:

Архив автора

Гали-Дана Зингер: СНЫ О ПОЭТАХ И ПОЭЗИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 20:50
17.I.2004               
Приснилось, что Гарольд (Шиммель) у нас в гостях, звонит телефон, Гарольд почему-то берёт трубку, начинает разговаривать с Деннисом (Силком). Я огорчаюсь, что он не зовёт меня к телефону, ведь Деннис звонит мне, он не мог знать, что застанет у нас Гарольда.

28.VI.2004
Снилось, что «Любовь Яровая» – это поэма. Листаю книгу, где помимо поэмы, нахожу и стихи с претензией на авангард. Из особо смешного:
                                                Италья итальянская, гёте, бетho-oвен.
И еще: 
             рука вишня (что я понимаю, как способ разложения «рукавишни», рукавицы, т.е.)

22.VIII.2004 
Приснилась дразнилка:

В вечный Рим
Вечный жид
По верёвочке бежит.
Сколь верёвочке ни виться,
Дорогам Рима не сноситься.

10.IX.2005 
Приснилось, что говорю pismopismo (Ивану Марковскому): "Поэзия – это бездонная бочка, из которой каждый черпает своей ложкой".
Наяву мне никогда не приходило в голову объяснять, что такое поэзия.
Дальше я говорила про что-то связанное с чужой ложкой. То ли, о том, что происходит, когда зачерпнёшь чужой ложкой, то ли о том, когда попробуешь из чужой ложки.

12.XII.2005
Приснилось, что меня с некоторыми товарищами пригласили выступить на литературном чтении, устраиваемом знакомой-психиатром. На чтении должен присутствовать сам Путин, который по словам устроительницы, рассчитывает на возмущение, которое наше выступление должно вызвать у публики.

27.I.2006
Приснился Савелий (Гринберг), он улыбался и подарил мне несколько красно-оранжевых тюльпанов с резными лепестками.
Я ему так обрадовалась, что обняла за шею и поцеловала.
"Ты знаешь – ведь можно на ты? – мы ведь последний раз видимся..."

11.III.2006
Приснилось, что Амир Ор перевёл «Мцыри» с «индонезийского».

14.III.2006
Приснилось, что вместе с Н., двумя неизвестными мне наяву мужчинами, (одного из них зовут Олег Хлебников – кажется, есть такой?) и незнакомой дамы преклонных годов, вскрываем склеп, где лежат три гроба – большой, средний и маленький. В большом, который мужчины открывают сразу – прах Джона Донна. Его я иногда называю Диланом (имея в виду Томаса, а не кого-нибудь другого).
По пробуждении все мотивировки этого сна исчезли напрочь, во сне же казалось, что всё наделено смыслом и непременно должно быть выполнено.
Останки Дж. Д. кладут на каменную скамью. Осторожно втягиваю воздух, опасаясь нестерпимости запаха, но запах тления очень слаб. Замечаю, что под голову ему один из незнакомцев, тот, кого не зовут Олег Хлебников, подложил гламурный журнал. Нет, нет! Этого ни в коем случае делать нельзя, это анахронизм, – я вынимаю и отбрасываю журнал, и замечаю, что вместо праха на скамье лежит красивый молодой человек и время от времени с улыбкой поглядывает на меня из-под полуприкрытых век. Я невероятно рада и обращаю внимание своих спутников на произошедшее, они продолжают чем-то заниматься, а Дж. Д. уже сидит на подлокотнике скамьи и оживлённо с ними разговаривает. Тут Не-Олег обращает моё внимание, что, хотя Дж. Д. и ожил, на скамье всё ещё кто-то лежит. Приподнимаю покров и вижу, что вместо себя он положил чёрного теневого человека без лица, которого я с возмущением стаскиваю с ложа.
Затем предполагается, что у Дж. Д. есть возможность погулять, пока мы прерываем наши работы (?), но через пару часов нам всем нужно вернуться и перезахоронить три гроба.
Возвращаемся только мы с Н., остальные под разными предлогами отказываются, Олег Хлебников зовёт сперва к себе, посидеть, перекусить, а потом уже... Но я не соглашаюсь, ведь и так уже смеркается, а в темноте на кладбище – увольте!
Подходим к склепу и понимаем, что единственное, что нам по силам, это закрыть его плитой и оставить всё как есть, но это явно не то, что надо сделать... Тут я проснулась.

4.VIII.2006 
Приснилось будто я – придворный певец-дервиш, поющий не для развлечения султана, но для осуществления неких мистических целей.
Я лежу на каменной лавке в маленькой пустой каморе и посылаю свой голос в разные углы потолка.
В горле начинает клокотать (death rattle?), я ещё успеваю подумать, что и этот звук можно вписать в мою песню, как со словами "А ведь мы можем и раскалённого воска влить тебе в глотку!" входит султан.
Я ничего не отвечаю и обнаруживаю себя раздвоившимся. "Я" новый моложе прежнего. Лежу в страхе рядом с собой на лавке. Обеспокоенно смотрю на себя старого, он\я неподвижен. Умер? Страх вызван двумя обстоятельствами: опасением, узнают ли, что я новый – это всё тот же я, и наказанием, грозящим мне прежнему. Новому мне наказание не угрожает.

20.VI.2007
Приснилось, что мы со здешней «русской» поэтической компанией куда-то направляемся по краю обрыва. Из оврага? бездны? появляются вооружённые эльфогномы. Я показываю всем вход в пещеру и захожу туда первой, но, увидев там сперва один огромный изумруд, а за ним – бесконечные россыпи маленьких, сигналю всем, что заходить не стоит, так как именно эти камни эльфогномы и охраняют. Но никто меня не слушает, все кидаются за изумрудами и набивают ими карманы. Я пытаюсь остановить хотя бы Н., но ничего не выходит. Напротив, он пытается и мне запихнуть камни в карманы. Эльфогномов всё больше, они выходят прямо из стен пещеры. Всех нахватавших изумруды хватают и связывают. Связанные прямо на глазах покрываются растительностью – мхами и травами. Появляется королева с прислужницами. Она современная жёсткая барышня. Одета очень просто. С изумлением и недоверием смотрит на меня – почему это я ничего не прихватила. 
Звонит мобильник, говорит Дима Кузьмин: «К сожалению, ничего не поделаешь. Они даже меня повязали», – сообщает он мне с обидой в голосе, – а ведь мне уже 43 года!» – «43 это не так уж и много, – отвечаю, – мне вот уже 45, и ничего». – «Так вы же девочки», – говорит он, посмеиваясь.

16.III.2008
Приснилось, что я обещаю Бродскому прийти к восьми.

20.III.2008
Приснился провал моего выступления. Оно не персональное, а в рамках общего вечера. Я читаю последней и к моменту моего выхода к микрофону в зале почти никого не остаётся, в том числе и самих выступавших. Пока я несу околесицу о том, какая я стала рассеянная и как я в очередной раз забыла именно тот цикл, который хотела сегодня прочитать, уходят и последние слушатели. 
Потом снился ещё один коллективный вечер, где в середине я приглашаю на сцену Бокштейна. В зале сидит Амир Ор, который безо всякого акцента цитирует какое-то известное четверостишие. Я спрашиваю, не взялся ли он улучшать свой русский, на что он отвечает: «А что же ещё остаётся?»

26.IV.2008
Приснилось, что я хороню своё изображение, большую, с меня ростом, куклу с нарисованными закрытыми глазами. Думаю о ней по-английски, как об effigy. Меня беспокоит мысль: не совершаю ли я таким образом какое-то магическое действие с причинением себе вреда, спрашиваю об этом кладбищенскую – смотрительницу? распорядительницу? – вразумительного ответа не получаю, но решаю не придавать этому значения и накрываю куклу то ли крышкой гроба, то ли могильной плитой. На кладбище вижу нечто среднее между барельефом и фотографией, с изображением двух старых женщин. Это сёстры Цветаевы. Понимаю, что М.И. не повесилась в Елабуге, но добралась до Иерусалима и прожила здесь много лет в безвестности. Об этом не пишут, так как эта концепция по ряду причин неудобна исследователям. С ужасом замечаю, что «Марина» с барельефа-фотографии смотрит на меня. Что же ей не закрыли глаза? Пытаюсь закрыть их, но она снова открывает их и моргает. Её похоронили заживо! Нет-нет, объясняет мне всё та же распорядительница, это совсем не то.

2.VI.2008
Приснилось, что я иду по темнеющей улице, а за спиной маячит какой-то мужичонка с явными намерениями ко мне прицепиться. Я его как-то отшиваю. Потом я уже не одна, иду с девушкой помоложе. Мужичонка продолжает к нам подкатываться. Приходим к какой-то нашей знакомой. Мужичонка за нами. Вместо того, чтобы его прогнать, знакомая к нему более чем дружелюбна. Выясняется, что она с ним живёт уже давно. Она ничего не имеет против его пассов по отношению ко мне и девушке. Предполагается, что все мы будем спать на одной огромной кровати. Мы решаем, что пора сматываться, лучше провести ночь на улице.
Было и продолжение в какой-то молодой компании, но я уже не помню подробностей.
Потом снилось, что держу в руках книжку из Малой серии Б-ки Поэта (издание середины 20 века), какой-то малоизвестный поэт 19 века из Новосибирска, Богомолов. Книжка проиллюстрирована соцреалистическими акварельками и современными цветными фотографиями с какими-то неожиданными деталями, например, унитаз на первом плане городского пейзажа. Наверное, это недавний художественный проект. Рассматриваю, вижу надпись: «Проект Ю. Агеева и ...» (ещё кого-то с фамилией на А). Ю. Агеев – тот самый мужичонка из первого сна, он из живущих в Париже эмигрантов).

22.IX.2008
Приснилось, что из радио льётся восточная песня:
«Курди мой любимый, милый, голубой,
Носит хуй свой сморщенный всюду за собой».

И тут я проснулась во второй раз от женского истошного «Дуди! Дуди!» 

Приснилось, что я присутствую на каких-то литературных чтениях. Напротив меня (зрительские места – по периметру зала) сидит Генделев с женой и театральным шёпотом произносит язвительные речи:
– А вот мы возьмём деньги в банке и нас тоже станут слушать.

1.ХI.2008
Встречаю у лифта Аарона Шабтая. Он спрашивает: «Ну что, ни слова о двух твоих книжках? Никто даже не позвонил?» – «Да, более или менее так». Он со значением качает головой – это свидетельствует о том, что книжки по-настоящему хороши. Благодарю его за комплимент. Спрашиваю, читал ли он третью мою книжку? Понимаю, что не читал и говорил о первых двух, с которыми ситуация была всё же не столь печальна, сколь с третьей.

12.IV.2009
Снилась встреча, которую организует у нас дома Птах. Народа приходит совсем немного, но среди немногих – два англоязычных автора – дама по имени Марджолен Сент-Николз и невразумительный господин. Собираемся мы не для чтения чужих стихов, как обычно, а для сочинения своих (то ли буриме, то ли на заданную тему). Я вижу листок со стихами Марджолен – они совершенно лишены смысла. Потом Петя говорит мне, что «англосаксы» ещё подумают, приходить ли на следующую встречу, потому как мы «слишком медленно пишем», им с нами неинтересно.

10.II.2009
Снилось, что из Польши привезли мою новую книжку (это, видимо, из-за предисловия Горбаневской). Кручу книжку, надо выбрать, что прочесть. Оглавление очень занятное, но я не знаю, что это за стихи. Наконец, мне приходит в голову посмотреть, моя ли это книжка. Так и есть, не моя. Автор – Порсук Казмак, турецкий поэт, пишущий по-русски.
(Посмотрела сегодня в сети: Порсук – это барсук, а Казмак – to excavate, to pick, to dig.)

28.III.2009
Приснилось, что я разучилась читать свои стихи. Начинаю, путаюсь в словах, ничего не понимаю, вместо текста – картинка, что-то урбанистическое, похожее на фотографию с обложки новой книжки, на глазах теряющее резкость.

15.I.2011
Снилось, что я должна высказать свое отношение к Лене Шварц, на странном судилище (непонятно, кого будут судить и чья судьба зависит от моих слов, ее или моя).
Начинаю издалека: «Чтобы объяснить свое отношение мне пришлось бы слишком долго говорить, потребовалось бы учесть слишком много подробностей…
Скажу главное. Я исхожу из того, что жизнь больше творчества, живущий значимее творящего, только так возможно служение».

30.I.2014
Приснились длиннейшие "Стансы" Федора Ивановича Тютчева, которые Саша Щерба переписал на рулоне бумаги в клеточку. Запомнилась только первая строчка: "Целуй цветы. Мы вещи, веки..." Ищу книжку Тютчева на полке, чтобы проверить, опубликованы ли там эти стихи и прочесть их без характерных Сашиных ошибок, но не могу ее найти.

04.II.2014
Приснилось, что Дека, желая о чем-то меня попросить, начинает читать «Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать?..» Я потрясена, но не тем, что она разговаривает, да еще и читает наизусть Пушкина (это любой попугай может), но тем, что она выбрала именно эти строки для выражения своей просьбы.

22.III.2015
Приснилось, что я куда-то откуда-то телепортировалась. Стою у двух дверей, стучусь в обе, никто не отвечает. Понимаю, что я перед дверьми, за которыми живут Екатерина Симонова и Елена Баянгулова, и что в Тобольске (!) время часа на четыре сдвинуто, так что они, скорее всего, спят. И тут одна из дверей приоткрывается, за ней – сонная Елена. Я всячески извиняюсь, говорю, что не рассчитала время, что ухожу и приду попозже, но она проводит меня в квартиру. Говорит, что-то о своих сомнениях по поводу собственных стихов. Появляется Геннадий Каневский, говорит: «А вот я как-то полгода не писал и совсем разболелся, если б не это, так и не писал бы, наверное». Я, желая успокоить, говорю, что, мол, да все мы так спасаемся, но самое удивительное, что есть еще и читатели, которые так спасаются. Вот мне, к примеру, не раз говорили: «Я тут болел\а и вашу книжку читал\а», я всё ожидала подвоха, спрашивала: «Читали и…?», но все отвечают: «Понравилось». Так что всякое случается. Дальше не помню, но вспомнила фрагмент сна поза-поза-…вчерашнего: 
будто какой-то поэт XIX-вековый, м.б., Вяземский, тоже говорит о своих сомнениях, а кто-то (кажется, дама) ему Пушкина ставит в пример: «Вот Пушкин всегда утверждал, что главное, чтоб никаких сомнений не возникало». А Вяземский отвечает: «Так Пушкин ведь притворялся!»

23.IV.2015
Приснилась Горбаневская, с которой мы работаем в каком-то музее. Я говорю ей, что меня устраивает моя малая занятость, поскольку для меня эта деятельность имеет весьма относительный интерес, а так я могу делать только самое необходимое и чувствовать себя свободной. «Но ты должна знать, – говорит она, – что все двери здесь открываются, достаточно подойти к двери, зная, что она открыта, вдруг ты передумаешь». Я задумываюсь, так ли это, и вижу какую-то начальствующую поджатую даму, чья поджатость вызывает у меня большое сомнение в верности слов Горбаневской.

02.VII.2015
Снилось, что меня останавливает кто-то вроде Шалтая-Болтая. Он стоит рядом с устройством, похожим на то, что встречается здесь на детских площадках – с крутящимися кубиками с алфавитом и цифрами. Тут вместо букв – целые слова. Я должна придумывать стихи с ними, что я и выполняю раз за разом на самом простецком уровне. Запомнила только Dorkin-Morkin \ forgot of co-working... Еще было что-то со смесью языков, и я объясняла Ш-Б: «А последняя строчка – по-русски». Наконец, Ш-Б больше не требует стихов, он отходит к какому-то устройству, закладывает в него полученные тексты и неожиданно присвистывает: «Ого! Наша система говорит, что ты – воплощение известного поэта Золотого века…» Я жду, что он назовет Йегуду Галеви, но он говорит: «Бертрана (или Бернара?) и неразборчивая незнакомая фамилия».

20.VIII.2015
Снилось, что я должна выступать где-то с чтением стихов. Читаю перевод какой-то подруги Пикассо, французской еврейки. Текст длинный, на несколько страниц. Спрашиваю, хотят ли слушатели продолжения и получаю от одной из присутствующих ответ в духе того, что получила на московском чтении с Рубинштейном на мое предложение попросить Льва Семеновича еще нам почитать: «Да вообще-то уже достаточно».

10.X.2015
Приснилось, что проснулась в Берлине (в котором никогда не была). В изножье кровати – старинное маленькое кладбище с крестами, вокруг – доходные дома XIX века, внезапно перерезаемые современными постройками, например, Центром Мировой Статистики. "Ну почему, почему, – думаю, – этим статистикам потребовалось врезаться в нормальный городской квартал!" Неподалеку от кровати появляются пестро, по-цыгански, одетые люди, видимо, беженцы. Они выстраиваются в каре и начинают на месте делать своеобразные танцевальные па, сопровождаемые бубнением, в котором я могу различить только имя богини Кали. Понимаю, что это одновременно утренняя гимнастика и молитва. Между ними пробирается особа в открытом корсете и чулочках с подвязками. Она направляется ко мне и интересуется, как бы ей присоединиться к танцующим, а потом ни с того, ни с сего спрашивает: "А помнишь это стихотворение... как там... я уже не боюсь умирать, у меня телефонов твоих номера..?"

19.XII.2015
Приснился чей-то сатирический стишок, где слово ЗАРАЗА рифмовалось со словом АНАНАСА.

19.III.2016
Приснился целый «фильм». Герои: два пожилых господина и дама, жена одного из них. Эпизодический персонаж – Сергей Круглов, совершенно на себя не похожий. Неженатый друг возмущен намерением женатого опубликовать книгу о своей семейной жизни и marital bliss. Он рвет и мечет, заявляет, что не намерен больше скрывать своё чувство к жене друга и собирается опубликовать свою книгу об этом. Потом сцена, в которой жена, совсем не обольстительная немолодая маленькая женщина (в духе Джульетты Мазины), сердится на друга. В раздражении она бьет его дамской сумочкой, потом роняет ее, начинает разбрасывать откуда ни возьмись появившиеся в ее руках мешки с покупками и уходит. Но тут же возвращается со словами: «Нет, я не могу так уйти. Я все-таки должна с тобой поговорить». О чем они говорят, мне не показали, потому что в это время я смотрела сцену, в которой появлялся по-зимнему и по-советски одетый человек (черное тяжелое пальто с меховым воротником, меховая шапка-пирожок). Это был Сергей Круглов. Он осторожно подцеплял в грязной луже дамскую сумочку и торжественно возвращал ее героине. «Какой хороший человек», – подумала я во сне. 

Потом была еще сцена с тремя главными героями, где они приходили к какому-то гармонизирующему их отношения выходу. Но деталей я не запомнила.

4.III.2016 
Приснилось сегодня: у Саши Житенева есть цикл "детективных" стихов, которые я обещаю ему напечатать (на пиш. машинке).

7.VI.2016 
Приснился мемориал Черная речка на Красной площади. В беспорядке расставлены громадные чугунные и бронзовые Александры Сергеичи. Между ними – множество Александров Сергеичей помельче. Разглядываю серебряные пепельницы "Александр Сергеич в детстве" разного размера и возраста. В одну из них горкой насыпана серебряная мелочь, в другой – пепел, остальные пусты.

03.X.2016
Снилось, что я в комнате, в которой долгие годы был заключен безумный английский поэт, совместивший в себе черты Гельдерлина и Батюшкова, но кажется, не Джон Клэр. Или все-таки он?

08.V.2017
Снилась книжка Олега Шмакова, которая делается все меньше и меньше у меня в руках, пока не остаются четыре странички папиросной бумаги.

23.VI.2017
Снилось, что Шарлотта Бронте на вопрос о самом вдохновенном моменте своей жизни, говорит, что он случился при виде гвоздя в доме лорда Байрона.

26.IX.2017
Приснилось: писателей и поэтов некие власти (мировые?) собирают на совещание. Предполагается, что на основе наших обсуждений в дальнейшем будут выработаны новые принципы человеческого сообщества. Я подозреваю, что ничего хорошего ждать от этого не приходится, и предостерегаю присутствующих от сотрудничества с властями. Какая-то писательница дважды стирает именно мою аудиозапись. После второго раза я начинаю на нее кричать: «Кто вам позволил стирать мою запись?» (или «Кто вам велел стирать мою запись?»), понятно, что делает она это по собственному почину и моего окрика пугается.
Потом меня посещает сомнительное озарение, и я говорю: "Может быть, вместо того, чтоб планировать будущее, нам стоит вернуться в прошлое и попытаться исправить допущенные ошибки".

24.VI.2018
Приснилось, что я должна читать стихи в парижском книжном магазине. Собралось много народа. Н. то ли прогоняет, то ли отпускает большую часть публики. Остается только несколько человек (самых близких? Я никого не знаю.) Хозяин магазина смотрит на все это с изумлением, я пытаюсь его успокоить и объясняю по-английски: “That’s OK. That’s like new journalism or new historicism…” Мучительно думаю, что бы еще такое вспомнить для сравнения, и тут меня осеняет: “Like Nouvelle cuisine. It’s Nouvelle présentation!” После чего мы еще некоторое время обсуждаем с хозяином его книгу (неизвестно, на каком языке, и что за книга, не помню), и я думаю, вот ведь, и правда, как славно всё вышло.

12.VIII.2018
Приснилось, будто читаю стихотворение Веры Котелевской. Запомнилась в нем только одна строчка: «Все вещи и сбиры жизни». Постаралась запомнить и тут же потеряла способность заснуть.

11.V.2019
Снилось какое-то театральное действо в духе комедии дель арте. Только все прозой. Я не выдержала, вышла на сцену (а сама думаю: ой, боже, куда это я полезла?) и обратилась к актерам с речью в стихах. Запомнила только: "В этой ситуации предлагаю вам инспирацию: добавьте ради бога хотя бы рифм немного..."
ФОТО: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

Валерий Шубинский: СТО СНОВ

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 20:49
СНЫ 2013-2020


1
Мне предлагают очень интересное бесплатное путешествие, которое должно начаться в Венеции. Но до Венеции перед этим надо добраться за свой счет по очень сложному маршруту: через Китай, Аляску, Австралию и Иран. Я отказался.


2
Экскурсия в ад.
Ад – большое производственное здание, много цехов, в каждом из которых тихо и гигиенично производят тот или иной предмет. Бесконечно, тысячелетиями, одно и то же. А в окнах – окон много – издалека и в ускоренном темпе, как земля с самолета, проносится наш мир.


3
Леопольд Ипполитович Бруммельшток, истинный автор «Слова о Полку Игореве».


4
Иду по Невскому проспекту с Родионом Раскольниковым. Родион хочет купить Евангелие, чтобы прочитать его и возродиться к новой жизни, как ему полагается в эпилоге. Доходим до католической церкви. "Вот здесь, – говорю я, – должно продаваться". Ну тут выясняется, что у Родиона Романовича нет при себе ни копейки, так как он только что из тюрьмы. Он просит у меня мою банковскую карточку. Я отдаю ему карточку и жду на улице. Через некоторое время из церкви выходит не Раскольников, а мой сын Дмитрий Валерьевич, и протягивает мне мою карту. В руках у него никакое не Евангелие, разумеется, а два огромных торта.


5
Пушкин увел жену у титулярного советника Никифора Спасского. Спасский с женой жили недружно, так Пушкин укрыл даму от сердитого супруга в Болдино и стал там сам с ней открыто жить и посвящать ей стихи, хотя был уже женат на Наталье Николаевне. Спасский добивался встречи с женой. Пушкин разрешил ему войти в комнату, не говоря ни слова, сплясать русскую и тут же уйти.


6
Письмо от какого-то родственника Лермонтову на Кавказ. Родственник пишет: а чем ты можешь зарабатывать на жизнь? Преподавать – так университета не закончил. В канцелярии сидеть – не для тебя. Литературой кормиться даже у Пушкина не вышло. Так что воюй, воюй.


7
Рассказываю ребенку сказку про Лермонтова и Тютчева.
Лермонтов правит человечками на Луне – воинственно, как положено Лермонтову. Тютчев мирно властвует над марсианами. Пришло время им возвращаться. Марс дальше Луны, поэтому Тютчеву для скорости дали истребитель, с условием никого не истреблять.



8
Некий графоман конца XVIII века, капитан Бугров. Он постоянно посылает свои стихи Державину ("в первый раз послал на Великий Пост"). Это продолжается не один год. В какой-то момент Державину не давалась очередная (заказанная) ода. И тут он бросил взгляд на стихи Бугрова и понял, что строфу оттуда можно использовать. Он это и сделал, снабдив примечанием: эта строфа, мол, принадлежит капитану Бугрову. И с тех пор Бугров, печатая (за свой счет, и регулярно, как граф Хвостов) свои сочинения, писал на титуле: "Сочинения капитана Бугрова, чьи строки великой Державин удостоил поместить между своих".
 


9
Ученая дама делает доклад о том, как цыгане попали в Азию из Европы (я знаю, что на самом деле они попали в Европу из Азии, но во сне было так). Есть два пути, говорила дама. Один трудный, через Ближний Восток. Вряд ли цыгане им воспользовались. Второй проще: добраться до Исландии, там равномерно размазаться вдоль земной поверхности и просочиться через земной шар на противоположную его сторону.



10
Стихи. Длинные, одну строфу запомнил:

А когда разверзлись небеса,
Иванов просил у полупса:
"дай кузнечика из ваты".
А они запутались в росе,
все босые, розовые все,
и ни в чем не виноваты.



11
Израиль стал монархией и на престол позвали Бурбонов, причем не нынешних, а Людовика XVIII и Карла X.
(Луи и Шарль делают гиюр и становятся Лейбом и Шаулем. Но это я уже утром придумал).


12
Фильм про Арсения Тарковского, снятый не Андреем Тарковским, а каким-то нынешним халтурщиком. Там Тарковский, вернувшись с войны, гонит телеги: "Наши не стреляли. Совсем. Они забрасывали врагов зубастыми рыбами, и те их загрызали".


13
(Мне уже снилось, что я Эйхенбаум, а сегодня вообще приснилось, что…) 

Я Мандельштам. Какие-то два собеседника восторженно декламируют мне и комментируют мое стихотворение "Мы живем, под собою не чуя страны...", а я подозреваю в них провокаторов и отказываюсь продолжать разговор. Потом выясняется, что я вовсе не Мандельштам, а изображаю Мандельштама в какой-то ролевой игре, а эти двое изображают Бухарина и Радека.


14
Блюдце яблочного джема, которое является левой, стоящей на марксистских позициях фракцией социал-демократической партии какой-то латиноамериканской страны.


15
Читаю том Библиотеки поэта "Поэты-каппелевцы". Открывается том почему-то поэтами, состоявшими в некой масонской ложе в 1896 году. Среди них Валерий Брюсов, но у него всего несколько стихотворений, а очень большая подборка у его брата Леонарда Брюсова.


16
Говорю (не помню, по какому поводу):

Иди, помощник мой, во двор,
Найди какой-нибудь бугор
Или пересеченье троп там,
Возьми в издательствах любых
Книг розовых и голубых,
В рассрочку продавай и оптом.


17
Из-за глобального потепления в бассейне Оби образовались огромные озера – что-то вроде Великих Озер в США. Я вижу карту с этими озерами.


18
На мой день рождения приходят гости, называют меня Аароном Аароновичем, дарят том Лукреция, велосипед и десять пар очков.


19
Мне предлагают работу на нефтеразработках в Зимбабве. За большие деньги! Нет, говорю, в Зимабабве и за большие деньги не поеду, разве что в Замбию. Потом все же интересуюсь: какие деньги-то? "Пятьсот долларов". По пробуждении думаю: зимбабвийских?


20
Конец формы

(Фраза): 

Дурак живет так, будто садится на кактус в Казахстане, где нет кактусов


21
(двустишие): 

Попросил капитана фрегата:
"Подвези меня!". А ни фига-то.


22
(В метро, между станциями Лиговский Проспект и Владимирская)

очень короткий сон в стихах:

У Чарторыжской Лиды
Есть две сестры-кариатиды.



23
(в метро, по дороге в Публичку)

Человек по имени Амиру Жедупа. Имя, разумеется, африканско-исламское, как у Амиру Барака, а фамилия польская, означающая: Амиру же – дупа.


