:

Архив автора

ИТОГИ КОНСИЛИУМА

In 1995 on 18.07.2021 at 19:54

23 июня 1996 года консилиум в составе двух человек, определенных жеребьевкой и пожелавших остаться неизвестными, признал Исраэля Малера годным к получению литературной премии журнала “И.О.” за текущий год.

И. Малер, в течение многих лет находящийся под наблюдением читающей публики, внес, вносит и будет вносить неоценимый вклад в сокровищницу исраэльской русскоязычной литературы.

Ниже приводится лауреатская речь, написанная И.Малером впоследствии.

Исраэль Малер

В СТРОЧЬ!

Похвалебное слово

на получение премии журнала “И. О.”

Нет сердца описать перо…

Литератор, если он литератор, упирается ногами в воздушную подушку. Он питает себя не силой земли, а – глиной и кровью космоса, грязью и потом души.

Правильней говорить не «литератор», а поэт, ибо тот, кто не поэт, тот и не литератор.

Уязвимое место – пятка – у литератора ушло в душу.

(Пятка – путеводная звезда Яакова, пока не сменили ему имя).

(Яаков – праотец псалмопевца Давида – самый праотец – поэт, художник, артист и постановщик, т.е. литератор, из наших праотцов.)

Выбить из-под ног литератора подушку – дело простое. А потому так просто, оберегая пяту, литератор идет на предательство, донос, воровство, костер и дзот. Потому литератор идет в менты, врачи, дачники, алкоголики, психи.

Потому литератор одевает свое уязвимое в тонкую атласную дамскую кожу. В выступчатую мозоль. В грубую кожу, покрывающуюся трещинами, из которых проступает гниль.

Литератор становится душой на гвозди – и ничего! Уязвимость его иная.

Он меняет фамилии, пол, костюмы, вагон и место жительства. Литератор, ради сохранения своей особливости, может скрывать свою литературную сущность, свое воздушество. Кроме того, литератор бывает бездарным или не-пишущим. Последние обладают кроме чувства страха еще и растерянностью (непонимания, чего это с ними).

Разоблачение автора как литератора, среди прочих видов пишущей братии (дружины), означенное вручением премии «И.О.» в виде сильно повзрослевшего золотого теленка (не тельца – к сожалению и слава Б-гу), а также публикация моей прозы в журналах «И.О.» и «Двоеточие» достойны всякого восхваления и уважения.

Нельзя забывать – литераторы – люди разовые, посему и дружеские чувства к собратьям по воздушным океанам не-испытывающие. Более того – им не о чем говорить между собой, т.к. ни о своем творчестве, ни о Просперо Мериме им сказать нечего.

В телефонной беседе с режиссером Кучером я как-то раз остроумно заметил, что в отличие от литераторов, живописцы способны вести между собой беседы о грунте, холсте, кисти и краске. Как, впрочем, любители танцев и парада – о мышце и кости, музыканты – о деке и струне… И только.

Литераторам нечего сказать, потому как материал их – слово, и только, и не пудрите себе язык «образами». Вам плевать – похожа девочка на веник или не похожа, нам важно – какие слова стоят в строке.

Собирая слова в строку, литератор как-нибудь да шаманит. Или ноги в таз ставит, или не использует в одном предложении слова, начинающиеся на одну букву, или бьет сожительницу… Нет более личностного творчества, чем литература. Нет дружбы между литераторами. Нет литературных семей. И только общее несчастье – великое счастье быть литератором сбивает их в общую стаю.

Мне же мнится, что врученная премия в большей степени проявление дружеского участия, чем признание литературных достоинств. И тем она мне дороже.

Многие годы я не понимал женщин, влюбленных в меня, даже не доверял им. Многие годы я не понимал и не доверял свойствам своей литературы. И сегодня, начиная только-только догадываться, еще более нахожусь в недоумении. Ибо: думаю, что литература моя ближе всего к французской. Но моя проблема в том, что французскую-то я и не знаю. Я, возможно, знаком с книгами Вл. Фед. Одоевского, что-то читал из Бор. Житкова и Дан. Хармса, еще Вл. Казаков. Люблю думать, что мне нравится Геор. Владимов, Юр. Казаков и Вит. Семин. Французы? Может, герои поляков? Но ведь и польскую литературу я знаю больше по журналам «Кобета и жиче», «Пшекруй» и «Шпильки».

Именно необоснованность того, что я пишу, чтением и знанием вызывает мое уважение и мой интерес к моей литературе.

Однако – мое уважение и мой интерес к моей литературе весьма ущербны, потому как мне представляется занятие литературой, а, возможно, и другими видами так называемых искусств, наследием, привезенным нами из галуктики. Кто мы как не галутяне на этой Земле?

У христиан из знаков глубокой веры – стигматы на ладонях и ступнях.

Еврейская душа – пятка – вся стигмат…

…В Иерусалиме – температура тела.

Гад Грезин: КЛИЗМА, КЛИСТИР И ФАНТАЗИЯ

In 1995 on 18.07.2021 at 19:53
К вопросу о сопоставлении

Ready-made Гидеона Офрата "Картины, клизмы и банки": еврейская живопись времен Эмансипации из собрания Музея Еврейского Искусства в Эйн-Хароде и старинные медицинские инструменты из собрания профессора Лиора Розенберга

                                    Кисл Кисель с Кислицей Клал Клизмой Клезмеру в Котлеты
                                                                                                                  Адель Килька


                                                         Клизма символизма – 
                                                         слону литературы.
                                                                                            С.Щерба



Од-
нажды
кресть-
яне си-
дели в
деревен-
ском трак-
тире, весе-
лясь и бла-
годушествуя
В это время
приехал старый
еврей, он слез с
лошади, отвел ее в
стойло, чтобы она малость
поостыла, и сам пришел в бесед-
ку прохладиться, ибо дело было жарким
летом. Еврей потребовал воды за свои деньги.
Крестьяне сказали: "Здесь не торгуют водой Мы са-
ми сидим без воды; все колодцы и ручьи пересохли; за-
то вина тебе продадут за деньги сколько хочешь". Еврей 
сказал, что его закон запрещает ему распивать вино с хрис-
тианами, вот от пива он бы не отказался. Наконец, хозяин при-
нес ему кувшин воды, и еврей отпил довольно много по причине
палящею зноя, но питье вызвало у него сильный кашель. Еврей
кашлял долго, пока один крестьянин не сказал: "Слушай-ка, еврей,
что у тебя за чертов кашель!" На что еврей ответил: Я кашляет дож-
дем". "Как, - возмутился крестьянин, - ты можешь кашлять дождем и
ты так долго не приезжал?" "Да, - сказал еврей, - я могу и впрямь каш-
лять дождем, и такой дождь сидит во мие давно". Тогда взбеленился
другой крестьянин, уже совершенно пьяный; он схватил еврея за шиво-
рот и принялся таскать его по беседке, пиная нотами и приговаривая:
"Ах ты, скверный еврейский пес, ты так долго держал в себе дождь и
не выпускал его ни в какую; сколько же ты погубил вина, плодов и
кормов; это все уродилось бы, если бы ты изверг столь сильный
дождь". Еврей завопил: " Караул помотите! Я не это хотел сказать,
вы меня не поняли. Позвольте, я все объясню!" Другие сообра-
зили что шутка зашла чересчур далеко, и помирились с евре-
ем. Еврей не стал ждать новых тумаков; он пожелал как
следует умыться, и для него не пожалели щелока. По-
том еврей сел на свою лошадь и поехал дальше сво-
ей дорогой. Словом, этот еврей поперхнулся
дождем, как оденвальдская крестьян-
к а   с н е г о м.




Н.Мушкин: ИЗ ТРАКТАТА «О ВРЕДЕ ЗДОРОВЬЯ»

In 1995 on 18.07.2021 at 19:49
"Священник издал для глупцов законы против вкуса женщин. Знатоки грамматики выбирают место споров под открытым небом. Портной вешает на старое дерево новое платье из прекрасного бархата. И человек, заболевший перелоем, моет белье свое в чистой воде. Сжигают испражнения больного, и запах долетает до гребца за веслом, он сладостен ему".
                                                                                   Сен-Жон Перс


I

Литература есть тело. Поэзия есть anima. Текст есть переход от смерти к жизни, от неподвижности к первичному заболеванию. Так, просыпаясь, мы чувствуем, что больны.


II

В здоровом теле русским духом пахнет. Лишь разложившись на элементы периодической системы Дмитрия Ивановича Менделеева (в девичестве Мойхер-Сфорим), тело выздоравливает. Буквы перестают вызывать тревожные ощущения, токмо быв расположены в строгом алфавитном порядке.


VII

Есть в словесности болезни высокие и не очень. Боли в сердце, расположенном с левой стороны, возвышены. Литератор, чье сердце было бы расположено справа, автоматически стяжал бы нобелевскую премию в области медицинских наук. О сердечной болезни можно писать, не краснея, обильно и трепетно. Давайте-ка лучше вообразим себе певца язвы двенадцатиперстной кишки.


VIII

Существует мнение, что для стремительного взлета литературы на языке иврит необходимо изъять из употребления три бессмысленные буквыט  и ע, פ. В его основе глубокая каббалистическая идея. Нарушив целостность совершенной кристаллической решетки, мы вызовем острое инфекционное заболевание, т.е., мощный прилив жизни.
Фарисеи до сего дня препятствуют этому.


XIV

Русскую литературу залечили до смерти три доктора: Чехов, Булгаков и Живаго.


XV

Задумывался ли ты, читатель, отчего так щемяще звучит фраза: "На деревьях лопаются почки?"
Или вот психическое заболевание – клептомания. Возьму на себя смелость утверждать – литературное творчество, как и всякое, впрочем, иное, начинается с желания украсть. Греки считали, что искусство есть подражание природе, а ныне большинство творцов не греки, да и не в этом дело. Продукция человечества так разрослась в объеме, что заняла место природы. Оглянись, читатель! Что видишь ты вкруг себя? Упирающиеся в небесный свод горы собраний интересных сочинений (небо, вестимо, в алмазах), непроходимые леса дремучих общественно-политических и литературно¬-художественных журналов, в которых тяжело движутся зубры первой, второй и третьей культур. Далее – безбрежный океан сказаний той Самой девы, вспаханные ораторами нивы народного образования, оживляемые кое-где памятниками мировой эстетической мысли.
Вот какова окружающая нас природа, коей подражаем, заимствуя детали. Таков наш путь из ворюг в греки.


XXII

Ты, может статься, решил, читатель, что пришел я веселить тебя? Истинно говорю тебе – ни фига подобного. Пред тобою продукт холодного анализа.


XXVIII

Возвращаясь к главе XVI. Попробуй-ка выразить что-либо своими словами. В момент изреченья тобою самим продуцированных слов, ты обнаружишь, что утратил их первичные значения.
Пример из больничного журнала психиатрической клиники города Батуми (больной Палечек Иван Степанович, 1942 года рождения):
На предложение рассказать о своей прежней жизни, больной ответил: "Сюпка цюци малайка шпас. Отюпа каха ребка майла. Акасюн зюйка. Заляка княска..."
(и т.д.)


XXX

Лессинг писал: "Конечная... цель искусства – наслаждение, а без наслаждения можно обойтись". И очень даже просто. Попробуй, читатель, хотя бы в виде эксперимента. День без наслаждения, два дня, три, неделю, месяц... какой кайф!


XXXI

Возвращаясь к главе XIV. Фаустовская цивилизация, бают, умерла. Попробуй-ка припомнить, читатель, когда в последний раз видел ты на театре ибсеновского "Доктора Штокмана"?


XXXII

Седуксен.


XXXIII*
L
Даже больные рано или поздно умирают, самые замечательные люди. Но это уже тема для отдельного исследования. "Смерть замечательных людей".


