and whether boozvers appeared during the Cambrian explosure or earlier.
I’m happy that protoherzinas are extinct — who knows how many of them would have been hurt during these debates who are reminiscent of today’s boozvering Parliament session!

*Dinos and roses
This morning, being almost late for work, I decided to change water for my roses bouquet. Boozvers burst with applause — what a bright boozvering idea! It is a truth universally acknowledged among all sensible people that no one comes on time, and that dealing with spikey flowers is far more interesting than heading to the office.
Anyway, as I had three bunches of white and yellow roses, for the next thirty minutes or so I was sitting there, taking the stems out of the vase, clearing dead leaves and thorns, and putting them aside. The worst discovery made during this most useful and timely activity was that thorns die first. While most of the roses still had their flowers intact, and leaves half in decay, the thorns disappeared completely.
It seems that while I was at work the boozvers continued their war with the roses. Upon my arrival (tadaima—) they announced that my fluorescent dino is definitely affected by the ominous rose presence. Moreover, they suggested that roses were actually the reason why dinosaurs are extinct. If they kill even thorns, then definitely dinos had no chance?

*Boozvers and stars
Boozvers do believe that stars are little growing boozvering spheres. that’s why they are desperate stargazers.

*Boozvers and psychology
One of the boozvers today: ‘In your post-Freudian and post-boozverian state…’
I wonder what deviation they are willing to discover in me?
*Boozvers and studying
‘What do you think is noted here, on the margins of this wonderful passage about the spiritual connotations of the self-haunted spider in Christina Rossetti?’
‘Video lions’.
‘Nineteenth century, commentary on the Bible — what sort of video lions can you spot there?’
‘Soft and furry. And very angry.’

…Studying with boozvers around.

*About the futility of cooing and compliments.
‘Is this boozver a boo-eauty or a booo-urlesque?’ (cooingly, trying to please, it is always better to keep your boozvers happy)
‘He’s a gurupur’
I’m not sure what exactly it is, but it is definitely somehow related to boozvers.

*about Japanese culture
One of the youngsters (the last generation of boozvers born not long ago) kept asking me today, are daruma dolls related to boozvers? Or to boozvering spheres? Happy boo-na-baa-ta, ta-na-boo-ta and tanabata!
A proof of the link between boozvers and samurai according to the boozvers lies in their helmets (all pictures were boorzverred around from the internet, so boozvers are boozvering copyright)

*about chestnuts
A whole bunch of fake boozvers! Don’t believe them, we know the trick — when they grow up, they will be all shiney and browney, and not a single thorn!

*about robots
Today boozvers encountered robots for the first time. It was a funny sight to watch, this spikey uproar on one side, and the steely roundness of form, on the other. The boozvers tensed their paw and stretched their claw, all in vain. The robots were old, and tired. They came here to die. The boozvers do not die, so they took it as an offence.

*About boozvers and flowers
There was a boozver who pretended he was a beautiful flower. He sat there all alone and refused to move. He wasn’t tempted to roar, nor he was eager to claw or scratch or snatch or any of the thrilling boozvering activities. He even managed to grow out imaginary petals. Unfortunately, they looked like spikes – that’s the only form of beauty boozvers recognize. So his imaginary petals looked like spikes – and everyone thought it was a boozver.

*About the importance of proper boozver naming
Whenever glass goes all fogged up, I start writing down boozvers’ names on it, in a mock version of a dark ritual of demon invocations. Boozvers are watching me in mocking curiosity. We all know that the first boozver was called Boo. And the second boozver was called Boo. And the third… So it is quite easy to invoke a boozver. But they demand that I call each one separately, differently and by his proper way. Such a boozvering paradox.

*A star is born!
Recently it’s been getting more and more tiresome and bad and scary and tangled… so I guess a new boozver is going to be born soon. what do you think?

* About shisa/ komainu in Japan:
Boozvers were wondering whether this currently unknown species of Japanese mythology can be taken as a distant boozver relative

* About fashion:
Somehow boozver-alikes seem to be everywhere: just found this pretty relative in a fashion article… When they say, «shop the look» — do they mean they know where to buy those cute green thorns?

* The boozver or the thorn casualty dilemma:
Which came first, the boozver or the thorn? To ancient philosophers, the question about the first boozver or thorn also evoked the questions of how life and the universe in general began. It can be expanded into a multiple set of questions: what is a thorn, the philosophical impact of suffering, thorns vs spikes and so on. Many a boozver lost a paw or a thorn trying to defend his point of view, but the truth is still hidden from us.
To accept that there was a boozver without thorns is nonsensical, but was there ever a thorn without a boozver?