24
Кроме того, там же приснилась стихотворная строчка – про некую особу, которая

создает по воскресеньям креативную мишпуху 


25
Гогена было два и Ван Гога два.
При этом у первого и второго Гогена одинаковое лицо и одинаковые годы жизни. Но первый – настоящий, а второй – "художник школы Гогена". И то же самое у Ван Гога.
Подумал, что это вполне осмысленный сон. Что это применимо почти к любому писателю и художнику.
PS Как там у первого и второго Ван Гога с ушами, не знаю. Об этом во сне ничего не было.


26
Пушкинский Дом основан гигантскими осьминогами, завезенными в Россию Крузенштерном.


27
Читаю какой-то очень серьезный гуманитарный труд, то ли литературоведческий, то ли философический. И фамилия у автора просто-таки идеальная для автора серьезного гуманитарного труда, но при том совершенно непристойная. Даже не знаю... Ну ладно, дети, зажмурьтесь, дамы, извините, Цукерберг, не бань. Фамилия – Глубокоёбов.


28
Хармс умер в 1978 году в Германии. У него есть сын, советский торговый моряк, который тайком встречается с отцом в Гамбурге.

(Это было бы вполне реально, если бы он в первые дни войны уехал к тетушкам в Царское Село. Собственно, у царскоселов под оккупацией было лишь два варианта судьбы: умереть или угодить в остарбайтеры. Но у Ювачева-Хармса, как у человека с хорошим немецким, были шансы на второе – а уж там см. эпопею его жены).


29-31
СНЫ ПРО ГЕОРГИЯ ИВАНОВА

1) У Иванова и Одоевцевой были сын и дочь, носившие почему-то фамилию Дмитриевы.
2) Иванов смолоду много играл в карты, а проигрывавших расстреливал из игрушечного пулемета.
3) Несуществующая цитата из мемуаров Берберовой – о том, что она якобы влюбилась в Иванова, а потом разлюбила его. узнав, что он агент ЧК.

(в этот момент я проснулся, а после двухчасовой бессоницы мне снилась моя дружба с Мусоргским)


32
У Михаила Кузмина есть сын, который отвратительно публикует его стихи, допускает отсебятину и вообще ведет себя так, как обычно ведут себя очень плохие писательские наследники. Я, естественно, задаю вопрос, каким образом в первой половине XX века, при тогдашнем состоянии медицины, мог быть (биологический) сын у человека, вообще не имевшего сексуальных отношений с женщинами. Мне объясняют, что сын родился в 1890-е, когда Кузмин еще не совсем определился со своей ориентацией. И до сих пор жив.


33
Мне дали почитать стихи Хармса, которые он дальше писал бы, если бы остался в живых. Стихов было много, при пробуждении вспомнил две строчки:

Хочу я быть красивым человеком,
Тем победителем, что желчь победы пил.

(Подумал, что меня обманули и подсунули мне посмертные стихи Вагинова).


34
Неизвестные стихи Ахматовой. Заканчиваются они так:
– Скажите еще, что слово –
Сердца стук. – Так.
(Проснувшись, решил, что это скорее стихи Цветаевой. Мне как-то раз уже подсовывали во сне явного Вагинова под видом Хармса).


35
Американец познакомился через службу знакомств с малайзийкой – "с серьезными намерениями". Она вдова; рассказывает американцу, что когда умер муж, была в депрессии, и чтобы выйти из нее, считала ворон в произведениях второстепенных русских прозаиков (Куприна, Леонида Андреева и пр.) – то есть считала, сколько раз употреблено там слово "ворона".


36

Получил заказ: написать про "Трех мушкетеров" с еврейским уклоном. Обсуждаю это с Валерием Дымшицем.  Говорю, что еврейский д'Артаньян разве что не убивает гвардейцев кардинала по субботам. И вообще не убивает, а делает им шхиту.


37
Человек по имени Ярослав Гашек, но на писателя Гашека непохожий. Он занимался странными вещами: выписывал писателей из разных стран (и чуть ли не из разных времен) и устраивал с ними спектакли. Я видел один такой спектакль: сначала Гашек с пристрастием допрашивал о чем-то какого-то литературного турка, а потом долго с жаром что-то объяснял своей помощнице. Я думал, что это подготовка к представлению, а потом оказалось, что это представление и было. Потом помощница предложила две следующих кандидатуры: дама из Петербурга и кто-то из Аргентины. Петербурженку звали Елена Фрайберг. Гашек спросил меня, что я про нее думаю. Я ответил, что не читал ее, но ее книга вышла с предисловием Линор Горалик, а это неплохая рекомендация. Гашек спросил меня, на что похожи произведения Линор Горалик. Я затруднился ответить.


38
(Приснился, стыдно сказать…)

Путин.
Он шел без охраны и заговорил с маленьким мальчиком. Вместо того, чтобы поцеловать его в пупок, он стал покрывать его тело какими-то синими надписями, похожими на татуировки. По ходу дела выяснилось, что и сам П. покрыт такими же надписями.


39
Вышел закон: 80 процентов госбюджета должно расходоваться на подземные прыжки, еще 14 процентов на перекус, и 6 на все остальное.


40
Газеты сообщают эксклюзивную информацию: Путин определился с преемником. Это будет человек по фамилии Плюсквампандков.


41
Дружу с римским папой. Мы с ним оба участвуем в каком-то выездном мероприятии. Папа после заседания зовет меня погулять. Я говорю: сейчас, только зайду в свою комнату, надену ботинки. Захожу в комнату и вижу – стена ее сломана. За стеной – сложные коридоры, в них комнаты, полные народу. И весь этот народ ломится ко мне. Объясняют: их заели клещи, надо выводить клещей. Вижу, что клещи тоже ломанулись в мою комнату вместе с людьми. Что делать? Выгонять людей, чинить стену, выводить клещей? Но римский папа ждет меня!


42
Звоню Тюдорам по телефону. Трубку берет Оуэн Тюдор. Сообщаю ему, что звоню из будущего и что его внук станет королем. Старик радуется: вот, мы простые мигранты, валлийцы, а чего добились!


43
Я написал роман (исторический, про Андрея Рублева почему-то), который одновременно является кастрюлей борща.


44
По условиям какой-то игры я должен написать стихи про сезонных рабочих из Европы где-то в Америке.

Я написал. Запомнилось (по пробуждении) четыре строки.

Пою черноглазых хорватских парней
И широкоплечих девиц украинских,
Живущих в условьях дурного дурней,
В условиях попросту свинских.


45
Валерий Дымшиц пересказывает мне пьесу некоего израильского писателя. Это антиутопия (или утопия?). В будущем все религии трансформировались во имя взаимной толерантности и политкорректности. И тут приходит Мошиах (Мессия). Он старается вести себя как можно вежливее и политкорректнее, но кого-то все же обижает, этот кто-то жалуется на него Всевышнему; тот отзывает Мошиаха и посылает нового.


46
Философ Бодрийяр – карлик высотой по бедра среднему человеку, и при первом же знакомстве делает каждой даме непристойное предложение, соответствующее его росту.


47
Играю в спектакле роль украинского художника. У меня всего одна реплика: "Це ж до нього втекли всі мої учні".


48
Мне выдают напрокат велосипед, а с ним сумку с "принадлежностями для катания". В сумке оказывается следующее: 1) ласты и маска для плавания; 2) бананы и виноград.


49
У меня на даче на кроватях под матрасами прячут трупы. Под одним матрасом сотрудники ФСБ похоронили своего коллегу, за что-то ими убитого (типа Литвиненко), под другим кто-то спрятал двух мертвых карликов. Не знаю, что делать: поднимать шум – меня же и обвинят в убийствах, молчать – трупы завоняют.


50
(по пути из Ярославля)

В начале XX века два остолопа неизвестно из какой страны во Франции ругают французов и одновременно просят у них (главным образом у французских поэтов) денег. Франсис Жамм подался на это и дал стервецам взаймы. Тогда они пристали к Жану Морреасу и какому-то испанцу: "Вы-де грек и испанец, чего же водитесь с французишками!". Те оскорбились за французскую культуру и полезли драться, но забияки-попрошайки были здоровенные и побили бы поэтов, если бы им на помощь не пришел находившийся тогда во Франции молодой Уинстон Черчилль.
PS Французского языка я не знаю, про Морреаса помню только то, что он был грек и придумал слово "символизм", а Жамм у меня ассоциируется главным образом с черновым вариантом стихотворения Мандельштама "Аббат".


51
Съезжаю на мотоциклах с коляской с Эвереста вместе с В.С.Высоцким и еще с кем-то (несколько лет назад мне снилось, что меня на вершине Эвереста награждают орденом).


52
Я написал биографию Плутарха (уже смешно), ее издали, и я зачем-то дарю книгу продавщице в магазине "24 часа". ("Продавщица-то хоть хорошенькая?" – спрашивает жена. Да, хорошенькая).


53
Одновременное выступление Кушнера и Сосноры. Соснора читает неопубликованное стихотворение 1962 года, где фигурирует "Нарнии полукорона". Выходит Кушнер и говорит, что, не зная, употребил то же самое выражение в стихотворении 1974 года.

(Ни про какую Нарнию у нас ни в 1962, ни в 1974 не слышали, конечно.

Кушнера я последний раз видел на панихиде по Сосноре этим летом).


54
(Вчера пытался дозвониться по делу до одной знакомой. Оказалось, что она в отпуске у моря. Ночью приснилось, что…)

Знакомая ушла от мужа к математику и бизнесмену, живущему в Африке. И уехала к нему в Африку. Бизнес у математика такой: он "дифференцирует и интегрирует любые числа заказчика".

55
Стихи:

Вверху тысячезвездные огни
Мистерию разыгрывают в лицах,
А по другую руку степь – взгляни! -
Вся в выдающихся мотоциклистах.


56
(в ту же ночь)

Я хочу написать статью про молокозавод. Как я поступаю? Подхожу к молокозаводу (он где-то в питерском заднем дворе) и стучу в окно. Окно открывают. Я говорю, что я такой-то, корреспондент "Вечернего Петербурга" (двадцать лет назад я действительно был корреспондентом "Вечернего Петербурга") и хочу написать статью про их завод. Дама в окне отвечает, что знает меня и идет за разрешением к Козлову (это начальник). А меня пока угощают (суют в окно) сыром местного производства.
Еще я помню, что на этом молокозаводе работает по приглашению израильский профессор-технолог Дебора Шульцман. Она карлица.

(Уже просыпаясь, я понимаю, что сплю, но решаю поспать еще минут десять, пока придет разрешение от Козлова на посещение молоказвода: вдруг оно мне наяву пригодится?)


57
Николай II в 1893 году (за год до смерти отца) хотел отречься от права наследования и принять духовный сан, но придворный скорпион (оракул) предсказал, что это приведет к неисчислимым бедствиям, и его уговорили не отрекаться.


58
открыты сенсационные документы, доказывающие: Николая Рубцова задушила подушкой не подруга, а Эдуард Лимонов.


59
Израиль в южном полушарии и что в декабре там лето. Наверняка это душа моей школьной учительницы географии, большой антисемитки, прилетела надо мной поглумиться.


60
Зеев Жаботинский слушает меня стетоскопом и сообщает, что у меня нарушено кровоснабжение грудной клетки.


61
Беру интервью у сумасшедшего ученого, который считает снежинки живыми и скрещивает их с навозными жуками.


62
Читаю стихи Аллы Горбуновой, которые называются "Моей лошади Джозефу Филиппу Лавуазье".
(Алла, прочитав запись моего сна, действительно написала стихи с таким заглавием)


63
Удмуртия объявила независимость, из-за этого Пермь оказалась слишком близко к границе, и ее перенесли на Кольский полуостров


64
Я на дне рождения некоего пожилого итальянского художника эпохи Кватроченто. То есть в первой половине сна он, кроме того что художник Кватроченто, еще отчасти Константин Николаевич Бальмонт, ведущий поэтическую студию, состоящую из каких-то сорокалетних дам, а во второй, когда доходит до дня рождения, он уже только итальянский художник.
Он зовет на праздник своих бывших учеников, которые живут в том же городе – но он с ними поссорился. Один из них говорит другому: "Он позвал нас, чтобы мы высказались о его картинах последнего года. Обругай их – тогда он с досады еще год проживет".
За столом идут утонченные разговоры об искусстве. Я молчу и пью трехзвездочный армянский коньяк. В какой-то момент мне говорят, что все это – советский фильм 1936 года, называется "Счастье". Я поражаюсь: "Какой же это советский фильм 1936 года! Это же Феллини! Правда, качество пленки не очень!". В этот момент мне говорят, что коньяка больше не будет: в него упал повар, и все бутылки разбились.


65
(Разгадка исторической проблемы)

Приснилось, что под личиной Лжедимитрия скрывался Буратино.


66
(приснилось, что это написал Григорий Сковорода)
Мне сделали номер пять,
и я подумал, что не могу опять.

Мне сделали номер семь,
и я сказал, что у меня уже нет сил совсем.

Но потом мне сделали номер шесть,
и я понял, что силы у меня все же есть.


67
(Новости лингвистики и этнографии)

Приснилось, что на Загородном проспекте, где я учился в школе, образовался новый язык и образуется новый народ. В частности, "опять" по-загородному будет "алагву".


68
(Кто тут говорит о мегаломании?)

Мне приснилось, что я... стыдно сказать.... в общем, что я Бог.
Дело происходит после Страшного Суда.
Мы с Дьяволом сидим на перилах какой-то лестницы, идущей в полуподвал, и обсуждаем, что делать дальше. Дьявол – симпатичный молодой парень.
– Давай будем заниматься каждый своим делом – говорит он.
– Так и раньше было.
– Раньше было беспорядочно. А теперь мы договоримся: я не лезу в твои дела, ты в мои.
– Ты меня за идиота держишь? – отвечаю я. – Я же сам этот мир сотворил! Ты не можешь держать слово, по определению не можешь, я тебя таким сделал! Если мы договоримся, это значит, что я в твои дела лезть не буду, а ты в мои – будешь!


69
Галактика подала в суд на Время: неправильно сворачивается, прошлое оказывается слишком близко к будущему.


70
Будучи совершенно неправославным, иду зачем-то к православному священнику посоветоваться: пить ли мне ежедневно третью чашку кофея, не вредно ли для здоровья? Поп (очень милый) вместо ответа предлагает распить бутылку крымского вина (подарили прихожане). Вино оказывается плохим, кислым. Батюшка, превратившись в начальника Крымского ЧК, расстреливает виноделов, после чего мы переходим на водку.


71
(После чтения материалов о спорах эсеров с эсдеками, в метро, приснилось, что…).

Сто лет назад в России было две революционных партии, очень враждовавших – эфиры и зефиры.


72
(В каюте парома ночью по пути из Хельсинки) 

Другое начало романа "Золотой теленок":

Некий авантюрист ищет деньги, чтобы помочь своему другу-киргизу съездить домой. Он слышит, что в Черноморске есть богач, и начинает искать его. Появляется Остап Бендер и дает этому человеку двадцать тысяч, чтобы тот не искал богача из Черноморска и не конкурировал с ним, Бендером. Распространяются слухи: как же богат богач из Черноморска, если кто-то платит двадцать тысяч только за то, чтобы его не искали!


73
(приснилось название для мемуаров)

"Жизнь во время прошлого»


74
На Луне живут головоногие. Ходят они на головах, потому что падают туда с Земли. Голова постепенно эволюционирует в ногу.


75


Игорь Бахтерев (почему-то именно он) зовет других обэриутов: "Идем убивать пейзажей!"


76
(Пьер Менар)

Я написал роман "Козлиная песнь", тот самый, вагиновский, но написал его я и сейчас. Но не на компьютере, а вручную, и набил на печатной машинке. Зачем-то с двух сторон листа. Вспоминаю, что в редакции принимают только тексты, напечатанные на одной стороне листа. Огорчаюсь. Просыпаюсь.


77

(Пишу книгу биографий обэриутов. Закончил фрагмент про Вагинова – тем, естественно, что Вагинов умер. Ночью мне приснилось, что…) 

Я забыл, когда похороны Вагинова – завтра или послезавтра. 

(Проснулся среди ночи и бросился смотреть в Интернете).


78
(Всем снам сон. Сам не поверил).

Какая-то сцена в метро (контролер, полицейский, какие-то девицы, не помню, в общем, ерунда). По ходу дела смотрю на круглые часы над кассой. Они показывали 11.20.

(Проснулся и посмотрел на часы. На них тоже было 11.20).



СНЫ 2020-2022

79
Город за каким-то каньоном, за глубокой расщелиной – то ли это Рим, то ли Афины. Через расщелину мост. По нему ходит автобус. В автобус садится Ахилл, натуральный Ахилл, в плаще, шлеме и сандалиях. Следом за ним в автобус влезает не то Гомер, не то Овидий, достает лиру и поет о том, как хорошо справится Ахилл с коррупцией в транспортной сфере не то Афин, не то Рима. Хор пассажиров отвечает: "В награду – все, кроме бесплатного проезда". Ахилл, вздыхая, берет билет.


80
Поэтический фестиваль с участием Сосноры и почему-то Вознесенского. Оба живы, но стары и потому читать будут в зуме. Соснора бодр, выглядит как в конце 70-х и читает так же, и стихи того времени (колыбельные – «мой ребёнок-рыбак» и проч.). Потом Вознесенский. Он совсем старенький, читать сам не может (проблемы с голосом – это в самом деле было). На экране актёр читает Вознесенского, я выхожу, мне неинтересно, потом возвращаюсь, вслушиваюсь – это верлибр, стихи хорошие, причём на Вознесенского не похоже ничуть.

(Проснувшись, понял, что это зум Оттуда – Вознесенский там пишет иначе, но голос и молодость ему пока не вернули, а Сосноре молодость, и, видимо, слух вернули, но стихов новых он пока не написал. Но он там и не так давно).


81
Дракон, говорящий о себе, между прочим: "Я не настолько глуп, чтобы не знать, что меня не бывает".
Я (типа рыцарь) послан в логово к дракону, чтобы убить его. Логово представляет собой малогабаритную двухкомнатную квартиру. Дракон все уклоняется от боя. Тут в пещеру является моя Прекрасная Дама (лица не помню) и ея брат, тоже рыцарь. Мы с братом договариваемся, что заманим дракона в ловушку. Тут все исчезают. Ищу. Нахожу груду тряпья. Думаю, что под ней дама и брат. Ощупываю – нет, там дракон. Достаю меч и режу его на части, как колбасу. Отрезаю голову (она у него одна, зеленая) в качестве трофея. 
Но голова продолжает говорить. Рассказывает о себе. Оказывается, это драконица, девушка (хотя до сих она говорила о себе в мужском роде). Интеллигентная, с университетским образованием. Называет даже специальность, но я при пробуждении забыл.


82
(Сон сам по себе неинтересный: какие-то неожиданно возникающие тупики, несостоявшиеся встречи, непредсказуемые изменения топографии – обычные сновидческие дела – но! – в этом сне, действие которого происходило в каком-то приволжском городе фигурировал…)

Кафкианский бульвар. Мне объяснили, что это просто дань старинной русской манере называть улицы в честь великих людей (не проспект Суворова, а Суворовский проспект; не улица Пушкина, а Пушкинская). Ну вот, стало быть, почтили волжане в том же духе память австрийского классика – почему нет?


83
Символистская пьеса (в которой я один из персонажей). Лестничная площадка, соседи выходят из квартир, заходят обратно. Все ждут Мессию. Какой-то человек поднимается по лестницам снизу, останавливается, разговаривает с людьми. Предполагают, что он и есть Мессия. "Если он не от домоуправления". Наконец он приходит. Подходит к одному из соседей, не обращая внимания на остальных. Ощупывает его. "У тебя тут опухоль". Тот бледнеет. "Нет, это просто вена набухла". "А я говорю – опухоль". Уходит. Всем очень страшно. Понимают, что это не Мессия, а ангел смерти.


84
М.С.Горбачев писал стихи и был членом ОБЭРИУ. Встречаю его (на Красной Площади) и так прямо и говорю: "Михаил Сергеевич, вы великий поэт, а все остальное, политика там – неважно".


85
(научная фантастика)

Я космонавт, и мне предстоит полет на ближайшую с землей планету (ближе, чем Марс). Там очень комфортный климат, есть растительность, но в воздухе почти нет кислорода, и потому ходить надо в маске. (Здесь тоже уже, впрочем).


86
(еще научная фантастика)

Люди живут вперемешку с роботами. Роботов дискриминировали, но потом это закончилось. Однако роботы затаили обиду, придрались к какой-то мелочи, создали что-то вроде BLM, ушли в Африку, устроили там свою колонию и назло людям перебили всех белых слонов. 
Ведутся переговоры. Я предлагаю отправить меня к роботам в качестве заложника.


87
Я сын Акутагавы Рюноске.
Акутагава в этом сне полуяпонец-полурусский, живущий в СССР. В 1937 году его обвиняют в том, что он японский шпион, и для оправдания он должен убить своего сына, то есть меня. Прощаемся, плачем. Я говорю: "Убивай меня быстро". Убийство будет в ванне. Я перед этим иду в уборную пописать. Когда выхожу, Акутагава говорит мне: "Нет, убежим". "Куда?". "За сутки, пока не хватятся, можно уйти далеко". Показывает мне карту СССР. Прокладываем маршрут.


88
(Как известно, в начале XX века рассматривался проект еврейской колонизации Уганды). 

И вот, значит, я прибываю в наши дни в Уганду, колонизованную евреями (но Израиль тоже есть). Очень все красиво и цивильно. Люди вокруг больше белые, ну т.е. средиземноморского типа, евреи, в общем. Но есть и черные, на черных же работах. Очень похоже, как я понимаю, на ЮАР времен апартеида. Обсуждают местные дела. Черные угандийцы (из резерваций, бантустанов?) нападают на еврейские колонии. Какая-то молодая женщина говорит:
– Дураки мягкотелые! Надо было просто отрезать им поставки продовольствия, поголодают и возьмутся за ум!
Я возражаю в том духе, что это не вполне гуманно.
– А как еще вести себя с теми, кто хочет изгнать нас с нашей древней прародины?
Я смущенно отвечаю, что древняя прародина евреев вроде бы немного в другом месте. Женщина (красивая, с горящими глазами фанатички) приводит цитату из Библии, из которой следует, что прародина евреев – именно в Уганде.


89
Спускаемся с Валерием Дымшицем по эскалатору метро и обсуждаем: правильно ли я поступил, купив только что в киоске Союзпечати Британскую энциклопедию. Садимся на поезд. Он идет среди зеленых рощиц. 
– А скоро же Ханука – говорю я Валере, – Расскажи мне как специалист, что на нее положено есть?
– Очень просто. – отвечает В.Д. – Ловишь зайца, душишь его...
– Но это же... гм... несколько некошерно...

(тут я просыпаюсь)


90
Я должен погрузить на поезд некий груз. Стою на лестничной площадке большого учреждения, перед лифтом, и жду инструкций. Вдруг мой телефон сам по себе начинает говорить человеческим (мужским) голосом.
– Я выяснил, груз не поступил на склад, а поезд уже подан на запасной путь. Но я тебе помогу. Возьми ручку и пиши...
(нахожу на письменном столе, почему стоящем перед лифтом, шариковую ручки и обрывок бумаги)
– пишешь? "Я, Шубинский Валерий Игоревич, обращаюсь к библиографу строительного треста с просьбой..."

(Но тут голос внезапно замолкает, а затем и я просыпаюсь. Так я и не узнал, что мне следовало попросить у человека со столь странной должностью).


91
(Странно, что иногда снятся воспоминания. Например, сегодня я во сне в подробностях вспоминал о)

якобы имевшей место много лет назад поездке на некую конференцию на приполярное озеро в финской Лапландии, откуда всех участников конференции потом на автобусе через всю Европу доставили в Хорватию на пляж. 

(Ни в Лапландии, ни в Хорватии наяву мне побывать не довелось).


92
Приснилось не существовавшее историческое лицо. Актриса, эстетка, бисексуалка, во время войны пошла служить немцам и назначена бургомистром (-тркой?) Пскова. Подписывала всякие ужасные приказы (Холокост и прочее). Держала гарем из несовершеннолетних девочек, отбирала их из остарбайтеров. В 1944 вместо "эвакуации" с немцами отравилась. 
Фамилия и имя не снились.


93
Антология "Поэты-эгоеты". Такие якобы были в 1938-1940 (в эмиграции?).


94
Снилось, что открываю в Союзе Писателей предвыборный митинг. Соревнуются Фет и Некрасов (Николай), кто из них круче как поэт – путём голосования в СП. До изложения программ (чтения стихов) не доспал.


95
Римский император Мокрион, соправитель Медузия, как сообщает Википедия, "выдающийся влажный полководец".


96
Сначала – техническое изобретение: компьютер, заряжающийся от гвоздя. Гвоздь вставляется в специальный проем. До этого его держат в специальном проеме другого компьютера, и он там подзаряжается. Таким образом компьютеры передают заряд друг другу по кругу – своего рода перпетуум мобиле.
Зарядив компьютер, я пытаюсь узнать в интернете правду о судьбе Н.С.Гумилева, который вовсе не был расстрелян в 1921 году. Зная о готовящемся аресте, он бежал в Москву, где выдал себя за ребенка и был усыновлен некой вдовой – но потом бежал и от вдовы (как Гекльберри Финн)– и тут его следы теряются. 
Но компьютер внезапно перезагружается и начинает по-английски сообщать мне информацию про этнический состав населения Мезоамерики.


97
(Перед сном думал о субъектности дьявола и о том, как она соотносится с монотеизмом. Приснилось, что…)

У дьявола есть собственная как бы Антибиблия, состоящая из п.с.с.  Гоголя и нескольких математических трактатов.


98
Есенин о чем-то побился об заклад с Асеевым и Маяковским и выиграл. По условиям спора, оба футуриста обязаны выставить златовласому рязанцу водки по своему весу. Асееву это легче сделать, так как он сам легче Маяковского – ниже ростом и худощав. Якобы это описано Катаевым в "Алмазном венце".


99
(в ту же ночь)

Стихи Хармса о прогулке в Альпах. Написаны в год знакомства с Малич и посвящены ей. Без зауми и авангардных ходов, в духе "Опытов в классических размерах".  Так как ни о каких Альпах речь в жизни ДХ идти не могла, да и на доступных советскому человеку горах он не бывал, возникает тема "вымышленного путешествия". Вспоминается Комаровский и проч.


100
(пример профессионального эгоизма)

Из мира исчезли все стихи. То есть они были, но каким-то колдовством исчезли из книг, компьютеров, тетрадок и человеческой памяти. В том числе моей. Я силюсь припомнить Блока – и не могу.  Мандельштама – то же самое. Помню, что были такие, но ни строчки не могу восстановить. 
Финал: я иду к складу с ядерным оружием, чтобы взорвать мир, потому что на фиг он такой нужен?

Артур Фредекинд: СНЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 20:48

Сон был как никогда ярок и безжалостен, словно японский штык.

Кручусь на центральной площади Днепра, уворачиваюсь от трамваев и людей, пытаюсь остановить взгляд на удивительном отеле «Україна» (кажется, таки покалеченном гламуром) и тут понимаю, что рядом классная руководительница и мне нужно сдавать экзамен. Очевидно, что не готов – всегда старался съехать с любого экзамена…

Но протягиваю ей две тетрадки (очень похожие на те, которые исчезли в пасти далёких гэбух-прокуратур-ментур), одна коричневая, потертая, там стишки неоконченные, детские рисунки рыцарей и стрел (на сотнях ветров), вторая солиднее, поновее, голубенькая, модная, там все начисто переписано, осторожненько и грамотно: «Л. Толстой отразил в романе тягу русского человека к миру, именно поэтому Безухов радуется горящей Москве, а Наполеон неспособен понять нашу ультра-русскую душу, возвышенно-снежную, как степь за селом, где трупы валяются…» Не будем.

Вдруг Любовь эта Семеновна (давно умершая в крайней растерянности) возвращает мне коричневую тетрадь и говорит, что другой и не было, а в коричневой полный провал, все почеркано красной ручкой, понятно, что экзамен я не сдал, никуда не поступил и никуда не вышел, жизнь кончена и в трамвай меня не пустят. Смотрю тетрадку сам и ошарашенно пытаюсь прочитать красные чернила, почеркавшие мои бесприютные и никому не нужные стишки. Разобрать замечания, как всегда, сложно – учителя черкают точно, как врачи – чтобы никому не понятно было, в случае чего – слинять и сказать: «Вы не так поняли, клиент чертов»…

Всего трясет. Гибну.