* См. "Мнимый больной" и другие классицистические трагедии, где за главным героем по всей сцене гоняются врачи-шарлатаны с клистирами, вереща: "Поставь сие, синьор-месье!"

Йосеф Шарон: БОЛЬНОЙ

In 1995 on 18.07.2021 at 19:31
Лёгок как воздух, и локти - легки, 
тебе ни к чему возноситься над ними.
Ты думаешь: любой удар заставил бы тебя, возможно, 
вспомнить, что есть настоящие пружины в продавленном матрасе, 
или думаешь: посидеть на твёрдой деревянной скамейке,
                                                            пока не ощутишь её костями.
Но глаза твои разъезжаются как двери, в стороны, открытые 
любому дуновению ветра.
Ты пылаешь, можно говорить с тобой, но для тебя
это было бы чем-то вроде неудачного времяпрепровождения.

Мёд, к которому ты сейчас не притронешься, и книга, которую ты здесь нашёл
 – “Проверь свой интеллект” – 
методы самостоятельной проверки умственных способностей –
лежит раскрытая возле тебя. Когда ты читал,
то чувствовал, что другие глаза читают её
вместе с тобой, следя
за твоими глазами из далёкой бездны,
пока не покинут её, кивнув головой.

Стена коридора полна фотографий в рамках,
солончаковые почвы и пустынные изрезанные почвы,
прямые, простые линии, вызывающие в памяти
тихую, может быть, чуть нарочитую, проповедь экономной жизни.
Обычный свет лампы ещё освещает разбегающиеся буквы, 
и всё сплетается в какую-то тишь –
деревья, электрические столбы, всё, что принадлежит к “там”, 
к миру, в котором замешаны другие.



СПЯЩИЙ ВРАЧ

Я вижу по твоему лицу, что и ты
от чего-то бежишь и по пути улучшаешь, что можно,
как всадник на коне: отрицаешь и скачешь.
Только во сне ты выглядишь пристыженным, бессловесным, 
бездеятельным. Лицо как лицо – 
то кривится, то улыбается.

Если твои спутанные волосы пробуждают мысли о чём-то беспутном, 
так ведь это наиболее естественная беспутность.
Лишь когда встанешь, начнутся словесные игры, яркий свет, 
уверенность в том, что знаешь, как начать этот день.



ВЕСЕННЯЯ ЛИХОРАДКА

Хочу увидеть красивую морщинку, ту, что у века, 
у края его смеющегося глаза, услышать его голос.
В безмолвии глухая стена соседнего дома 
мне видится почти преградой.
В одной лавке я заметил смешную вывеску.
Написанная на картоне великолепная ошибка: “Великолепные падушки!”
Чистый, падающий снег шёлка, не современный, 
и не указано, что цены к весне упали.
Дивился я подушкам, весь в насморке,
и чувствовал, что каждый взгляд, упавший на меня, норовит спросить: 
“Ты только что поднялся, верно?”
С кучей бумажных платков (всё насмарку, не лежит душа 
сейчас с приятелем столкнуться, не заразить бы его кашлем),
В кафе, ощущая жар в теле, юноша, 
укутанный в плащ, словно растение в ботву.
Теперь глазею на хамсин через окно	– – – 


ПЕРЕВОД С ИВРИТА: Д.ЭНЗЕ

Лариса Трембовлер: МИЛОСТЬ ИАКОВУ

In 1995 on 18.07.2021 at 19:05

До Иакова не было больных. Иаков молился о милости, и ему была послана болезнь, – говорится в одном из мидрашей.

Милость, оказанная Иакову, состояла в том, что в пору приближения смерти ему была дарована отсрочка. Возможность подготовиться к переходу в мир иной, завершив земные дела.

«И было, после этих событий сказали Йосефу: «Вот, отец твой болен» (Берешит, 48:1). Иаков успел благословить внуков и сыновей, а болезнь, посланная по его молитве, осталась в мире, сделавшись достоянием людей.

Но почему именно болезнь? Иакову нужно было время, и он просил о времени. Почему дана была ему не просто отсрочка, лишние дни или недели жизни, а некое особое состояние, не известное до этого?

Надо отметить, что физические страдания другого рода – ранения, телесные повреждения – существовали и прежде: упоминания о них встречаются в Торе не один раз. Болезнь, посланная Иакову, была неизлечимой и длительной. Исцеление от болезни, узнаем мы из продолжения рассказа, было даровано впервые пророку Элише в ответ на его молитву; до него все недуги бывали смертельными. Что же касается длительности болезни, то она, скорее, подразумевается, но нет смысла оговаривать ее специально. Во времена традиционной медицины продолжительность болезни часто являлась ее непременным атрибутом, почти что входила в само понятие «болезнь». В исследованиях документов из каирской генизы, – писем X-XIII вв., сохранившихся в одном из помещений каирской синагоги (благодаря особенностям египетского климата, предоставляющего историкам разнообразные возможности, в том числе и эту уникальную возможность досконально изучить бытовую, повседневную сторону жизни в сравнительно отдаленную эпоху), – обращают на себя внимание приведенные в письмах сроки болезни. «Два месяца был я не в силах работать». «Пять месяцев как я не появляюсь на рынке». «Больше года она не встает постели, – пишет судье его родственник из Александрии о состоянии своей жены, – и ежедневно, утром и вечером, умирает она у меня на глазах». Больше года продолжалось недомогание Маймонида, вызванное известием о гибели горячо любимого им брата Давида в южных морях, – как мы узнаем из его письма, тоже сохранившегося в каирской генизе. И похоже, что ничего необычного не было в истории фустатского купца, по болезни задержавшегося в чужих краях, в Константинополе, на два с половиной года.

Понятно, что при такой продолжительности и частоте упоминания о болезни собственной или своих близких, а также советы на тему лечения и заботы о здоровье встречаются чуть ли не в каждом письме, что позволило Ш. Гойтейну, знаменитому исследователю генизы, говорить о «медико- центризме» людей времен генизы, – болезнь становилась весьма сущест­венным элементом жизненного опыта. И как таковой она должна была быть осмыслена, – как впрочем, и любое другое явление, находящее себе место в сложной и цельной системе взаимосвязи, характерной для мышления людей обсуждаемой нами эпохи. Каждый раз, когда я пытаюсь описать то, что именуется «средневековой картиной мира», мне вспоминается рассказ Набокова «Знаки и символы», в котором герой воспринимает все явления окружающей действительности – движение облаков, шелест деревьев, вид магазинных витрин на улицах, – как имеющие самое непосредственное отношение к его жизни, мыслям и поступкам. Излишне говорить, что цельность «средневекового мира», обусловленная работой Провидения, не имеет ничего общего с враждебным человеку, кошмарным миром набоков­ского сумасшедшего. Но болезнь тела рассматривается в широком контексте религиозных, этических и метафизических категорий, и только там считается возможным понять ее истинное значение в жизни человека.

Отражение этого подхода в повседневной жизни мы можем видеть в письмах генизы. В них всегда два аспекта, в зависимости от того, какая из сторон упоминает о случившемся. Сам больной пишет обычно о своей болезни как о наказании за грехи и испытании, предназначенном для его исправления. Его друзья и доброжелатели утешают его, приводя цитаты из Писания, чаще всего – «Ибо кого любит Господь, того наказывает, и благоволит, как отец к сыну» (Притчи, 3:12). Естественным образом, тема эта » назначение болезни и влияние ее на участь человека как в этом мире, так и в будущем, – находит свое место в теологии. Болезнь и боль – возможно, самые распространенные примеры, разбираемые во всех системах теодицеи, «употребляя название, введенное Лейбницем (дословно: «оправдание Бога»).

Первая в исламе система теодицеи была разработана мутазилитами – теологами рационалистической школы, которая процветала в IX-X веках, и падение и быстрый закат которой были обусловлены, во многом, ровно этой попыткой теодицеи, претендовавшей на разрешение самых спорных и неразрешимых проблем. Школа мутазилитов занимала бескомпромиссную позицию в отношении возможностей человеческого разума, свято веря в познаваемость Творения и в объективность этических категорий, – чем заслу­жила благосклонность в глазах историков прошлого века и начала нынеш­него. Эта симпатия продолжалась вплоть до того времени, когда обнаружи­лось, что «столь прогрессивные и просвещенные мыслители» создали в сере­дине девятого века при дворе покровительствовавшего им халифа Аль-Мамуна инквизицию, которая по жестокости гонений инакомыслящих едва ли не превосходила подобные институты, созданные их ортодоксальными собратьями (а, скорей всего, и не превосходила, и не уступала – если вспомнить для сравнения одну из самых знаменитых и впечатляющих казней того времени – суфия аль-Халладжа, история которого описана французским историком Луи Масиньоном).

Однако несомненно заслуживает симпатии смелая и независимая, хотя и не вполне оцененная современниками попытка мутазилитов доказать осмысленность страдания и примирить идею страдания с положениями о всесилии Бога и о Его справедливости. Принцип, выдвинутый мутазилитами, получил наименование «принципа наилучшего», так как он основан на предположении, что Провидение ориентировано на максимальную пользу для людей, и все, что происходит с человеком, направлено в конечном итоге на его же благо (что, по мнению некоторых из оппонентов мутазилитов, противоречит пониманию свободы воли Бога, так как связывает Его необходимостью действовать на благо человека). Объяснения назначения болезни, предлагаемые мутазилитами, не выходят, как правило, за рамки традиционных решений: болезнь при условии ее терпеливого принятия – как способ достижения награды в будущем мире, компенсация за страдание, дидактическая роль болезни – сознание греха, путь к раскаянию и исправ­лению. И точно так же камнем преткновения для этих теорий являются две проблемы, которые можно назвать классическими проблемами теодицеи: страдания детей и страдания праведников. Мы не будем здесь входить в подробности этой сложной и интересной дискуссии, упомянем только, что два направления внутри мутазилитской школы разошлись на том, что решение, предложенное представителями одного из них, багдадского, – а именно, что страдания невинных имеют своей целью исправление и обучение других людей, их окружающих, – по мнению другого, басрского кружка мутазилитов, противоречило понятию о несправедливости и было непри­емлемо с точки зрения нравственности.

Похоже, что чересчур последовательный поиск оправления и осмысления всего происходящего в человеческой жизни и предопределил печальную участь учения мутазилитов среди прочих течений калама, мусульманской теологии. Во всяком случае, если верить легенде, история конкурирующей, ашаритской школы калама, сравнительно быстро вытеснившей мутазилитов, началась с того, что ее будущий основатель аль-Ашари не смог получить удовлетворительного объяснения притчи у своего учителя-мутазилита. От учителя требовалось ответить на вопросы, заданные двумя из трех братьев Творцу по поводу вынесенного им приговора. Старший из трех братьев прожил свою жизнь праведно и заслужил воздаяние после смерти, в то время как младший, умерев в младенчестве, не успел заработать себе награду и оказался лишен рая. Согласно притче, младшему брату было разъяснено, что, если бы ему было позволено вырасти, он стал бы злодеем и попал бы в ад.

– Но, Боже, – воскликнул средний брат, – почему же Ты допустил, чтобы я вырос и, совершив те преступления, что я совершил, теперь оказался в аду?

Учитель не смог ответить и потерял ученика.

С точки зрения аль-Ашари и его последователей, претензия отвечать на вопросы вместо Творца по меньшей мере неразумна. Категории добра и зла не объективны и не поддаются определению человеческим разумом, а субъективны и определяются в соответствии с волей Всевышнего. Бог не только не обязан делать то, что хорошо для человека, – это представляется абсурдной попыткой навязать Ему человеческую логику; порядок ровно обратный: Все, что от Бога, по определению хорошо. То, что человеку представляется добром, на самом деле является таковым лишь в той мере, в какой оно соответствует данному свыше откровению.