*About Scotland
Scotland wants to be independent, — of course, what can be expected from a country that has a boozver flower as its symbol? Boozvers are considering to claim their right over Scotland, and for this noble goal they are almost eager to recognise thistle as a natural plant boozvering sphere….
After all, ‘prickles often occur all over the plant – on surfaces such as those of the stem and flat parts of leaves. These are an adaptation that protects the plant against herbivorous animals’ — it definitely sounds like a relative.

*
How can I hug a creature that is almost like a chestnut shell in its appearance? Does it mean boozvers are not meant to be hugged?

*
A boozver found a new boozvering sphere. And tried to steal it, of course.
‘Well, it’s not exactly a boozvering sphere, it lacks spikes. But if hatched properly…..Will you help me?’

Have you ever tried hatching boozvering spheres in your life?

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский – с 5 лет.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

С самого детства. Первое стихотворение на русском – в 3 года, на английском – в 5 лет. Впрочем, мне было все равно, что и как рифмовать – кажется, я сочиняла истории на целом букете выдуманных языков все детство, и удивлялась, что никто не может их понять. Иногда я до сих пор пишу на выдуманных языках – и все еще удивляюсь, что их никто не понимает.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Сама история у меня появляется уже на каком-то языке. Мне кажется, она больше привязана к языку, чем к моей фантазии, а я только ловлю ее за хвостик.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Неосознанно. Может быть, поэтому у меня никогда не получалось переводить истории…

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Нет, вовсе нет. Мне кажется, что я не меняюсь. Хотя мой физический голос меняется – на английском он выше, звонче, легче.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Нет, но бывает, что в принципе не хватает слова или понятия, и тогда я его выдумываю.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Нет, но оно может поменяться в зависимости от истории, которую я пишу. Мне кажется, истории диктуют себя сами – и они далеко не всегда совпадают с тем, что думаю лично я. Я могу и не соглашаться внутренне с ними.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Нет. Мне кажется, для каждого языка есть свой текст и своя идея. Те истории, которые пишутся на английском, не приходят мне в голову на русском.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, потому что слова живут особой жизнью и иногда – вне языка (языков), в запределье звука, который ведет историю. Слова складываются в мелодию, не учитывая национальных различий. Впрочем, я понимаю, что для кого-то такая мелодия звучит фальшиво.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Нет. Есть авторы, которые вдохновляют меня, вне зависимости от языка, на котором они пишут. А иногда именно звучание перевода (или предполагаемое, или даже ошибочное звучание перевода) вдохновляет больше, чем исходный текст.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Не знаю – влияет ли? В таком случае, японское культурное наследие (я выросла в семье, которая была очень увлечена Японией) и китайское культурное наследие тоже прослеживается в моих текстах. Мне кажется, что бы мы ни писали, это всегда палимпсест, шелковый хаос наших впечатлений, из которого мы пытаемся выбраться при помощи истории, которую мы пишем.

ON A BUS TO JERICHO

Under the leadership of golden trumpets
and other noisy brass,
that day I, skipping work, boarded a bus
with a cracked windshield glass

that went to Jericho. I sat next to an
orthodox monk
and three old women
with an old wooden trunk.

The isle was drafty, but by noon the city
еmerged as we arrived.
The monk and the old ladies exited,
and so did I.

A white‐robed mullah
came up, gave me a string of prayer beads,
wanted no money, mentioned Allah
and the importance of good deeds.

I bought some food from a street stall,
sat down by a shabby wall,
and kept staring at those yards
needlessly for what seemed like hours.

But then my heart opened its eyes,
by and by made me realize
that I had never felt so happy
ever before in my whole life.

From the sky a mystic glow
rained on the simple homes below.
In every speck of white sun dust
someone long gone arose at last.

And suddenly they were a row,
my shade among them, set to go.
And the gold trumpet blew again…
Wait. Put your baseball cap back on,

rise, shake the dust off your worn pants.
Catch the bus home, come out of your trance.
Meanwhile, the world has changed and the heart will
feel greater pity toward those living still.

ПОЕЗДКА

Под председательством труб золотых,
прочих в тот день духовых
я не пошла на работу, взамен
села в автобус один.

Был тот автобус с разбитым стеклом,
шёл он на Иерихон,
рядом монах со своим псалтырём
и две старухи с мешком.

Пыль поднималась, метался сквозняк,
заполдень город возник,
вышли старухи, и вышел монах,
и я прошла мимо них.