Тут же вдруг оказываюсь на родном перекрестке проспекта и улицы ведущей к реке (где стоял киоск газетный и где мне всегда откладывали нужное), в руках у меня неподъемный сумарь со стаканами разбитыми, пытаюсь их осторожненько доставать из сумки и выбрасывать в урну, не режусь, но время идет, а мне как обычно нужно бежать через проспект, за этим нелепым занятием застает меня какая-то удивительная девушка в дредах и модных пестрых шароварах. Пытаюсь ей объяснить (шо объяснять и сам не знаю!), пытаюсь пригласить ее домой послушать «пласты», да вспоминаю что все давно продано, квартира заколочена, никаких пластов нет, а есть вот только – разбитые стаканы, о которые легко порезаться и не сданные экзамены. Никакого тебе, блин, диплома, никакой степени, дисера или хотя-бы – научной статьи со ссылками, только память о пересылках, этапах и умоляющий взгляд Любови Семеновны, когда видел ее последний раз там, на встрече с одноклассниками: «Мне надо с тобой поговорить, ты там в Киеве многого добился, я пытаюсь понять, что вы дальше хотите с нами сделать…» Я так и не подошел к ней, весело бухал с девчонками-мальчишками, что я мог ей объяснить, что? Ведь ничего я не мог с ними делать, а вот она с нами много понаделала, она еще далеко не самая худшая, вполне даже ничего, только вот зачем-то рассказала гэбистам, что я отказывался ходить на уроки НВП, а может это и не она рассказала, я все равно уже НИКОГДА не узнаю, дело они мне там не покажут, зато они его ТЕМ, КОМУ НАДО, показывают и хихикают…

Снять бы такой фильм «Готель Україна», так к экзаменам ведь не допущен…

…………………………………………

Снился длинный, этапный поезд, но совсем не «столыпинский», а уже модерновый, из хоррор-фильмов о будущем… Полуоткрытые платформы, охраны не видно, но все понимают, что если прыгнешь – лазером засекут и сожгут, как тряпку в печке… Тысячи заключенных, среди них вдруг мои мама с папой… Папа, как обычно, отмалчивается, только желваки бегают, и смотрит презрительно на происходящее, настоящий рыцарь… Мама кудахчет, навевает оптимизм, уговаривает во всем увидеть хорошее: «привезут, поселят, устроимся…» Мне хочется иронизировать: «Корову дадут, как обещали», но я сдерживаюсь. Мну шапку-ушанку с советской армейской кокардой и недоуменно смотрю на номер бригады, нашитый на куртяке.

Понимаю, шо вроде не моя… А номер своей вспомнить не могу, никак не могу… Проверяю тут же рукав – нет ли следов от козлячего треугольника (у нас суки давали такие курточки, где был след от нашивки, и потом отправляли на этап, воры по дороге, конечно же, цеплялись: «козлина?» – и доказать непричастность к «помощникам администрации» было сложно), нет следов, уже хорошо…

Поезд изгибается, тормозит, и я понимаю, что платформа полуоткрыта, можно легко уйти, но вокруг лес, снег, горы какие-то (похоже на Канаду), и куда идти, неясно… Тем не менее – рискую, перепрыгиваю на другой поезд, там теряюсь в толпе таких-же зеков… Лица их серы, напряжены, глаза цепкие – тут явно народ бывалый, это лучше, они просто так не прицепятся… Проверяю волосы свои – коротюсенькие, но сойдут для побега… Главное – одежонку раздобыть и понять куда валить, в какую сторону… Поезд завозит в какую-то военную часть, то ли зону…

Зона! Селят, выдают полотенца с пятнами то ли крови, то ли рвоты, место нижнее, блатное, хотя до окна далековато… Барак человек на полсотни, щупаю сразу одеяло (тонковато, холодно будет), подушку (ничего не подложили)… Выхожу в коридор, там на улицу, вдруг темнеет и опять мимо тащится поезд с полуоткрытыми платформами – терять нечего, не Гермашка ведь, прыгаю туда! Он медленно прет, понимаю, что маму и папу я бросил, становится нехорошо, но нахожу себе оправдание: «Все равно бы не помог».

Оно гулаговское, концлагерное, но верное. Оправдание.

Приостанавливаемся возле каких-то мастерских, я уже отодрал кокарду от ушанки, и спрятал ее за козырек шапки, впереди – на всякий случай, чуть чего и назад можно прилепить… Придумаю чего-нибудь… Спрыгиваю, иду вразвалочку в мастерских, явно вижу деревья за забором, вижу, что «колючки» уже нет, понимаю, что промка (промышленная часть зоны) и есть шанс выскочить, по сталкеровскому методу… Надо же, шо в голову лезет…

Но выходит вдруг солдат – без автомата, юный, однако здоровый и спрашивает: «Ты мужик, чего здесь?»

И тут доходит до меня, что я уже теперь мужик, а вовсе не юный еврейчик, лысый и с длинным носом, мне теперь больше доверия, в случае чего. «Ищу отряд свой, только сегодня прибыл».

– Статья, срок?

И тут меня пробивает горячий пот – я не знаю ни обвинения, ни срока, сдается что бессрочно, навсегда, ведь в любой момент их танки попрут и пацанва с калашами, а меня за что упрятать всегда найдется…

Просыпаюсь в ужасе.

Ужасно жалею, что бросил родителей, в том первом поезде.

По моей вине, по моей вине, по моей бесконечной вине…

И надо было шапку из сна прихватить – сгодилась бы, тёплая…

………………………………………………….

…дырень в горах, поселочек из десятка полудомов-полусараев, скорее всего Анды, место для ламедвовников (легенда Талмуда – 36 человек, незаметных, молятся Б-гу и поддерживают мир на Земле), грязные, бородатые мужики, говорящие на неизвестных мне наречиях (даже не испанский, может инки? майя?), брожу кругами над обрывом, является некая бабушка (Че Гевары?), сморщенная, в платках и юбках, зовет меня в домик над рекой горной.

Когда заходим туда – дом кренится, мне нужно бежать к противоположной стенке, чтобы держать равновесие, а бабушка упрямо выглядывает на краю домика, прямо в водопад, говорит мне что-то еле понятное, догадываюсь обрывками: «Кто-то приедет, будь осторожен, должен вывести, не выкажи тайну», в конце концов, выскакиваю из домика (свою шкуру надо беречь) и обращаюсь к мужикам у костра, мол, помогите-выручайте! Сидят с оловянными, полуиндейскими лицами, не понимают… Даже не шевелятся. Бегаю между ними, чую что нечто приближается, а что именно – понять не могу…

Вдруг звучит рефреном, словно в голове или в пространстве: шла беременная, с молодым мужем, выскочил мужик с ножом и зарезал моего парня, выкидыш, мальчик был, потеряла двоих…

и горы вдали солнечные

и безумные планы людей

………………………………………..

Ночью фотографировал такое прекрасное, такое настолько красивое, что невозможно себе и представить… Помню не всё, но что-то запомнил: некий проспект, длинный ряд горящих фонарей и перепутанных проводов, деревьев нет, но откуда-то сверху горел некий огромный фонарь и все блистало под легким дождем, искрилось и сияло. Потом вдруг с другой стороны меня – небо загорелось сине-белым и принялось переливаться светом, как переливается хрусталь, когда его вращаешь возле глаз, направив на солнце. Щелкал и щелкал фотоаппаратом. Потом возникли две ели – одна была темной, а вторая вдруг залита белым светом, и тоже искрилась как изумруд, контраст был невыносимо прекрасным…

Но сначала, а то вы подумаете, что это все наркотики… Попадаю в какой-то лагерь для переселенцев, типа Фридланда, который когда-то видел издалека. В нем работает Барбара (самый умный, добрый и приятный человек, встреченный когда-то в Германии), она что-то объясняет мне полезное и куда-то бежит, как обычно кому-то помогать… Я бегу за ней (дело в большой комнате, полудомашней-полуофисной), вдруг натыкаюсь на бывшую панкершу Джейн (колечко в губе, красные волосы, невероятное понимание-чувствование стихов Васыля Стуса, которые я ей читал), она вдруг почти такая-же, как тогда, и тот же вороний взгляд карих глаз и гоголевский нос, которого она стеснялась, еще и в немецкой деревне. Говорим о чем-то, как и тогда – половины слов не понимаем, но восхитительно чувствуем, догадываемся. Вдруг вижу на столе фотографии моей мамы, которые не видел никогда – неожиданно красивые, легкие, какие-то смешные, совсем не те, из полусталинских альбомов, где она всегда напряженно, по-советски улыбается, словно следователю с фотоаппаратом. И часто – в мохеровом берете или в убогой школьной форме, явно запугана…

Начинаю их перебирать, и вдруг всё исчезает, попадаю на какой-то блок-пост, только колхозный, с покосившимися воротами и двумя мужиками в фуфаях и с ружжами. Охраняем дорогу, бараки, курей, коровы мукают, собачка брешет…

Мужики и отпускают меня в город, где делаю вышеописанные фотографии, а потом замечаю, что в городе говорят по-украински, но не все. Попадаю на какие-то выставки в подвалах, меня везде знают и пропускают бесплатно, здоровкаются (хотя я никого не узнаю), проводят на какую-то сходку, где решаются даже денежные и технические вопросы: «Яким чином ми потрапимо до міста, ви ж розумієте, що вони відстежують? Попереджаю – жодних синьо-жовтих значків, краще за все навіть російською розмовляти», – говорит кто-то умный и я вспоминаю первые шаги РУХа (движение за перестройку) в тех отчаянно-степных местах… Картины на выставке не супер, но интересные – какие-то гогеновские краски, изображены казаки-мамаи, печальные, одинокие, без коней и шаблюк…

Бах – и попадаю уже в «хрущобу», где в туалете вдруг толкучка (там и одному было место мало), хочу курить, почему-то тайно, а не могу никак выпроводить каких-то гостей и особенно некоего старичка, усевшегося на унитаз… Наконец-то выпроваживаю, пытаюсь вспомнить фотки мамы, пытаюсь нащупать фотоаппарат и нащупываю! Есть! Это главное!

Да и просыпаюсь…

Нет, ничего не зафиксировалось, но там, где я был – осталось и никуда не денется.

………………………………………………..

…Ветер не просто бил по крышам и деревьям, словно пощечинами – резко, отвязно, гулко – ветер стучал черепицей и подоконниками, что-то звенело и гудело под утро, срывался дождь, который стучал деревянно по окну: «Проснись, проснись, проснись»… И свистело, и гудело.

А он был всё равно далеко, он снова был маленький, тихий, маялся на какой-то очередной койке в очередном садике или лагере. Хотел в туалет, но опасался спросить, где он, ожидая (и резонно) всех тех шуточек, которые так любит мужская ядовитая среда. В конце концов, вскочил и решил найти самостоятельно, иначе ведь можно и уписаться. Когда уже выскочил в коридор, увидел идущего навстречу начальничка – то ли воспитателя, то ли преподавателя, то ли офицера. Впрочем – какая разница? Там и сейчас даже преподы худакадемий орут матом и грозят армией, портянками и окопами, какая собственно разница между офицерьем, учителями или службистами? Он увидел в конце коридора вожделенную надпись «туалет» и решил, что успеет. Но препод, проходя мимо, таааак глянул на мальчишку, что стало плохо, словно выстрел раздался.

«Вот умеют они посмотреть – как припечатать, – подумалось молниеносно: думать не умеют, улыбаться многие не могут, вежливость отсутствуют, но припечатать или глянуть из под фураги – ох, умеют…» И мальчишечка побежал назад в палату, чтобы строиться и отчитываться перед взрослым.

Конечно, он уписается в реальной жизни, не во сне. Конечно, это там катастрофа на годы. Почти что изнасилование священником, о которых там не рассказывают до сих пор, а только ядовито лыбятся на откровения в других местах… А скольких там изнасиловали и насилуют сейчас?! Вы вообще можете себе представить, что там творится в тех одесских семинариях, если раньше, в 70-ых творилось?!

Проснулся, кроме ветра било еще и солнце. Голландские баржи переворачивало. По радио просили водителей фур быть осторожными. Всё шаталось.

Он вспомнил, как на днях опять заявили, мол «приезжай, передай нам свой опыт».

Требовательно, тупо, очень вздорно и точно так же по-офицерски.

А не хотите помочь Голландии с баржами? Не хотите хлебнуть дождя, вместе с виски из фляги? Не хотите пойти на карнавал и оторваться? Не хотите неожиданно поцеловаться с пьяной и веселой американкой?

Нет?

Только с родиной целуетесь?

Ах молодцы, завидую.

…………………………………

…ехал в автобусе, сначала не понимал куда, потому что толпа была в шапках и тяжелых пальто, все неповоротливые такие, двери закрывались с трудом, люди орали, топтали один другого, за билеты никто не передавал…

Я понимал, что дело плохо – но сам устроился шикарно – сидел без ботинок на каком-то матрасике, сзади автобуса и посматривал в заднее стекло. Мелькал снег, развалы, завалы, потом вдруг появилось солнце и дорога выпрямилась. Распрямилась. Рядом со мной оказался отец, даже в хорошем настроении, что бывало редко. Я стал ему показывать дома за окнами автобуса и тут ощутил, что это явно Израиль, нечто среднее между Иерусалимом и Тель-Авивом… Стал догадываться, что едем в аэропорт, и пассажиры даже стали подтверждать, возник мат-перемат, типа «везут как скот, но скоро пересадят в самолет…» Стал искать паспорт и думать куда полетим – то ли во Франкфурт, то ли в Днепр? Отец молча улыбался, а я узнавал места и повороты – вот Бен-Иегуда, вот тахана мерказит и опасный спуск в африканские кварталы, вот трамвай, вот вдруг Яффо…

Неожиданно автобус остановился и нас выпустили в ночь (стемнело резко, Бог выключил лампочку), велели идти пешком куда-то вверх, я пошел быстро, так как вроде знал дорогу, папа потерялся (и я подумал, как когда-то в юности: «и отлично»), шли толпами, одни стремились на франкфуртский рейс, другие на Борисполь, третьи вообще непонятно куда… Все происходящее становилось совсем странно, так как часть людей всё равно шагала в ушанках, теплых шубах и… в босоножках.

Неожиданно дошло, что пошел не туда, что надо было просто пересесть в другой автобус, а теперь уже тот ушел, и нужно бы брать такси, но в какую сторону, и куда мне лететь???

А толпы прибывали, люди шли, шли и шли, как на штурм Зимнего… В толпе звучали споры, слышно: «Президент сука, все козлы, голодаем». И это было до того привычно, что даже радовало… Пытался найти отца, так как понял, что он еще застрянет в Эрец, а что немцу там делать? Тем более давно умершему?

И проснулся. Лето настало по расписанию, словно немецкая погода действовала как и чиновник – точно, вовремя и неуклонно. Закон есть закон. Так надо.

Порядок должен быть.

И захотелось надеть шапку-ушанку, которую носил в интернате…

……………………………………….

Наконец-то сон, настоящий, долгий и путанный, как надо… Я на каком-то заводе, страшном как никогда – прячусь в станках и станинах, ездят какие-то чугунные болванки туда-сюда, кто-то орет, кто-то стонет… Дымы и вонь. Я не могу понять, как тут оказался, но одновременно чую, что высовываться не надо – заставят разматывать какой-то длиннющий кабель, или наоборот — сматывать, как когда-то… Бессмысленно и беспощадно, после школы туда «устроили», чтобы воспитывать.

Вместе с тем, понимаю, что надо валить, но как и куда?

Замечаю разговор двух работяг и вдруг радостно ощущаю – зеки! Двое в фуфайцах, пьют чаек из одной железной кружки и легко договариваются: «Ты, главное, тяни как можно дольше, совай этот напильник туда-сюда, пусть им надоест за тобой глазеть, козлам этим…» С ними понятно как себя вести и они работать не заставят, сами такие… Подкатываю бочком, типа свой… Чаю не предлагают, но, увидев состояние глаз, говорят: «Вали на барак, там есть косящие, среди них потеряйся…»

Долгий путь по цехам, шарахаюсь от кранов и воплей. Кто-то чего-то преданно заваривает сваркой, искры летят, все трещит-пыхтит, но ясно что туфта – никому это не надо… Кроме какого-то далекого начальства, которое беспросветно тупо и делает страшные глаза, двигает папками по столам, орет в телефоны, и уже тем – выше Яшки косого…

Наконец-то, каким-то чудом, оказываюсь на воздухе и тут же начинаю искать свой барак, зона огромная, тысяч на пять-десять наверняка… Видимо посаженные, перепосаженные, те кто не успели перекраситься, переметнуться, украли не то шо надо было, или вдруг заявили, что выходят из игры…

Типа, «не наша бригада», уже только за такое кое-где сажать могут… Народ не похож на разбойников, впрочем – всегда замечал, что в ментовке рожи у полицейских значительно более бандитские, чем у зеков…

Нахожу свою кровать, быт довольно приличен, кутаюсь под одеяло, чтоб не заметили – чем меньше тебя замечают, тем больше шансов на свободное время. Ну и опять-таки, можно мечтать, придумывать фильмы, вспоминать хорошее… 

Но являются зеки, слышится музыка и вдруг понимаю, что вроде и не зона – туристический лагерь или санаторий имени Спартака, а то и Джордано Бруно. Люди обсуждают женщин, музон, встаю (лежал одетый, чтобы, если потащат на БУР, в ледяной изолятор, – то в своих ботинках, в них кое-что всегда лежит) и выхожу на балкон.

Правда – танцы, сцена, санаторий.

Спускаюсь и включается день, хотя до того была ночь. Женщины сбиваются в стайку – одеты зечками, но уже странно, что в мужской зоне, или в санатории все-таки??! Объявляют: «Хор из колонии номер 95 исполнит новые песни Гребенщикова».

Буквально охуеваю, По-другому не скажешь.

Поют, правда, старое, но довольно складно.

Все в фуфайцах, платочках, юбочках и ботах.

Грандиозно.

Вдруг оказываюсь на теннисном корте. где собрались украинцы праздновать что-то – многие с венками на головах, сине-желтые ленты, вышиванки… Репетируют, хохочут.

Перемена очень резкая, и потому опять думаю отвалить на барак, залезть под одеяло, спрятаться…

Не получается – подходит бывший друг, превратившийся в звонкого дурака, из какого-то истеричного и неизвестно чему завидующего, во вдруг подобревшего, предлагает вместе делать какой-то нужный для праздника плакат… Недоумеваю: «ведь его украинское всегда бесило, аж типался весь от страха и ненависти»… Но рад, чего-то мастерим, вокруг бегают козы и дети…

Именно козы – это почему-то запомнилось.

И ветер хороший, теплый.

И зоны нет, когда прощают и понимают.

Когда просто знают, что все люди и все хотят жить, а не сидеть в кутузке с металлической ложкой в голенище. Черенок которой можно заточить об стены и разрезать кому-то горло, или себе, когда совсем невмоготу станет.

Ведь могут быть людьми, хотя бы во сне…

Александр Рытов: ПРИСНИЛОСЬ

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 20:43

14 

Вначале показалось, что смерть Шаинского пройдет в недолгой печали об осиротевших Антошке, Кузнечике и Голубом вагоне. Маленький любопытный человек с внешностью Павла I покинул этот мир и приснился мне вчерашней ночью в мундире русского императора. Шаинский и Павел были чем-то одним. Композитор-император стоял с тростью на автобусной остановке. Один за другим подходили автобусы с разными номерами на световых табло. Павел-Шаинский ждал свой транспорт. Во сне я стремился запомнить номер автобуса, на который сядет композитор-император. Через несколько минут в сумерки приснившейся мне остановки въехал разноцветный автобус номер 14. Увы, бегущую строку «куда-откуда» я не разобрал. Шаинского увезли, сон закончился. Пробуждение было светлым: секунд 10 мне еще казалось, что и император, и композитор живы.

 

***

Приснилось, что мне предложили сыграть в хоккей за МГИМО. Я приехал на каток, одел белый свитер, белый шлем и черные хоккейные трусы. Мы все были двадцатилетние бодрые с сильными волевыми голосами. Я удивлялся и радовался своей скорости, хотя потом устал и очень хотел пить. Но до раздевалки стадиона во время перерыва я так и не дошел. Сон перенес меня в какое-то удивительное место на мысе, уложил на левый бок на траву, откуда из-за огромных валунов я наблюдал за морем. То засыпал, то просыпался. Спать во сне – это особое удовольствие. Ветерок поглаживал меня по лицу и забирался под огромный парусообразный белый хоккейный свитер. Это был фантастически нежный весенний ветер. Мой сновиденческий двойник удивлялся: почему раньше я лишал себя такого удовольствия? Мыс и матч почему-то были связаны крепкими морфейными узами, и мой хоккейный дзен дарил мне умиротворение от созерцания одной точки, в которой вершилось великое Нечто. Перед глазами появлялись облака, паруса, всякая странная белая мелочь. По воде плавали маленькие округлые предметы, похожие на белые хоккейные шлемы. На душе было хорошо, а телу было удобно. Потом я решил перевернуться на правый бок, поскольку пульс стал пробиваться даже сквозь хоккейную амуницию, производя противную нарастающую вибрацию. Но здесь включились уже тормоза сна, и я не мог найти движение, способное изменить мое положение в пространстве. Одновременно в море появился корабль яркого цвета, с которого через мегафон кто-то пытался докричаться до меня. Вибрация звука и сердца слились, мои тщетные усилия понять мегафонную речь и повернуться на другой бок создавали страшное, почти смертельное напряжение, которое прервал резкий спасительный вопль ремонтной дрели в квартире над нами… Я резким движением сел в кровати, и кто-то внутри меня вслух произнес: «Соседи мои, ευχαριστώ…»

 

НОЧЬ НЕЖНА

Приснился пионерский лагерь, в который я ездил в 1975 году. Во сне мы приехали туда с друзьями – бывшими пионерами. И нам было лет по тридцать-тридцать пять. Так случилось, что наш день мгновенно превратился в вечер, а потом в ночь. Мы участвовали в ночном купании, потом нашли старую ржавую душевую. Включили воду. И на удивление вода полилась. Потом я вдруг понял, что трусы мои намокли во время купания в реке, а другие у меня в чемодане, который остался в специальном домике для хранения пионерского имущества. Я вышел в темноту из душевой, обмотавшись большим белым полотенцем. Ночь стояла сказочная. Такой она может быть только во сне. Тихая прозрачная дышащая полная летнего озона. Никаких ветерков. Все строения пионерского лагеря освещались фонариками и луной так резко, что казалось, будто расстояние до них совсем небольшое. Я искал домик, где был мой чемодан. Что за чудо? – спрашивал я себя. Дышалось так, словно я сам был частью воздуха. На мне было только обмотанное вокруг полотенце, и я чувствовал свою связь с доброй сухой землей и темным материнским небом, радовался легкости и необыкновенному замедлению времени. Вход в чемоданную почему-то был открыт и даже освещен. Рядом сидели две очень красивые девушки и шепотом о чем-то говорили. Эхо их разговора поглаживало мои барабанные перепонки. Это рай – сказал я. И даже во сне я на миг испугался своего голоса. Мне показалось, что как только я вновь открою рот, великий покой и его краски вдруг испарятся. Я буду опять бродить по углам квартиры в поисках персонажей убежавшего сна, нажимать на клавиши, щипать струны, брать в руки ручку – лишь бы найти тот код, который связал бы меня опять с самим собой, тем самим собой, который только что был в раю.
И тем не менее, я набрался сонных сил и спросил девушек можно ли мне достать с полки свой чемодан и взять оттуда трусы. Девушки не возражали, а одна из них даже согласилась поддержать ладошкой стык краев моего полотенца, чтобы оно не упало в тот момент, когда я буду рыться в чемодане. Я достал чемодан, присел на корточки. Она тоже присела рядом и прикоснулась рукой к моему полотенцу. Ее касание было трогательным заботливым, настойчивым и бесконечно горячим. Одновременно она пристально смотрела на меня с нежностью и прямым вопросом. Моя правая щека пылала. Я рылся в своем барахле. В чемодане были ремни, белые майки, высохшие ящерицы, перекатывалась от края к краю, мешая моим поискам, какая-то бутылка. Я ждал мгновения, когда закончу ритуальные поиски и посмотрю на нее, пытаясь представить себе, как встретятся наши взгляды в главную секунду чудесной ночи. Именно в этот момент мне удалось нащупать трусы. Огромные, как парашют, черные трусы. Но неожиданно присутствие моей помощницы стало ощущаться все меньше. Я достал трусы, расправил их и понял, что это занавес. Проснувшись, я долго сидел на кровати, думая о своей робости и безалаберности.

 

СМЕРТЬ ГЕНЕРАЛА

Приснилось, что сборная СССР играла против Швеции. При этом все фамилии наших игроков начинались с буквы Ш: Шадрин, Шалимов, Шепелев, Шаталов, Шталенков и т.д. На льду гремели клюшки, игроки сталкивались щитками и шлемами, шайба влетала то в угол, то в девятку. Не помню, кто выиграл.
Но когда я в сумерках вышел на улицу, услышал деревянную чечётку сотен людей с тростью, они почти бежали куда-то и нервно гремели палками на тротуарах вдоль широкого проспекта, создавая напряжение и внося панику. Их дыхание напоминало приглушенный стон или жалобу. «Странно – подумал я – так много тростей, и ни одного котелка…» При этом по самому проспекту шла длинная молчаливая католическая похоронная процессия. Я остановил захлебывающегося слюной джентльмена, который, попискивая зимним воздухом, несся на огромной скорости с тростью в такт другим, и спросил:
– Кого хороним?
– Генерал Шаманов умер, командующий ВДВ, – ответил прохожий.
Потом посмотрел на меня диким взглядом и добавил:
– Счет 7-7. Все справедливо…
Между тем, трости создавали совершенно невыносимый шум, и я пристроился к похоронной процессии, протолкавшись в глубь колонны. Внутри было тише и безопаснее.

 

ЭТЮДЫ ОПТИМИЗМА

Приснилось, что я в космической обсерватории вместе со Славой Федоровичем, физиком-теоретиком. Смотрю в телескоп. Он пытается мне что-то объяснить, но я ничего не понимаю: ни сути Славиных объяснений, ни терминов. Только улыбаюсь идиотской улыбкой.
– Слав, я в нулях… Прости.
Тогда он весьма толерантно говорит:
– Хорошо, не переживай. Подойти вот к этому экрану. Видишь, на экране космический телескоп, он сейчас от нас в сотнях тысяч километров. Можешь дотронуться до него.
– Это как?
– Нажимаю на 10-секундный доступ. Вперед…
Я протянул руку к экрану и дотронулся до титанового или алюминиевого телескопа, который находился в тот момент бесконечно далеко от меня. Посмотрел на Славу и впервые увидел тяжелые темные мешки под его сверкающими глазами, в которых отражались все светящиеся нависающие над нами предметы. И я остро почувствовал, что нам не 20, не 30. Нам за 50. Но в этот момент Слава был воплощением молодости, расстояния и бессмертия. И еще в этом сне я вдруг понял, что совсем не боюсь смерти. Запинаясь, заикаясь, почти надрывным тембром сна я произнес:
– Теперь не страшно…
– Саша, пойми, бесконечность это и есть жизнь. Точнее: жизнь это и есть бесконечность.
Утром я так и не дозвонился Славе и Марине. Но, надеюсь, у меня еще будет шанс на этой неделе поблагодарить их за контакт с далеким космическим телескопом и, вообще, за этюды оптимизма.

 

НА СКАРЯТИНСКОМ

Снился мрачный сон, словно в нашем фонде на Скарятинском живут рабочие. На дворе какая-то темная гибельная зима, гнилые матрасы и огромная женщина-бригадир с белым заплывшими, как у бомжа, лицом спрашивает о том, кто такая Стелла, кто такие Рытов, Левашов…
– Тут какие-то бумажки с их именами.
Смотрела книжки старые – интересные были люди. Лет 60 прошло. Говорят, их епископ невзлюбил.
В этот момент в одной из пропахших потом и копотью комнат слышится кряхтение и шорох, оттуда выходит совсем пожилой рабочий.
– Я остоГожный стаГик, – говорит он со звенящим грассирующим Р первоклассника, – выходка владыки мне совеГшенно не нГавится.
Я вышел в лёгкой панике на Малую Никитскую в пургу, в неуютный колючий снег, пытаясь понять, кто я, куда я иду, жив я или нет.