Последователей ашаритской школы отличало от мутазилитов прежде всего представление о возможностях человеческого разума. Понятно, что признание ограниченности разума в каких-то фундаментальных вопросах вообще ставило под сомнение его компетентность: кому, собственно, нужны рационалистические построения, если они оказываются бессильны перед сложными и серьезными проблемами и подходят только для разрешения простых? Не обращаются ли они тогда в умствования, нужные только для развлечения, подобные игрушечным саблям или притупленным рапирам, которые пригодны лишь для фехтования на дворцовых праздниках (хотя, кажется, и там использовалось боевое оружие)? В сущности, таково и было назначение теологий, по мнению ашаритов: из средства познания она превратилась в оружие с единственной целью – отбивать нападки еретиков- философов на откровение. Следовало ожидать, что необходимость в теодицее, которая, по определению З.Л. Ормсби, является не только идеей оправдания Бога, но, прежде всего, попыткой дать рациональное описание бытия.

Победа ашаритской школы не означала, тем не менее, что с идеями теодицеи было покончено. Немногим известно, что изречение «Все к лучшему в этом лучшем из миров» на самом деле принадлежит не Лейбницу и не герою Вольтера, а мусульманскому теологу XII века аль-Газзали, вышедшему как раз из ашаритской школы калама. Его позиция, изложенная в книге «Воскрешение наук о вере», внешне напоминает идеи мутазилитов. Самый лучший из всех возможных миров включает, однако, несовершенство, как и совершенство, в соответствии с Божественной мудростью. Теория пар противоположных качеств и состояний являлась одним из общих мест науки того времени, и хотя в утрированном и окарикатуренном виде она напоми­нает рассуждения мистера Скимпола из «Холодного дома» («Возможно, это в порядке вещей, что «А» должен косить глазами, чтобы «Б» осознал, как приятно смотреть прямо перед собой, а «В» должен ходить на деревянной ноге, чтобы «Г» лучше ценил свои ноги из плоти и крови»), идея эта играла важную роль, например, в психологий, в которой многими авторами объяс­нялось, что состояние радости может наступить только после состояния уныния и скорби, и, в частности, поэтому бессмысленна постоянная погоня за наслаждениями, которой предаются невежественные и непонятливые люди. Ограниченность человеческого разума не позволяет постичь совер­шенство мира, – утверждает аль-Газзали. И дальше мы встречаем: больные и обездоленные существуют в этом мире только ради тех, кто достиг более высоких ступеней совершенства.

Болезнь, как и вообще страдания одних, нужна для обучения других, – и снова мы сталкиваемся с вопросом о справедливости, но только здесь он теряет смысл, поскольку человеческое понятие о справедливости не имеет ничего общего с истинной справедливостью, недоступной людям, – справедливостью Бога.

Надо сказать, что представления средневековых философов и теологов очень далеки от демократических идей, и справедливое (во всяком случае, с человеческой точки зрения) воздаяние, по их мнению, предназначено не для всех, так же, как, например, и бессмертие души, и телесное воскрешение.

Вопрос о страданиях праведников и невинных, таким образом, просто выводится за рамки обсуждения, как и другие проблемы, связанные с этическими категориями, – поскольку этические категории, с описываемой точки зрения, не более, чем этикетки, в то время как истинные понятия о добре и зле остаются за занавесом человеческого понимания. Человек подобен слепому, нащупывающемусвой путь с помощью палки, – данного ему в откровении Закона. Неудивительно, однако, что теологи и философы, стоящие на других позициях в отношении этики, снова и снова возвращаются к этой проблеме.

Так, рабби Бахия ибн Пакуда, один из самых своеобразных еврейских мыслителей средних веков, объясняет, что качество, которое человек обретает, поднимаясь на самый высокий уровень развития, – это альтруизм, любовь к Творению ради его творца; и на этом уровне, доступном лишь избранным, праведникам Господа, альтруизм становится целью. Таким образом, страдания праведников, призванные пробудить людей, показав им образцы истинной веры и стойкости, связываются с получением награды не только в будущем мире, но и в этом.

Бахия неоднократно возвращается к теме болезни как знака или предостережения, посланного человеку для того, чтобы напомнить ему о его грехах и побудить его к исправлению. “Всю жизнь человек должен помнить о смерти и готовиться к ней, – пишет рабби Бахия. И это залог праведности. Эта жизнь – не более, чем подготовка к жизни будущей, и болезнь ~ это напоминание о ней”. Интересно, что именно болезнь, состояние, которое в определенном смыс­ле больше всего приближает человека к телесности, подчеркивает в нем те­лесное начало и гасит духовность, выступает здесь как вестник из другого мира, напоминание о возвышенном, и снова мы возвращаемся к милости, оказанной Иакову: болезни – мостику, переброшенному из одного мира в другой.

Яаков Йеошуа: БОЛЕЗНИ И ЛЕКАРСТВА

In :6 on 18.07.2021 at 19:02

1

Разнообразнейшие болезни посещали нас в детстве, среди них странные и необычайные, тяжелые и неизлечимые, против которых бессильны были наши матери. Они старались как могли, пичкали нас лекарствами, полученными от прежних поколений, обременяли нас всяческими заговорами против сглаза, чтобы отогнать ангела смерти и помешать ему собрать его жатву. Дикие травы, кипящий свинец, порошок из костей мертвеца, масло, ежовая шкурка, внутренности коровы – вот лишь немногие из лекарств, испробованных на нас. Источниками снабжения служили «сук эль атарин» (рынок благовоний в старом городе), и растения, которые выращивали наши матери в горшках, расставленных рядами на заборах и по углам дворов.

Эти лекарства иногда выполняли свою функцию, но к ним следует прибавить пылкую любовь матерей, сидевших у детских кроваток ночи напролет без признаков сна, с руками, воздетыми к небесам в молитвах и мольбах. Их сердечные улыбки ободряли детей, метавшихся от боли или жара.

Кто не болел лихорадкой? Время от времени, раз в две недели или раз в месяц эта болезнь возвращалась. Иногда лихорадка обрушивалась на нас каждые три дня («ла тирсиана», как ее называли), или каждые четыре дня («квартанас»). После этой болезни мы казались трупами, тела высыхали, а глаза вваливались. Санаториев мы не знали, и усиленное питание нам не доставалось. Куриный бульон или бульон из говяжей лытки, в который мы макали тонкие ломтики хлеба – вот и все наше питание после болезни. И даже это не всегда доставалось нам.

Если уши наполнялись гноем, их промывали горячим отваром растения с большими листьями, называвшегося «мальве». Это же растение шло в пищу, в особенности как добавка к салату.

Человеку, страдавшему сердечной недостаточностью, готовили клецки из печени черепахи. Мышиные трупы служили лекарством от глухоты. Мышь томили на масле и капали в больное ухо несколько капель. Было известно, что у мыши очень развит слух, и потому свято верили, что ее труп способен излечить любое оглохшее ухо.

Если ребенок спотыкался и падал, на то место, где упал, лили масло или сыпали сахар, а потом собирали их с земли и давали ребенку попробовать.

Если ребенок заболевал желтухой «амарийур», мать приготовляла ему «араза» – скатывала маленький шарик из говяжьей желчи, клала его на «сирино», то есть под открытым небом, чтобы его покрыла роса. Эту жидкость капали в горло больного три раза в день, поминая имена праотцов.

Проверенные лечебные свойства против чахотки («тикия») имела шкурка ежа. После тщательной просушки шкурку клали в изголовье больного или же кидали ее в огонь и давали больному вдыхать запах. Это лекарство называлось «ризо».

Велика была боязнь испуга, наши матери считали его причиной всех травм и болезней. Неожиданная и самая легкая боль считалась следствием внезапного страха. А как изгонять страх из тела? Срывают во дворе несколько листьев растения, называемого «майорана» и оставляют их на целую ночь в кувшине воды, которой с рассветом поили больного. При этом, как во время обрывания листьев, так и во время питья, произносили всяческие заклинания, вращали глазами и поминали имена праотцов. Другим лекарством для изгнания испуга из тела была «ла мумья», смолотая в порошок кость мертвеца. Эта кость называлась «финза» и привозилась из Салоники, и «болиса» Рахель Коэн, одна из иерусалимских знахарок, наделяла маленькими кусочками каждого нуждающегося, совершая богоугодное дело во имя спасения жизни. Кость тонко мололи и давали больному для излечения от страха. Иногда этот обряд устраивался в одном из святых мест Цфата или в пещере Илии-пророка на горе Кармель.

Другим лекарством, испытанным и более знаменитым, в которое верили даже ашкеназские женщины и заказывали его у сефардских соседок, были «ливьянос». Это были кусочки свинца, расплавленные в горшочке с водой, где они принимали различные формы. В горшок, полный кипящей воды, опускали несколько кусочков свинца и листья «майораны», а потом выплескивали все в большую лохань. Бурление раскаленной воды и скворчание кипящего свинца ошеломляли больного. По образам и формам, которые принимал остывший свинец, старая женщина, руководившая действом, объясняла сущность болезни, которой страдал больной. Если «майорана» оказывалась внутри свинца, это был знак, что больной страдает болями ног или рук. Оставшаяся вода служила для исцеления от всех болезней, обнаруженных и необнаруженных. Сперва вливали в горло больного несколько капель, а потом плескали во все углы комнаты. Это лекарство могла изготовить не всякая женщина, а лишь старухи-ведуньи.

Если у человека вздувало живот – это был знак, что он выпил воды «ткуфа». Четыре раза в году запрещено было пить воду из «тинажас», больших глиняных кувшинов, стоявших в углу жилой комнаты за дверью. Специальный человек назначался для провозглашения «ткуфа» (периода), и он назывался «шамаш ди ла ткуфа». Этот человек вставал в синагоге в субботу и произносил следующие слова: «Ирманос! Ки сипаш ки диа… ди ла ора… паста ла ора… но си поиди би бьяр агва… (Братья! Знайте, что в такой- то день с такого-то часа и до такого-то часа запрещено пить воду)». Служка заканчивал словами: «Всевышний хранитель Израиля». В такой день все остерегались пить воду – до тех пор, пока в кувшин не опускали ржавый гвоздь, символизировавший окончание запрета.

Если случалась тяжелая болезнь с евреем в Новый год, тотчас несколько женщин начинали собирать различную пищу «ди сайти кализьяс и ди сайти минзас» (с семи улиц и с семи столов), перемешивали все и давали больному по ложке с каждого стола как средство к выздоровлению.

Самым верным лекарством было «индолько» (карантин), к которому прибегали, когда исчерпаны были все прочие средства. Это лекарство требовало больших приготовлений. «Индолько» приготовляла старуха, приобретшая в этом огромный опыт. Прежде всего больного изолировали в комнате, где с начала болезни не готовили никакой пищи. Дверь комнаты мазали сахаром, плотно накрывали горшки с водой, собирали пищу семи соседей и разбрасывали ее в семи комнатах. Старуха-руководительница не отходила от больного ни днем ни ночью. И если через семь-девять дней больной не поправлялся, его поили водой с «мумья» (порошком из кости мертвеца).

Во все время «индолько» соседи воздерживались от посещения больного из страха перед чертями, бродившими в его комнате. Члены семьи не ели все эти дни мяса, рыбы и яиц.

Рассказывают, что бабка конструктора железной дороги Яффа-Иерусалим Йосефа-бея Навона специализировалась в устройстве «индолько».

Любое средство было пригодно, чтобы изгнать страх. Одно из них – отправление нужды на нееврейском кладбище, действие, зачастую опасное для жизни.

При легких ранах покрывали больное место папиросной бумагой или паутиной. Возможно, поэтому наши матери не спешили убирать паутину в погребах и во дворах. Наши царапины покрывали также луковой кожурой. Порезанные пальцы мы макали в рюмку арака, разведенного водой, вместо йода. К вискам прилепляли кусочки картофеля или ломтики лимона от головной боли. Верным средством от головных болей было венное кровопускание, но только специалисты знали, какую вену на руке нужно вскрыть. Было еще одно лекарство, которое можно было увидеть у парикмахера в высоких банках на полках парикмахерской. Это были пиявки «санджирбоилас», которых принято было приставлять к шее страдающего головной болью или повышенным давлением. Пиявка, насосавшись крови, раздувалась и отваливалась. Тогда ее подбирали и выбрасывали в мусор.