И подходил ко мне белый мулла
и говорил мне: «Алла»,
чётки какие-то в руки совал,
денег нечистых не брал.

В лавке одной прикупила еды,
вышла и села у стен
и всё смотрела на эти дворы,
даже не знаю зачем.

И всё смотрела и вдруг поняла —
к небу глаза подняла —
что никогда, никогда, никогда
счастлива так не была.

Свет был какой-то почти неземной,
пыль поднималась светло,
в каждой крупице пыли сухой
кто-то шагал сквозь село.

В дом возвращался убитый солдат,
в жизнь свою, в день-дребедень.
Но подожди, уже трубы гудят:
шапку-бейсболку надень.

Встань и иди, отряхнувши штаны,
мир уже будет иным,
жалости больше и больше вины
будет на свете к живым.

THEY SAY THIS WORLD…

They say this world is full of life, life, life…
But what I see is mostly slime, slime, slime…
Forests of voiceless and obedient women, men…
They’ll make a noise but leave into the cold night’s neon.

The only hero still seated in the hall, where
So many hands were raised and voices rang true,
Is a lifeless corpse: he continues to stare
at the state of affairs, disgusted at the view.

Hence the sort of smile that’s only found
on a dead face, underneath cold eyes,
as the head slowly, slowly wraps around
what’s known about us already – no surprise.

***
Вот говорят на свете, жизнь, жизнь, жизнь,
а я смотрю все чаще: слизь, слизь, слизь,
послушных и бесправных лес, лес, лес,
поговорят и выйдут. Ночь, стынь, блеск.

А в зале, где вздымалось много рук,
сидит один, один мертвец сидит,
и с удивленьем смотрит, смотрит, друг,
и с омерзеньем видит, видит вид.

Отсюда вот улыбка мертвеца,
отлив его красивых стылых глаз,
и в голове укладывается
то, что и сами знаем мы о нас.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на русском и английском языках.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский учила с детства, потом училась на инязе, но по-настоящему вошла в язык только по приезде в Штаты в 92-м году. Долгое время мне и голову не приходило ничего писать на нем, кроме курсовых работ в университете. При этом мой муж Филипп Николаев был полной моей противоположностью: он с отъезда из Москвы в 90-м писал только по-английски. Впрочем, еще в России он знал его как родной, говорил и читал английские книги с раннего детства, был переводчиком при Союзе писателей, перевел на английский Пильняка, потом том писаний русских философов про Индию. По сравнению с ним мое знание английского было, конечно, поверхностное. В один прекрасный день в 97-м году я вышла покурить в задний двор, бродила взад-вперед, была ранняя весна, в голове сам собой сложился стих. Я вернулась в дом и записала. Это было стихотворение про сумасшедший дом в Кишиневе, я его назвала “Paper Plane to Nowhere”.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

По-русски начала писать в девятилетнем возрасте, но это было временное увлечение, потом опять взялась за стихи в шестнадцать лет из-за обычных обстоятельств, из-за которых большинство начинает заниматься сочинительством – из-за неразделенной любви к однокласснику в новой школе.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Вот трудно ответить. Само написалось, а потом понравилось. Новая легкость писания на английском по сравнению с родным, где написала уже так много, где боишься повторений.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбор простой – пишу на том языке, на котором думала о предмете, о котором пишу. Иногда влияет язык сна. Я обычно пишу по утрам, на раннем рассвете. Если в голове английский, то на нем хочется писать.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс отличается. По-русски – это как дышать, по-английски – как дышать в трубку под водой. Осторожность и размеренность вздохов. И еще одно – по-английски я продумываю стихотворение практически до конца перед тем, как начать писать. По-русски оно само растет, как кристалл. Но другим человеком я себе не чувствую.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Нет, не случается. Если не хватает понятия, значит его там не должно быть.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Вот это очень интересный вопрос для меня лично. Английский язык для меня гораздо более аналитический, он дает дистанцию по отношению к предмету. Английская традиция сухого письма меня научила «отжимать» и русские тексты. В стихах на английском не размазываешь лирические сопли, а думаешь. Плохо это или хорошо – не мне судить.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Я не перевожу, потому что мне скучно. Но иногда мне хочется написать о том же на другом языке, и тогда я беру тему и развиваю ее. Зачастую стихи получаются похожими, но никогда не идентичными.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Нет, макароническое письмо мне как-то не близко.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Да, конечно. Набоков. Я очень люблю его поэму из “Pale Fire”.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Наверное, на русские стихи уже мало что влияет. Раньше было. А на английские изначально почти ничего не влияло, потому что наследия как такового не было.