 

ПОЕДИНОК  

18+

Приснилось, что я в очень милом ресторанчике. В какой-то момент начинаю поиск туалетной комнаты, спускаюсь на минус второй или третий этаж, открываю дверь в кабинку, будучи абсолютно уверенным в том, что там никого нет. Но это не так. На унитазе сидит маленькое покрытое слипшимися потными волосиками существо в четверть нормального человека с черными крыльями, с весёлыми карими точками-глазками и по-гусарски закрученными вверх усиками. Не успев осознать, что происходит, слышу истеричное: «пошел нах*й, нах*й, я сказал». Быстро закрываю дверь и на автомате придерживаю ее всем своим весом. Этого достаточно, чтобы не выпустить из кабинки чернокрылого монстра.
«Нах*й, я сказал» – кричит существо и жилистой сильной птицей бьётся о дверь с внутренней стороны. Осматриваюсь в надежде найти помощь. Неожиданно заходит уборщица восточной внешности. Я жестами апеллирую к ней.
– Отойдите, – говорит женщина. Я отошёл. Она вошла в кабинку со шваброй. Послышалось шуршание, пронзительный писк «пошла нах*й, бл*ть», потом донесся колокольный всплеск унитазного смыва. Наступила тишина. Женщина вышла и спокойным мужским голосом произнесла:
– Писайте на здоровье.
Я зашёл в кабинку и отдал последние воинские почести моему нервному оппоненту.

 

РУСАЛКИ К ПИВУ 

Приснилось, что в каком-то европейском городе в 18 веке праздник. Все вокруг разноцветное, пестрое. При этом небо пасмурное. Снилась тусклая белизна парусов, скрип бортов деревянных кораблей. Положив треуголку и кошелек на огромный деревянный стол, я сидел в кабаке. Мне подали праздничные креветки – маленькие, ярко-розовые. Присмотревшись, я понял, что это особые креветки – креветки-русалки с почти чешуйчатым русалочьим хвостиком. Я счищал с креветки хвостик, под которым мариновались опять же ярко-розовые скрюченные, как у эмбриона, ножки. У русалок были совершенно игрушечные лица, а они сами были соленые, горячие, сочные. В сопровождении холодного пива это людоедство мне удавалось на славу. Проснувшись, я стоял у окна, вспоминал как в мой пивной рот ныряли розовые голые креветки, что все это происходило на фоне серого неба и пожелтевших парусов. Вспоминал недавнее посещение музея Зигмунда Фрейда в Лондоне.

 

ВЕНГЕРСКИЙ СОН 

В ночь на субботу мне приснился венгерский культурный центр в Москве. Почему-то он находился на Мичуринском проспекте. Внутри все было отделано деревом, висели портреты известных венгров, среди которых я узнал трех моих сокурсников – выпускников МГИМО 1986 года. Один из них, Дима Погар, неожиданно появился и сказал, что я зря не бываю в центре. Оказывается, центр совершил уникальный рывок в науке и, благодаря венгерским технологиям, в каждом окне центра теперь можно увидеть хронологически разную Москву: западное окно – Москва 50-х, южное – Москва 70-х и т.д. Такая вот сказка. Я схватил фотоаппарат и начал жадно фотографировать деревянные треугольники-перспективы с окнами в дальней точке. Действительно, везде в окнах плыла живая разноцветная Москва. «Боже» – подумал я – как же нас любят в Венгрии». Сколько раз там бывал, но даже представить себе не мог, что все именно так. Тем не менее, понимая во сне, что время сна ограничено, я пытался сделать как можно больше фотографий в надежде вынести их из мира сонного и показать миру неспящему и удивить этот неспящий мир любовью Венгрии к России. Неожиданно выяснилось, что конференц-зал центра заполнен людьми. Ожидается концерт. В ходе концерта Дима Погар собирался прочитать несколько переводов моих стихов на венгерский. Он начал со старого студенческого стихотворения «Далеко, далеко…» При этом меня продолжала мучить мысль, что необходимо продолжать фотосъемку венгерского чуда. И я, не дослушав свой собственный стих и его перевод, вышел из зала и попытался выйти на улицу из дверей центра, чтобы насладиться хронологически разнообразной Москвой с улицы. Но на ступеньках центра фотоаппарат выпал из рук и покатился вниз. Объектив отразил несколько раз солнце непонятного нехолодного времени года и отправил мне в глаз жесткий почти каучуковый солнечный зайчик. Я проснулся.
Единственной реальностью моего венгерского сна остался перевод стихотворения «Далеко, далеко». Будапешт 2010 г. Тогда по рекомендации Даши Ващенко венгерские поэты перевели несколько моих стихов, и я совершил очередное чудесное путешествие в этот замечательный город, где участвовал в каком-то милом поэтическом фестивале.

 

Перевод Кенессей Каталин

VALAHOL, VALAHOL 

Valahol, valahol, hol az év tovaszáll,
Ki nem olvasott könyvország lapföldjein
Pihe vendéghaj hullik a hegy tetején,
S megy a méla csacsi, csak az orra után.

Valahol, valahol, hol még senki se járt,
Ahol nincs az ösvényeknek körvonala,
A sehol hidegén a vigéc taliga
Nyikorogja a síneknek fáradt dalát:

Valahol, valahol, valahol, valahol,
Kicsi cirkuszi lányka, pojáca mosoly
Szemein, ül a labdán, a szíve dalol,
Valahol, valahol, valahol, valahol.

 

ДАЛЕКО, ДАЛЕКО

Далеко, далеко, там, где кончится год,
На бескрайней земле непрочитанных книг
На вершине горы тает снежный парик,
И задумчивый ослик куда-то бредет.

Далеко, далеко, где никто не бывал,
Где пунктиры маршрутов кончаются, где
Лишь повозки скитальцев в холодном нигде
Утомленно скрипят вдоль расколотых шпал…

Далеко, далеко, далеко, далеко
Улыбнется на шаре циркачка в трико,
Рыжий ветер в глазах и на сердце легко
Далеко, далеко, далеко, далеко…

 

КАНДЕЛЯБРЫ

Приснилось, что сижу на парапете портовой набережной и швартую огромные, но почему-то очень легкие корабли. Над парапетом постоянная ночь со звездами. Невысокие, но мощные черно-синие волны ударяются о камни где-то внизу. В какой-то момент на горизонте появляется металлическая посудина, она подплывает, и я на маленькой лодке, как мини-буксир, выравниваю ее и пришвартовываю к причалу. Во сне я успел обслужить два таких корабля.
По сценарию сна моим помощником была огромная белая птица с длинным клювом, похожая на пеликана. В профиль птица выглядела вполне убедительно, но когда она смотрела на меня в упор, то два желтых диода – два светящихся совершенно тупых глаза обдавали мои мозги волнами безумия и штиля. Этот идиотизм усиливал влажный перламутровый перпендикуляр клюва.
Птица следила за звездами, и в ту секунду, когда в темном небе появлялись огни летательного аппарата, начинала клокотать всем огромным мешкообразным горлом, издавать гортанные звуки, хлопать крыльями и потом на чистом русском языке, чуть захлебываясь, каждый раз произносила:
– Так горят канделябры мечты.
Я каждый раз пытался ее исправить, отмечая, что канделябры гореть не могут, что в канделябрах горят свечи. В ответ птица поворачивалась и смотрела на меня двумя тупыми светящимися лампочками. Я пытался найти там хоть что-то, имеющее смысл, но увы… Когда я проснулся, птичьи глаза с электроподсветкой, близко посаженные, вооруженные длинным карающим клювом, продолжали светиться. На какое-то мгновение мне показалось, что у меня тяжелое косоглазие. Но звонок в школе напротив все быстро расставил по местам. Перед нашими окнами уже много-много лет кабинет биологии.

 

ГЕЛЕНДЖИК

В 1.45 ночи я направился к самолету компании Этихад Абу-Даби – Москва под завывание аэропортного диктора:
– Passenger Абрам Шевченко please immediately proceed to gate 30. The flight will be closed in 3 minutes.
Сел на свое кресло у окна. Обложился книжками. Народ рассаживался по местам. Заливающиеся от смеха девушки-арабистки из Универа СПб, летевшие в Питер через Москву после олимпиады по арабскому языку, заняли два ближайших ряда. Они буйно приземлились на свои сидения, одели наушники и сразу затихли. Девушка рядом со мной мгновенно уснула. И я тоже стал готовится к долгому пятичасовому ночному полету, в котором чтение должно гармонично сменяться сном. Где-то через час чтения я понял, что спать не хочу, что просто надо немного сменить позу в кресле и продолжать наслаждаться книгой, звездным небом, гулом турбин. Но в этот момент моя соседка во сне уронила голову мне на плечо. Я посидел какое-то время, надеясь, что межкресельная трансгрессия вот-вот закончится, и мне удастся спокойно вернуться к чтению. Но девушка спала, и я решил не будить юную арабистку. В этом странном дискомфорте-параличе читать было невозможно, поэтому, зацепившись за первое счастливое мгновение, я тоже уснул.
И приснились мне российские военные корабли, военная техника у моря, а также Александр Самарцев, который призывал солдат не воевать с Украиной. Александр стоял у воды на берегу перед каменным склоном-стеной, на естественных уступах которой сидели многочисленные военные.
– Солдаты, остановитесь! – кричал Александр. Ветер усиливал голос поэта. А солдаты хлопали ему в ответ. На военных почему-то были пилотки с красными кисточками, как у испанских республиканцев образца 36 года. Судя по общему настроению сна, воевать никто из них не собирался и не хотел. Пилоточные кисточки покачивались от аплодисментов и ветра. На берегу был мир, а на море был шторм. Волны, ускоренные ветром, обдавали темно-зеленый брезент железа, оголяя угрюмую наготу танков, пушек, бмп и другого военного инвентаря. Я спустился к Самарцеву и напомнил ему, что нас ждут на семинаре по греческой поэзии. Он еще что-то сказал солдатам, и мы под аплодисменты поднялись по деревянной лестнице на вершину склона. А там начиналась уже другая реальность с бесконечной зеленой равниной, светло-серой дорогой и геометрически совершенной автобусной остановкой. Повсюду царила полная почти безвоздушная тишина. На остановке я вспомнил, что мы находимся где-то рядом с Геленджиком. И что на улице Луначарского собрались поэты. Я еще раз подошел к склону, чтобы насладиться контрастом, посмотрел на тысячи сидящих военных и яркие точки красных кисточек на пилотках, напоминавших маковые поля первой мировой. Потом вернулся в тишину равнины. Тихий автобус подъехал к остановке, и мы с Александром Самарцевым направились в Геленджик.
На этом сон завершился. Я открыл глаза. Свет в салоне самолета уже горел. Арабистки пересвистывались-пересмеивались. Этихад приземлялся в Домодедово. На выходе из самолета после посадки я встретил счастливого загоревшего на персидскозаливном солнце космонавта Федора Юрчихина, одного из лидеров греческой общины России. Мы обменялись несколькими фразами на греческом. Потом попробовали вспомнить когда виделись в последний раз.
– Так в Геленджике, на открытии музея в прошлом году, Александр. А еще я был в жюри Олимпиады по греческому имени Рытовой в мае. Тоже в Геленджике – сказал Федор Николаевич.

Ωραία, Θεόδωρε, θα τα πούμε σύντομα – ответил я космонавту и подумал: Ах, Геленджик, Геленджик, вжик, вжик, вжик, уноси готовенького…

 

ПРОЩАЙ, СЕЛЕНА

В последнее время каждый раз, когда проводил рукой по все менее заметной прическе, находил чьи-то длинные седые волосы. Одна моя очаровательная знакомая заботливо сняла с моей темно-синей кофты такой вот длинный седой волос, усмехнулась и сказала: «Саша, это не ваш стиль, ахахаха… » И я задумался. И вспомнил, что недели три назад мне приснилось, что случайно на грузовике сбил хрупкую седовласую ведьму где-то в пригородах Санкт-Петербурга… Почему-то я точно знал, что несчастную звали Селена. Ночь во сне была легкая, сухая, бесконечно прозрачная. Яркие фары моего грузовика. Мутная причмокивающая теплым ветерком луна. Маленькая шелестящая кучка смятой желтой бумаги в коктейле с порванной на куски серебряной фольгой – все, что осталось от ведьмы. Я ждал, кто быстрее приедет: экипаж ГАИ или ветхие когтистые секьюрити из параллельного мира. Ожидание закончилось пробуждением. Но легкая нервозность оставалась.
В этой связи поездка на культурный форум в СПб представлялась мне несколько рискованной. Ну, понятно, что темные силы активизировались бы, но и питерское ГАИ могло обвинить меня в том, что сбил человека, да еще и водительские права не для вождения грузовика. Категория С в них отсутствует. Но в СПб я все таки отправился.
На завтраке журнала Форбс Мединский много рассказывал о восстановлении исторических памятников вокруг Питера: дворцов, усадеб и тд. Была у меня мысль предупредить министра, что надо быть поосторожнее с национальным наследием…
После возвращения в Москву никаких длинных седых женских волос на макушке. Ритуально сожгу на даче чудесную книжку о hell-fire clubs in England. Прощай, сон-ДТП… Прощай, Селена…

 

НАД ОВРАГОМ

Приснилось, что я неожиданно и несметно разбогател одновременно с вежливо оглашенным приговорным медицинским диагнозом. Я не испытал особого страха, просто решил, что хотя бы немного поживу в квартире, где могла бы пройти моя другая счастливая жизнь. Во сне мне уже было известно, где находится эта квартира, как выглядит дом. Дом с арками на холме над оврагом в старинном русском городе Клин. В нем было все: прошлое, будущее, неуловимое настоящее. Я был совершенно один, никого не знал, ни с кем не общался. Первое время я постоянно выходил на балкон над оврагом, видел школу, где никогда не учился. В дальних домах в окнах горел свет, мелькали силуэты, в темной глубине оврага шуршала листьями осень, а над трубами дома парило пронзительное русское счастье. Казалось, что я не смогу проснуться, просто не смогу, потому что щедрая провинция обложила меня старыми интересными книгами, внизу покачивался уютный фонарик у входа в маленький продуктовый магазин. Я открыл большую книгу и увидел в начале статьи фотографию моего деда в военной форме. Статья называлась «Почему мы сдали Клин немцам». Прочитав статью, я вышел на балкон. Дом над оврагом напоминал крепость, а овраг – ров. Огромная высота, измерявшаяся от моего балкона до дна оврага, вызывала какой-то странный вертикальный восторг и шок. Я был горд за деда, который освободил Клин, дышал высоким просторным осенним воздухом, вновь и вновь топил свой взгляд в черной бездне осенней листвы. Потом как-то легко проснулся. Без медицинского страха и со сладким чувством, что стою над неизвестным осенним оврагом. В старинном русском городе Клин.

 

АЛЛА АЛЕКСЕЕВНА

Приснилось, что я сидел в огромном застекленном пространстве, напоминавшем бассейн или вестибюль горного отеля, на удобном шезлонге и полуспал. Иногда я взбадривался и беседовал с такими же сидящими в шезлонгах. Спрашивал, «Что у них? Как дела?» Некоторых из них я не видел до этого много-много лет, некоторые уже умерли. Самая долгожданная короткая беседа состоялась с Аллой Алексеевной Язьковой. Алла Алексеевна – профессор, политолог, мой научный руководитель во время написания диссертации и настоящий друг нашей семьи. Она скончалась 7 ноября 2015 года.
– Алла Алексеевна, как хорошо, что мы говорим с вами, как хорошо. Жаль, что с группой Ахтисаари мы не успели полететь на Кипр.
– Сашенька, дорогой, таковы обстоятельства. Но вы связывайтесь с Вероникой. Она будет рада. А мне жаль, что не получится вновь попробовать чудесную еврейскую рыбу, которую делал Ваш папа. Увы…
Я не нашелся, что ответить…
Во сне я неожиданно перенесся в далекую детскую весну, где я шел по длинному коридору нашей квартиры и знал, что меня все любят. Папа и мама. Из кухни струился запах еврейской рыбы. И самое главное – голос. Голоса. Родители беседовали, позвякивая сковородками, так приглушенно, так нежно, так восхитительно. Это была любовь. И я был ее частью. И я неминуемо неукротимо сквозь зеркала и весенний свет приближался к кухне. К этим любимым голосам. Я был внутри счастья, откуда можно было совершать только редкие хоккейно-музыкальные вылазки и, конечно, нести неизбежную ученическую повинность в школе. Моя няня, Елизавета Григорьевна Лаврентьева, тоже была на кухне. Но сон вернул меня на шезлонг, в молчание полуспящих. Алла Алексеевны уже не было рядом. На стене висели огромные часы, но я не мог понять, что за время показывают их стрелки. Ничего магического или монументального. Просто не понятно. Я встал и подошел к раковине. Включил холодную воду и долго держал под ней руки. И это было прекрасно. В этом белом просторном прозрачном зале струя холодной воды, ниспадающая на мои еще теплые руки.

 

ДАВНЫМ-ДАВНО

Приснилось, что в Москве после наводнения все улицы покрывает 10 сантиметровый слой воды. Поначалу, это казалось вполне нормальным состоянием. Но через какое-то время у меня возникло страшное утомление от большой отражающей небо лужи. Две Никитские, Поварская были под зеркальным тонким слоем воды. Она не поднималась и не опускалась. Мне это чем-то напомнило запах скунcа, который страшен не мгновенной волной вони, а методичным неугасающим ни на секунду прессом органического запаха, въедающегося в мозг и разрушающего чувство каждодневной гармонии. Я постоянно искал подъезды, возвышения, уровни, чтобы как-то уйти от воды. В конце концов, мне пришла в голову идея поехать на вокзал, сесть в поезд и отправиться куда-нибудь в Подмосковье. Уже в вагоне, который значительно возвышался над страшными водными 10 сантиметрами, я почувствовал удивительный комфорт. А через полчаса я сошел на неизвестной станции, сел в какую-то машину и поехал опять же неизвестно куда. Постепенно солнечная погода сменилась на пасмурную. По стеклу забарабанил дождик. Среди полей я увидел силуэт человека, который под дождем куда-то стремительно шел. Я остановился, предложил подбросить. Он согласился. Уже в машине мой попутчик предложил выпить чашку чая у него дома и познакомиться с семьей. Я все равно никуда не торопился, наслаждаясь возможностью ощущать под ногами и колесами сухую землю. В доме было много людей. Он попросил свою сестру или жену показать мне дом, двор и окрестности. Мы приступили к экскурсии. В какой-то момент девушка взяла меня под руку. И это было так неожиданно воздушно и нежно, что я оступился и потерял контроль над своими мыслями. Меня уже не интересовал дом и все остальное… Точнее, интересовал, но только, как связь с этим удивительным голосом и рукой, которая акцентировала каждую фразу, сжимая мое запястье. Я жадно слушал ее рассказ, ее интонации и делал все, чтобы ей было удобно держать меня под руку. Я боялся смотреть на нее, на эту неизвестную девушку, жену или сестру промокшего под подмосковным дождем человека. Чувство бившей в виски гармонии и счастья застилали мой взгляд. Я уже начинал чувствовать, что вот-вот проснусь. Но тем не менее, пытался запомнить как можно больше. Хотя ничего особенного там не было, ничего, за что можно было зацепиться и вынести с собой в реальность-реальность, ни цвета, ни геометрии, ни смысла. Только голос и касание. Девушка продолжала: «Папа построил этот гараж давным-давно». Ритмически ее пальцы сжимали мою руку синхронно с ударениями: давнЫм на давнО… ДавнЫм-давнО…
Потом я ехал в поезде назад в Москву, и мои вены пульсировали «давнЫм-давнО, давнЫм-давнО…» В Москве под слоем воды я куда-то долго шел, жалея о том, что формальная московская событийность очень уступает чудесным неизвестным местам, находящимся не так далеко за ее пределами. В моей голове проносились виды из вагона, фигурка промокшего человека в полях. И тут я вдруг понял, что в том неизвестном доме я забыл свою машину, на которой подвозил сельского незнакомца. Меня парализовал страшный стресс и сон закончился.
Открыв глаза, я радостно осознал, что никакую машину нигде не забыл, что побывал в каком-то удивительном месте, а вена на моей левой руке продолжала пульсировать: «давнЫм-давнО, давнЫм-давнО…» 

 

НИКОГДА НЕ УМРУТ

Приснилось, что поздно вечером опаздываю в аэропорт. Нервничаю, петляю не понятно где… В конце концов вижу дорожный знак, напоминающий самолет, и решаю ехать только туда. Пребываю в какой-то грузовой терминал. Ни пассажиров, ни табло. Только контейнеры, толстопузые самолеты и люди в спецодежде. Спрашиваю у местного служащего, как добраться до пассажирского терминала. Мы садимся в его электрокар и едем. Неожиданно выясняется, что за окном зима, снег, новый год, школьные каникулы. И что мы в детстве, в 70-х, приближаемся к пансионату «Подмосковье» Министерства Обороны. Я уже не волнуюсь. У меня твердое ощущение, что в пансионате мои родители. Что они живы и живы все, кто там бывал в 70-е. Вспомнил, что как-то вечером в январе 76 года перед началом киносеанса в «Подмосковье», сидя на первом ряду, я обернулся назад, на почти полный зал, на темные силуэты, утопавшие в красных креслах, вгляделся в лица этих людей и сказал себе со всей детской волей и силой: «эти люди никогда не умрут. Никогда». Я очень боялся мыслей о смерти, мыслей о бесконечности. Я маниакально считал среднюю продолжительность жизни в секундах, в минутах. Иногда мне становилось очень-очень страшно. И вот однажды я спросил себя: почему мне интересно читать? Почему я могу представить себе и почувствовать прошлое и будущее? Не означает ли это, что я существовал всегда? Может быть, каждая секунда – это другой я? Я только что выпил стакан воды, «другой я» еще только пьет, а еще «другой» только наливает воду в стакан и тд. Все связано, уплотнено в своей механике и метафизике. За окном летел снег. Я уже не думал о самолетах и никуда не опаздывал. Мой сон становился все уютнее и светлее.

 

КОМАР

На осеннем концерте прекрасного бельгийского пианиста Стефана Гинзбурга несколько раз погружался в радостный сон под музыку Баха и Прокофьева. В момент, когда я первый раз ступил на сонную прохладную терру, кто-то принял паузу за окончание сонаты Баха и робко хлопнул. За ним последовали еще три-четыре хлопка. Их я и унес в царство Морфея, где начиналось большое сражение с комарами. Десятки людей аплодировали не по причине восхищения музыкой, а ради массового убиения летающих хоботков. 31 симфония Баха, написанная, когда композитор окончательно потерял слух, вдохновляла зрителей на гибельные овации. При этом сам Бах сидел за роялем. Абсолютно глухой, он просто стучал по клавишам, словно мрачный разогрев перед концертом негритянского джазмена где-нибудь в заштатном городке американского юга. Потом все стихло. Мне показалось, что я проснулся. Но это было не так. Во сне я подошел к голубой стене гостиной посольства Бельгии, испещренной черными точками невинно убиенных насекомых. Они напоминали ноты 31 сонаты. В этот момент раздались уже настоящие бурные аплодисменты. Я вернулся в зал. Стефан Гинзбург поблагодарил слушателей от имени Короля всех бельгийцев и вернулся к роялю, чтобы завершить концерт 8 сонатой Прокофьева. На 15 или 16 такте я опять отдалился в свои сонные пределы, где вместо Сергея Прокофьева меня ждал опять абсолютно глухой Бах. Он попросил помочь запихнуть свой желтый надувной матрас в багажник маленького автомобиля, напоминавшего фиат. Мы очень старались, но результата не было никакого. От бессмысленного напряжения я опять проснулся и увидел, как Стефан Гинзбург продолжает вздрагивать над клавиатурой, извлекая просторные звуки щедрой 8 симфонии Сергея Прокофьева. Засыпая вновь, я подумал, а почему пианиста зовут Стефан Гинзбург, а не Аллен Гинзберг, например? С этой мыслью я опять перенесся куда-то на юг Америки, на границу с Мексикой, в дзен-бит-джанк, в гости к миллионам комаров болотистого приграничья. Приближался неотвратимый комариный реванш…
Я проснулся под отчаянные аплодисменты. Это был прекрасный концерт. Просто фантастический концерт. Я долго брел сквозь теплую осень до своей машины. Доехал до дома. Открыл антологию молодых греческих поэтов Austerity measures и перевел самое первое стихотворение этой достаточно большой книги.

Панайотис Иоаннидис

КОМАР

Вчера всю ночь читал
в кровати под ярким светом лампы
поэзию, написанную во время тирании.
Комар
кружил живой угрозой
для сна и наслаждения.
Его убил и вновь продолжил чтение,
потом устал
и лампу погасил.

 

ЧЕРНАЯ КРОВЬ ВАН ГОГА

Приснилось, что вокруг поле с подсолнухами. Ни ветерка, ни движения вокруг, просто темная жидкая прохлада, омывающая каждую черточку лица, вырисовывая мой собственный профиль и заставляя меня осознавать себя частью суши. Среди поля стоял стол с включенной лампой. За столом сидел человек в очках и в белой рубашке с короткими рукавами. Я сорвал огромную тяжелую шапку подсолнуха, подошел к столу, поднес ее к лампе и увидел, как электрический свет освещает не матовые черные семена-семечки, а глянцевые прозрачные черные зерна с белой косточкой внутри.
Черные гранатные зерна.
– Счищайте сюда, – сказал человек в белой рубашке, доставая нож и подвигая белое блюдце под тяжелый подсолнух.
Я начал счищать, выковыривать черные прозрачные пузырики с косточкой, работая ножиком, как смычком. Зерна лопались. Черный сок сбегал струйками на белое блюдце. Через несколько секунд на блюдце возникла горка из черных гранатных зерен в черной кляксе.
– Попробуйте, это очень вкусно.
Я выпил кисло-сладкую черную жидкость. И мне показалось на мгновение, что цвет моих глаз потемнел, что в мире белого света яркой лампы никогда не будет настоящего солнца. И это было прекрасно, словно я остался на ночь в школьной библиотеке.
– Поздравляю вас. Только что вы выпили кровь художника Винсента Ван Гога. Теперь ваша жизнь станет другой, также, как и ваша группа крови. Теперь у вас третья группа, отрицательный резус. Это сделает вас сильнее.
– Спасибо. А как дойти до станции из этих мест?
– Видите тропинку? Идете по ней два километра до реки. Там ночной катер. Главное, подайте сигнал фонариком с пристани. А до поезда отсюда не дойти.
Я испугался, что поменяв группу крови, уже не дойду ни до какой пристани, что все так безумно далеко, что гранатные зерна с черной кровью голландца превратили меня во что-то другое, не похожее на меня в начале сна, когда я появился во влажном прохладном вечере, уверенной сухой сушей.

 

ЗА ТРИ ДНЯ ДО СМЕРТИ

Пытался во сне выучить немецкий, чтобы до конца жизни успеть прочитать несколько старых фолиантов из библиотеки монастыря в Мельке. И вот я выучил немецкий и приехал в Мельк. Там в одном из библиотечных залов меня встречает стройненькая хрупкая блондинка в черном и приговорным голосом сообщает, что я якобы не успел, что книги мне не прочитать, поскольку умру через три дня. С грустью вдыхаю запах монастырских книг и бреду на автобусную остановку.

Все это как-то очень осязаемо происходило за три дня до смерти, которая ждала меня в том полном лингвистических усилий сне. Я сел в автобус, доехал до Вены, и на конечной у Оперы водитель неожиданно подозвал меня и сказал, что жить я буду долго, что слова дамы в черном это бред, что черную магию Мелька можно разрушить прочтением нот из какого-то произведения Моцарта. Я сразу же направился в нотный магазин, а потом в кафе Тиролерхоф напротив, чтобы выпить венский меланж со сливочным эклером и отпраздновать продолжение моей жизни во сне и наяву.

 

ПРЕЛЮДИЯ

Приснилось, что я в южном городе и точно знаю, что меня любит какая-то женщина. Я знаю это и не спешу позвонить, написать или встретить ее. Мне так нравится эта недолгая прелюдия перед встречей, что я наслаждаюсь каждым мгновением ожидания: гуляю по длинным улицам с двухэтажными домиками, долго жду автобус, еду на автобусе по странному маршруту в неизвестность и в полдень, в неизвестность и в закат, неторопливо пью кофе на разных перекрёстках, звоню на разные номера, которые неожиданно потеряли смысл. Мои мозги постоянно сообщают, что меня любит женщина, что она прекрасна. Во сне, вдруг открылось, что это Катя Милютина, моя одноклассница, с которой мы учились вместе до третьего класса. Потом она перешла в другую школу и ее следы затерялись.