Большую ценность представляла баранья селезенка мильса ди кодриро , отвар которой употребляли в питье. Известный греческий врач, доктор Мазараки, говаривал, что все дни, когда он пил отвар селезенки, он словно получал порцию крови.

Лекарством от болей в животе служили пилюли из черного перца, обернутые в папиросную бумагу, обычно имевшуюся в доме. Кстати, наши родители курили сигареты, отличавшиеся от принятых в наши дни. Что делали? В кармане носили пачку табака с книжечкой из десятков тоненьких листков бумаги. Желавший закурить вырывал из книжечки один листик, подув на него, чтобы отделить от всех остальных. Листик держал между двух пальцев одной руки, а второй рукой втискивал в него щепотку табака. После этого подносил края листика к языку, смачивал их и склеивал. Так родилась сигарета.

Когда гостя угощали сигаретой, ему предлагали пачку табака с книжечкой бумаги, и он изготовлял себе сигарету по вкусу, т.е., толстую или тонкую. Метод изготовления сигареты отражал в известной мере нрав человека. Мне помнится, что отец всегда улыбался, когда его большой друг Авраам философ делал себе толстые сигареты. Когда моя курящая (что было необычно для женщины) бабушка гостила в нашем доме, сигарету по ее вкусу отеи всегда приготовлял сам. Это был знак любви и уважения к почтенной жидкость капали в горло больного три раза в день, поминая имена праотцов.

Проверенные лечебные свойства против чахотки («тикия») имела шкурка ежа. После тщательной просушки шкурку клали в изголовье больного или же кидали ее в огонь и давали больному вдыхать запах. Это лекарство называлось «ризо».

Велика была боязнь испуга, наши матери считали его причиной всех травм и болезней. Неожиданная и самая легкая боль считалась следствием внезапного страха. А как изгонять страх из тела? Срывают во дворе несколько листьев растения, называемого «майорана» и оставляют их на целую ночь в кувшине воды, которой с рассветом поили больного. При этом, как во время обрывания листьев, так и во время питья, произносили всяческие заклинания, вращали глазами и поминали имена праотцов. Другим лекарством для изгнания испуга из тела была «ла мумья», смолотая в порошок кость мертвеца. Эта кость называлась «финза» и привозилась из Салоники, и «болиса» Рахель Коэн, одна из иерусалимских знахарок, наделяла маленькими кусочками каждого нуждающегося, совершая богоугодное дело во имя спасения жизни. Кость тонко мололи и давали больному для излечения от страха. Иногда этот обряд устраивался в одном из святых мест Цфата или в пещере Илии-пророка на горе Кармель.

Другим лекарством, испытанным и более знаменитым, в которое верили даже ашкеназские женщины и заказывали его у сефардских соседок, были «ливьянос». Это были кусочки свинца, расплавленные в горшочке с водой, где они принимали различные формы. В горшок, полный кипящей воды, опускали несколько кусочков свинца и листья «майораны», а потом выплескивали все в большую лохань. Бурление раскаленной воды и скворчание кипящего свинца ошеломляли больного. По образам и формам, которые принимал остывший свинец, старая женщина, руководившая действом, объясняла сущность болезни, которой страдал больной. Если «майорана” оказывалась внутри свинца, это был знак, что больной страдает болями ног или рук. Оставшаяся вода служила для исцеления от всех болезней, обнаруженных и необнаруженных. Сперва вливали в горло больного несколько капель, а потом плескали во все углы комнаты. Это лекарство могла изготовить не всякая женщина, а лишь старухи-ведуньи.

Если у человека вздувало живот – это был знак, что он выпил воды «ткуфа». Четыре раза в году запрещено было пить воду из «тинажас» – больших глиняных кувшинов, стоявших в углу жилой комнаты за дверью. Специальный человек назначался для провозглашения «ткуфа” (периода), и он назывался «шамаш ди ла ткуфа». Этот человек вставал в синагоге в субботу и произносил следующие слова: «Ирманос! Ки сипаш ки диа… ди ла ора… паста ла ора… но си поиди би бьяр агва… (Братья! Знайте, что в такой- то день с такого-то часа и до такого-то часа запрещено пить воду)». Служка заканчивал словами: «Всевышний хранитель Израиля». В такой день все остерегались пить воду – до тех пор, пока в кувшин не опускали ржавый гвоздь, символизировавший окончание запрета.

Если случалась тяжелая болезнь с евреем в Новый год, тотчас несколько женщин начинали собирать различную пищу «ди сайти кализьяс и ди сайти минзас» (с семи улиц и с семи столов), перемешивали все и давали больному по ложке с каждого стола как средство к выздоровлению.

Самым верным лекарством было «индолько» (карантин), к которому прибегали, когда исчерпаны были все прочие средства. Это лекарство требовало больших приготовлений. «Индолько» приготовляла старуха, приобретшая в этом огромный опыт. Прежде всего больного изолировали в комнате, где с начала болезни не готовили никакой пищи. Дверь комнаты мазали сахаром, плотно накрывали горшки с водой, собирали пищу семи соседей и разбрасывали ее в семи комнатах. Старуха-руководительница не отходила от больного ни днем ни ночью. И если через семь-девять дней больной не поправлялся, его поили водой с «мумья» (порошком из кости мертвеца).

Во все время «индолько» соседи воздерживались от посещения больного из страха перед чертями, бродившими в его комнате. Члены семьи не ели все эти дни мяса, рыбы и яиц.

Рассказывают, что бабка конструктора железной дороги Яффа-Иерусалим Йосефа-бея Навона специализировалась в устройстве «индолько».

Любое средство было пригодно, чтобы изгнать страх. Одно из них – отправление нужды на нееврейском кладбище, действие, зачастую опасное для жизни.

При легких ранах покрывали больное место папиросной бумагой или паутиной. Возможно, поэтому наши матери не спешили убирать паутину в погребах и во дворах. Наши царапины покрывали также луковой кожурой. Порезанные пальцы мы макали в рюмку арака, разведенного водой, вместо йода. К вискам прилепляли кусочки картофеля или ломтики лимона от головной боли. Верным средством от головных болей было венное кровопускание, но только специалисты знали, какую вену на руке нужно вскрыть. Было еще одно лекарство, которое можно было увидеть у парикмахера в высоких банках на полках парикмахерской. Это были пиявки «санджирбоилас», которых принято было приставлять к шее страдающего головной болью или повышенным давлением. Пиявка, насосавшись крови, раздувалась и отваливалась. Тогда ее подбирали и выбрасывали в мусор.

Большую ценность представляла баранья селезенка мильса ди кодриро, отвар которой употребляли в питье. Известный греческий врач, доктор Мазараки, говаривал, что все дни, когда он пил отвар селезенки, он словно получал порцию крови.

Лекарством от болей в животе служили пилюли из черного перца, обернутые в папиросную бумагу, обычно имевшуюся в доме. Кстати, наши родители курили сигареты, отличавшиеся от принятых в наши дни. Что делали? В кармане носили пачку табака с книжечкой из десятков тоненьких листков бумаги. Желавший закурить вырывал из книжечки один листик, подув на него, чтобы отделить от всех остальных. Листик держал между двух пальцев одной руки, а второй рукой втискивал в него щепотку табака. После этого подносил края листика к языку, смачивал их и склеивал. Так родилась сигарета.

Когда гостя угощали сигаретой, ему предлагали пачку табака с книжечкой бумаги, и он изготовлял себе сигарету по вкусу, т.е., толстую или тонкую. Метод изготовления сигареты отражал в известной мере нрав человека. Мне помнится,что отец всегда улыбался, когда его большой друг Авраам Философделал себе толстые сигареты. Когда моя курящая (что было необычнодля женщины) бабушка гостила в нашем доме, сигарету по ее вкусу отецвсегда приготовлял сам. Это был знак любви и уважения к почтенной старой даме. Еще сегодня у арабов принято достать сигарету из пачки и поднести ее гостю в знак признания и уважения.

Летний сезон в Иерусалиме изобиловал плодами и овощами, которые приносили в город феллахи из ближних деревень. Рынки ломились от огурцов, «кокомброс» (кабачков), «мискавис» (абрикосов), чьи сладкие косточки мы любили съедать, разбивая камнями, инжира, а также винограда, арбузов и дынь, которые мы ели с кусками хлеба и творожным сыром. Эта привычка, изумляющая моих детей и внуков, у меня осталась до сего дня.

Эти фрукты мы ели обычно дома. А был один фрукт, который обычно ели на улице, около корзин и «сахар” (фруктовых ящиков) феллахов, и от которого сходили с ума все дети. Это была сочная, сладкая сабра, которую феллахи профессионально чистили собственноручно своими круглыми, ржавыми ножами. Душа взрослых тоже жаждала сабры, и они еще ранним утром, особенно в месяце Элуль, после покаянных молитв, успевали уплести десять или двадцать плодов, никогда не сознаваясь, что подходили к ним близко.

Сабра, которую ели в огромных количествах, вызывала сильные кишечные боли и высокую температуру. Немедленно мобилизовали соседских старух, «врачих”, денно и нощно готовых к услугам, и те спешили к постели больного и устраивали ему «истомагаль». И вот что такое «истомагаль»: берут вышедшую из строя сковородку, наливают в нее масло, кладут кусочки мыла, изготовленного в Шхеме, добавляют золу, бывшую в каждом доме, а также перец, смешивают все в подобие омлета. Этот омлет кладут на живот больного «а ла бока диль корасон» (т.е. перед сердцем). Когда больной вспотеет, немедленно меняют одежду. Когда жар спадал, его кормили ”уна джорба ди ароз» (рисовым супом). Банки («бьянтозос») устраняли простуду и сильный кашель, но оставляли на несколько дней круглые черные следы на спине.

Банки встречались в каждом доме и приобретались у арабов Хеврона, города, известного во времена турок как центр стекольной промышленности. И так же как банки, привозились оттуда цветные стеклянные браслеты, которые носили наши сестры на своих маленьких запястьях. Арабские торговцы называли банки «касат ава ахсан дава» (т.е., воздушные банки – испытанное лекарство), и так они выкрикивали, проходя нашим кварталом. Банки служили лекарством от «фонтада» (воспаления легких). Брали вату или листки бумаги, поджигали и совали в банки, которые затем прилепляли к спине. Иногда еще добавляли крахмал («нишисти»), оттягивающий кровь.

Но все эти лекарства были ничем в сравнении с испытанным средством от всех болезней – а именно с касторкой. Это лекарство встречалось почти в каждом доме. Если же его не оказывалось – посылали одного из детей в аптеку, и аптекарь за гроши выдавал ему полстакана касторки.

Нас охватывала дрожь, когда мы слышали, что приговорены к принятию касторки. От одного ее вида, еще не попробовав, мы впадали в панику и начинали лить слезы, умоляя матерей избавить нас от касторки. Но все наши молитвы были напрасны, и полный стакан стоял на столе – половина касторки, половина лимонного сока или вина. В этот момент мать демонстрировала весь свой дар убеждения, и, если это не помогало, звала на помощь отца, бабушку, а также тетушек и соседок. Она рассказывала истории, давала обещания, но страх не оставлял нас. Одну из таких историй ПОМню до сих пор. «Твой покойный дедушка, – рассказывает моя мама с присущим ей очарованием, – не только выпивал стакан касторки до дна, но еще и вылизывал его пальцем». И она водит пальцем по воздуху и прикладывает его к губам. «Как же это?» – спрашиваю я себя в недоумении и с изумлением смотрю на маму. И так время от времени мне рассказывалась эта история про дедушку. Я любил своего деда, который умер, когда мне было пять лет, и чей статный облик я хорошо помнил.