BEFORE DAWN

a bird of glass,
a bird with a scratched throat,
a bird that tries to tell it all at once,
a bird that turns its head when called,
a bird that’s pinned with hopes,
a bird O Woe,
a bird that must be turned up louder,
a tip-toed bird,
a bird that types,
a bird that strikes a match.

IT’S JUST…

…a note
from here which I can define as here
to dear you there, in the Land of Names.

So, here in the hills
under my feet
a rapid river –
as if alive –
eats gravel,
swirls
leaves and twigs,
avoids all common places,
doesn’t
— can you believe it? —
name names
say, freedom.
What’s freedom? you asked
(sarcastically, I guess).
– A lot of empty space,
not masked by names
or gender, like verbs in the local language.

Air alone above me,

and if there is a border –
it’s this transparent, braided, quick
between that grass
and more grass to the west.

THE SAGA

1st entrance:
the Chekhovs, the Priatkins, the Derzhavin twins, the practical Kotovs, every day shrinking babushka Dora, uncle Yura with a big dog, the Slivkins on the second floor, their parents on the third.

2nd entrance:
the Kitaikins, bandit Bludov with mother and grandmother, aunt Zoia from the “Sports goods” (with uncle Alyosha), Vanya Karamazov, us, Yadviga Kazemirovna, the Mandelstams, Natasha and Beso Orphanashvili, the crazy Rutkovskys, aunt Sonya with a sister just like her, the Margolins, the Bloks.

DOUBLE EXPOSURE. MOSCOW – NEW YORK

It’s time to go back to the beginning,
like in a tightly knit elaborate novel,
it’s time to go back to the beginning,
to get in, to stop at the car’s far end,
to drop the bag against the scary door,
and, keeping balance, hover
over the Map of Our City Subway.

And I will also tell you, having grabbed
the silver handle covered by a dozen
glittering fingerprints, and leaning over
(for I am near-sighted)
the Mighty Subway Map,
as if it were a star map – I will tell you:
an idle rider remembers nothing,
saves only losses.

I like the clear names of passing stations:
now it’s Seventy Seventh, and now –
already Forty Second, look.
How sweet the things that rest unnamed!
— like fingers running down the spine,
like rain that runs around but never names,
and washes off the dust of false resemblance.

In places, where rhymes don’t stay for long
– how sweet, how fresh these repetitions!
And if you see a ghost of message or,
God forbid, some hidden meaning – sweep
it away, like an annoying rhyme. Repeating
myself, I’ll say that as for repetitions,
for senseless similes, returns
and goings-back –

there’s nothing to them.
They’re but a warm light,
but precious stitching mutter.

… One day go down Fifth Avenue and find
a greenish goddess
(a hornless wreck, a bench, a shade)
with arms half-open, in a semi-circle.
Into the middle of this solemn gesture
a joker stuck a paper
– don’t you know the joke?
The headlines look Soviet.

How foggy this fall is! How badly
we’re bothered by the billboards on the road!
Nightmare can be magnificent, and more so,
if watched from an iron bridge with peeling paint,
and a maroon and huge and dusty sign
of the hotel looks like a board
“AHEAD TO COMMUNISM!”

Look, neither wandering, nor a sad attraction..,
like raindrops to a bird, like fingers to the spine –
quick, look here: feels funny, ticklish…
And I will also tell you that no one,
or so it seems – no one
is watching us from
above

IN MEMORIAM

Let me lose my loop, let a forest path fool me, let me be no good.

Let me lose the way to utter, that is, write, Hi, dear – again.

Let me lose the right to call you by that same Armenian name.

Let there be no mail, nor mailman, no common alphabet, no

letters, paper, stamps. Let me dig canals in monsoonal camps,

cut cedars and build pyramids. Let me sink in sand —

the last grain of what used to be you

THE RUSSIAN SENIOR BUILDING. NEWARK, NJ

Those who are younger-younger play their bingo,
those older-older dance their tango,
while the tan hallway rolls its carpet toward
the elevator with no final flight.

Stop – those revolving won’t all stop together
as they would want. As we would, I gather.
But – look: no, seriously, I’m no coward –
I just can’t stand fluorescent light.

All talking – stop! We just repeat verbatim.
(Remember – soul? Sounds like Art Tatum).
These hawks are going vegan
and their descent is slow.

I love them all, look up at them, unfolding
their otherworldly plumage, wings of matchless molding –
in sunset dust when feathers – stiff, unyielding –
lisp listlessly.