6 июня 1983 года, когда я заканчивал 2 курс МГИМО, в день рождения великого русского поэта у нас был экзамен по истории стран Азии и Африки. После экзамена небольшой компанией мы поехали к Володе Блинову, в его квартиру на Октябрьской отметить начало сессии. Было еще рано, поэтому Володя предложил прогуляться по кладбищу Донского монастыря. На могиле Чаадаева лежали цветы. Володя сказал, что букет появляется каждое утро. Никто не знает женщину, которая приносит цветы. Она вся завернута в какую-то ветошь, в тёмных очках. Сумасшедшая или ведьма. Мы минут сорок гуляли среди могил камер-юнкеров и статских советников. Дома у Володи под плексигласом рабочего стола я рассматривал его выпускную школьную фотографию и неожиданно среди одноклассников увидел Катю Милютину. Володя рассказал, что она была абсолютным очарованием, что все мальчики были влюблены в нее, и что в 10 классе из-за Кати случилась трагедия. Один из ее одноклассников, не найдя ответных чувств, повесился. Весь юго-запад Москвы знал об это случае. В нашей школе выступал с лекцией психолог, рассказывал о самоубийстве и советовал советоваться с родителями и друзьями, не замыкаться в себе и тд. Неожиданно раздался звонок, приехали другие однокурсники. Потом было шумное доброе веселье. Но я думал о Кате и был страшно рад, что нашел ее. День был прекрасным и бесконечным. Поздно вечером я провожал мою однокурсницу Наташу Котову до дома, мы долго шли пешком и болтали о всякой ерунде – от корейского национализма до романтического африканского социализма, от Фиделя Кастро до «Сендеро Луминосо» (позже Наташа на несколько лет отправится в Перу, где в горах банды партизан-маоистов ищут свой «светлый путь»)…

Эхо уносило в глубины июньского вечера споры о том, кем лучше быть: несчастным человеком или жизнерадостной свиньёй, трагическим любовником или счастливым онанистом… Со скрипом закрывающейся подъездной двери Наташиного дома на проспекте Вернадского закончился тот теперь уже далекий долгий-долгий счастливый день. Проснувшись, я сидел в кровати, обняв колени, и думал о Кате, которая была похожа на Жюльет Бинош, о ее погибшем в любовном припадке однокласснике, вспоминал свой сон-прелюдию и вдруг почувствовал на спине, на затылке нежный тёплый ветерок южного города, где меня любит женщина.

 

ЕВРОВИДЕНИЕ

Приснилось, что Илья Прусикин взял в группу little big Сальвадора Дали и Михаила Юрьевича Лермонтова, и что все они участвуют в Евровидении. Рядом с местом, где проходит Евровидение, длинный песочный пляж. После каждой песни исполнители бегут к морю и со сковородочным шипением охлаждают красные горячие лица. На сцене песок, скрипят доски. Сальвадор Дали после исполнения песни раскручивает микрофон и выпивает из него коньяк, произнося на чистом русском: «очень хорошая песня получилась».

 

НОВЫЙ ЗАКОН

Приснилось, что какой-то бледный человек с закрытыми глазами и открытым ртом вез меня в сиротский приют куда-то под Новосибирск. Я пытался понять почему мы едем именно в это место и по какой причине. Человек полуоткрыл глаза и сообщил, что после смерти родителей всех везут в сиротские приюты. «Но я уже совсем немолодой, мне много лет, у меня семья» – отвечал я. «Сейчас всех везут в детдома, если родители умирают. Независимо от возраста». И во сне я вдруг почувствовал свет и спокойствие, почувствовал, что мне было не страшно подчиниться столь странному закону, изменить жизнь. И мне показалось, что я стал персонажем Лейба Квитко, пионером в каком-то загадочном пионерском лагере. «Анна-Ванна, наш отряд…».

Александр Дельфинов: МОИ СНЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 20:06
Долго ждал звонка с надеждой зыбкой.
Затрезвонил резко телефон.
Снял я трубку с радостной улыбкой:
"Это ты?.."
Но это был лишь сон.

ВВЕДЕНИЕ

В 2001 году я случайно переехал в Берлин и вскоре поселился на Томазиусштрассе. Она названа в честь философа-гуманиста Кристиана Томазиуса, жившего в XVII веке. Среди идей, которые он продвигал, была и такая: будить человека — это преступление, которое должно наказываться по закону. У каждого человека есть неотъемлемое, естественное право на сон. Ив современной Германии есть движение людей, отстаивающих это право. Они собираются на съезды, которые выглядят так: где-то в спокойном месте снимается помещение, и там все спят сколько хотят, будить никого нельзя. Сон — половина жизни, но до сих пор там больше тумана, чем ясности, несмотря на все достижения науки и техники. Многие из нас видят порою настолько странные сны, что впечатление остаётся на годы. Хотя необычайно развитая медицина сна — сомнология насчитывает десятки различных диагнозов, связанных с сонными расстройствами, и во многих случаях умеет их эффективно лечить, хотя нейробилогия дала ответы на многие вопросы о том, каким образом возникают наши сны, а психотерапевты разных школ весьма изящно интерпретируют наши видения, помогая наладить жизнь в реальности бодрствования, всё это никак не отменяет одного простого факта — мы по-прежнему видим сны, способные нас удивлять. И не надо для этого быть утомлёнными Вакхом, засыпая на тирских коврах, достаточно своей кровати и совершенной трезвости. Кому-то снится долина Дагестана, кому-то — синяя дорога через тенистое село, и пусть мы вроде понимаем, что все эти смутные образы — лишь mind games, где-то в глубине души не пропадает ощущение зазора между мирами, временного пропуска в иную реальность. Сон — это не истинное подобие смерти, а скромная надежда на возможность бессмертия? Для кого-то — возможно. Я лишь собрал вместе несколько записанных сразу после пробуждения снов, которые показались мне наиболее занимательными и даже для чужого сознания не скучными. Сей тонкий сон воображенья нам посылает Аполлон не для любви — для вдохновенья, а что с этим делать, никто, кроме нас, и не решит.
P.S. Поскольку сны расставлены не в хронологической последовательности записей, а датировка тут, кажется, значения не имеет, то она и убрана всюду.


Сон про однофамильца

Во сне я попал в некий дом в Москве, причём запомнил название улицы — Лениногорский проспект (такого в реальности нет), и там прямо в стене, в такой гранитной нише стоит памятник военному в форме, в шлеме пилота, он отдаёт честь и смотрит вдохновленно вперёд. И написано золотыми буквами на постаменте: “Маршал авиации (фамилию не запомнил)”. 

Но сверху над памятником другая надпись большими буквами: “Многие граждане СССР думают, что памятники советским военным установлены в основном в честь героев Великой Отечественной войны, но это не так. Перед вами последний памятник, одобренный правительством СССР в 1987 году и воздвигнутый в стене жилого дома. Герой Советского Союза маршал /.../ прожил всю жизнь в мирное время, никогда не воевал и не совершил ни одного подвига. Скульптор Александр Георгиевич Дельфинов”. 

Прочитав это, я радуюсь и кричу кому-то, кто, как я чувствую, стоит рядом: “Ура! Однофамильца нашёл!” А потом почему-то оказываюсь в столовой и заказываю пельмени и салат, за стойкой пар, лишь смутно различимы фигуры поваров или поварих в белых халатах и колпаках, и кто-то оттуда говорит: “Пельмени только двойные порции, посетителей слишком мало, садитесь, мы сварим и принесём”. Удивляюсь этому и... Просыпаюсь.


Сон про филолога

Во сне подхожу к погранконтролю на таможенный досмотр, в руке у меня такой типичный советский портфель из потрэпанного кожзама с двумя застёжками. Иду я и думаю: “Мы — филологи, вот потому-то мы всегда с собой везде провозим острый боевой топор!” И действительно — руку мне оттягивает тяжесть небольшой секиры, спрятанной в портфеле. Мысленно представляя себе эту секиру, я с доброй, приветливой улыбкой подхожу к суровому на вид таможеннику в зелёной униформе. Тут я, к сожалению, проснулся.


Сон про интеллигенцию

Приснилось, что Россия распалась на отдельные страны, а по радио передают: "Интеллигенция разводит костры на островах Тихого океана". Просыпаюсь с ощущением пережитого апокалипсиса.


Сон про фильм Эйзенштейна

Приснилось, что под огромным куполом в зале собрался миллион человек. У микрофона оратор, его лицо крупно на исполинском экране: "Поздравляю! Наконец-то закончена работа над реставрацией единственной копии последнего фильма Сергея Эйзенштейна, которую нашли в госархиве Монголии. Кто мог подумать, что гений снимет последний шедевр там! Итак, начинаем премьеру!" Гаснет свет, зажигается экран. Просыпаюсь.


Сон про редакцию журнала

У нас в редакции праздник в связи с выходом первого номера нового глянцевого журнала, где я — главред. Тираж только что привезли из типографии, толпа народу, шампанское, крики, смех. Кто-то разрезает ленточку на большой коробке, как будто сейчас откроют торт, но там пачки журналов, и мне показывают обложку. На ней летящее меж звёзд заострённое бревно с корой характерной чёрно-белой раскраски. Большими позолоченными буквами заголовок — это главная тема номера: "КОСМИЧЕСКИЕ АППАРАТЫ ИЗ БЕРЁЗЫ". С ощущением абсолютного восторга просыпаюсь.


Сон про синюю змею

Во сне показали передачу про синюю змею до четырёх метров длины, которая не кусается и питается одними ягодами, но из-за того, что она довольно крупная, люди её боятся: убегают при встрече, пытаются убить, вызывают полицию. Было показано несколько таких эпизодов: синяя змея пугает детей на детской площадке; синяя змея выползает к репетирующим во дворе музыкантам; синяя змея падает на домохозяйку, развешивающую бельё. 

Потом крупным планом её голова: синяя змея в замедленной съёмке раскрывает беззубый рот и съедает ягоду-голубику. В конце показывают кадры на парковке возле супермаркета, где синяя змея подползла к дядечке, сидевшему на скамейке возле клумбы с цветами. Дядечка сидит весь белый, у его ног кольцами свернулась синяя змея, её голова поднята на уровень его глаз и чуть покачивается, рядом зеваки и полицейский. Передача закончилась оптимистичной маршевой песней с такими словами:

Эта синяя змея не кусается,
Лишь качает своей головой,
Она близко к тебе прижимается,
Просто хочет познакомиться с тобой!

И я проснулся.


Сон с Кремлём

Во сне скачу на коне по заледенелой зимней улице, сквозь густой снегопад. Вдруг — блокпост. Выходит солдат в тулупе, ушанке заснеженной, с автоматом на груди: “Стой! Документы!” А я ему: “Молчать, рядовой! Посмотри, кто ты, а кто я! А я — генерал милиции! А ну, прочь с дороги!” Отступил он в сторону, а я дальше поскакал. Копыта по льду скользят. Я коня успокаиваю: “Не гони, не гони, родимый!” И внезапно вылетаю на мост прямо к воротам Кремля... “Ах!..” Просыпаюсь.


Сон с Путиным

Во сне я лежу в своей комнате в московской квартире, но одновременно это почему-то не квартира на 10-м этаже, а булочная в том же доме на 1-м этаже. И вот я лежу на кушетке в темноте и засыпая, как вдруг уже в полусне слышу, как отпирается входная дверь. Затем кто-то дышит и осторожно пробирается в темноте между мебели. Я понимаю, что это Путин. Испугавшись, притворяюсь спящим, а он подходит к письменному столу, включает лампу с зелёным абажуром (в реальности у меня никогда такой лампы не было) и начинает стоя разбирать какие-то бумажки, слегка склонившись над столом. Я слежу за ним сквозь щели век. Потом Путин гасит свет и собирается уходить, но в последний момент накрывает меня пледом и ласково говорит: “Спи, спи, все в порядке. Я уже ухожу!” Во сне я заснул и проснулся в реальности.


Сон с Навальным

Во сне с группой друзей на автобусе мы въезжаем в российский город под названием Кронбург. Едем по зимней улице, падает снег, вдоль старинных деревянных и каменных домов, от трёх до пяти этажей, разноцветных и словно игрушечных. Переезжаем мост через небольшую реку или канал. Виден красивый заснеженный парк. Чей-то голос говорит: “Наш город мало известен среди россиян, и это жаль, ведь у нас очень красиво!”

Автобус подъезжает к просторной площади, просто огромной, она заполнена народом, вдали видна сцена, и я знаю — на ней выступает Навальный. Ради этого митинга мы и приехали в Кронбург. Выходим из автобуса. Чей-то голос говорит: “Пройдёмте к сцене! Там лучше слышно!” Мы шествуем сквозь толпу, люди нас пропускают. Навальный в клетчатой бело-голубой рубахе что-то кричит в микрофон, периодически люди начинают прыгать и скандировать, повторяя его слова, но я ничего не могу разобрать.

Подходим ближе. Я уже хорошо могу разглядеть лицо Навального и внезапно понимаю его речь. “А какие у нас в России порядки? — спрашивает Навальный в микрофон и сам отвечает. — А все вы прекрасно знаете! Давайте скажем это вместе?” Люди кричат: “ДА!” Навальный поднимает руку, чуть наклоняется вперёд и тоже кричит: “Кто не сел, тот ляжет!” Люди начинают прыгать и скандировать: “КТО НЕ СЕЛ, ТОТ ЛЯЖЕТ! КТО НЕ СЕЛ, ТОТ ЛЯЖЕТ! КТО НЕ СЕЛ, ТОТ ЛЯЖЕТ!” Картинка словно наваливается на меня, и я просыпаюсь.


Сон про мировые религии

Во сне явился некто, невероятно мудрый. Мы сидели в комнате, как в университетском классе, а на экране менялись слайды. Я запомнил картинки с индийским саддху в оранжевой одежде, оборванными весёлыми хиппи, суровым сикхом в чалме, православными монахами где-то в лесу. А некто читал мне лекцию о сути всех религий. Становилось ясно ВСЁ. Но не совсем. "А как же быть с исламом?" — спросил я. "Ха-ха! Это очень просто!" — засмеялся некто, показал новую картинку, где были женщины в никабах, и начал объяснять. Оказалось и в самом деле проще простого! Меня переполнило чувство невероятной ясности, даже экстаза, оттого что я разобрался наконец в этой хрени с богами, верами и ненавистью. И я проснулся! Вечерело. Ощущение ясности сохранялось ещё пару секунд, но затем я осознал, что всё позабыл. Встал, умылся и пошёл на ночную работу.


Сон про запутанный мир

Спал днём после ночной работы. Во сне сначала я оказался внутри рыбы, и мы плыли по океану. Я мог смотреть вперёд из её пасти, я видел её зубы изнутри, и синие волны, и небо вдали. Внутри рыбы было влажно и тепло. Потом рыба исчезла. Где-то на набережной ко мне подошёл мужчина в в парусиновом костюме, как у советских отдыхающих в 1930-е годы. Виднелись статуи в глубине аллеи, прогуливающиеся люди, бегающие дети. Мужчина сказал: "Добро пожаловать в запутанный мир!" Мы пошли по аллее, и всё выглядело, как обычный парк, но быстро менялось. Деревья переплетались, люди как-то таяли, статуи оседали. Мужчина показал маленькую пирамидку, в ней сияли радужные спектральные огоньки. "Это призма ВДНХ, — сказал мужчина. — Видишь, там телебашня внутри?" И действительно, внутри призмы виднелась Останкинская телебашня. Мужчина рядом со мной стал тоже подтаивать, повеяло холодом, телебашня надвигалась, росла, мне срочно надо было там рассмотреть какой-то огонёк. И я проснулся в тревожном состоянии, обнаружив, что во сне с меня на пол съехало одеяло.


Сон в трёх частях

1 часть

Приснилось, что я нахожусь в казарме или похожем казённом здании, но одновременно это как будто бы квартира Н. У нас с ней отношения. Мы живём вместе. Должны придти её родители и много гостей. Но я не хочу видеть её отца и решаю притвориться мёртвым, опасаясь, что если так не сделать, то отец Н. и гости, да и она сама начнут меня ругать. Я падаю на пол и замираю. Входят отец Н. и гости. Сама Н. понимает, что я притворяюсь, и спокойно говорит: “Он умер, но тело можно не убирать”. Отец Н. начинает недовольно говорить: “Я предупреждал тебя, не живи с ним, ни к чему хорошему это тебя не приведёт”. Н. говорит: “Мне пора, я ухожу, а вы оставайтесь”. Она уходит, меня немного сдвигают в сторону, я ощущаю, как из-под меня выдёргивают ковёр. Я лежу на животе и очень боюсь, что будет заметно, как я дышу. Стараюсь дышать незаметно, от этого лежать очень некомфортно, к тому же не двигаясь. Слышно бубнение гостей, через меня перешагивают.


2 часть

Та же казарма, но как бы увеличившаяся в размерах и слегка запущенная, словно в нежилое помещение временно вселились люди. Идёт война. Туда-сюда деловито ходят военные. Но в одной из комнат собрались мои друзья и знакомые, там пьют вино, Лёша Козлов играет на гитаре, все смеются, иногда выходят кто на кухню, кто в туалет. Жизнь идёт как на подмосковной даче, где отмечают какой-то праздник. Но это только в одной комнате. В остальной части помещения (это уже скорее здание, а не квартира, но это то же самое помещение, что в первой части сна) идёт подготовка к боям. Я покидаю друзей, иду по коридору, захожу в мою комнату и вижу, что там на кровати собранный чемодан Н., но её самой нет. Тут я вспоминаю, что мы больше не живём вместе, она со мной рассталась, а тут нас опять поселили вдвоём из-за военных обстоятельств, и она, видимо, вышла, чтобы не встречаться со мной. Тут же я понимаю, что она как раз в той комнате, где веселятся мои друзья. У меня возникает мысль, что я возможно умер. Мне становится страшно.


3 часть

Я оказываюсь в лесу, где идёт бой. Страх из второй части сна сохраняется, но теперь я осознаю, что всё ещё жив, однако, во-первых, Н. никогда уже ко мне не вернётся, хотя мне бы этого хотелось, а во-вторых, мы проигрываем войну. Я понимаю: вокруг армянские боевые части, а издалека через лес наступают азербайджанские войска. Рядом стреляют из пулемёта двое солдат. Я залегаю в траву возле них и думаю: “Надо встать и побежать в атаку, тогда меня убьют, и эта пытка закончится”. Встаю и хочу бежать, но один из солдат говорит мне недовольным тоном: “Не надо выёбываться. Журналисты тут не нужны. Садись на автобус и уезжай”. Я еду на старом советском автобусе и приезжаю в ту же казарму. Ко мне подходит улыбающийся Серёжа Киреев и говорит: “Привет! Тебя все ждут, идём скорее!” Мы опять заходим в комнату, где праздник, но я понимаю, что не могу туда войти. “Нет, не могу!” — говорю я и выхожу в коридор. Там высокий молодой человек в военной форме стоит напротив невысокой, чуть полноватой девушкой в комбинезоне лётчицы, немного странной, как из рисованного мультфильма Миядзаки, а рядом с ними строгая женщина — это командир всей армии. Она говорит с армянским акцентом: “Вам нельзя лететь!” Молодой человек возражает: “Я из Израиля. Мне можно”. Лётчица говорит: “Ничего страшного, я отвезу его!” Я громко смеюсь, чтобы никто не подумал, что я подслушиваю.


ФИНАЛ

И вот я сам лечу в самолёте, смотрю вниз. Там видны взрывы и разрушенные здания. “Всю землю скоро уничтожат”, — думаю я со страхом. Мы начинаем падать. В то же время я как будто лежу на полу, как в первой части, ко мне подходит Н. и недовольно говорит: “Вставай! Нам пора собираться!” Я очень пугаюсь этих слов и просыпаюсь.


Сон про арест наркоторговца

Приснилось, что вместе с группой незнакомых мне людей присутствую при аресте графа-наркоторговца в Австро-Венгрии. Мы стоим в сквере чуть выше перекрёстка улиц где-то в Вене, но даже во сне я понимаю, что город очень странный, составленный из плотно натыканных домов разных эпох и разных городов, как если рядом поставить ленинский мавзолей, берлинскую телебашню и венский сецессион. Люди вокруг шепчут: “Граф делал вид, что он композитор, но он продавал кокаин!”

На мне условная одежда XIX века: длинная шинель, сапоги и что-то вроде цилиндра, и вроде как я-то пришёл покупать кокаин к этому самому графу, но там уже выстроилась целая очередь перед его подъездом с домофоном. Очередь из покупателей. И вдруг раздаётся марш духового оркестра, подходят маршевым строем австрийские солдаты с бравым командиром в меховой шапке и шубе. Люди шепчут вокруг: “Гренадёры императора! Граф будет арестован!”

Ну, тут я думаю, надо отойти, а то примут. Отхожу к скамейке в маленьком парке напротив, а там Динара Расулева и ряд знакомых. И буквально в двух шагах стоит командир солдат, тыкает пальцами в смартфон. Вдруг вдали показывается всадник, он скачет к перекрёстку. “Это кто-то важный? — спрашивает Динара. — Почему все стоят у перил галереи над перекрёстком и ждут?” “Да, это наш самый секретный шпион возвращается из миссии в Россию!” — внезапно отвечает командир солдат, а сами солдаты как-то кучей толпятся у входа в дом графа. “Почему же шпион был послан в Россию?” — спрашиваем мы. Командир отвечает: “А оглянитесь, видите?” Тут мы оглядываемся и видим: чуть поодаль над типично австрийскими домами нависают гигантские, раз в десять выше, чем в реальности, московские сталинские высотки. Командир говорит: “Ну, вот, что бы мы ни сделали, что бы ни построили, они построят вокруг вот это, и наш шпион должен был выяснить, зачем они это делают!”

А всадник скачет издалека, он всё ближе, но постепенно становится видно, что это не всадник, а просто одинокая лошадь, и приближаясь к нам, она вовсе превращается в хомяка. Хомяк запрыгивает на шубу командира солдат, взбирается к его уху и вроде как что-то ему шепчет. А по перекрёстку перед нами вперемешку ездят современные грузовики, кареты XIX века и старинные автомобили, гудки, дым, гарь, шум. Среди машин видны странные крупные агрегаты в стиле стимпанк, высотой в два или три этажа. И как-то становится ясно, что граф сумел сбежать.

Потом мы уже опять сидим на скамейке, и кто-то говорит: “Вам надо немедленно отправиться в Тель-Авив! Там вас ждет квартира, там надо переждать эту ситуацию.” 
Раз — и мы все в Тель-Авиве! Идём группой по жаркой улице к дому, кто-то говорит: “Это ваш дом, но смотрите, что там впереди!” Мы смотрим. Там, вдали, в дымке хамсина — гигантская сталинская высотка. “Что именно нам надо здесь переждать?” — думаю я в тревоге. И просыпаюсь.


Сон про Олю / Леонида

Приснилось, что мы с друзьями работаем в клубе и организовали концерт некой группы, во главе которой молодое существо неясного пола. То ли девочка, то ли мальчик невысокого роста и с длинными, почти до пояса волосами. Он/она стоит в центре сцены и поет неожиданно низким голосом, играя на бас-гитаре, а иногда достает откуда-то небольшую флейту. Группа исполняет тяжёлую, мрачную музыку, партии флейты выгодно выделяются на общем фоне. Мигает и переливается сценический свет, алые, лиловые, синие цвета. 

После концерта мы проводим интервью с группой для видеоблога нашего клуба. “Оля, расскажи о своей семье? Как ты стала заниматься музыкой?” — спрашивает кто-то. “Мой отец быть поэт, я начинать заниматься только тексты, — с акцентом, на не совсем правильном русском отвечает Оля. — Но моя мать петь, и так я начинать петь”. Потом музыканты переодеваются, и я слышу, как кто-то из них спрашивает: “Почему они называют тебя Оля? Ты ведь Леонид?” “Пусть как хотят делают”, — отвечает Оля/Леонид. 

В следующей сцене все мы сидим за столом, уставленным едой и напитками, у меня в московской квартире. Кто-то говорит: “Леонид, почитай свои стихи!” И Оля/Леонид начинает читать стих за стихом, которые так невероятно прекрасны, что у меня проступают слезы. Хотя это не русский, а французский язык, я всё понимаю. “Извините, жё не парль па франсе, — говорю я. — Стихи очень хорошие, но у меня слабые нервы, мне надо покурить”. Все неодобрительно молчат, ведь я прервал чтение. Но Оля/Леонид просто улыбается. 

Затем я курю на балконе, который выходит не на Москву, а на условный западный город. Видны шпили кирх, как в Берлине, и небоскребы, как в Нью-Йорке. Я выхожу с балкона и в коридоре сталкиваюсь с Олей/Леонидом. Тут меня пронизывает страшная мысль: у меня расстёгнута ширинка джинсов! Я хватаюсь руками за молнию. Оля/Леонид смеётся и вдруг взмахивает непонятно откуда взявшейся бас-гитарой прямо у меня перед лицом. Я просыпаюсь.


Сон про целую жизнь

Во сне я прожил целую жизнь, да ещё с не запомнившейся, но ощущаемой предысторией. Рассказываю по порядку. Итак, я — сотрудник российской научно-биотехнологической компании, расположенной на изолированном острове. Название компании — “ЛОГЛ”, видимо, это аббревиатура, но как она расшифровывается, я не запомнил. Записывается она весёлыми разноцветными буквами. Во сне я был мужчиной около 40 лет, научным работником и начальником экспериментального отдела, а всё началось с того, что мы присутствуем на презентации новой установки. 

Руководство компании — женщина со строгим лицом в бизнес-костюме, группа мужчин в пиджаках и мы — научные сотрудники, собрались на круглой открытой площадке, представляющей собой остатки античного амфитеатра, переоборудованного под современные нужды. В центре стоит установка, вроде ракеты со срезанным верхом, серебристая, с логотипом компании сбоку. Возле установки лысоватый учёный в белом костюме и две его помощницы, они волнуются. Учёный жмёт кнопку на пульте, установка громко пердит и выпускает снизу миллион воздушных пузырей. Руководство недовольно. Ждали другого. Учёный говорит: “Я всё исправлю!” — и с головой залезает внутрь установки. Потом высовывается, весь грязный, и говорит: “Это потребует больше времени”. “А вот времени у вас почти не осталось!” — строго предупреждает начальница.

Потом я еду на машине уже вечером домой — в городок учёных в стороне от основного кампуса компании. Там меня ждут жена и двое детей. Ужин — курица в кастрюльке. “У нас проблемы, — рассказываю я за ужином. — Не успеваем по срокам”. Утром я еду на работу, подъезжаю к воротам на территорию компании. Высокий забор с колючей проволокой сверху. Я думаю: “Похоже на забор детской психиатрии, где я был в 80-х в Москве”. (Вспомнил реальную жизнь во сне.) Ворота напоминают ворота в Освенцим, только надпись на решётке не “Arbeit macht frei”, а “Добро пожаловать в “ЛОГЛ”. За воротами пост охраны, охранники в белой униформе и со странными автоматами в руках, напоминающими детские водяные пистолеты.

У нас собрание на работе. В высотном здании кабинет со стеклянными стенами, вдалеке видно море, пальмы на берегу. Наша начальница говорит с кем-то по телефону, лицо её выражает боль — на неё давят. И я понимаю: это звонят из правительства России! Мы ждём, пока закончится разговор. Она кладёт трубку и говорит: “Мы должны показать результаты в срок, нельзя обосраться!”

Так проходят дни в трудах и волнениях. Однажды в столовой ко мне обращается другой учёный в белом халате и шепчет, пока мы идём рядом и несём подносы с едой: “Нам надо бежать! Это подстава, когда установка заработает, нас всех ликвидируют, чтобы скрыть следы”. Я с ужасом понимаю — он прав, скорее всего, так и будет. “Надо бежать! — говорит он. — Я всё подготовлю”.

Потом я иду по научной лаборатории. Множество мужчин и женщин в белых халатах хлопочут за столами и возле стеклянных колб разного размера. Пузырятся разноцветные жидкости, мигают лампочки. В колбах что-то вроде выращиваемых органов и частей тел, но не человеческих, а каких-то ящеров, я запоминаю пятипалую зелёнокожую лапу с когтями. В этой лаборатории выращивают рептилоидов. Вот что мы делаем — боевых рептилоидов для правительства!

Потом что-то происходит, не помню, но в результате пропадает моя семья. Мой друг-учёный говорит: “Я знаю где их держат, освободим их и бежим”. Мы идём по территории, там суматоха, бегают охранники. Кто-то говорит: “Авария! Произошло Слияние! Он залез в установку, чтобы её починить, а она заработала!” Я понимаю - это тот лысоватый учёный! С ним что-то случилось. А установка нужна для того, чтобы синтезировать рептилоидов, раньше мы делали маленьких, опытных, а это - большая установка для крупных экземпляров.