Все средства убеждения испробованы, но я продолжаю сопротивляться. Тогда мама применяет последнее средство. Она говорит: «Скорее, ведь еда пригорает, и мне нечего будет подать вам на обед». Мамино лицо грустнеет. Тогда мне делается ее жаль, и я отдаю свой нос в ее руки. Она зажимает мне ноздри, и я опрокидываю в разинутый рот всю касторку до донышка.

2

Самой серьезной болезнью, которой мы страдали в детстве, была глазная болезнь. Иерусалимские улицы летом были покрыты пылью, зимой – глиной и грязью, воды не хватало. Мылись мы недостаточно. В летние дни раз в день по улице Яффо проезжала муниципальная повозка и «увлажняла» пыль на несколько часов. Как сейчас вижу эту медленно ползущую повозку, за которой следуют мальчишки и мочат руки и ноги под тонкими струйками воды, брызжущими из трубы. Иногда, в отсутствие повозки, брали бурдюки с водой и опрыскивали из них улицы. В переулках Старого города было гораздо грязнее. Каждая улочка и переулок служили нужником и сточной канавой. Когда мы проходили этими улочками, в нос ударяли столь ужасающие запахи, что приходилось зажимать ноздри. В 1910 году в городе разразилась эпидемия холеры, и в октябре муниципалитет решил запретить жителям Иерусалима выливать помои на улицу. Для осуществления этого запрета были назначены шестеро инспекторов с окладом в сто двадцать пять фошей в месяц.

Популярной глазной врачихой была «Ципора ла польбира» (Цилора-опылительница), или, как ее еще называли, «Ципора ла кордиа». Она была тещей хахама Рахамима Мизрахи и жила вблизи «Лас трис кеилот» (трех синагог), то есть Истанбульской синагоги, «Иль кааль джико» (Малой синагоги) и «Иль кааль ди талмуд тора».

Признанной врачихой была болиса Рика ди Панижиль, мать главного раввина Элиягу Панижиля. Болиса Рика занималась только «кайвер», т.е. знатью, семьями уважаемыми и почтенными, и своими родственниками. Она тоже пользовалась порошком, которым опыляла глаза.

Но не только сефардские женщины занимались лечением глаз. Рейзеле Файнштейн тоже была известной врачихой. Ее прозвали «Рейзл-капельница”, потому что она закапывала в глаза двухпроцентный раствор купороса для домашнего употребления. Эта многодетная Рейзеле лечила в основном младенцев. Ее муж раби Давид Файнштейн носил штремл. Он служил секретарем американского консульства в Иерусалиме.

Методы лечения Ципоры-опылительницы были разными, в зависимости от состояния глаз. Столь же разными были методы приготовления порошка. Например: брала хлебную лепешку, вроде питы, клала внутрь «канадский сахар» (колотые кристаллы) и ставила в печь. Когда сахар плавился, она тонко молола его и просеивала. Сахарную пудру смешивала с «польво ди Мицраим» (египетским порошком) белого цвета.

Кроме «польво», применялись и другие средства. Например, «катра». Брали яичный белок и пускали в глаза, чтобы вытянуть из них жар. Блаженной памяти Хаваджа Йосеф Баразани рассказывал мне, что он также однажды обратился к подобной врачихе. Он лежал три дня с закрытыми и залитыми яичным белком глазами и почти ослеп. Когда это стало известно градоначальнику Хусейну Салиму Альхусейни, тот прислал ему свой экипаж, который доставил его к доктору Кенту из шотландской больницы. В тот день больница была переполнена больными, пришедшими из Бейт-Лехема и Бейт- Джалла. Доктор Кент немедленно занялся им и сумел спасти его зрение.

Глазные врачихи имели обыкновение продавать порошок в пакетиках для «домашнего пользования». У них хранился камень аргентум синего цвета, которым натирали брови – лекарство не хуже других.

Ципора Мизрахи принимала больных также у себя в доме, в том числе арабов из соседних деревень, приходивших к ней со своим скотом и проводивших у нее день за днем с глазами закрытыми, «пока не выздоровеют». Старожилы рассказывают, что у нее была «легкая рука», «мано буэна и ливьяна» (т.е. ей улыбалась удача). У этих феллахов обычно с больших тюрбанов свисал шнурок с цветным камнем, «прикрывающим»больной глаз. Этот камень был подобием цветных очков, которые носят сегодня, чтобы предохранить больные глаза от солнечного света.

Черный порошок служил Ципоре для лечения покрасневших век и успокоения рези в глазах. Для успокоения Ципора подавала больным стакан молока с кофе, вместо наркоза. Женская половина синагоги «Талмуд тора», «риша диль кааль» сефардов, служила местом отдыха больных во время лечения, так как в ней был чистый и прохладный воздух. Иногда Ципора навещала больных на дому за небольшую плату. Эта женщина, которая также нянчила детей, служила поварихой в благотворительной сефардской столовой.

Кроме «опылительниц» и «капельниц», были и другие женщины, умевшие найти совет на любой случай, чьей помощью мы пользовались в тяжелую минуту.

Болиса Паломба Бецалель также занималась лечением глаз, но она пользовалась «йарбас ди кунджа», из которых приготовляла «палас» (компрессы) и клала на глаза. Кроме того, она занималась вправлением детских позвонков. Молодые матери в те времена не знали, как держать младенца, и его спина искривлялась («си испальдабья»). Тогда звали болису Паломбу, и та брала младенца, массировала спину и с улыбкой возвращала его в руки молодой и счастливой матери.

Но иногда лекарства не помогали, и свет мерк в глазах больных. Про такое говорили «ли авашо агва а лос ожос» (вода пролилась в глаза). Глаза казались на вид здоровыми, но на самом деле сетчатка разорвалась, и больной потерял зрение. В детстве я знал многих людей с открытыми глазами и полной слепотой.

Страх потерять зрение преследовал наших родителей. Они мечтали сохранить зрение («состинир ла бьиста»). На устах у них постоянно была молитва, чтобы Бог не допустил «инкантамиенто» (чтобы не померкли их глаза), и чтобы дано было им вернуть души Творцу с открытыми глазами.

Заработок Ципоры Мизрахи пострадал, когда в Иерусалим приехал молодой доктор Валах и открыл клинику в Дир Эль-Арман (армянском монастыре). Понемногу доктор Валах завоевал доверие народа. Необходимо было наладить рекламу, и он попросил моего деда рава Габриэля Шабтая Йегошуа, быть вроде «вакиля», уполномоченного представителя врача, чтобы убеждать народ лечиться у него. И постепенно стали приходить в его шнику. Хотя, говорили старухи, он заставлял больных долго ждать и много раз мыл руки, прежде чем подходил к больному, не то что Ципора, приступавшая к работе без лишних предисловий и с грязными руками.

Интересный случай произошел однажды с Х.Й. Баразани, страдавшим глазной болезнью, когда он отправился в Хеврон на свадьбу своего родственника рава Хаима Баджио. Как принято у евреев при посещении Хеврона, он завернул в пещеру Махпела. Увидел его смотритель пещеры и принял за мусульманина. Он спросил его о болезни, обмакнул перо в масло одного из светильников, горевших в пещере, и помазал ему глаза.

Многие еще помнят двух китайских женщин, прибывших в Иерусалим пятьдесят лет назад и показывавших свои фокусы, снимая с помощью двух стеклянных палочек с глаз жителей Иерусалима маленьких белых червячков. Рассказывают, что когда врач Сегаль из Цфата услышал о «китайской премудрости», то вызвал к себе двух китаянок, и те пришли к нему и проделали все то же с его глазами. Велико было его изумление. То же они проделали с глазами учениц школы «Коль исраэль хаверим».

Среди прочих болезней, которым мы подвергались в детстве, была сивьядика» (ячмень), одна из самых распространенных из-за отсутствия гигиены для глаз. Много дней мы ходили с ячменем, дома, на улице, в талмуд-торе. Испытанное средство против ячменя – натирание долькой чеснока, отчего боль делалась невыносимой. Для лечения «сивьядика» имелся специальный заговор на «испаньолит», и совершался он не в доме, а на дворе, около колодца, воду из которого мы пили. Сколь же терпеливы были наши колодцы! Они не только принимали на себя в Новый год все наши грехи и провинности, они еще помогали лечить все наши болезни.

Вот пример заговора, который я скопировал из маленькой черной записной книжки рава Эльазара Элиягу Мизрахи:

«В случае сивьядики.

Прошептать с тремя зернами ячменя над колодцем три раза, и каждый раз бросить по зернышку.

Во имя Г-спода Б-га Израиля. Истриа мои рилозиента. Уна дизи ки иста истри ки ариломбрава мае ди бьос. Дэла со сикора ки но тиенга риломблор жи аки лос скаманос а иль фузо ло иджамос. Дами ту фрискора тома ла долор ансо.”

А вот перевод этого заговора:

«Звезда весьма сияющая. Один говорит, что эта звезда сияет более тебя.

Дай же ему сухость, чтобы не было в нем сияния. Отсюда достаем мы его и бросаем его в колодец. Дай мне свою прохладу и забери сильную боль”*

[1] Марокканские евреи имеют обыкновение брать семь зерен ячменя, трут каждым зернышком «ячмень» на глазу, после этого зарывают семь зерен в месте, где не ступала нога человека, и в это время произносят: «Умрах ма тара ада» (никогда этого больше не увидишь).

Особым лекарством против любых болей было «прижигание», бывшее йеменским «патентом». Что делали? Накрывали больного одеждой, и двое сильных мужчин усаживались на него («си инвиньяван инривиа»), держа его как следует руками и ногами. К больному месту прикладывали раскаленный предмет, приготовленный заранее. После этого закрывали больного массой одеял и одежды, чтобы пропотел. Когда больной немного успокаивался, ему подавали горячий кофе.

К этому способу прибегали также для лечения ран. Мой покойный отец рассказывал, что в молодости страдал от «фистулы» на спине, гноившейся и кровоточившей. Его уложили и «прижгли» рану пылающим гвоздем, и рана зажила. Эту историю, в которой был элемент героизма, отец обычно рассказывал мне, когда меня ждала операция.

Как принято у мальчишек, во время своих игр мы получали тяжелые травмы, и тогда возникала необходимость доставить нас к «пригадорис» и «пригадирас» (массажистам и массажисткам), чтобы вернуть на место вывихнутые кости рук и ног. В роли «пригадорис» выступали обычно мясники, потому что они знали в подробностях все кости и внутренности скота. Я спросил Иссахара Царфати, чья лавка сегодня находится на рынке Махане Йегуда, кто занимался этой врачебной практикой, и он ответил: «Ицхак Шалом, который был «примо пригадор», прекрасный специалист, а также я сам.» А как же он овладел этой профессией? На это он ответил отрывком из Торы: «Человек и скот творения Господни», и, будучи специалистами в анатомии скота, мы с легкостью можем разобраться в строении человеческого тела.»

«Пригадирас» были в основном старые женщины, к которым нас посылали при болях в горле. Сперва они хорошенько массировали нам вены на руках, а затем пальцами сжимали миндалины в горле и оттягивали их назад, бормоча слова молитвы и просьбы по-испански, содержание которых мы не понимали, кроме слов на иврите «рефуа шлема» («полное выздоровление»).

Наши родители смертельно боялись операций. Само слово повергало их в ужас. Все средства были подходящими, лишь бы не дошло дело до операции. Они долгие годы тяжко мучились, только бы не позволить ножу прикоснуться к ним. Даже на операции, считавшиеся легкими и не опасными, вроде операций при переломе и аппендиците, они не соглашались.