The 40-watt bulb swings – a hallway prefect –
while present turns into past perfect,
and perfect weather rolls, unopened, westward,
to that shining, shining clasp.

NEWSPAPERS ON THE PLATEAU

“Ah, Nature… Sure, Nature… And how about us?”
That’s Guildenstern and Fortinbras, they mutter
while dawdling by the door,
blocking the exit.
Behind the door – one hears hooves, a clatter.

Just like movers, carrying a grand-piano
upstairs – the glare, shine, and glow
of a big dead animal –
for those who’d play are gone.
… Like silt that horsemen plough

(I hear them beat the earth’s breast cracked with heat
the way children do)… that dust compressed and baked
plus Sunday papers blow away like sand – not now, no, later –
return to the valley’s groin, yet later, later
are squeezed from craters stained by red

So cover floors with papers, throw them on the basalt plateau,
or town square,
repeat your chords,
like a beginner jukebox, play:
all that you want, Horatio, is in the morning papers,

Yep, I am stubborn. Yep, I insist upon
and only sing what I’m standing on,
fall on the ground and hear the hollow heart below
encrusted granite shield —
Earth!

MESSENGER (Из восьмидесятых)

Вчера я увидал вас в интернете.
Как трудно разойтись в сети на свете!
Вы – вправду вы?

Ну что?
Ну?
Как вы жили?
Куда же вы сбежали
и жили ль вы?

Вы помните ль,
Вы все конечно помните
фонарики с мороза в темноте
в той комнате
с наколкой трещины на сером потолке.
А ель внизу
с немецкою звездой?

И как тогда старухи пальцы загибали
когда вы проходили через строй
как на подбор стоявших в коридоре
в их коммунальном пристальном дозоре –
и каждая в передничке, в платке –
всех, кто до вас тут был накоротке.
Как только усмехнулись, помню, вы.

Та гимназистка скромная повеса
Дос Пассоса читали – вы?
а пассы кто раздавал направо и нале-
то были вы под елкой в феврале –
крутили Окуджаву, а, увы,
не Галича?

В раздельном санузле
смывали ли ль вы
из черной от чифиря
иль даже безнадежней – чифиря?

А этот, что под Бродского картавил,
«Воротишься на родину» читал –
Он вас, поди, не очень-то жалел.
Что сталось с ним – узнать хотели вы?

Ведь это ты – судьбу от фонаря
и от закладки в польском детективе,
учила, с января до января
как серебро на страшном негативе
звенела
и по краешку Москвы,
трамвайная катилась, как пустяк?
А универ, безумие оград
чугунных?
как бежали –
ограда не кончалась –
и как опять опаздывали вы.

P.S. Я почитал посты –
прости – без спроса.
Вот как. Мы снова одного карасса.
Я рад.

P.P.S. Уже светло.
Погуглил вот, нашел другие фото
и ожило, мой боже, ожило.

Я разглядел окно и подоконник
и дождь летит, пригнувшись, точно конник
на расстояньи локтя, на восток –
зачем одна сидите вы вот так?

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский выучен, причем это был второй язык, которому меня учили. Дело в том, что первые два класса я проучилась в очень хорошей «французской» школе, но потом родители переехали на окраину Москвы, и меня перевели в английскую, других там не было, и так начала французского были потеряны – и пока что еще не обретены вновь.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Ну, по-русски понятно – как научилась писать, так и продолжала (с 4-х лет). Английский – примерно с 37 лет, но в течение ряда лет это были, скорее, самопереводы стихов или то, что можно назвать этим словом.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Сдвиг освещения, мышления и звука в сознании человека, помещенного в отличную от родной языковую среду.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Бесконтрольно, неосознанно, сам собой. Наверняка есть подсознательные предпосылки, но я их не анализировала.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс, несомненно, отличается, какие-то другие приводятся в действие силы и немного иначе работает мышление, иначе с автором взаимодействует саморедактор. А человек, конечно, тот же, может, немного более сдержанный и точный в английском. То есть, я и в русском стараюсь особо не распускаться, а в английском это происходит само собой.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Случается, и очень часто, и вызывает короткую, но сильную панику. Особенно если речь идет не о выученном английском, а о родном русском – хорошо известный эмигрантам страх, что забываешь язык, что он становится менее автоматическим – то есть, слова не всплывают сами, их надо добывать.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Отношение то же, но способ выражения этого отношения немного другой (см. п.6)

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Перевожу – то есть пересочиняю, только когда это интересно (и именно потому, что это интересно и даже увлекательно, ибо в большой степени невозможно), хотя происходит это нечасто. Но вначале это наступление было скорее вынужденным отступлением со своих позиций. Я имею в виду пересочинение на английском уже бывшего по-русски, когда я училась в аспирантуре (MFA) – об этом опыте я написала в статье, опубликованной в издании Colta.ru. Там это перемещение из оригинала в оригинал я определяю как «путешествие в минус бесконечность».