Мы заходим в огромный серебристый ангар, у моего друга электронная карточка-ключ от всех дверей. Внутри застеклённые камеры, в которых держат людей. Мы находим мою семью и ещё каких-то знакомых, всех освобождаем. “Они используют живых людей, чтобы делать монстров”, - говорит нам кто—то. Я понимаю: секрет фирмы в том, что рептилоидов не синтезируют, а переделывают в них людей.
Мы уже с небольшой группой стремимся сбежать с территории компании, резко наступил вечер, дождь, сверкают молнии, параллельно нам бежит наша начальница, окружённая охранниками. Вдруг из-за угла ангара выходит с рёвом монстр — получеловек-полуящер ростом метра три, голова с узнаваемыми чертами лысоватого учёного. “Огонь! — командует начальница. — Убить его!” Охранники стреляют в монстра какими-то голубыми лучами из своих водяных пистолетов. Он рычит, но на него это мало впечатления производит. “Выпускайте опытные экземпляры!” — командует начальница. В свете вспышек молний из ворот ангара строем выходят рептилоиды, они ростом с человека, и они ниже и слабее этого, который возник в результате Слияния учёного и кого-то ещё. Рептилоиды начинают драться, большой раскидывает маленьких мощными ударами, но их очень много, они как зомби идут на него. Начальница с охранниками бегут в другую сторону. У неё там убежище.

Мы выбегаем из ворот, они разрушены, вообще всё как-то резко пришло в упадок. Вслед за моим другом-учёным бежим сквозь лес, выбегаем на берег острова, почему-то опять светло, и берег похож на провинциальный речной причал где-то на Волге. На посадку заходит водяной самолёт с поплавками вместо шасси, потрёпанный и весь дребезжащий. Мы залезаем в него. Он пыхтит и с трудом взлетает. Сверху я вижу весь остров в форме гигантской буквы С и понимаю: остров — искусственный! С этим пониманием просыпаюсь.


Сон в Иерусалиме

Во сне проходит некая конференция в Иерусалиме, на которую съехались поэты из разных стран. Организаторы поручили мне важную задачу: прочитать рэп! Причём сделать это надо лёжа на столе на животе и читая текст, написанный золотыми буквами на бумаге, прикреплённой к зелёному сукну под стеклом. Текст писал не я, и оттого волнительно, что не справлюсь, к тому же, я его никогда раньше не читал. Меня успокаивают, мол, всё нормально, справишься, давай, пора начинать, все собрались и ждут! Ложусь на живот, костюм жмёт, в руке откуда-то дурацкий бокал шампанского, мне подносят микрофон на стойке, все замолкают, начинает играть незнакомый бит. Сквозь запотевшее стекло я не в лад, невпопад начинаю читать по золотым буквам две строчки: 

Все наши восхищены и восславляют выигравшего,
Выдавшего выпады высший класс!

Сразу сбиваюсь, замолкаю, пробую начать сначала, но во рту каша, дальше второй строки пройти не могу, понимаю, что окончательно опозорился. Просыпаюсь.


Сон с лабиринтом

Во сне бегу по подземному, довольно мрачному переходу, а точнее, по лабиринту переходов и коридоров, иногда обгоняя редких прохожих. Впереди бежит мой друг, лица его я не вижу. Мы по какой-то причине должны очень быстро бежать, возможно, мы от кого-то убегаем или просто спешим. Общее ощущение слегка тревожное. Иногда мы перепрыгиваем лужи или небольшие щели в полу. Внезапно мой друг проваливается прямо сквозь каменный пол! Я подбегаю к этому месту и вижу, что плиточная кладка в том месте, где он провалился, колышется и дрожит. Перевожу взгляд на обычную плитку, затем назад — ап! Необычный участок стал таким же, как и всё вокруг. Оглядываюсь. Никого. Делаю шаг в сторону и замечаю в полу решётку у стены, а оттуда свет. Встаю на колени, заглядываю и вижу помещение, а в нём человекообразная фигура, с головой закованная в броню, вместо глаз — круглые окуляры. Фигура поднимает руки, я понимаю: это мой друг зовёт на помощь! "Что мне сделать? — кричу я. — Как помочь?" Он машет руками, мол, вытащи меня отсюда. Рядом оказываются ещё двое железных людей, я понимаю — это те, кто провалился в ловушку раньше. В следующую секунду люди в военной форме, в балаклавах, угрожая оружием, уводят железных людей. Я вскакиваю и думаю: “Это секретный военный эксперимента, надо бежать пока и меня не поймали!” Бегу прочь и поднимаюсь по лестнице наверх, а там снежная Россия, автовокзал, сумерки, ларёк с беляшами, тётки с сумками, грязь, слякоть. Иду вдоль серого забора, оглядываясь, кажется, никто за мной не следит. "Надо скорее сесть в автобус!" — думаю. Иду к автобусам. Навстречу из толпы выходит здоровый мужик и перегораживает путь. Отступаю, оборачиваюсь — сзади ещё двое. "Ты всё видел, теперь пойдешь с нами", — говорит мужик. "Куда?" "Ха-ха, — смеётся мужик. — Пойдем, ты же хотел увидеть друга?" Тут я делаю шаг вперёд и внезапно для самого себя процеживаю ему в лицо такой текст: "Руки прочь! Я — французский журналист! И я уже послал в редакцию “Франс Пресс” запечатанный конверт, в котором вся информация про ваш эксперимент! Но если через два часа я не выйду на связь с посольством, конверт распечатают, и всё будет опубликовано, а если я окажусь в посольстве, то могу пообещать, что скрою ваш секрет". Мужик растерянно отступает. Я чувствую радость, что перехитрил их, думаю, надо попросить освободить друга или это уже слишком? Но радость переполняет меня. Я просыпаюсь.


Сон про радужную спираль в трёх частях

ВСТУПЛЕНИЕ

Во сне я сижу на кухне и рисую пальцем на скатерти цветные спирали. Дело в том, что люди — не все, но многие, — получили удивительные способности овеществлять рисунки. И вот я рисую пальцем спираль на столе, а она переливается всеми красками и вытягивается во вращающуюся воронку. Я понимаю: это переход в другой мир, и он способен засосать меня целиком…


Часть 1

Где-то за пределами России политический эмигрант Всеволод Чернозуб подводит меня к обшарпанному автобусу с надписью "МИНСК-1972" и приглашает зайти. "Все хорошие люди вынуждены жить в этих автобусах, — сообщает он. — Но там тепло и можно как-то устроиться". Я замечаю: вдоль заснеженной, слякотной улицы припарковано множество старых советских ЛиАЗов, ЛАЗов, "Икарусов". Перед ними кое-где люди готовят еду на кострах или печках-буржуйках, курят, разговаривают. Мы залезаем в автобус. Там как дома: сушится бельё, дети скачут, женщины смеются, суровый дядька читает газету. "Здесь я живу, — говорит Сева. — И тебе место найдется". "А где живет Навальный?" — спрашиваю я.

(Интересно, что в этом месте я, кажется, проснулся и некоторое время бодрствовал, а возможно, мне приснилось во сне, что я проснулся.)


Часть 2

Мы с Навальным идём по слякотной, заснеженной улице сквозь снегопад. Странность в том, что вечер сменяется дневным светом и снова темнеет, реальность как бы мерцает. "Вы слишком залипаете в фашизм, — говорю я Навальному. — Так и фюрером стать недолго!" "Понимаешь, — отвечает он, — мне приходится балансировать, видишь, какая обстановка вокруг?" Мы в этот момент выходим на большое трамвайное кольцо. Снова день. Огромная толпа закутанных в платки и тряпки людей, в основном женщин, похожих на беженок, ждут трамвая. "Я совершенно не согласен с вашими взглядами, — заявляю я Навальному, — но из уважения готов с вами выпить!" Тут подъезжает трамвай, но нам в него не попасть — слишком много желающих. Вдруг из трамвая начинают выносить чьё-то тело — это женщина со страшным зелёным лицом. Все расступаются. "Она больна!" — кричит кто-то. Её кладут на снег возле остановки. Женщина ещё жива, её губы что-то шепчут, но прямо на наших глазах она умирает. "Эпидемия ширится", — сообщает рядом мужчина в шапке-ушанке. "На трамвае не поедем, — говорит Навальный. — Пойдём, поищем кабак поблизости!" Мы снова идём сквозь снегопад, опять вечер. Навстречу люди тащат на санках или на руках тела умерших с забинтованными лицами. А вот и вход в подвальный кабак! Вывеска над входом: "КРУЧЁНОЕ САЛО". Спускаемся вниз и попадаем в зал, где бухает в табачном чаду множество людей. Хохот, крики, баба в исподнем пляшет в дальнем углу. "Сядем здесь", — говорит Навальный. Садимся. Официантка в голубом переднике подносит графин водки и горшочки с какой-то бело-крапчатой массой, выложенной спиралевидной горкой. "Наша фирменная закуска — кручёное сало", — говорит она.


Часть 3

Идёт расследование убийства в многокомнатной городской квартире. Я задействован в качестве эксперта, рядом рассматривает в лупу отпечатки пальцев на мебели Сева Чернозуб. Входит главный следователь — это мужеподобная дама с усиками, толстая, с бигудями в волосах. "Что нового?" — спрашивает она. "Возьмите эти тряпочки! — протягиваю я ей некие обрывки. — Проверьте остатки биологических жидкостей и найдёте убийцу!" "Но где же мы найдём тело убитого?" — восклицает дама в бигудях, принимая мои "доказательства". 

Я захожу в соседнюю комнату и успеваю заметить, как из большого телевизора выдавливается, словно желе, вращающаяся радужная спираль и втягивает в себя мужчину в костюме. Зову Севу: "Смотри, что творится!" Мы вдвоём стоим перед выключенным телевизором. "Ну и что?" — спрашивает Сева. Телевизор включается, из него вылезает вращающаяся радужная спиралевидная масса, мы оказываемся поглощены ею. За окном комнаты исчезает город, появляется космический мрак и звёзды. Комната шатается. Мы еле держимся на ногах. Всё стихает. В дверь входит маленький человечек на коротких, скрюченных ножках, затем второй, весь кривой-скособоченный. "Добро пожаловать в наш мир!" — говорят они. Мы садимся на диван. В комнату набивается ещё человек десять—пятнадцать, некоторых я знаю, других нет. Человечек на скрюченных ножках начинает рассказывать: "Некоторое время назад наши учёные установили феномен воронки, открывающейся из вашего мира в наш, так вы попадаете к нам". "Не волнуйтесь, пожалуйста, — говорит Сева. — Как только воронка откроется вновь, мы сразу вернёмся обратно". "Не так-то всё просто, — качает головой скособоченный "инопланетянин". — Воронка работает только в одну сторону. Обратного хода нет! Наши исследователи попробовали пройти в ваш мир, посмотрите на нас, видите, что получается..." Все в ужасе смотрят на "инопланетян", понимая, что они и есть те исследователи. Маленький человек-безноженька продолжает: "Есть и ещё одно странное свойство воронки — ваши люди, проходя через неё, оказываются излеченными от всех болезней!"

Услышав это, смотрю на свою больную, искривлённую руку и вижу, что она совершенно нормально выглядит. "Мне больше не нужна операция!" — восклицаю я. Все смотрят на меня, а изуродованные "инопланетяне" по-доброму качают головами и улыбаются. Я просыпаюсь.


Сон во сне

Во сне я в гостях у Вари Авдюшко. Собираюсь как раз уходить. Она мне говорит: “Пойдёшь домой, посмотри там на детской площадке, как мой кот с собакой играет”. Я иду по улице и прохожу через детскую площадку. Там действительно бегают собака типа рыжеватого сеттера и бело-чёрный кот. Они играют: на земле стоит ребром прямоугольная деревяшка размером с кирпич, кот ходит рядом, как бы делая вид, что ему всё равно, потом бросается резко к деревяшке, а собака тогда на него, не пуская, и так они кругами вокруг деревяшки кружатся, иногда коту удаётся её повалить, тогда собака берёт её в зубы и переносит на соседнее место, ставит на ребро, а кот идёт чуть поодаль параллельно, как бы глядя в другую сторону. Мне становится интересно, а на детской площадке стоят разные аттракционы: качели, песочница, карусель, и среди этого — стремянка возле дерева. “Как будто дерево красили с неё”, — думаю я и залезаю на стремянку. Замечаю при этом, что босой, и ступеньки больно врезаются в ступни. Сверху удобно смотреть за манёврами кота и собаки. В какой-то момент кот словно теряет интерес к игре и вдруг встаёт на задние лапы, машет мне передней лапой, а потом уходит. Собака садится рядом с валяющейся деревяшкой. Я со стремянки кричу ей: “Видела, как этот кот сделал, лапой мне махнул? Можешь так же?” Собака встаёт на задние лапы и машет мне лапой. Я думаю: “Да она же человеческую речь понимает! А кот что, тоже?” Собака смотрит на меня. Я ногой пробую нащупать ступеньку стремянки, но её нет. 

Пугаюсь этого и — просыпаюсь. 

Дальше я стою в фойе перед двумя лифтами в доме, а рядом со мной Григорий Аросев. Я рассказываю ему свой сон. “Интересно, есть у этого сна какое-то особое значение?” — волнуется он. “Я не думаю, что сны что-то значат, это просто твой собственный мозг может что-то сообщать”, — говорю я. Открывается дверь лифта. С нами заходит очень высокий пьяный человек. “Вот США, допустим, в Ливии…” — говорит он задумчиво. “И что?” — спрашиваю я с внезапно возникшим раздражением. В этот момент лифт останавливается, но двери не открываются, а в щель видно голубое небо. “Мы что, на крышу прямо выехали?” — удивляюсь я и просыпаюсь опять, но уже по-настоящему. И записываю этот сон.


Сон про новые гугл-очки

Оказался я в США в новых гугл-очках, позволяющих снимать всё вокруг как в реальности, во всех деталях и в четырёх измерениях — то есть фактически записывая копию реальности. Очки выглядят очень модно: прямоугольная узкая пластина, темнеющая на ярком свету, которая сама собой держится на носу без дужек. Я нахожусь на гигантском стадионе, на презентации нового альбома Билли Айлиш с названием The Story Of My Beautiful Family. Концерт проходит тоже в виде четырёхмерного видеоклипа с полным погружением в альтернативную реальность. Звучит музыка, Билли Айлиш поёт практически оперу с общим сюжетом про детство, домик на реке, куда они ездили с родителями, их старую квартиру. Зрители всё это видят, слышат, чувствуют в сопровождении удивительных спецэффектов: плывём в лодке по реке, вдруг река перетекает в улицу, а мы уже в автобусе, мгновенно возводится дом, и мы оказываемся в готовой квартире, куда входят улыбающиеся родственники и т. д. Такова новая супертехнология, помещающая человека внутрь меняющейся реальности. Одновременно со мной шоу наблюдают около 500 000 тысяч человек на стадионе. Мы словно сливаемся в единог мегазрителя, ведь все видят и чувствуют одно и то же. Ощущение от концерта очень праздничное, но сквозит лёгкая тревога, а у Билли Айлиш, которая словно ведёт нас по этому миру, иногда на глазах блестят слёзы. Наконец, она поёт главный хит с таким припевом:

This is my beautiful family,
And my house is full of them.

И вот всё кончилось. Спускаясь по лестнице в толпе, вижу на параллельной дорожке девушку, у которой внезапно рвётся футболка, и становится видно грудь. Она заметила, что я этот момент снял гугл-очками, и недовольна. Тут же прячу очки в карман со страхом, что поймают и будут проблемы. На выходе со стадиона контроль — тяжеловооружённые полицейские в очках-пилотах, как у Джо Байдена, и надо через рамку пройти. Я спокойно прохожу, вспоминая, что на моих очках нет металлических деталей. Один из “Джо Байденов” машет мне рукой, мол, все окей, свободен.

Выхожу на улицу. Ещё светло, до вечера далеко. Я стою на парковке, тоже гигантской, откуда с рёвом разъезжаются разноцветные автомобили совершенно фантастического вида. Мне приходит в голову, что стадион и парковка напоминают то место в Нюрнберге, где нацисты проводили свой съезд, снятый в фильме Лени Рифеншталь. Я вынимаю из кармана и разглядываю новые гугл-очки. Думаю: какая же удивительная технология! Надеваю их… Включаю… И снова вижу ту же самую девушку, и снова у неё рвётся футболка, и снова я иду к рамке с “Джо Байденами”. В этот момент я в панике понимаю: очки поймали меня в loop, эта сцена будет мною проживаться вечно! И просыпаюсь.


Сон с лестницей

Во сне я спускаюсь по каменным древним ступеньками, сточенным тысячами ног, сквозь щели в камнях пробивается трава, виден зелёный мох. Лестница узкая, слева обрыв, там клубится туман, вдалеке видны поросшие зеленью горы. Справа каменная стена, вся в выщерблинах и трещинках. Чей-то голос над ухом не перестаёт комментировать в стиле экскурсовода: “Аккуратнее, придерживайтесь за стену, посмотрите налево, видите розовую птицу? (Действительно, в тумане медленно взмахивает крыльями огромная розовая птица.) Осторожно, не подскользнитесь, эти ступеньки очень скользкие из-за мха”. 

Так я спускаюсь, а голос что-то рассказывает про эту местность, это всё довольно интересно и как-то связано со мной, но ничего не запомнилось. Кажется, голос сказал, что каменная стена — это то же самое, что моя память. Идти приходится невыносимо долго, но вдруг лестница заканчивается, стена поворачивает направо и за углом продолжается, но я иду уже по земле, всё так же ведя правой рукой по каменной кладке, здесь видно, что стена сложена из каменных блоков. Слева в нескольких метрах — густой лес, влажно, жарко, голос бубнит: “Продолжайте движение вдоль стены, в лес ходить не надо…”

Так тоже иду я довольно долго. Змея с зелёно-жёлтым орнаментальным узором скользит из-под ног, голос успокаивает, что она не ядовитая, пугаться не надо, но я всё равно пугаюсь. Наконец, я снова поворачиваю вправо за угол и вижу лестницу, уводящую круто вверх. “А теперь нам туда, — говорит голос. — Аккуратно, ступеньки очень скользкие…” Начинается трудное восхождение, я тяжело дышу, голос бубнит какие-то истории про флору и фауну. И вот я на самом верху. “Что ж, пора прощаться, — говорит голос. — Идите прямо, и вас встретят мои коллеги”. Голос или говорившее невидимое существо отлетает от моей головы куда-то назад, я иду дальше по выложенной камнями тропинке, но стена по правую руку всё ещё тут, я иду вдоль неё, другого пути нет, темнеет, словно настала ночь, потом светлеет, и я оказываюсь у начала лестницы, ведущей далеко вниз.

”Здравствуйте! — говорит тот же самый голос, притворяющийся, что он теперь другой. — Вам надо пойти вниз по этой лестнице, только аккуратно!” В этот миг мой взор словно взмывает высоко вверх, и я вижу всю эту структуру целиком — исполинский древний храм-пирамида, частично выточенный из горы, лестница по периметру, и я понимаю, что хожу без конца вокруг него. “Так вот в чём дело!” — осознаю я и просыпаюсь.


Сон про деревню преступников

Во сне мы долго лезем по осыпающемуся горному склону, выкарабкиваемся на серпантин, тянущийся в туманную даль. Вместе со мной условные друзья — ни лиц, ни личностей не различаю. Нас встречает проводник, его скрывает туман, очертания теряются. Проводник говорит: "Вот это и есть Святая Гора. Теперь мы пойдем в гости к преступникам". Долго идём по серпантину, возникает ощущение опасности. 

Мы то ли в пещере, то ли в низкой хижине, там сидит множество детей в одинаковых одёжках. Проводник говорит: "Вот, это деревня преступников". Я спрашиваю: "А где родители?" Тут же понимаю, что мы и есть — родители преступников. В следующий момент сна мы стоим на лугу, кругом пасутся коровы, влажная трава, туман. Человек в военной униформе приближается как-то боком, подпрыгивая, приседая, размахивая руками, лица его тоже не видать. Проводник поясняет: "Это глава местной администрации". Человек в униформе подпрыгивает ко мне вплотную и что-то лопочет прямо в ухо, у него шершавые, влажные губы. Может, его нет, а это просто корова вплотную подошла.

У меня в руке оказывается странная, спирально вывернутая сабля. То ли меня сейчас убьют, то ли мне надо кого-то убить. Подбегает собака с высунутым языком и дышит, очень громко, её дыхание заглушает все звуки, меня охватывает паника, я начинаю тыкать во все стороны саблей. Туман сгущается, под ногами шевелятся камни. Я думаю: "Заблудился! Заблудился!" Оступаюсь и падаю в обрыв… И просыпаюсь на кровати, в ладони еще мгновение леденеет ощущение ребристой рукояти страшного оружия. Через секунду-две я встаю и записываю сон.


Сон про португальского поэта

Во сне кто-то говорит: "Ты вот интересуешься поэзией, а ты видел выступления португальского поэта?" "Нет. Но я не понимаю по-португальски", — отвечаю кому-то я. "А это неважно. Смотри!" В следующий миг я оказываюсь зрителем в древнем амфитеатре, зелень пробивается меж потрескавшихся камней, на которых расселись сотни зрителей. Внизу на арене стоит мужчина с вьющимися чёрными волосами. У него несколько асимметричное лицо, чуть полноватые щеки, нос как груша небольшая. Очень живые, блестящие глаза. Я хорошо запомнил его лицо и уверен, что никогда не встречал в реальной жизни. Он одет в костюм со смещенным влево галстуком. Тишина. Поэт произносит несколько слов по-португальски. Люди вокруг начинают хохотать. Я слышу странную рифмовку, улавливаю незнакомый ритм. Люди хохочут до слез. Португальский поэт поднимает палец. Молчит. Все умолкают. Он говорит одно слово, что-то вроде "паштуш" или "коштуш". От смеха некоторые падают с мест. Поэт быстро произносит несколько фраз. Нависает молчание. Все ждут. Он громко чеканит напевный и плотный текст. Люди поражены. Некоторые вскакивают, другие переглядываются. Поэт ждёт. Все успокаиваются. Он тихо говорит несколько слов. Я запоминаю что-то вроде "муарду" и "милиашту". Молчание. Люди словно окаменели. Воздух стал как масло. На одном из камней замерла серая цапля. Вдруг она взлетает. Я словно взлетаю вслед, амфитеатр уходит вниз, вдали видно темно-синее, тревожное море. "Вот он какой, португальский поэт", — говорит кто-то. Я обрушиваюсь в море и просыпаюсь.


Сон про букву

Во сне приснилась фраза: "Отсутствие прохода сквозь лес не должно отвлекать оставшихся здесь от главного — Берёзовой Буквы П!"


Сон про удвоенный мир

Во сне я оказался в параллельном мире. Слева за плечом незнакомый мужчина, я слышу голос и чувствую присутствие, но не вижу лица. Он говорит: "Перед нами удвоенный мир. Здесь всё так же, как в обычном мире, но если приглядеться, то здесь всё удвоено". А мы сидим в уличном кафе. Передо мной чашка кофе. Приглядываюсь и вижу — там две чашки. Смешно: хочешь взять чашку и промахиваешься, попадаешь рукой между двух. А в небе два месяца. И всех людей по двое. Но я сам один. Тут мой спутник говорит: "В удвоенном мире очень весело, но есть одна опасность. Если ты встречаешь себя, то можно умереть". Мы уходим из кафе и оказываемся на просторной площади, в центре которой большой прямоугольный пруд, а по берегам необычной формы фонари, похожие на цепочку ДНК с большим шаром сверху. Но ещё день, фонари не горят, вдоль набережных прогуливаются удвоенные жители удвоенного мира. Вдруг в небе гул. Я вижу низко летящий самолет, только один. Мой спутник кричит: "В этом самолете летишь ты!" Вдруг я вижу его — это мужчина в кепке с длинным козырьком, закрывающим лицо, он присаживается на колено, а на плечо вскинута портативная ракетная система. Он прицеливается и стреляет в самолет. Ракета попадает. Взрыв. В пруд падают горящие обломки. Я бегу прочь, понимая, что надо скрыться, и оказываюсь в аэропорту. Сажусь в самолет. Мы взлетаем. В иллюминатор вижу пруд, самого себя и рядом — того, кто целится. Я понимаю: мой самолет сейчас будет сбит. И просыпаюсь.


Чужой сон про камни

Много лет назад в каком-то эзотерическом самиздате я вычитал, что если заговорить со спящим человеком, направив звук голоса ему в живот на два сантиметра ниже пупка, то в ответ с тобой заговорит его бессознательное. Однажды я проснулся среди ночи, а рядом спала любимая девушка. Она лежала на спине, заложив одну руку за голову, а другую вытянув вдоль тела. Было тепло, одеяло куда-то делось. Я наклонился над ней близко-близко, нацелившись в живот. В голову не пришло ничего умнее, кроме как спросить вполголоса: “Где ты сейчас находишься?” Неожиданно она ответила необычно низким голосом: “Между двигающихся багряных камней”. Я слегка опешил, но задал следующий вопрос: “Какие они?” “Рубчатые”, — ответила она, заворочалась и повернулась на бок. Я вышел на балкон. Виднелась пустынная улица, мерцали редкие окна многоэтажек. Как чаще всего и бывает с эзотерическими прорывами, полученная от бессознательного информация не имела практического смысла, хотя слегка тревожила. Я вернулся в комнату, залез в кровать и вскоре заснул. Боюсь соврать, но, кажется, ничего особенного мне в ту ночь не приснилось.

Сергей Соколовский: 17-Я ПАРКОВАЯ УЛИЦА (STONED EDITION)

In ДВОЕТОЧИЕ: 38, Uncategorized on 20.01.2022 at 19:39
ЖЕНИТЬБА ГРУФФАЛО

        Поэзия — последнее прибежище негодяя, как принято считать в здешних джунглях. По этому поводу всегда стоит шум.
        За стремлением к разнообразию тоже всегда стоит шум. Настоящему солдату он ни к чему. Груффало там.
        Скорее всего, он просто сбежал, пока я находился в беспамятстве, но мне приятно думать, что у него сложилась личная жизнь. Да, на самом деле я знаю, что обманываю себя. Он ведь хотел погубить человечество, не так ли?


ЗАМОЧЕК И ЦЕ́ПОЧКА

        Золотые крылья желания. Розы над Берлином. Пора бы снять с них еловый лапник.


ПЯТЬ ЗВЁЗД

        Разной степени достоверности. Никому ни о чём нельзя рассказать. Никакого внутреннего мира нет.
        — Никакого внутреннего мира не существует?
        — Никакого внутреннего мира нет.
        Меня обступили призраки. Меня окружают болота и леса. Тебя окружают болота и леса. Будем считать, это тоже форма прощания. Двенадцать лет назад в моей руке покрылся трещинами стакан.         Двенадцать лет и один день, если точнее. Прошлой ночью было двенадцать лет, если совсем точно.


ПРОПУСК

        В нижнем ящике письменного стола. Малиновки заслышав голосок, я девять грамм свинца вобью себе в висок.
        — Какая глупая цифра!
        — Какая цифра?
        — Девять. Попробуй другую цифру.
        — Другое число?
        — Другую цифру.


НАРЦИССИЧЕСКОЕ РАССТРОЙСТВО

        В мире только один настоящий лжец — это я.
        Вокруг меж тем зеленеет травка, поют птицы, люди делают карьеру, идут к успеху, а в небе то Солнце, то Луна. Я бы даже извиняться за это не стал.
        Ещё, бывает, блеснёт в каком-нибудь дупле истинный бриллиант, но совы — со́вы намн


МАФИЯ

        В городе Палермо никогда не заходит солнце. Но и никогда не восходит, как следствие.
        В городе Палермо никогда не наступит ночь — до тех пор, по крайней мере, пока незадачливые столовращатели не перестанут вызывать призрак Гертруды Стайн. Гертруда — Героиня Труда, если верить пролеткультовским святцам.
        В городе Палермо не бывать — в игру «Мафия» на грязной кухне не играть с отбросами (но не общества; все были детьми).
        Однажды роли будут распределены так, что симптоматическое раз и навсегда станет жирной добавкой к обманчивой процедуре. Как сладка победа, доставшаяся даром каким-то чужим, совсем чужим людям. В городе Палермо, где же ещё.
        — Есть один вариант. Но плохой.