Человек ходил с выставленным наружу открытым переломом «кван ла потра ди ахваира». Другие перевязывали его веревками, а когда в Иерусалиме появились ремешки для переломов, их надели дети и взрослые и носили их на себе всю жизнь. У меня был приятель, который в четырнадцать лет получил перелом, неся два бака, полные воды из колодца. Когда его родители услышали от доктора Мазараки, что ему необходима операция, то отказались, и только в возрасте двадцати двух лет, за год до свадьбы, он перенес операцию. Все эти годы юноша проходил с ремешком.

До первой мировой войны в иерусалимских больницах почти не делали операций. Те, кто в этом нуждались, плыли за море в крупные европейские города, вроде Парижа и Вены. Понятно, что только очень состоятельные люди могли позволить себе такие поездки. Только с прибытием медицинской миссии «Адассы» в начале британского владычества начали проводить операции.

Рахамим Нахма, которому сейчас девяносто девять лет, рассказывает:

«Однажды напали на мою жену сильные боли. Я взял ее в больницу Ротшильда. После проверки выяснили, что у нее «апиндис». Что сделали? Клали ей на живот куски льда, пока он не вспух и не стал «уна тарбука» (барабан). Пришел врач Сегаль и намазал живот каллодиумом, и опухоль спала. Через некоторое время моя жена поправилась.» Врач Сегаль в свое время лечил дочь турецкого главнокомандующего Рошам-бея, который потом откликнулся на просьбу спасителя дочери и освободил его от армии.

Страдающих переломом, а таких было много, Рахамим Нахма приводил в комнату и говорил ему: «Выбери себе подходящий ремешок». Я и сам до сего дня ношу ремешок для перелома.

К прочим домашним средствам, которые мы уже перечислили, следует добавить также арак, служивший бальзамом и лекарством при всех невзгодах. Бутылка арака не исчезала из дома. Само ее присутствие приносило успокоение. Стоило нам почувствовать зубы, и нам сразу делали «боджиджас ди раки» (пузыри из арака). Полоскали араком больные зубы, опасаясь, чтобы мы, не дай Бог, не проглотили ни капли, а то опьянеем. Арак облегчал боли в животе. Мягкая и заботливая рука мамы гладит живот и опрыскивает его подогретым араком изо рта. Насморк ли у нас – сейчас же мы наполняем ладонь араком и втягиваем в нос. Понятно, особого наслаждения от этого мы не испытывали, ведь арак обжигал ноздри.

Заменой склянке с араком служат сегодня таблетки аслагана или А.П.С., которыми снабжают врачи из поликлиники нас, наших жен и детей. А я как раз скучаю по «сакикира ди раки», компрессу с араком, который я клал на лоб, чтобы мне полегчало. Вот ведь, даже в этом вопросе существует какая-то романтика! Арак служил, в основном, для успокоения «болей сердца и души». Загрустившему «си тото сикора» тотчас же подавали рюмочку арака с водой «агва кон раки», чтобы успокоить его дух. Человек, стремившийся «продемонстрировать» свои боли и страдания, повязывал «уна сакикира» (белый платок, смоченный араком) на лоб, и это было «знаком» болезни любого свойства, что смягчало сердца ближних.ПЕРЕВОД С ИВРИТА: Некод Зингер

Ч. М. Чоран: ДЕКОРУМ ЗНАНИЯ

In :6, Uncategorized on 18.07.2021 at 18:57

Наши истины ничем не лучше истин наших предков. Подменив концепциями мифы и символы, мы считаем себя «передовыми»; однако эти мифы, эти символы несут в себе не менее глубокий смысл, чем наши концепции. Древо Жизни, Змей, Ева и Рай значат не меньше, чем такие понятия как: Жизнь, Знание, Искушение, Подсознание. Конкретные образы зла и добра в мифологии являются столь же емкими, как понятия «Зла» и «Добра» в этике. 6 своей глубочайшей сущности знание никогда не меняется – сменяются лишь декорации. Любовь продолжается и без Венеры, а война – без Марса, и даже если боги больше в них не вмешиваются, события не стали ни более понятными, ни менее загадочными: просто на смену торжественности древних пришел набор формул, но остались неизменными константы человеческой жизни, которые наука постигает не глубже, чем поэтические сказания.

Современная самонадеянность не знает границ: мы мним себя более просвещенными, более глубокими, чем все прошедшие столетия, забывая, что уже учение Будды поставило перед тысячами человеческих существ проблему небытия, и воображая, будто именно мы открыли ее, только на том основании, что изменили формулировки и ввели малую толику эрудиции. Но какой западный мыслитель смирился бы с мыслью, что его можно сравнить с буддийским монахом? Мы плутаем в текстах и терминах: медитация – величина, неизвестная современной философии. Если мы хотим сохранить хотя бы некоторую интеллектуальную пристойность, нам решительно надо изгнать из наших умов любые восторги по поводу цивилизации, как и суеверное отношение к Истории. Что же касается великих проблем, то здесь у нас нет никаких преимуществ ни перед нашими далекими предками, ни перед нашими более близкими предшественниками, люди всегда знали все, по крайней мере относительно Сущности: современная философия ничего не добавила к китайской, индийской или греческой мысли. Да никакой новой проблемы и быть не может, несмотря на наши наивные убеждения и самомнение, стремящееся уверить нас в противном. Кто может сравниться с китайскими и греческими софистами в игре идей, кто превзошел их в смелости абстракции? Во все времена, во всех цивилизациях достигались все пределы мысли. В плену у демона новизны, мы слишком быстро забыли, что мы не более, чем эпигоны первого питекантропа, взявшегося размышлять.

Ответственность за современный оптимизм лежит в основном на Гегеле. Как мог он не заметить, что сознание нисколько не прогрессирует, а только меняет свои формы и модальности? Становление исключает совершенное свершение, оно исключает цель: события разворачиваются во времени без внешней по отношению к ним целенаправленности и завершатся, когда будут исчерпаны возможности продолжения пути. Уровень сознания различен в разные эпохи, но само сознание не возрастает в результате их последовательной смены. Мы обладаем сознанием не в большей мере, чем греко-рим­ский мир, Ренессанс или XVIII век; каждая эпоха сама по себе совершенна – совершенна и тленна. Существуют особые моменты в истории, когда сознание обостряется до предела, но никогда не было такого затмения ума, чтобы человек оказался неспособен заниматься вопросами собственного бытия, ибо история – это не что иное, как вечный кризис, то есть банкротство наив­ности. Негативные состояния – те именно, в которых обострено сознание – распределяются неравномерно, но они тем не менее присущи всем историческим эпохам. Уделом уравновешенных, «счастливых» времен явля­ется Скука – естественное следствие счастья; неуравновешенные, бурные эпохи подвластны отчаянию и порождаемым им религиозным кризисам. Составные элементы идеи земного рая несовместимы с Историей, с простран­ством, в котором процветают негативные состояния.

Все пути хороши, все способы познания законны: умозаключение, интуи­ция, отвращение, восторг, стенания. Видение мира, опирающееся на концеп­ции, не более оправдано, чем то, которое возникает из слез: доводы разума и вздохи – модальности, одинаково убедительные и одинаково никчемные. Я строю для себя некую форму вселенной; я в нее верю, и, тем не менее, эта вселенная рушится под натиском иной достоверности и иного сомнения. Последний из неучей и Аристотель равно неопровержимы – и равно уязвимы. Вечность и тленность свойственны произведению, которое вынаши­валось долгие годы, как и стихотворению, расцветшему в одно мгновение. Заключает ли в себе «Феноменология духа» больше истины, чем «Эпипсихидион»? Молниеносное вдохновение, так же, как многотрудное проникно­вение, преподносит нам результаты и незыблемые, и ничтожные. Сегодня я предпочитаю одного писателя другому, а завтра придет очередь автора, который прежде вызывал у меня отвращение. Участь творений духа, как и доминирующих в них принципов, зависит от нашего настроения и возраста, наших страстей и разочарований. Мы подвергаем сомнению все, что прежде любили, мы всегда правы и всегда неправы, ибо все хорошо и ничто не имеет никакого значения. Я улыбаюсь: рождается мир; я мрачнею: он исчезает, и появляются очертания нового. Не существует мнения, системы, верования, которые не были бы справедливы и в то же время абсурдны в зависимости от того, принимаем ли мы их или отвергаем.

В философии строгости не больше, чем в поэзии, точно так же как в уме ее не больше, чем в сердце; строгость существует лишь в той мере, в которой мы отождествляем своя с принципом или делом, за которое мы беремся или влиянию которого подвергаемся: все, что извне: и разум, и чувства – произ­вольно. То, что мы называем истиной – ошибка, пережитая не в полной мере, еще неисчерпанная, но она обречена вскоре устареть; это еще одна новая ошибка, которая лишь ожидает компрометации своей новизны. Знание расцветает и увядает вместе с нашими чувствами. И если мы одну за другой приняли все истины, это значит, что вместе с ними мы исчерпали себя и что в нас не больше жизненных сил, чем в них. История непостижима вне того, что вызывает разочарование. Именно так зреет желание предаться мелан­холии и от нее умереть…

Истинное знание сводится к бдению во мраке; от животных и нам подобных нас отличает сумма наших бессонниц. Какую плодотворную или странную идею создал соня? Вы крепко спите? Вы видите сладкие сны? Значит, вы множите ряды анонимного сброда. Дневной свет враждебен мысли, солнце ее затмевает, она расцветает только ночной порой… Из ночного знания следует: всякий человек, приходящий к утешительному выводу по любому вопросу, проявляет глупость или ложное милосердие.

Кому удалось открыть стоящую радостную истину? Кому удалось дневными речами спасти честь интеллекта? Блажен, кто может сказать себе: «Знание мое – печально».

История – это ирония в движении, усмешка Духа, сквозящая в событиях и людях. Сегодня празднует победу то или иное верование, завтра его повергнут, обесславят и заменят: верившие в него разделят его участь. На смену придет новое поколение: старое верование вновь вступит в силу; его разрушенные памятники восстановят… в ожидании новой гибели. Нет незыблемого начала, которое управляло бы милостью и суровостью судьбы: их чередование – следствие грандиозного фарса духа, вовлекавшего в свою игру и самозванцев, и ревнителей, хитрость и пыл. Присмотритесь к полемике каждой эпохи: она не кажется ни оправданной, ни мотивированной. Но ведь она была самой сущностью жизни своего времени. Кальвинизм, квиетизм, Пор-Рояль, Просвещение, Революция, позитивизм и т.д. – какая цепь неизбежных нелепостей… какая бесполезная и при том роковая растрата! От Вселенских соборов до современных политических споров, ортодоксия и ересь одолевали любознательность человека своей неотразимой бессмысленностью. Всегда будут рядящиеся в разнообразные одежды «за» и «против» – по всем вопросам: от Неба до Борделя. Тысячи людей несли бремя страданий из-за тех или иных нюансов, связанных с Девой и Сыном; тысячи других мучились из-за догм, пусть и не столь необоснованных, но столь же невероятных. Все истины создают секты, которые в конце концов разделяют судьбу Пор-Рояля: их преследуют и уничтожают, а впоследствии их руины становятся дороги сердцу, их украшает ореол мученичества, и они превращаются в место паломничества…

Не менее неразумно проявлять больше интереса к дискуссиям о демократии в ее различных формах, чем к диспутам, которые в средние века разгорались вокруг номинализма и реализма; каждую эпоху дурманит тот или иной абсолют, ничтожный и пышный, но кажущийся единственным; люди неизбежно становятся современниками той или иной веры, системы, идеологии, то есть принадлежат своему времени. И чтобы от него освободиться, надо обладать хладнокровием бога презрения…

Полная бессмысленность Истории может вызвать у нас только радость. Разве мы стали бы тревожиться ради счастливого будущего, ради заверша­ющего празднества, единственной ценой которого были бы наш тяжкий труд и бедствия, ради грядущих идиотов, которые станут злорадствовать по поводу наших страданий и резвиться на нашем пепле? Видение райского конца превосходит своей бессмысленностью самые вздорные надежды. Единственное, что можно было бы сказать в оправдание Времени, это то, что в нем бывают более плодотворные исторические моменты, ни к чему не ведущие случайные события, которые нарушают невыносимую монотонность растерянности. Вселенная начинается и кончается каждым индивидом, будь то Шекспир или последний простак, ибо каждый индивидуум переживает в абсолюте свою значительность или свою никчемность…

Какими ухищрениями тому, что кажется существующим, удалось ускользнуть от контроля того, чего нет? Момент невнимания, слабости в лоне «Ничто”: этим воспользовались злые духи-личинки; недостаток бдительности: и вот мы здесь. И подобно тому, как жизнь заменила «Ничто», ее в свою очередь заменила история: вот так экзистенция вступила в цикл ересей, подорвавших ортодоксию «Ничто».