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Иногда, но не как принцип или метод, то есть, только если есть необходимость. Как и в устной речи или переписке, особенно быстрой, как в Facebook.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Конечно. Тот же Пушкин с его очень естественным переливанием из одного сосуда (французского) в другой. Но двуязычие того века (тех веков) – органическое, поэтому его принимаешь как данность – оно впечатляет и радует, но не вдохновляет: там были другие условия игры. Вдохновляет же – и это, конечно, неоригинально, но для меня это очень личный выбор, так что чего скрывать: Набоков, но не потому что так мастерски и органически это им написано по-английски, а как раз наоборот, потому что мастерство (и естественность) давались ему так нелегко, огромным трудом, вопреки распространенному мифу (см., в частности, его письма к Вере).

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Оно определяет абсолютно все вокруг того достаточно герметического панциря (или раковины), в который заключен в момент письма пишущий, то есть, определяет контекст – в той степени, в которой он освоен автором. Внутри же этого пространства, ограниченного панцирем, сочинитель остается наедине с собой и своим опытом (несомненно косвенно включающим и опыт культуры, но в моем случае значение этого последнего достаточно ограниченно и присутствие опыта природного (ландшафтного) явлено в гораздо большей мере).

FEELING SONNET 7.

Time’s fool, you have a красный рот. You know what I’m saying.

Also the lipstick rubs off easily.

Your body smells like a woman’s body, sometimes quite strongly.

Your pupils are like the black pearls of Madagascar. Look at how they sit inside their oysters, that is at their desks.

A blazon is that what this is. A night watch.

Does it tell time. What does it tell time.

Stop, mighty time! For my body is falling.

I wake up in the middle of the night and my body is falling. The Babylon of my body is falling.

My body is multilingual. It sticks out its tongues. They say the same thing. Ah.

It signs signs. Sign, rot. Enter by gate and the inside is rot.

Unbowed towers and untoward bowers, rot. Horsemen on mute squares with never a river, rot. Pictures pilgrims once venerated, rot.

Dead fountains smothered with foliage.

O time’s fool. I worship at all your altars. I worship at your красный рот. Ist das mein Rot oder dein Rot. What are you saying.

My altars alter. My altars falter. My altars totter. My body, my body, my body, the Babylon of my body is falling.

FEELING SONNET 12.

A is for avant-garde. G is also for avant-garde. E is also for avant-garde.

E is silent. It has been silenced. It has been silenced by the avant-garde.

There is a guard in the avant-garde. It guards the E. The E has been silenced.

It is a hard guard. It bears an arm. It is possibly full of ardor.

It sits in the A. It stands in the A. It sleeps in the A.

It looks over the V. The V is a pen. There is E in it. The E has been silenced.

There is a van in the avant-garde. Is the van avant-garde. Is the van equal to the
avant-garde.

Is the guard in the van. Is the van before the guard. Is the guard behind the van.

Is there E in the van. Is the van being revved. It is being revved exhaustively. There is no E in the van.

T is also in the avant-garde. Is it also silenced. It is differently silenced from E.

It is silenced differently. It is silenced guardedly. It is a T. Its silence is guarded

я
зык
ты
зи
я
ешь
ме
ня
ешь
ку
шай
ме
ня
без
дна
мыс
ли
ца
ах
ты
о
род
in
K

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на английском. Английский у меня довольно сложный. Он — американский, но я его намеренно расшатываю, вставляя старые слои языка, а также куски по-русски, или межъязыковые каламбуры. Сейчас, правда, играю между английским и немецким, потому что живу в Берлине. У английского и немецкого много общих языковых форм, но с разными значениями. Их сталкивать легче, чем английский с русским, где даже алфавит иной.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский — родной. Английский стал учить в детстве. Эмигрировали, когда мне было десять, и я уже немного говорил.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