КОВИДНЫЙ ЭКСПРЕСС

        Неделикатное предложение, сделанное в тамбуре.
        Луна, сделанная в Гамбурге, за ковидным окном экспресса. Оконным седлом. Хотелось сделать совсем другой выбор. Ваши желания исполнит выдающий атлет Ганс Мхеидзе.
        — Замени грузинскую фамилию на другую какую-нибудь. Глупость же.
        — Стоило бы заменить атлета на борца для начала. А вместо желаний — вызов или заказ.
        — Или приказ! Борца заменим на призванного солдата!
        Дорожный шум заглушил пустые разговоры случайных пассажиров при лунном свете. А вскоре и от них самих — следа не осталось.


ВЕЧЕР СУДНОГО ДНЯ

— Бог умер тогда, когда наша цивилизация победила за счёт неспособности к созерцанию. Потому такой грязный интерес к восточным медитативным практикам. Мы пытаемся сделать что-то по-настоящему нужное, правильно?
— Слуги сатаны — вот вы все кто.
— Опять на каком-то дурацком языке говоришь.
— Всем помочь нельзя, так говорят, да? Так правильно говорить?
        Под темнеющим небом простирался огромный город, будто вогнутый внутрь себя из-за собственной же тяжести. Говорили, когда-то здесь было озеро. Но это неправда. Озера не было. Была лишь граница, идущая по каменистым вершинам окрестных холмов. Берег никогда не существовавшего озера. Двое мужчин — один долговязый в военной форме, другой гражданский — пытались переложить друг на друга ответственность за всё, что происходило под звёздным куполом от самого начала времён. Версии одних и тех же событий значительно различались.


ЭВАКУАЦИЯ

        Памятник на одной могиле в Венеции. Поставленный в годы советской оккупации и потому вечно находящийся под угрозой сноса. Но левые активисты не позволяют. До поры до времени.
Памятник на одной могиле в Звенигороде. Ну тут просто: пришло время там побывать.
        Оба памятника имеют равную меру воплощения в реальности. Это самое важное, о чём у меня нет права забыть.
        Эвакуация обеих Венеций началась с Дворца дожей и Зимнего дворца. Потом — Исаакиевский и Сан-Марко. Последними были крысы.
        Русские забрали с собою всё. Оставили пару новых праздников, что финнам, что итальянцам, но у финнов они популярнее. Дети, резвящиеся на пустынных песчаных отмелях, — что может быть лучше? Когда они вырастут, автобусы будут возить их на политические мероприятия.


ЛОЖЬ РЕГГИ

        Как один из вариантов более современной танцевальной программы.
        Стриженый растаман в грибах с топором — вот и вся биография. Спасибо, не в кирзачах! Колдун, прозорливец! Нечестивец! Прага, пророк, продрог. Да, запятая где положено. Это просто перечисление.
        — Спотыкающееся?
        — Время от времени. В нужных местах.


НА УГЛУ ГАНДИ (ЧАСТЬ I)

        А ну-ка песню мне пропой, товарищ Бендер. Товарищ Швондер. Товарищ блендер, в конце концов, ведь известно, блендер блендеру глаз не выклюет. В отличие от двух предыдущих.
Эволюционный держите шаг. Сам держал, старался: самодержавие в наши дни сохранило только психологический смысл. Никакой политики. Никакой-никакой-никакой.
        На углу улиц Ганди и Свободы в нашем городе растут цветы. Ещё там стоят светофоры. Они стоят хорошо. Поставлены хорошо. Они нужны для того, чтобы не возникало ощущение тупика.


НАЗВАНИЕ ИЛИ ЗАГОЛОВОК

        Рецензия на убийство. Уважаемый жанр, всегда его все любили. Тысячелетиями.
На подвижной лестнице Спинозы я займу последнюю ступень. Стремясь к преступной, гибельной неподвижности. Выжил — значит, убийца.


ПУЛЬСИРУЮЩАЯ КРИТИЧНОСТЬ КОЛЛЕКТИВНОГО ТЕЛА

        Квест «секс под кей» сдан. Велик русский язык и могуч.
        — Могуч-могуч.
        — Могуч-могуч, — кому-то захотелось добавить этой истории несколько красных полос. Тёмных, намного темнее вишнёвого.
        — Чёрный чай тоже могуч.
        Чупа-чупс, который ушёл на дно. Не в силах проснуться, скатился к мальтузианству маленьким шерстяным клубком:
        — Город большой. Можно и прорядить.
        Не лечат мух в стране ветеринаров и сирот.


ДАРВИНОВСКИЙ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ

        — Тяга к чистоте формы заставляет страдать. Жак Сежест диктовал Орфею похожие послания.
        — Кокто по-разному трактовал поручения, которые Смерть давала своим подручным.
        — Дятел. Долбишь одно и то же, как дятел.
        — Муха жужжит подобно перематывающейся аудиокассете.
        — Стакан воды пропускает свет.
        — Зеркала должны больше отражать.
        — Птица поёт при помощи пальцев. Один раз.
        — Юпитер делает слишком разумными тех, кого хочет погубить.
        — Механическая музыка бывает удивительной.


В МИРЕ ЖИВОТНЫХ

        «Один мёртвый мужчина, одна мёртвая женщина и один живой мужчина». Так мы расписали текущую долговую ведомость.
        В детстве я не играл в ковбоев, не читал Майн Рида и Фенимора Купера, даже фильмы с Гойко Митичем достались чуть более старшему поколению. Westworld не был частью личной живой повседневной культуры, в отличие от крестоносцев и стран-участниц Второй мировой войны; не был прочувствован на уровне глубокого взаимодействия с миром, обществом, людьми, стаей диких животных.
        Зато теперь я в этом мире живу. Воплощая в жизнь чужие подростковые грёзы. Прикольно по-своему.


ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ДЖЕННИ КУРПЕН

        Представляю, как мы беседуем с Артуром Аристакисяном, а вокруг вьётся любящий территорию посольства одной из балтийских стран британец Гашиш:
        — О Дженни нужно снимать кино.
        — У тебя есть готовый сценарий?
        Вторая реплика ещё более непредставима, чем первая. Поскольку сценарий, написанный самой Дженни, превосходит любой другой: заложенное в нём естественное право на неприкосновенность частной жизни маркирует какую бы то ни было внешнюю драматургию как интервенцию.
        — Ставит её на колени.
        — Тоже непредставимо.


ТИПОГРАФИЯ НА ЯГОДНОЙ УЛИЦЕ

        23 марта 2021 года — выборы в кнессет. Испытываю беспокойство, как завзятый болельщик. Как Витя (другого способа понять его страсть к футболу у меня нет).
        Стою напротив дома, в котором когда-то была типография. Сделал бы здесь фото, даром что на месте типографии «Пятёрочка», но ведь и здание совсем другое, прежнее снесли. Но всё же сделаю снимок: «Город Виноград» обрёл материальное воплощение внутри этих стен. «Трупак» — тоже внутри этих стен.
        Точнее, внутри стен, которые стояли на месте нынешних. Прежние снесли. А сейчас это скорее витрины, чем стены.


ЩЕДРОСТЬ

        Обнаружил, что выход из метро закрыт. Я и раньше это знал, но обнаружил только сейчас.
По правде сказать, даже ещё и не обнаружил. Вот выйду из вагона на «Новослободской», тогда и обнаружу. Минут через пятнадцать. Пятнадцать минут — это недолго. В этом несложно убедиться.
Будем считать, я вышел через закрытый выход. На самом деле прошёл через «Менделеевскую», но думаю, что могу позволить себе скромный самообман. Большую часть жизни мы обманываемся куда щедрее.
        Несравнимо щедрее.
        Теперь о том, зачем я здесь вышел. Точнее, почему. Потому что хотел зайти в «Кофикс» напротив старого дома. Правильный «Кофикс», с мезузой.
        Будем считать, зашёл. Будем считать, отоварился благовониями в колониальной лавке напротив, около второго подъезда. Будем считать, вышел из первого.
        Свернул в подворотню, развеяв массу иллюзий.


СМЕХ

        Девять жизней известного москвоведа. Яркий художественный текст памяти москвоведа. Документальный кинематограф. Опасное соседство. Всё позади.
        Над городом вьётся дым.
        Город в руинах. Догорает здание университета на Воробьёвых горах, сообщая, что там осталось, чему гореть. Поверженные мосты преграждают реку. Бульварное кольцо замкнулось навеки. Громко грохочет смех.


МЕСТО ПОД ЗЕМЛЁЙ

        Иногда кажется — с некоторыми вещами пора прощаться. Иногда кажется — вот они, те вещи.
Ужас осознания содеянного приходит потом. В очень редких случаях приходит в процессе.
        — Это смотря что считать процессом. Танец — это процесс? В вашей логике, подозреваю, процесс. Но знаете, на чём я вертел такую логику? На хую вертел! На хую вертел!!!
        — Полегче, придурок.
        — На хую вертел!!!
        Звон бьющегося стекла достойно завершит этот короткий рассказ. Люди часто думают, что их мысли нельзя узнать.


НА УГЛУ ГАНДИ (ЧАСТЬ II)

        — Я от него не боюсь заразиться. В нём вирусу поместиться негде, — слышу перед тем, как выйти на улицу.
        Зелёные кресты многочисленных аптек зазывают как-то особенно плотоядно, особенно жадно и похотливо, на грани оскорбления общественной морали, оскорбления религиозных чувств.                   Нечего хорошему, доброму человеку делать в аптеке.
        Даже такому, как ты, нечего там делать. Иди в поле, съешь побольше травы, глядишь, ненароком целебная попадётся. Душу свою не губи, вот о чём речь. Водки выпей, упади в канаву, замёрзни к следующему утру до смерти — главное, сбереги душу. Не продавай душу. Не заходи в аптеку.
        — На углу Ганди пронзительно завывает ветер. 


ДУРАКИ

        — Если скорбь не уродлива — значит, это не скорбь. Что-то другое. Разновидность просветления? Не уверен.
        — Скорбь не уродлива. Никогда. 
        Интерьеры для этого диалога явно должны быть куда богаче предложенных реальностью. Обгоревший чайник должен быть убран. А музыку вообще лучше выключить.
        — И развести собеседников по разным палатам. 


РЕПРОДУКЦИЯ

        Штормовой ветер усиливался, срывая черепицу с крыш и с корнем выдирая деревья. Золото северной осени осталось в прошлом, настолько далёком, что даже ностальгические воспоминания казались фальшивыми, внушёнными чем-то средним между мировой культурой и кондитерским производством. Доступные средства связи отступили в страны с более подходящим климатом, а любые намёки на дружественное жильё были уничтожены едва ли не космического масштаба катастрофой. От молитв было не больше толку, чем от проклятий. Успокоительные средства действовали так, как действует отвар ромашки после сквозного попадания в голову. 
Штормовой ветер усиливался, и тогда она поступила так, как поступали все филифьонки в её роду. Исторгла из себя Филифьонку и прогнала прочь.


ШКОЛА ЖИЗНИ

        Суицид — это роскошь. Доступная только очень состоятельным людям. Отчаяние, разочарование, невыносимое унижение, острое отвращение к себе, гулкая звенящая пустота и прочая общедоступная поебень не имеют ровно никакого отношения к делу. Исключительно деньги. Та космическая валюта, которой должно быть достаточно, чтобы откупиться от собственного существования.
        Пара шустрых пацанчиков решила открыть по такому случаю ссудную лавку. Один сидел внизу, принимал клиентов, в меру неряшливо вёл расчёты, а другой занимался внешним оформлением предприятия и взаимодействовал с кредиторами. Своих денег у наших героев не было ни гроша.
        Однажды после нелёгкого рабочего дня они бродили в оффлайне, кое-как склеив расползающийся холст с неопределённым пейзажем, и наткнулись на золотую жилу. Дела пошли в гору, кредиты были выплачены, бизнес, как говорится, цвёл, только что-то во всём этом было не то.
        — Я! Я знает, что было не то! Я хорошо училось и хорошо изучило, что было не то! И сейчас всем об этом поведает.
        — Никто никому ничего не поведает. Урок окончен.


ЗАПЛАТИТЬ ЗАПЛАТУ

        Одно время часто приходилось слышать: «Любой каприз за ваши деньги». Сейчас так больше не говорят, это устаревшее выражение. Представители самых разных социальных слоёв — подчас технически неперемешиваемых — предпочитают другие выражения.
        Смело можно сказать, что других выражений в океане — по самую ватерлинию. По самую щиколотку. Ветхая клетчатая заплата из клетчатой ветхой ткани, да и та — выплачивает чей-то чужой успех, без сколь-нибудь видимого человека. Не чужой — ты не можешь это не понимать. На смену непришитой заплате из лисьей рубахи пришла колода Таро.
        Это Груффало шлёт привет.

Ольга Федунина: РАДИАЛЬНАЯ СНОВ

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 19:31
        Сны, которые мы видим, реальны. Бусинами четок они нанизываются на жизненную нить, протянутую между А и Б, между Я и Ты, зарождением и исходом. Нить, которая попадает вдруг в щербинку бытия и в любую секунду может быть перерезана острым краем. Тогда кольцо четок распадается и становится линейной протяженностью, которая, однако, случайным движением руки преобразуется в знак бесконечности. Иллюзию разорванной вечности. Сон раздваивается между тем, кто видит и кто помнит о нем, между тем, кто бежит, и тем, кто наблюдает за беглецом, без оглядки летящим в пропасть. Между собой и другим, и между собой и собой-как-другим. Встретить себя во сне, заглянуть в свое лицо значит на мгновение слиться с этим другим, стать целым, чтобы, разомкнув ресницы, снова оказаться отколотой щепкой. Наяву мы неодолимо разъединены с собой-другим, но не ощущаем этого в своей фальшивой целостности.
Эта история реальна. Она составлена из подлинного пути, из снов и слов, увиденных, услышанных, занесенных в дневник и сожженных. Осторожно, двери закрываются, следующая станция…

                …Войковская.

        Вхожу в полупустое кафе: полумрак после ослепительного солнца, запах корицы и кофе, фоновый гул голосов, в котором невозможно разобрать слова. У меня здесь назначена встреча, но странно, что не могу вспомнить, с кем и в какое время. За дальним столиком спиной ко мне сидит темноволосая девушка. Облокачивается на стол, волосы закрывают часть щеки и правое плечо. Ждет меня. Медленно подхожу. Чтобы убедиться, нужно заглянуть ей в лицо, и вот это почему-то оказывается невозможным. Леденеет затылок, рваный сердечный ритм отдает в руку. Заставляю себя наклониться к ней. Так в триллере наивная до бесстрашия героиня открывает шкаф с мумией предыдущей жертвы. Отвожу в сторону волосы, открывая свое собственное лицо.

                Сокол. Ношение масок и перчаток во время проезда по-прежнему обязательно. 

        Режу яблоко и рассекаю свою руку. Две раны — на яблоке и на плоти, ярко-алая кровь сливается с кожурой плода, взятого от древа познания неизбежного. Следующая станция…

                Аэропорт. Уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы! Уступайте места инвалидам, пассажирам с детьми, людям пожилого возраста и…

        Я в старом отцовском доме, который вот-вот должны снести. Брожу по квартире, заваленной всяким хламом, вхожу в маленькую комнату, которая раньше предназначалась для меня. Запахи, скрип старого потемневшего паркета — из прошлого. Вдруг поднимается холодный ветер. Сперва думаю, что это дует от окна, но ветер усиливается, не гонит, а пытается пригнуть меня к земле. Сопротивляюсь, пока могу, потом ложусь на пол, прижимаюсь к дереву щекой. Просыпаюсь с чувством безысходности: почти умерла. Беременна собственной смертью.

                Динамо, переход на станцию «Петровский парк» БКЛ. Будьте осторожны при выходе из последней двери последнего вагона.

        Старое кладбище в черте города, стена с выпавшими кирпичами — черта между жизнями там и здесь. Бродим между могилами — то сушняк, то Гримпенская трясина, из лона которой влажная трава нерасторжимыми путами оплетает, втягивает в себя. Тот, кто рядом (но никогда не вместе), пытается перебраться на камень, а я вдруг перелетаю «прыжком лосося», забыв о неподъемной тяжести собственного тела. Нет, он по-прежнему рядом со мной, даже чуть впереди, наклоняется над совсем заросшей могилой. Трещина через всю плиту мешает прочесть почти стершуюся надпись. Здесь много таких могил, порой только покосившийся и насквозь проржавевший крест напоминает о том, кто там, под ним, кто все еще здесь — до первой трубы, до последнего суда. Забава мертвых — зацепить крестом, дремучим терном прикрывая лица, чтобы прохожий огненным листом мог помянуть, проклясть или проститься.
Трава оплетает пальцы, рвется под обручальное кольцо, стягивает змеиной спиралью руку. Влюбленные безвинно входят в рай, а дьявол поджидает их за дверью. Стоя за плечом того, кто все еще рядом, вдруг понимаю, что там — это я. Мое имя скрывает трава, мое лицо было на разбитом медальоне и давно раскрошилось. Под камнем сим? Под сапогом? Единовременное ощущение тяжести и легкости, будто под телом (не)случайного возлюбленного, который в этой расщелине секунды — вместе, а потом будет только рядом, вместе — уже никогда. Место женщины — под. 
Но никакого страха, препятствия, стены, как если бы их никогда не было. Вероятно, потому что я сразу там и здесь. Внутри и вне себя, в любви и утрате, под землей и над ней, куда он не дотянется даже взглядом. Живая и мертвая. Я во всем и все во мне. Посмотреть ему в лицо значит увидеть себя.

                Белорусская, переход на кольцевую линию и выход к аэроэкспрессам…

        Помня свое место, почти невесомо опираюсь на его руку. Но мгновенно засыпаю, если в метро кладу голову ему на плечо. Моя последняя пристань, дающая такую силу, которая ему и не снилась. Силу слабой недоженщины, знающей, что она никогда не будет любима. Dieu, Julie. Страх, желание, нежность, горечь, безнадежность, отчаяние, любовь, боль. Все время, каждую минуту — боль, от которой ломит левую лопатку и плечо. Все по справедливости: тот, кто вернул жизнь, может по праву забрать ее. Я уже его потеряла, в тот самый миг, когда разомкнула объятия, или даже раньше, когда ответила на первый поцелуй. Все во мне поколеблено, утратило прежнюю целостность, а новое никак не складывается из этих обломков. То лишнее, то не хватает, то приходится не к месту. Только по ту сторону не стану для него чужой. К мертвой приходишь ко мне, как ни разу к живой.

                …Маяковская … метрополитен — транспортное предприятие повышенной опасности. Запрещается создавать ситуации, мешающие движению пассажиров.

        Начинаем дурачиться, делаю вид, что хочу кинуть в него шишку, и вдруг лечу спиной вниз. Оказывается, сзади была только что выкопанная могила. Падаю бесконечно долго и кричу, зову его по имени. Он бросается к краю ямы, пытается меня вытащить. Помню, как хватаюсь за его руку со страхом, что утащу за собой вниз. Наконец, оба выползаем из этой ямы и лежим возле нее, не в силах подняться, все перепачканные в могильной земле. Вдруг начинаем целоваться, он ласкает меня, особенно грудь, которая, кажется, и наяву не оставляет его равнодушным. Дыхание пресекается от долгого поцелуя. Тогда отстраняюсь, встаю и отряхиваю с себя землю. Он лежит и смотрит на меня, явно ожидая каких-то слов, но молчу, чувствую только внутреннюю готовность уйти. 

        Внезапное ощущение внутреннего отрыва, будто ничего и не было. Снова сон: ударила себя чем-то обоюдоострым в лоб, а боли нет. Вероятно, потому что знаю — никогда не случится между нами этого пресловутого «вместе». Просто прислоняюсь к нему, как побитая собака ушибленным боком. И совсем не хочется говорить, от слов одни неприятности, а уж сколько от правды… Помолчим, слова убьют друг друга.

                Тверская, переход на станции «Пушкинская» и «Чеховская».

        Безнадежно замужем. За каменной стеной. Как у всех: порой муторно, но жить можно. Так перегонами проходят столетия, пока вдруг он не говорит мне, что это не жизнь, не брак и вообще ничто. Тогда понимаю, что это значит — предать сразу троих, но петля уже затянута влажной, кладбищенски цепкой травой. Не вырваться. Просыпаюсь от удушья в насквозь промокшей с левой стороны рубашке.

                Театральная.

        Стою на мосту где-то в промзоне. Ветер на всем белом свете, в рукавах моей одежды и спутанных, как трава, волосах. За спиной, так близко, что могу чуть отклониться и дотронуться, грохочет товарняк. Внизу пустота, и надо прыгать, убедив себя, как в «Матрице», что можно долететь и не разбиться. Тошнотворное томительное чувство неизбежности. Подтягиваюсь, чтобы перебросить свое тело через перила, и вижу, как из черной декоративной вазы пробивается травинка.

        Ей нужно было на «Охотный ряд», ему — уйти с «Площади Революции». Оба не успели открыть глаза, чтобы не забыть свои вещи и вовремя выйти из вагона. Встретились там, где нет темноты. Их поезд вышел из точки А и не вернулся в пункт NN. Это был их общий сон, как у Анны Карениной и Вронского, где под скрежет железа можно услышать:

                …конечная, поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны! За нахождение в поезде, следующем в тупик, предусмотрена административная ответственность согласно законодательству…
                Уважаемые пассажиры, соблюдайте спокойствие, поезд скоро отправится.

10–11.11.2021

София Камилл: РИТА

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 19:28
Рита открыла свой лошадиный рот и улыбнулась (или засмеялась) камере, издав при этом сдавленный звук, похожий на скрип двери или отрывистое "ха". Она поправила свою розовую кожаную куртку с железными вставками. Она была маленькой женщиной, ей было около пятидесяти (может быть больше), волосы её были тонкими и ломкими и напоминали сено, но не цветом. Они были оранжево-коричневыми. Маленькая женщина, но очень похожая на лошадь. Она то ли улыбалась, то ли ей очень хотелось чихнуть от яркого солнца, которое просвечивало между берёзками. Они были накалены и, казалось, сочились белым берёзовым соком. 
 
Где история без предыстории?
Рита была доброй женщиной, или, по крайней мере, у неё было сильно выраженное чувство долга перед человечеством. В берёзах она оказалась по повелению толстой женщины, которая, так и не назвав своего имени, упрашивала её сняться в рекламном ролике. Возможно, этот рекламный ролик и был заказан Ритой, но она забыла, потому что страдала склерозом.

Толстая женщина выглядела странно за камерой, которая казалась меньше – на фоне яркого розового летнего платья. Они приехали на угловатой машине Риты, которую она называла Pink Colada. Странно, но розовый не был её любимым цветом. Больше всего ей нравился голубой, но не как цвет, а как слово, и слово только русское. Блю, блё - только русский и грустный голубой. Наверное, голубые – то есть редкие, udda*, только в русском обозначаются цветом. Рита не помнила, кто она по профессии, но кто-то большой, иначе зачем ей берёзовая роща и благотворительное видео? Своим женским типом она была похожа на Дарью Донцову, которую она раньше, довольно давно, когда её имя начиналось с таинственного "С", ненавидела.

У Риты не было детей. Она отморозила свои внутренности в детстве, а усыновлять или удочерять ей совсем не хотелось. Ей казалось, что после этого останется только горькое послевкусие бумаги и принтерных чернил. Рита редко думала о прошлом. Не то, чтобы оно было неприятным, но его было слишком много. И на неё накатывала умственная лень. 

Снова солнце в глаза, и Рита предлагает толстой женщине в розовом платье с камерой и бусиками на шее сесть в машину. И толстая дама, недоверчиво посмотрев на Pink Colada кивает и поочерёдно засовывает разные части своего тела на переднее сиденье. Рита, радуясь своим маленьким размерам, запрыгивает за руль и снова чихает от солнца.

Бензин тратится
Природа катится
в пропааасть

А теперь можно открыть секрет. Роща оказалась не рощей, а маленьким прир. муз-ем, и розовая Pina Colada вырвалась из стеклянных дверей его шара. Снаружи воздух сгущается, и Рита с облегчением вдыхает грязь и смог в лёгкие. Как она ненавидит природу, берёзу, рощи, солнце, а главное, розовый цвет!


* редкие, непарные (шв.)

Некод Зингер: ДЕЛО ДАЖЕ НЕ В ТОМ, ЧТО ЭТО СОН

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 19:21
    ФРАГМЕНТ РОМАНА "СИНДРОМ НОТР-ДАМ"  
      
          Молодой человек, прозванный Блондином и Мистером Икс, дернулся в своей постели и резко пробудился. Наверное, перед этим он стонал или хрипел – кто знает. Временно в его комнате не было ни одного соседа: Мальчиш пропал, Майзеля выгнали с позором, а теперь, говорят, призвали в армию. Скоро, конечно, подселят кого-нибудь, но пока ему даже некого беспокоить своими ночными кошмарами.

           Этот сон, вернее, различные вариации одного и того же мучительного сюжета, возвращались не часто, но регулярно, раз в две-три недели. Суть всего происходившего в них сводилась к тому, что, совсем ненадолго выйдя из здания хостеля во внутренний двор или просто свернув в какой-то знакомый на вид коридор, спустившись на нижний этаж и пройдя каким-то путем, то через подвал, то через подсобные комнаты за кухней, он в конце концов оказывался где-то за пределами дома, в городе, а оттуда, как бы внимательно ни старался следовать по собственным стопам, уже не способен был вернуться обратно. 

           Сам по себе сюжет такого рода, видимо, знаком многим, возможно, даже каждому, кто в своей жизни так или иначе спал. Что отличало кошмары Блондина от всех прочих, так это постоянно менявшиеся города, в которых он совершенно неожиданно оказывался, едва перейдя какую-то неведомую границу, отделявшую Нотр-Дам от всего остального мира. Каждый из них был ему как будто давно и хорошо знаком, их названия, приходившие на ум, как только дверь монастыря оставалась за спиной, звучали надежно. В каждом из них он однажды родился и некоторое время рос, вполне независимо от всех остальных. Исхоженный вдоль и поперек Париж, множившиеся по ходу действия Ленинградские острова, Барселона, разлинованная, как его тетрадь, Лондон, состоявший из бесконечных переходов из парка в парк. Вот только в сонных этих городах, кроме названий, не было ничего общего ни с Парижем, ни с Ленинградом, ни с Барселоной, ни с Лондоном, и это не только сбивало с толку, но и наводило самый, пожалуй, тоскливый из всех возможных оттенков ужаса – ужас неузнавания. Или даже хуже того: какая-то одна, весьма существенная деталь была вполне узнаваема, но всё, что ее окружало, решительно противоречило ей, просто не лезло ни в какие ворота. 

           Однажды, обнаружив, что вверх от фонтана Невинных, по обе стороны Рю Сен-Дени расстилаются пустыри с незаконченными новостройками, он совершенно потерял голову. Ему было уже не до размышлений о том, каким образом, выйдя из монастыря у линии прекращения огня в Иерусалиме, он вдруг очутился посреди Парижа. Внезапная неспособность ориентироваться в родном городе вызывала куда большее недоумение. Первый страх, вернее только легкий намек на страх, терялся в потоке леденящего душу ужаса от неожиданного открытия собственной беспомощности, несостоятельности, полной утраты ориентации. Что-то оказывалось безнадежно нарушенным, видимо, вовсе не в здании, из которого он вышел, сам того не желая, не в городе, оказавшемся не тем, на который он рассчитывал, но в нем самом! Словно выходил он вовсе не из уютного приюта страждущих душ, а из себя самого, которому и прежде не следовало доверять. Но то, что было прежде, и то, что начинало твориться после выхода, не поддавалось никакому сравнению. И тяжело было сознавать, что выйти из себя может вполне сдержанный и даже смиренный человек, не склонный к резким движениям, вроде него. Still waters run deep  – однажды он слышал такое выражение. Крылатое выражение.