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО: Лилит Жданко-Френкель

Евгений Сошкин: БЕССОННИЦА

In 1995 on 17.07.2021 at 19:47
Когда бессонница – птицы, у Бога на иждивении, 
наводняют пространство еще до первых электробритв.
Малейшее ветерка дуновение 
об эту пору бодрит.

Птицы!.. Невесть откуда выпорхнувшие затемно, 
поеживаясь со сна, -
зачем они мне рисуются черными обязательно 
и ночь моя им тесна?

Когда бессонница, птицы – не самая плохая компания.
Кто-то вместо Эдема обещал им большой раздел 
музыковедения или языкознания,
а покуда – летают над сельским хозяйством, клюют жука в борозде.

"О ты, который чуть что – и ну сочинять историю!
Вот уши твои. Вон птицы. Весь этот абсурд и сюр 
проныривай – и считай их будущую траекторию, 
прищурившись, как авгур.

Вот-вот ты уснешь, и птицы – на грани исчезновения.
Зевок, и еще зевок", -
и тут я и впрямь уснул. Но были еще знамения, 
их видеть и спящий мог.

О, косточками среди сна взрывающееся солнце, обрушивающийся утиль!
Затихнет – и вот тогда: "Здравствуй, входи, бессонница!
Все птицы уже в пути."



***
Пока огонь румянил склоны гор 
и ветром распыляемое пламя 
тянуло соки из древесных пор 
и пухло золотыми куполами 
над язвами земной коры, 
пока лепились белые пары 
по руслам обмелевших рек, чьи мели 
к песку хребтами прикипели, – 
бельма закатного сургуч 
спаял земли пустое лоно 
с багровой створкой небосклона, 
затоптанной стадами туч.
И дунул тьмой больных трахей, 
предавшись грусти незнакомой, 
и выдул сивый суховей 
слюну из дудки тростниковой, 
и, верно, боль тому виной, 
что почернел лицом бескровным 
и краску шёпотом нескромным 
прогнал со сферы наливной.


Юрий Аптер: НОГА

In 1995 on 17.07.2021 at 18:58

Представьте себе, что у вас есть нога, которая может все.

Она может ходить, бегать, прыгать. Скакать, лазать, присаживаться на корточки. Танцевать, выкидывать коленца, пришпоривать упругого коня.

Но это – естественно. Тривиально для любой ноги. Здесь еще нет никакой тайны, никакого Божественного откровения.

Это все равно, что сказать: «свет – светит» или «растение – растет».

Сказать так – значит ничего не сказать. Проглотить язык, промолчать.

Уйти от ответа, устраниться от ответственности. Смалодушничать.

Отступиться. Оступиться и опуститься. Предать товарищей по борьбе.

Потерять чувство национального правосознания.

Однако ничего из вышеперечисленного вам не грозит. Вы можете не сомневаться в благодарной памяти потомков. С такой ногой вам простят любую подлость.

Потому что ваша нога действительно необычна. Особенна и своеобразна.

Уникальна.

Она может не только ход ить-бегать-прыгать. Скакать-лазать- присаживаться. Танцевать-выкидывать-пришпоривать.

Она, например, может еще и ползти. По-пластунски. Что – среди высокой травы – делает ее практически незаметной.

В этом деле она – непревзойденный мастер. Даже гадюка так не может.

Даже поползник, даже ползучка.

Даже чемпионка по пластунскому ползанию среди спортсменов высшей лиги Джоанна Рабинович.

У Джоанны совсем другая нога. Тоже, конечно, по-своему привлекатель­ная, но другая. И привлекательная совсем не тем, что залихватски ползает, а совсем другим.

Об этом знают все спортсмены по ползанию. Все члены высшей лиги. Все те, кому довелось побывать с нею накоротке.

У Джоанны нога гладкая, гибкая, ласковая. Очень, очень нежная.

Буквально тает во рту.

Но главное в Джоанне, разумеется, не сама нога, а сама Джоанна. А нога у нее – что нога? – нога как нога, ни больше, ни меньше. Левая, как правая, и наоборот.

Вот в этом, пожалуй, и состоит ваше коренное отличие от Джоанны, от миллионов других Джоанн. У всех у них – по две обычных ноги. В то время, как у вас – одна.

Которая может все.

Она может ходить, бегать, прыгать, скакать, лазать, присаживаться, танце­вать, выкидывать коленца, пришпоривать. Она может – ползти! Но этим далеко еще не исчерпывается весь диапазон возможностей.

И вот – иная грань ее дарования: она может приподниматься на цыпочки. Стоять на пуантах. И в таком положении выполнять все уже упомянутые операции: ходить, бегать, прыгать, etc.

На цыпочках. На пуантах. Представляете?

Это каким же самообладанием нужно обладать! Какой степенью ловкости, изворотливости!! По-пластунски – на цыпочках!!!

Да никакая Джоанна на подобное не способна.

Ваша нога воистину бесподобна. Ослепительна. Неповторима.

Она – просто чудо природы. Само сверх-сверх-сверх-совершенство. Божий дар, возведенный в степень «эн плюс бесконечность».

Она изысканна, как французская речь. Стремительна, как проявление страсти. Легка, как черт на помине.

Она возбуждает. Пробуждает к жизни то, что пробудить, казалось, уж никогда не возможно. Что лишено способности пробуждаться.

Глядя на эту ногу, лица старцев разглаживаются. Плечи отстраняются назад, грудь – вперед. Черная дума рассеивается и уступает место светлой.

Увядшие, выжженные солнцем и побитые градом стебельки распрямляются, наполняются соком. Их клетки начинают активно вырабатывать хлорофилл. Сморщенные виноградные ягоды набухают и с задорным звоном стукают друг о друга.

Ваша нога прямо-таки излучает живительные силы. Как речь адвоката на суде. Как дерзкая мысль о запретном.

Ваша нога – источник энергии. Бодрости. Положительного нравственного заряда.

Она может сдержанно, но метко ударить в пах.

Звучно-смачно. С треском и хряском. С хрустом ломаемой кости.

Такая нога у вас – одна. Вторая – может быть самой рядовой, самой посредственной, самой невзрачной. Но вам на нее – начхать.

Когда есть такая, как первая, на любую другую можно точно начхать. Наплевать, не глядя. Не думая.

Можете даже пойти к хирургу и попросить удалить ее. Она вам больше не понадобится. Что называется, оторви и выбрось.

Выплюнь и забудь. Сдай в зоологический музей. Подари, в конце концов, ребятишкам, не знающим, чем занять свой досуг.

Пускай забавляются!

Главная ваша ценность – та нога, первая. Единственная и неповторимая. Одна-одинешенька.

Нога с большой буквы «Н». Нога ног. Песнь песней.

Лебединая песнь.

Обратите внимание на линии вашей ноги. Они безупречны. Взгляните, как плавно бедро перетекает в голень, голень – в стопу.

Как великолепно венчается стопа пальцами.

О пальцах – отдельный разговор.

Они изящны и тонки. Удобны в обращении. Приятны наощупь.

Они выразительны – необычайно. Словно высечены из мрамора. Как бы живут сами по себе.

Цепкие. Хваткие. Надежные.

Могущие приласкать и защитить. Красивые пальцы. Верткие.

Способные взять травинку и выдернуть ее из земли. Но вы, конечно, не станете этого делать. Обладатель таких пальцев не может быть извращенцем – он не в состоянии губить родную природу.

Особенно примечателен первый палец – большой. Он по-настоящему могуч. Без хвастовства – мощен.

В нем чувствуется древнее дыхание истории. Взгляд, устремленный из вечности. Направленный в века.

Нечто стабильное, неизменное.

Как варан, распластавшийся на раскаленном камне. Как сердце матери. Как чувство брезгливости.

Как башкирский народный эпос.

Ваш большой палец может смело выполнять роль указательного. Да, им можно указать вперед. И – с таким же успехом – на дверь.

Задать необходимое направление. Обозначить перспективу. Ткнуть, так сказать, в цель.

Им можно погрозить.

Укоризненно. Снисходительно. Шаловливо.

Ваш большой палец – не просто некий функциональный отросток. Это – квинтэссенция вашей ноги. Без него она – ничто, ноль, пустое место.

Именно этот палец делает ее такой уникальной. Такой бесподобной. Такой достойной высокой поэзии.

Вы можете отрезать всю ногу целиком и изрубить ее на мелкие кусочки или, допустим, сжечь, но – остерегайтесь потерять большой палец. Он всегда должен быть при вас. В нем – ваша истинная сила, ваше непревзойденное величие.

Ни в коем случае не жертвуйте им. Остепенитесь. Побойтесь Бога!

Все остальные пальцы – перечеркните красным карандашом, отриньте без промедления. Отстригите. Отстегните.

Но этот, большой, оставьте. Не прикасайтесь к нему. Сохраните в первозданной целостности.

Он – самоценен, самодостаточен.

Есть люди, которые умеют пальцами читать. И есть специальные книги, предназначенные для чтения пальцами. Вам в этом всем нет никакой необходимости.

С таким пальцем, как у вас, вполне можно обойтись без чтения. Вы – выше этого. Ваш палец равносилен всевидящему оку.

На него, например, можно надеть колпачок. Разрезать пинг-понговый шарик пополам и одну половинку – надеть. И это будет уже не колпачок, а каска.

Каска, которая защитит ваш палец от внешних повреждений. От бурь и неурядиц, происходящих в мире. От воздействия враждебного окружения.

В том, что окружение будет враждебным, никаких сомнений нет.

Это ясно, как дважды два. Как «Вечная память». Как дамский (мужской?) сосок.

Такой палец прирожден быть предметом всеобщей зависти. Всеобщей недоброжелательности. Всеобщего притворства.

Конечно, никто не покажет явно, что завидует. Наоборот, все будут выказывать непомерное восхищение вами. Вашим умом и талантом. Вашим умением быть тактичным и обходительным.

Но – будьте же осторожны. Не поддавайтесь обману дружбой. Не верьте без особенной надобности.

Помните: все эти знаки внимания, все эти торопливо-угоднические кивки – лишь повод, маскировка, тонкий слой заманчиво шуршащей мишуры.

Не теряйте чувства реальности. Не заноситесь. Умейте быть к себе справедливым.

Все людское расположение к вам, преклонение перед вами – фикция. Видимость, к вам как к таковому никакого отношения не имеющая. Всего этого вы удостаиваетесь только потому, что вам посчастливилось иметь этот гордый, восхитительный палец.

Лишись вы его – лишитесь и всего остального.

Почет сменится презрением, уважение – плохо скрытой ненавистью. Бывшие приятели отвернутся от вас, перестанут спешить с рукопожатием, зарекутся в вашу сторону глядеть. Каждый третий не преминет бросить в вас камень, каждый второй – облить грязью, заулюлюкать, засвистать.

Поэтому в ваших прямых интересах – хранить этот палец.

Как зеницу ока. Как мир во всем мире. Как тайну размножения по любви.