По-английски я стал писать в школе, классе в девятом, к нам на урок пришел поэт и провел занятие. Но читал я в основном на русском, в смысле, что с русской поэзией у меня всегда были отношения получше. Поэтому я всегда писал между языками, даже когда писал только по-английски, без языковых игр.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Мы эмигрировали в 79, когда эмиграция отрезала тебя начисто от прошлой жизни. Все русскоязычные, с которыми я вырос, были билингвами. Если писать по-русски, поймут только они, а если писать по-английски, поймут все. Я до сих пор, когда встречаюсь с русскоязычными, которые не билингвы, слегка удивляюсь, даже когда это происходит в России.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

—

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

—

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Все время, даже в том языке, на котором в данный момент пишу. Я работаю со словарями, тезаурусами и энциклопедиями. Вообще, нехватка слова или понятия для меня большая тема, так же, как и непонимание.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Ну да, конечно, но и в одном языке тоже меняется, в зависимости от регистра, ну, или контекста вообще. Когда сопоставляешь и сталкиваешь слова, когда их ставишь в звукоряд, конечно их значения начинают ползти.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Я участвую в переводах себя на русский, но один не перевожу. Я начинаю слишком сильно ломать язык, народ на дыбы встает, С другой стороны, когда при переводе меня используется переводческий русский — не живой язык, а конвенционально поэтический—я сам на дыбы встаю.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?
Аск!

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Карл Орлеанский, у него английский иногда живой, хотя французский конечно живее. Гертруда Стайн, когда у нее французские ходы видны, или даже когда не видны. Немецкий поэт Ульяна Вольф, моя близкая подруга и переводчица меня на немецкий, ее опыты многоязычного письма, пожалуй, меня вдохновляют больше всего.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

У меня русское культурное наследие сильно влияет на мой английский, но я не пишу по-русски на английском, как это иногда делают. Но я и не компартментализирую, как это тоже иногда делают. Я сталкиваю.

SENTENCES

How I love it let me tell you since you ask
As the dictyostelium we’ve collected under our collegial microscope
As a completely unmetaphorical voice of visceral childhood recollection
So our circle’s subsequent celebrant shall pronounce for the common edification
I wished for my very favorite flavor and however did you know
As the natural unpolished speech in the world
Any profession that demonstrates my strength of conviction
As a metaphor for how to write about memory
But remember it is all a simulation you can never know for certain
As like the travel magazine’s chirpily objective description
As I and you are he and me so we all come together
As mere form of poetic description, full of rhythm and soundplay
We all remain oxen free just so long as you can say anything we like
All we ask is give us a grey mist on the sea’s face that and merry yarn enough

LOVE POEM (The Object of Affections)

My love has lungs
and fingerprints
and microflora-filled intestines,
knuckled, white-pressed, nervy little fists,
and nary a gene
that’s not recessive.

My love has knees
and rounded calves
and crooked darling digits, splayed awry.
O, count the orifices!
– there’s that darting tongue
of birthdaycandle razorwire.

My love has tits
and shoulderblades
and little feet that inward turn,
ramrod hips,
a heart that beats,
the rending breath
that in my innards burns.

CRACKING

To be shorn well-locked and true
In the sheltering manifold of the unparted
Waves of what knot after knot is forever
Snarling out only the one false combination
To no other thing under the unrisen and sightless sun

To return to turn to look back in instinctive recognition
On and on to safe arbors and on the river
Running in tacit plastic peace a space
Rippling in place and on and through
That locus it is one still enfolded in jeopardy
Of murderous distended suspense of animation
Of the mechanical replaying of a simple dream
In which one keeps retracing steps to locate
A trace of one’s native neatly pale-limned figure
Stranded to the skull in sea-grass wafting
Stranded bones swaying in hypnotic concurrence
To the long practiced siren-call of the undistressed
Before wind on the water the turn of the sundial
Loosing the concealed antique tumblers
Granting prophecy or depravity
Tremulousness or temerity
You either will – or not.

ОПЫТ

Историю поведать нужно.
Из утробы тепла и от дней однотонных ушел,
От очага подальше – печенек, родни, милоты и уюта.

С копьем отправился туда, где произвол,
Гнев и смерть секлись люто,
Воином биться с братьями и забытьём.

Там с народом, таким мудрым и грубым, я вкупе
Опустился – вглубь, во мглу царской шахтной темницы;
Тут спящий глашатай роняет семя рождающейся бури.

Примкнул к кораблю экспедиции
В сердцевину тропической тьмы
Там, где слиты немытые мифы и люди.

В краю, где чужих и наших осаждают впритык,
Посреди обреченных повстанцев читаем
Как разыгрывается удел человеческий… стало быть.

Курятся холмы чужеродного края.
Умирал, молчалив – маниакально, от ревности,
Любопытнейшие феномены повторяя.

После огреха, плевка верховного (налицо околесица)
Скрылся в лесу, сомнительный, главарем-прощелыгой
Приступил к принципиальной правды вершению.

Островок одинокий на долгие страшно годины
На собственный лад ум устраивал жизни порядок
Там и снился мне старик с колокольчиком, свечкой и книгой.

Ведь на этом берегу кто-то да живет.

КТО В ТЕРЕМЕ ЖИВЕТ

Владимир Великий и Ярослав Мудрый,
Боголюбский, Большое Гнездо, Калита,
И где-то там Невский… и где-то Донской…
И Иван (иль Василий), кто Третий, Великий,
Да Иван наш Четвертый, да, тот же, что Грозный,
Из другой, простите, оперы – Борис Годунов…
А там Петр, – и первый, и снова Великий,
Екатерина Великая, хотя и вторая,
Александр Сергеевич Пушкин
И Гоголь,
Там за ним – Достоевский, а далее – Толстой,
Затем Чехов и Блок,
А потом же Ильич,
Вместе с Лениным – Троцкий,
Джугашвили, ну, Сталин,
И Хрущев, потом Брежнев,
Наконец – Горбачев,
Мельком – Ельцин, вот Путин…

[БЕЗ НАЗВАНИЯ]

Злободневностью звеня,
Нос вздерем перед зарёй
(о закатах нет и речи).
Речь о том, чего не делать –

То дело пылью коки бесит,
То не предвидится и плачем,
Или каркаем, как кречет,
Что потерянный в подотделе ипотек.

И холодильный список
Рябью песочной мерцает
Штабелем шпал озадаченных
Уходящей железно дороги
В царство мертвых и живых.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском, на английском, побаловался в разное время на французском, украинском, валлийском. Часто – на суржике из этих компонентов, впоследствии выстраивается сообщение на избранном языке.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Да, почти все. Если правильно подойти к родному языку, то даже и он подпадет под категорию «выученных».

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Или в университете/аспирантуре, или ситуативно, когда приходится по той или иной причине взаимодействовать с новым языком, или же просто так, для себя.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Постановка вопроса уже словно предполагает, что процесс течет от конца к началу. В жизни все наоборот, ответ один: побуждает к этому то, что возникла идея, замысел на этом языке.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Жизнь в мире этого языка – внутренняя, внешняя, общественная, личная, умозрительная, практическая, политическая, читаемая, воображаемая — приводит к возникновению интересу/желанию/необходимости что-то написать. На этом языке. В этом смысле собственно и не приходится ничего выбирать.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Пространный, широкий разговор, которым и является искусство на каждом языке, в мире этого языка – свой. Разговоры эти пересекаются сегодня больше, чем обычно бывает в истории, но суть при этом остается неизменной. Реплики на разных языках – разные, потому что разговоры разные.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Кажется, нет. А когда занимаешься переводом, то – да, конечно.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Наверняка. Надо об этом подумать!

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Нет, пусть это другие при желании делают. А бывает что-то, что могло бы показаться похожим на это. Иногда «суржиковые» произведения становятся произведениями на разных языках. Переводов в таких случаях нет, все тексты – оригиналы.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Почти никогда. Обычно это не очень красиво. Для кого бы такое писалось? Однако в определенной обстановке такой ход может быть к месту, запросто. Если замысел требует именно этого.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Вдохновляет абстрактно? В том смысле, что их достижение вызывает восторг? Конечно. Очевидные примеры – Набоков, Конрад…
А если речь идет о прямом влиянии, то… а может быть и да. Можно сказать, например, что провалы что-то нам говорят. Провалы – скажем, Бродского на английском, или (положим) Рильке на русском. Почему так получилось? Несостыковка говорит о многом. Набоков самый удивительный пример, напротив, успеха, но и там своего рода «провал» – при сопоставлении русского и английского текстов Лолиты, мне стало ясно, что хоть английский у Набокова прекрасен, «экстатичен», как говорил Чивер, по-моему, все-таки он не совсем понимал, не совсем правильно чувствовал стиль, который он-то и создал на английском. Все эти случаи действительно любопытны. И полезны.
Хотя в конечном итоге значение в целом имеют исключительно осмысленность и блеск результата.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

В огромной степени. Это и есть контекст, в котором живет (почти что в биологическом смысле слова) письмо, словесность, поэзия, проза, литература. Разговор ведется в контексте, включен в контекст, исходит из контекста, «происходит» как проявление этого вечно развивающегося контекста, а потом становится неотъемлемой частью этого контекста.