Этому пальцу вам придется уделить максимум внимания, посвятить значительную часть оставшейся жизни. Которая уже, в общем-то, существует не для вас именно, а именно для него. Именно ему благодаря.

Вы соорудите из теннисного шарика колпачок и наденете его сверху. Для этого вы выберете, естественно, самый большой шарик. Подходящий к диаметру вашего пальца.

Каску, полученную таким образом, вы, разумеется, непременно захотите покрасить в какой-либо защитный цвет, дабы придать пальцу большую степень защищенности. Умоляю, покрасьте в красный. На фоне остальных злодейств это сделает его практически незаметным.

Поверх краски нанесите тонкий слой амальгамы. Что, во-первых, полностью закроет красный цвет, а во-вторых, оградит палец от перегрева и замерзания. В нашем климате, с нашими перепадами температур подобную меру предосторожности никак не назовешь излишней.

Отныне ваш палец абсолютно независим. Автономен. Самоуправляем.

Ему уже не страшны никакие грядущие события.

Теперь вы можете внимательно осмотреть всю ногу целиком.

Пройтись по ее монументальному, напоминающему многое бедру. Перевести дух на крутом, законченной формы, коленно-чашечном выступе. Собравшись с духом – так, что захватывает дух! – ринуться вниз по стремительной излучине голени, скользя по ней и опоясывая ее плотными близко расположенными витками – как спираль, по которой развивается человечество, обвивает стержень Божественной сути мироздания; как тонкий свистящий хлыст – белую лебяжью шею.

И вот вы – внизу. Вы прибыли. Никуда более спешить не придется.

Вы останавливаете взгляд на стопе. Меланхолично созерцаете ее. Мысленно цитируете Лукреция.

Или Конфуция.

Наверняка вас охватит желание повращать стопой. Три круга – по часовой стрелке, три круга – против. Туда – обратно.

Приятно похрустывают суставы. Если чешется пятка, можете потереть ею о землю и унять этот легкий зуд. Теперь вас не беспокоит ничто.

Вы приводите в движение пальцы. Волнообразно, один за другим. В строгой, упорядоченной последовательности.

Вы поднимаете и опускаете, раздвигаете и сжимаете их. Особенно интенсивно орудуете большим. Разминаете, подготавливаете его.

Проверяете, насколько плотно сидит на нем колпачок. Не слетит ли ненароком при первом же резком толчке. Случайном, непредусмотренном наклоне.

И убедившись, наконец, в полном, окончательном порядке, в незыблемости : 46

установившегося соотношения между наносным и сущностным, вы откроете верхний ящик письменного стола. Вы выдвинете этот ящик и заглянете без страха внутрь. Сколько же там понакопилось всего за эти годы!

Первые детские стихи, кляссер с марками, ветхий, почти полностью состоящий из праха гербарий.

Многочисленные почтовые открытки: пражская ратуша, желто-зеленое бескрайнее поле, кукольная амстердамская улочка с игрушечными п роституткам и.

Горное озеро в Швейцарии, осененное всполохом предсумеречного луча

Перспективы: уносящегося вниз водопада, возносящегося ввысь стеклянного чикагского небоскреба.

Площадь св. Марка, засиженная голубями и туристами, бескрайнее заснеженное поле, ночной Биг-Бен со стрелками на цифре «12»,

Морская бухточка, утыканная голыми мачтами стоящих на рейде яхт. Нагромождение черепов – репродукция картины художника В.В. Верещагина. Небо, полное птиц.

Торжественное шествие красочных королевских гвардейцев. Перспектива уходящего вдаль выжженного проселочного тракта. Бескрайнее моросящее небо, сливающееся с бескрайним черноземом, чавкающим под копытами понурой лошадки.

На обратных сторонах открыток – штемпели с датами их отправления и короткие, мимоходные тексты.

А вот – брошюрка о воспитании ребенка. Правила поведения в местах общего пользования. Текст «Марсельезы» с нотами.

Записка «Женя, я больше не буду». Инструкция по технике безопасности при работе с пистолетом «кольт». Сам «кольт», изрядно проржавевший.

Мундштук со следами губной помады. Рукопись неоконченного романа. Трусы.

Башкирский народный эпос.

Ложечка для размешивания клея. Значок с профилем Мао Цзэ-Дуна. Садовые ножницы.

Профсоюзный билет работника железнодорожного транспорта. Яблоко «джонатан». Презерватив с надписью «С днем рождения».

Сигарета с надписью: «Кури, кури, скотина, помрешь от никотина». Отвалившаяся от «кольта» памятка: «На тебе, козел вонючий, пистолет на всякий случай». Вырезка из газеты коммунистов «Морнинг Стар».

Заплатка из джинсовой ткани. Отвертка. Гребное весло.

Запасное колесо от автомобиля «Запорожец». Израсходованная чековая книжка. Дудочка для грусти.

Бутылка из-под вина с засохшей пчелой внутри. Керамическая фигурка тролля с огромным фаллосом. Фотография покойной мамы.

Масса любительских снимков. Черно-белых пожелтевших. Потускневших цветных.

Леночка в ситцевом платье, с туго заплетенной косой. Ричард Странг с обнимку с Альберто Хуаресом. Пол и Линда Маккартни.

Сценка из антиклерикального спектакля «Поп, мулла и раввин». Фрагмент совокупления спаниелей. Лешка, когда ему был год и три месяца.

Кружок молодежи у костра. Ирка, присевшая по нужде. Хохочущее золотозубое лицо незнакомого человека.

Вадик и Каня с двумя приезжими киевлянками. Высоцкий и Марина Влади. Пляшущая на столе, совершенно пьяная и нагая Джоанна Рабинович.

Тетя Лиза. Моше Даян. Сестры Раутенфельд.

Григорий Соломонович. Григорий Соломонович с Иваном. Иван бросает горсть земли на могилу отца.

Посмертная маска Пушкина. Рекс, держащий в зубах придушенного мышонка. Церемония бракосочетания Джоанны Рабинович с молодым израильским дипломатом.

Джоанна Рабинович с красным цветком в волосах. Джоанна Рабинович за рулем гоночной «альфа-ромео». Представитель клана французских Ротшиль­дов целует Джоанне Рабинович руку.

Джоанна Рабинович верхом на слоне. Джоанна Рабинович рекламирует гигиенические тампоны. Джоанна Рабинович ставит первый мировой рекорд по ползанию по-пластунски среди спортсменов высшей лиги.

Джоанна Рабинович – прыщавый подросток с неразвитой грудью. Джоанна Рабинович по пути в школу, сопровождаемая бабушкой. Джоанна ползает по полу, толкая перед собой пухлой ручонкой пузатый ночной горшок.

Вы с улыбкой перетасуете фотографии и отложите колоду в сторону, придавив, чтобы не унесло ветром, чугунной пепельницей-Люцифером.

Вы протянете руку еще дальше, пошарите глубже и оттуда, с самого дна, из-под груды канцелярских принадлежностей, извлечете блестящий японский карандашик – яркого зеленого цвета.

А затем достанете еще два, беспрецедентно рыжий и отчаянно, флюоресцирующе голубой.

Вы согнете ногу в колене и приблизите к себе стопу. Благодаря изумительным свойствам вашей ноги это не доставит вам никаких физических затруднений. Никаких страданий души.

Вы возьмете стопу и поднесете ее к лицу. Покручивая то так, то этак. Отделите большой палец от остальных и расположите его прямо перед собой. Так, чтобы было удобно.

И левой рукой, если вы левша, и правой – если правша, вы положите прямо перед собой три ярких карандаша. И, высунув розовый язычок, от усердия чуть дыша, придерживая пинг-понговый колпачок, вы не спеша приступите к делу.

На гладкой поверхности большого ногтя — голубым – сразу под колпачком-каской вы нарисуете два ровных эллипса, на одном горизон­тальном уровне и равном удалении от боков.

Чуть пониже, посередине Ц рыжим – изобразите веселую закорючку, похожую на математический знак «больше» или «меньше».

И непосредственно под этой загогулиной – зеленым й еще кое-что: словно новоявленный, тоненький месяц покачивается на выпуклой нежной спине. Теперь можете отстраниться и полюбоваться издали.

Гордые очертания. Мужественная стать. Цельность и верность идее. Плотно пригнанная каска.- Голубые улыбчивые глазки. Рыжий-прерыжий нос.

Зеленые расплывающиеся губки.

То ли гриб-Аль-Магриб, то ли солдатик-ребятик.

В любом случае вы теперь можете умереть спокойно: вы свое дело – сделали.

Олег Шмаков: СЕБЕ

In 1995 on 17.07.2021 at 18:51
больной обречён
пока дышит и надеется
стальным обручем
на него надетым
дыхание сковавшим
шагает муха глаша
за солнечным плевком
туда где сердце
в обруч бьётся лбом
и заставляет пениться плевок
как пиво
выдворяющее боль
за двери тела

но не до пи ва

больной обречён
пока на нём
есть мухе
место под светилом
пока он мухам
раздаёт
красивые фамилии
медсестёр



***

в
корне
волоска
от боли
утро трон седлает

седая пери
силы ёк перед зарёю
и заклинаний перл облуплен
ГМ
так вот уже
и балом боли правит
похмелье
иск
ажая
в зеркалах

коля
и
гня
утря



***

память выпавшая пломба
от удара
грозной сциллы
от удара
об харибду
боль
свистящая в дупло
боль
рождающая числа
летка енка
две четвёрки
боль
прикуривать от солнца половину 
сигареты 
сон
до
нерва затянуться
радость
ласково прижечь
на запястии блоху

память
помнить
что куда
по коридору
уроду
в ур



***
приступ раздражения 
процент с усталости

раздвоению в принцип 
разность ног ввинчена

мало чего осталось
во мне птичьего

в слепом кружении
над шприцем



***
                             an und fur sich
                             в себе и для себя  
                                                          И.Кант
в себе и для себя
(тебе потом
потом когда у — у)
ношу итоги дегустаций
карающие сердце
совершенством
что есть открытость для всего 
включая боли

включаю волю
схожу с дистанции
у жеста
есть вечная зависимость
от бзика
наследственного
лишнего добра

в себе и для себя
включаю вкус цикория
так ты включаешь бра
над теснотой ущелья ведущего меня
в компроматорий
над плотностью
узла на память
о тебе
во мне
и для меня

ИТОГО:

и наконец методы какими
пользуются жорики скрывая
своё подлинное "я" заимствованы
ими из того что говорил ты
огдену ты говорил шизогония
как размножение есть то
что даст нам жориков как класс
в дроблении ядра сокрыта мелкоразменная интрижка
ценнейший микроклимат
и ты был прав
они тебя подслушали и вняли
далее
у жориков все вечно виноваты
политики священники и шлюхи имажинисты наркоманы и соседи животные и небожители
к тому же им границы
своей единственной клетушки
клетки клети не тесны никогда
как никогда не тесны мысли
о тачках хатах и мошнах
набитых и неподвязанных пыреем
и только только это
бродячие кладовки амолека (?)
далее
о жорики о материялисты
о ортодоксы генитива
я породил вас
я вас и убю
ты говорил когда то
щас ты просче
но не один
и в этом вся проблема
далее


***

я
в
йончотатсод
инепетс
чуен
ыботч
ыджандо
ьтяноп
отч
нетремс

с верблюдрами
из других жизней
завсегдатаями меня
когда про звею тре
требуем друг от друга
объяснений на этом
екызя
как говорит володя
феномен грани не в том
что она ускользает
но в том что она кричит
перешагни меня
этот кызя
и есть кызя её крика
ни что о нас так не заботится
как грань за которой
старо и знакомо
запретное
ждущее нас
мы как честные люди
крадём у себя
мягкий знак из глагола
буду
дуб в этом глаголе живёт
по законам того акызя
дуб неизбежный