           Выходил он всякий раз за какой-нибудь мелочью. Иногда собирался купить сигареты в баре на первом этаже, хотя наяву не курил и никакого бара в монастыре, конечно, не было. Обнаружив, что бара с сигаретами нет, он как-то незаметно, всё еще разыскивая его в одном из совершенно незнакомых боковых проходов, выходил наружу, быстро, какими-то скачками всё больше удаляясь от дома, хотя двигался медленно, даже вяло. Какие-то незнакомые люди, которых он спрашивал, где можно купить сигареты, охотно сообщали ему, что киоск находится сразу же за углом. За углом оказывалась совершенно незнакомая площадь, от которой отходили две улицы, а еще в одном углу виднелся мост через канал. Он знал, что легче всего запомнить дорогу, если выбрать мост – улицы ведь ничего не стоило перепутать, но, уже идя по мосту, понимал, что принял неправильное решение. Мало того, что никакого киоска на другой стороне канала было не видно, он чувствовал, что ему даже думать противно о табачном дыме. Лучше вернуться как можно скорее. Уж он-то знает, что мосты, как ничто другое, заманивают, затягивают зазевавшегося в свою линейную бесконечность! Ведь не в первый же раз с ним это происходит. Дело даже не в том, что это сон. Подумаешь – сон! Он и во сне прекрасно помнил, что и наяву с трудом справлялся с соблазном мостов. Но, даже если мост приведет его на другой берег, из Пешта в Буду, из Галаты в Эминёню, из Нового Места в Смихов, отыскать обратный путь будет практически невозможно. Всё вокруг него может кардинально измениться, стать неузнаваемым, как иногда случается по пути домой из кафе «Ма ѓа-таам», который наяву он может проделать с закрытыми глазами. Именно с закрытыми – так вернее. Нет, следует развернуться прямо сейчас и по тому же мосту, неважно как он называется и через какую воду переброшен, идти обратно к площади, а от нее – к родному монастырю. 
Вода была важнее всего прочего. Имелось во всех его скитаниях одно место, неизменно наполнявшее его ощущением внезапно нахлынувшего счастья. Место это называлось Мертвым морем и представляло собой чистый источник живых вод, прозрачных, сладких и совершенно свободных. Если удавалось проснуться в тот момент, когда его светлые струи вспыхивали на солнце, наступало спасение. Но чаще всего он задерживался, пытался напиться или даже поплыть, и тогда его немедленно отбрасывало обратно, на мост.

           На мосту он вспоминал, что не следует пытаться тупо идти вперед. Убеждение обычно действовало, он разворачивался и успешно возвращался на площадь. Это было уже полдела. Впрочем, он на практике прекрасно знал, что полдела – это ничто, даже не одна сотая, и фиаско в деле, решенном наполовину, в сто раз тяжелее. Но нельзя терять голову, вполне достаточно потери того серого берета с пупочкой, вроде яблочного черешка, расставшись с которым в детстве, он уже никогда больше не рисковал надевать головные уборы. Значит, нужно взять себя в руки и пройти обратно по короткой улице, по тому самому узкому проулку, которым он шел в самом начале. Кажется, это было по правую руку от моста. Но то, что его ждало справа от моста, совсем не было похоже на давешний проулок – широкий бульвар с тополиной аллеей и лавками посередине, может быть, нравился ему куда больше всего того, на что он мог рассчитывать в Иерусалиме, но в его статуарном великолепии было одновременно и что-то отталкивающее. Никогда, никогда не чувствовал он себя своим на всяческих Champs-Élysées и Unter den Linden, а тут еще в конце бульвара маячил какой-то, явно православный, собор с луковицами куполов, похожий на Нотр-Дам не больше, чем сам он был похож на себя с длинными белокурыми локонами, до первой стрижки. Значит, нужно как можно скорее вернуться на площадь и от нее пойти по другой улице. Но на этот раз площадь его подвела. Не то чтобы это была другая площадь, кое-какие детали ясно указывали на то, что площадь та же самая. Только вот расходившихся от нее улиц стало гораздо больше. Следовательно, единственное, что оставалось, это двигаться в каком-то одном направлении, скажем, налево, и заглядывать во все улицы, не покидая площади: в конце одной из них он, рано или поздно, обязательно увидит Нотр-Дам. Он миновал две, три, четыре улицы, пять, шесть, семь… Нет, эта площадь никак не могла быть той, прежней – у нее совсем другой масштаб. На такой площади можно было бы провести целую жизнь, даже несколько жизней. Это же ему и поможет: сколько тут людей! Целая толпа, и каждая из этих личностей в истории, каждая двуногая частица этой толпы чувствует себя здесь, как дома. Значит, нужно просто спросить, как пройти к Нотр-Дам. Первый же спрошенный желает знать, угодно ли ему сократить путь или же он, из боязни заблудиться, предпочитает идти по прямой. Он думает, что раньше бы обязательно поддался на провокацию, стал бы пробираться дворами и всё бы испортил окончательно. В детстве он вообще очень плохо ориентировался, взрослые назвали его то Иван Шошанин, то Hanns Guck-in-die-Luft.  Однажды он отправился со склянкой Jägermeister и горчичниками к дядюшке Дольфи, когда тот приболел, но было холодно, и он решил срезать от Belzigerstraße… Нет, об этом кошмаре лучше даже не вспоминать! Но кое-чему печальный опыт все-таки учит! Он, может быть, и Guck-in-die-Luft, но уж никак не Przemądrzały kiełb,  и не готов клюнуть на эту удочку. Он попросил показать ему самую простую и ясную дорогу: если он пойдет очень быстро и не сбиваясь с пути, то успеет вовремя вернуться. 

           Этот момент, на каком-то этапе возникавший в его мучительных блужданиях, был особенно важен: в Нотр-Дам кто-то ждал его возвращения. Для него возвращение вовремя было делом чести. Если задуматься, то выходит полная чепуха: ну кто его может ждать, перед кем ему отчитываться? Наяву такую ситуацию просто невозможно себе представить. Да пропади он вовсе, как пропал этот Мальчиш, сгинь без следа – никто на всем свете не только не обеспокоится, но даже и не задастся вопросом, где же теперь этот чудак. Но во сне простое нахождение в своей комнате превращалось в моральный долг, в главнейший элемент кодекса чести. Без него Нотр-Дам попросту перестанет существовать, рассыплется по камушку, а без Нотр-Дам и весь мир окажется под угрозой крушения. И всё из-за его глупого неумения ориентироваться.

           Любезный прохожий велел ему идти по следующей улице направо до третьего поворота налево, а оттуда, ни в коем случае не сворачивая, до конца, пока он не окажется у садовой ограды, где нужно снова повернуть налево и, перейдя трамвайные пути, выйти в переулок, ведущий прямо к Нотр-Дам. Всё шло как по маслу, только вот от ограды сада, где проходят трамвайные пути, никакого переулка не было видно. А все прохожие сделались крайне недружелюбными, притворялись, что не слышат или не понимают его. Наконец, какая-то особенно злая блондинка в длинном плаще заявила ему по-латышски: «Es nesaprotu ebreju valodu!»  Час от часу не легче! Это был не Париж, не Иерусалим, не Берлин даже. Неужели Рига, с которой у него связано столько воспоминаний? Увы, все как одно рижские воспоминания были о том, как он куда-то не дошел, заблудился, потерялся, опоздал или, в лучшем случае, не был допущен. Да чем же такие случаи лучшие? Это, наверное, самые худшие случаи: перепутанный пароль или неправильный костюм. Но самое неприятное – сумасшедшие, которые еще берутся давать советы.

           Эти сумасшедшие или, как их еще называли, «ненормальные» теперь становятся редкостью. Но прежде, в годы детства, встречались на его пути едва ли не каждый день, вызывая одновременно и ужас, и слегка смущенное восхищение.

           У уборщицы в домоуправлении был сын, постоянно повторявший гнусавым голосом, почти без всякого выражения: «Даймячик, даймячик, даймячик». Он увязывался за каждым, кто оказывался в поле его зрения, всегда, даже в жару, наряженный в пальто и серую ушанку, всегда сопливый, и не желал отставать: «Даймячик, даймячик, даймячик». И кажется, никто никогда так и не дал ему мячика. В конце концов, мячики, как справедливо замечено, на дороге не валяются, они, как говорится, «дорогого стоят». Но дело не только в этом. Он подозревал, что у этой беспросветной неотзывчивости была и другая причина: все его изрядно опасались. Слишком он был бледный, слишком сопливый, но главное – слишком целеустремленный, как какой-нибудь псих Циолковский, как будто на мячике для него свет клином сошелся, словно он стремился к нему, как так называемые «дети солнца» к своему далекому светилу. И это пугало.

           Воспоминания детства входили в сонные странствия по городам так просто и естественно, словно и в те далекие годы он спал и всё это видел во сне, который просто еще не закончился. Интересно: можно ли сфотографировать эти сцены по методу доктора Тушки?

           С появлением этой мысли зачастую наступало пробуждение, постепенно, далеко не сразу раскрывавшее ему глаза на действительное положение вещей и медленно приносящее частичное успокоение. (Для того, кто регулярно видит такие сны, полное успокоение невозможно, но с течением часов и дней ужас значительно притупляется и временами остается где-то на периферии сознания, почти не мешая жить и даже иногда видеть совсем другие сны.)

           Но иногда блуждания во сне продолжались гораздо дольше, множась и дополняясь всё новыми поворотами. Тут всё зависело, вероятно, от внешних причин, в той же степени, в какой от них зависит первое побуждение к выходу в незнакомое пространство. Вот, например, сигареты. Не исключено, что мысль о покупке сигарет возникала оттого, что Майзель по ночам курил то гашиш, то «Ноблес», не выходя из комнаты и совершенно не задумываясь о том, как его курение действует на соседей – не самых, скажем прямо, здоровых людей на свете. Иногда же срабатывал какой-то другой механизм, куда менее объяснимый, и вместо сигарет его выманивала наружу острая необходимость приобрести газету или вывезти кем-то по ошибке оставленный в его комнате огромный, неповоротливый велосипед-тандем. 

           Велосипед начал разваливаться на части еще в коридоре. Потребовалось выносить его детали по отдельности, и ему, как это ни удивительно, удалось дважды дойти до угла улицы Колен Израилевых и благополучно вернуться за новой порцией железной рухляди. Смещение пространства началось лишь тогда, когда он, не ожидая никакого подвоха, вышел за дверь с задним колесом в руках. Навстречу ему сразу же попался очень мрачный генерал, недружелюбно заявивший, что городская улица – не место свалки металлолома, особенно колес, способных катиться как по ровной, так и по наклонной плоскости, тем самым угрожая ни в чем не повинным прохожим, и если он хочет избавиться от ненужных ему деталей, то следует временно сложить их во дворе и вызвать полицию, скорую помощь или пожарную команду с машиной, способной забрать хлам. Генерал пошел дальше, не оглядываясь, и он мог бы не обратить внимания на его слова, но совесть и страх перед армейским чином не позволили просто прислонить колесо к стене углового дома. Всех людей в военной форме он с первого взгляда, даже не видя знаков отличия, да и совершенно не разбираясь в них, делил на солдат и генералов. Солдаты вызывали болезненное сострадание, ощущались как братья в нелегкой судьбе, а генералы наводили ужас. Он дошел до ворот, ведших во двор и, словно исполняя приказ, зашел внутрь. Лучше бы он этого не делал. Стоило ему опустить колесо на пустую иссохшую клумбу с гипсовым бюстом Менахема Усишкина в середине двора и обернуться к воротам, он немедленно понял, что начинается давно знакомый ему кошмар, и всё внутри сжалось в болезненном ожидании. 

           Явление знакомого с детства изобретателя принесло минутное облегчение. Этот «не совсем вменяемый», по общему определению, бородатый дяденька въехал во двор на четырехколесном велосипеде собственного изобретения, с зонтиком и мелодичным клаксоном, исполнявшим второй такт марша из оперы «Аида». На сей раз он хитро подмигнул спящему. А ведь прежде никогда не обращал на него внимания. Он был частым гостем в их краях, но, в отличие от мальчишки, страдавшего по мячику, похоже, никем не интересовался. Изобретатель был, как говорили, «весь в себе», и никто не понимал, зачем вообще заезжал в их двор. Заедет на своем вездеходе со стороны Советской улицы, издаст неизвестно к кому обращенную абиссинскую трель и быстренько уезжает. Но он-то еще в детстве всё понял: бородач был влюблен в Аиду Ибрагимовну из четвертого подъезда. Немножко дедукции – и связь оперного марша с безответным чувством к этой одинокой старухе, бывшей эсэрке, делалась очевидной. Только она никогда не реагировала на знаки внимания изобретателя. Вот и в тот раз, в том дворе, ничего не произошло. Бородач развернулся на своей машине, проехал вокруг клумбы и попросту исчез.

           Ворота, хоть и оставались на месте, но были заперты на засов, к счастью – не снаружи, а изнутри. Он изо всех сил навалился на засов, стараясь сдвинуть его вправо, но тот, вместо того чтобы вести себя, как положено, развалился на части, в точности как велосипед, а бюст основоположника на клумбе со скрипом покривился, не то от сопереживания, не то от гадливости. Так или иначе, ворота раскрылись, и можно было покинуть этот неуютный двор. Надо было спешить, иначе его застукали бы на месте и обвинили в порче коммунального имущества. Бежать, пока не поздно! Улица Колен Израилевых, как он и опасался, была уже совсем не той улицей. Излишне говорить о том, что бежать он не мог. Невозможность бега во сне знакома каждому спавшему и многократно описана в художественной и научно-популярной литературе. Гораздо хуже было то, что в своих неуклюжих попытках быстро двигать ватными, плохо подчинявшимися ему ногами, он потерял ориентацию и бдительность, да так, что и сам не заметил, как попал на незнакомую площадь с рождественской елкой посередине. Теперь уже не вызывало сомнения, что он находится в каком-то маленьком католическом городишке, и до Иерусалима ему придется добираться на транспорте, скорее всего, по воздуху. Легкие самолеты отправлялись прямо с площадки, при ближайшем рассмотрении оказавшейся не ратушной или соборной площадью европейского городка, как ему сперва показалось, но небольшим аэродромом с несколькими взлетными полосами, разгороженными еловыми аллеями. Но первый же летчик, к которому он обратился, чуть не поднял его на смех. «Если уж лететь в Иерусалим, то на помеле! Тоже мне придумал: Иерусалим! Нет никакого Иерусалима!» «Как нет? Куда же он делся?» «Нет и не было!» «А Нотр-Дам есть?» – со слабой надеждой спросил он. «Дам сколько угодно, но тарифы повысили», – доверительно сообщил авиатор. «Раньше ведь как было? Всё девки, швали да путанки – ширпотребсоюз. А как дамы завелись – готовь, шевалье, портмоне». Впоследствии, попадая в похожие ситуации, он часто вспоминал тот ужасный аэродром и испытывал, сквозь ужас и тревогу, изрядное облегчение от того, что безвыходного аэродрома нет, и можно продолжать поиски, сворачивать в новые улицы, выискивать какие-то смутно узнаваемые приметы. Собственный отчаянный вопль продолжал стоять у него в ушах еще долгое время после жуткого пробуждения. 
Нет уж, про велосипед и самолет лучше даже не вспоминать. Даже внутри кошмара куда спокойнее иметь дело с топографией городов, знакомых хотя бы по названиям. В велосипеде было что-то зловещее с самого начала. Видимо, ужасала сама мысль об этой машине, даже в самом простом своем варианте крайне неуравновешенной, на которую он никогда, с тех пор как расстался с трехколесной детской игрушкой, не рисковал усесться. 

           Не в пример ему, выход за газетой, случавшийся чаще всего, каждый раз начинался самым невинным образом и в прекрасном настроении. Даже киоск с газетами всегда оказывался на месте, прямо за воротами монастыря. А ведь в нем продавали не только газеты, журналы и телефонные асимоны , но и сигареты. Он даже успевал подумать о том, как странно, что, ища сигареты, ни разу не видел этого киоска. Удивительнее же всего было то, что место это казалось ему прекрасно знакомым, хотя не только отсутствовало в реальности, но и вообще было совершенно условным, без каких-либо особых примет, словно макет, сработанный из картона и тускло раскрашенный начинающим архитектором, лишенным всякой фантазии. Наверное, узнавание было связано с предыдущими посещениями это места во снах и, по той же самой причине, при виде киоска немедленно включалось ранее совершенно отсутствовавшее ощущение тревоги, обещавшее вскоре перерасти в настоящую панику. Нужная газета иногда в киоске оказывалась, иногда – нет, но это дела не меняло. Страх, что он может не найти обратного пути, что он скорее всего не способен будет его найти, что у него, в сущности, нет ни малейшего шанса найти его, абсолютно вытеснял всякий интерес к газете, и желание ее приобрести казалось уже совершенно абсурдным. Из-за такой глупости выйти из дома! Когда он не только не читает никаких газет, но и прекрасно знает, чем кончаются такие авантюры! Вот сейчас этот Витебск, в котором он провел годы, окажется напрочь перестроенным. Еще бы: для расселения всех нахлынувших в город беженцев потребовалось возводить множество новых кварталов, а в старых сносить прежние невысокие дома и строить на их месте небоскребы.

           На углу Фрунзе, там, за школой, где когда-то находился лекторий, жила девочка, как говорится, «необъятных габаритов», хромая и постоянно улыбавшаяся. Ей было уже за тридцать, а то и под сорок. Она тяжело шагала, держась руками за маму, седую и красивую, из тех, кого принято называть «бывшими» и «благородными», видимо, посвятившую дочери всю свою жизнь. Эта неразлучная пара, завидев его издалека, начинала радостно кивать и приветственно махать ему руками, так что никакого пути к отступлению у него не оставалось. «Как поживаешь, милый дгуг?» – всегда спрашивала его мама, аристократически картавя, а девочка смеялась и повторяла на свой лад: «Милый длуг», с таким видом, как будто только о нем и мечтала дни и ночи напролет. По непреложной семейной традиции, с ними нужно было непременно постоять и поговорить пару минут посреди центральной улицы, зачастую где-нибудь у перехода, то есть, «на виду у всего света», вызывая у этого «света» неприятное, какое-то гадливое любопытство. Огромная девочка закатывала левый глаз и, повторяя «милый длуг», по-птичьи клёкала, содрогаясь от наслаждения.
Тут вполне могли появиться еще и сестры – Лялечка и Лилечка, «не разлей вода, не развей огонь». Они жили в овраге, к склонам которого лепились десятки деревянных избушек, в одной из таких развалюх, среди самой мрачной в городе публики, кур и картофельных полей, и ежедневно выходили в город, наряженные и накрашенные, как на театральную премьеру. Они вальяжно прохаживались по проспекту Ленина, заходили во все магазины, где их крепко недолюбливали, потому что они никогда ничего там не покупали. Лялечка и Лилечка, двигавшиеся в унисон, были абсолютно не похожи одна на другую и, скорее всего, сестрами числились только в силу какой-то общепринятой легенды: ведь Лилечка была усатой костлявой брюнеткой черкесского типа, а Лялечка – миниатюрным белесым колобком. В их почти механической синхронности вкупе с неуместными нарядами было нечто жутковатое, словно две заводные куклы, волшебным образом выбравшись из коробок на курьих ножках, отправились околдовывать человеческий мир.
Но всё это происходило где-то в белорусской глубинке, на брегах Двины. Иное дело Стокгольм, куда его периодически посылали на какой-то съезд. Стокгольм – сама устойчивость, сама респектабельность и стабильность. Он, конечно, никогда не хотел туда отправляться: ни съезд неизвестно кого и чего ему не был понятен, ни желания сдвигаться с места не было. Но ему объясняли, что делать там ничего не надо, выступать, голосовать, петь «Jeszcze Polska nie zginęła» ему не придется, и единственная его задача – вовремя вернуться домой, в Нотр-Дам, да и путь в Стокгольм предельно короткий: нужно только, выйдя из подвала в западном крыле, обогнуть здание с короткой стороны и, перейдя наискосок через площадь, свернуть в переулок между газетным киоском и автоматом газированной воды. И он всякий раз соглашался, не найдя доводов против. 

           Вот и сейчас, в своем последнем стокгольмском сне, поняв на каком-то этапе, что он зашел уже слишком далеко для того, чтобы вернуться домой самостоятельно, он решил, что на сей раз будет гораздо умнее, чем прежде. Прежде он много раз поддавался на ошибочные или намеренно фальшивые объяснения местных жителей, в результате чего неизменно запутывался самым чудовищным образом. Теперь же он не станет слушаться первого встречного, а спросит, по крайней мере, троих-четверых, и сделает свои выводы, приняв во внимание различие мнений. Ведь это ему вообще свойственно – принимать во внимание всякие глупости… Впервые подумалось еще об одной дополнительной опасности: а что, если все они, сколько бы он людей ни спрашивал, пошлют его прямиком на иорданскую территорию? Там он точно пропадет – не убьют, так арестуют, станут бесконечно разбираться: кто, откуда, куда, зачем да почему. Уж лучше бы убили. Ведь иначе такая затеется сарацинская ярмарка, такая тяжелая восточная волокита… А его единственная задача – вовремя вернуться. Однажды ему даже удалось доехать из Стокгольма почти до самого дома. Трамвай, в котором он, миновав Саббатсберг, Угстургсгатан, Остермальм, оставался уже в полном одиночестве, совершенно неожиданно дотащился до заградительных укреплений у самой линии прекращения огня и вожатый громко крикнул: «Mene ulos ennen kuin muutan mieleni!»  Но он подумал, что не вполне понимает, с чьей стороны пограничной полосы он находится, и остался сидеть в трамвае, сделавшем круг и медленно двинувшемся обратно, за границу. Тут нужно, пожалуй, добавить, хотя это к делу и не относится, что повез он его уже не в Стокгольм, а без всякого объявления отправился в Лейпциг: Schopenhauerstraße, Virchowstraße, Baaderstraße…
Иногда он начинал подозревать, что во всем виноваты ведьмы, с детства сбивавшие его с правильного маршрута. Ведьмы почти ничего плохого не делали, но, встретив одну из них, можно было спокойно расстаться с надеждой найти дорогу. Их трудно было поймать на какой-то явной ненормальности. Но при этом, принадлежность этих дам к сословию ведьм являлась фактом, так сказать, «данным в ощущение» и не требовавшим доказательств. Старшие, впрочем, ни о чем таком не догадывались. Они не замечали ни желто-фиолетового излучения одной из этих любительниц создавать хаос и сеять тихую панику, ни источаемого другой острого запаха шампиньонов, а хождение третьей на тонюсеньких каблуках-шпильках невероятной высоты, так же, как и ношение ею розового парика, воспринимали как легкую безобидную причуду молодящейся старушки, не более того.

           На сей раз, даже не заметив в округе ни одной ведьмы, он не ограничился мнением одного горожанина. Нет, он твердо решил, не двигаясь с места, что бы ему ни советовали, спрашивать, как дойти до Нотр-Дам, сразу нескольких прохожих, и только после этого сделать свои выводы. Но все вокруг повторяли в один голос: «Лучше вам спуститься в метро. Там всё ясно и логично, следуйте за схемой маршрутов и станций, которая висит на каждой стенке, на каждом столбе». 
Но спуск под землю представлялся ему принципиально новым, безрассудным и совершенно неприемлемым ходом, грозившим принести с собой новые мытарства. Нет, извините, думайте что хотите, но у него есть собственная голова на плечах. В метро он не пойдет. Даже по самым строгим меркам, времени у него было более чем достаточно. Ведь только добравшись до Стокгольма, он выкинул из головы всякую мысль о конференции и тут же развернулся, чтобы отправиться в обратный путь. Перед самой трамвайной остановкой заманчиво светился уютным желтым светом ночной магазинчик, и он решил на минутку заскочить в него, чтобы купить каких-нибудь продуктовых мелочей в подарок Арону, Сёме и главное – сестре Розали, в качестве вещественного доказательства того, что действительно побывал в Стокгольме на заседании. Конечно же, как часто случается во снах, он долго рылся на полках, а потом обнаружил, что ему нечем заплатить за копченую рыбу, леденцы и сгущенное молоко, но решил не расстраиваться и вышел на улицу. И увидел, что последний на этот день трамвай отъезжает от остановки. Досадно, конечно, но можно идти до конца вдоль путей или даже по путям, ведь трамвайные пути – самая ясная и однозначная вещь на свете. Но тут навстречу ему попался какой-то смертельно перепуганный итальянец, закричавший: «Sotto terra! Subito sottoterra!» 

           И он послушался, даже не спросив, в чем дело. Это было чудовищной ошибкой. На первой схеме, которую он внимательно изучил, спустившись по электрическому эскалатору, Нотр-Дам де Франс был обозначен на пересечении желтой и черной линий, на расстоянии двух станций, одной пересадки и еще пяти станций по прямой, но бесследно исчез уже на следующей, которую он стал рассматривать, находясь в вагоне. Мозг продолжал отчаянно работать. Хорошо, название Нотр-Дам де Франс на схеме отсутствует, но это не значит, что отсутствует сама станция. Вероятно, ее просто переименовали. Нужно спросить, где ему выходить, чтобы оказаться как можно ближе к хостелу Нотр-Дам в Иерусалиме. Но в его вагоне, кроме него самого, никого не было, зато в ближайшем к нему, вперед по ходу поезда, жизнь кипела: какие-то туристы плясали, взявшись за руки, влюбленные целовались, сидя к нему спиной, в толпе мелькнул даже кондуктор в униформе. Он вышел на следующей остановке, чтобы перейти в этот вагон, но сделать этого не успел. Поезд умчался, не дождавшись его. А тут еще стали одна за другой гаснуть лампочки вдоль путей, и большая люстра на потолке начала очень медленно меркнуть. Обливаясь холодным потом, он кинулся к застывшему эскалатору и принялся карабкаться вверх, чтобы успеть вырваться из-под земли до закрытия. В последний момент он прополз под непрерывно вращавшимся турникетом, с невероятным трудом отжал тяжелую дубовую наружную дверь и вывалился на улицу.

           Тут в его кошмаре появилась одна совершенно новая деталь. Сестра Розали – управляющая общежитием, та самая, что решает где, как и кому из них жить, и следит за соблюдением всех правил – в конце концов нашла его, совершенно измученного несколькими бессмысленными обходами круглой, как цирк шапито, станции метро, у одного из выходов, рядом с закрытой будкой новосибирского часовщика Фиделя. Вместо того, чтобы порадоваться такому счастливому стечению обстоятельств, она начала отчитывать его за то, что он никогда не может запомнить, как пройти в свою комнату, не говоря уже о постыдной привычке к вранью: он опять будет бессовестно клясться, что был в Стокгольме, хотя всякому ясно, что никуда он не уезжал и только прятался в метро и тянул время. При этом она протянула ему руку, приглашая следовать за ней. Но эта сестра Розали была совсем не похожа на себя. Во сне она выглядела просто страшно: с подведенными глазами, ярко накрашенным ртом, причесанная под Бабетту и в платье с декольте. Идти за этой сестрой Розали было еще опаснее, чем оставаться у метро.
Он отшатнулся, отчаянно дернувшись в своей постели, и резко пробудился. 
Фото: НЕКОД ЗИНГЕР
ФОТО: НЕКОД ЗИНГЕР

Наталья Абалакова: МИРАДЖ. ВОСХИ́ЩЕНИЕ ЕЛЕНЫ Ш.

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 19:11

(ИЗ КНИГИ «ПАДЕНИЕ В ПЕЙЗАЖ»)

Фотография Евы Жигаловой

Рассказывают, что восхищение Мухаммеда произошло почти мгновенно. Возможно, самое яркое переживание реальности заключается в приписываемой Традицией ему фразе «Глаза мои спали, в то время как сердце бодрствовало». По словам, переданным Айшой, его тело оставалось в покое, а чудесное путешествие в «отдаленную мечеть», Иерусалимский храм, совершила одна душа. В пересказе — восхищение, аль-исра ва-ль-мирадж «искупленного тела» пророка совершается таким образом, что его «природное» тело постепенно исчезает, растворяясь в мистическом остатке времени — «ангел, увлекая его в небо, опрокинул кувшин с водой, а когда Мухаммед проснулся, он успел схватить падающий кувшин и не дать воде разлиться», а «новое тело», обретенное в духовном опыте, становится основой того мистического состояния экстаза, что не нуждается ни в каких доказательствах, но может быть передано сообществу людей словесно.

И я принимаю решение: поставить видеокамеру на подоконник, направить объектив на золотой купол и снимать, снимать до тех пор, пока меня отсюда не вытащат, даже если мне придется истратить на эту съемку все имеющиеся кассеты. Это и будет мой фильм. Кажется, меня начинает клонить ко сну.

 Опять кошмар с видеокамерой. На этот раз, кажется, она у меня загорелась прямо в сумке, надетой через плечо. Вероятно, возгорание произошло от неисправной зажигалки, которую я, торопясь, сунула в то же отделение сумки. Вижу — на экране плавится пленка, исчезает изображение, а дыра все увеличивается, захватывая все большую поверхность этого экрана, отчего он заполняется ярким светом, от нестерпимого сияния которого, я, наконец, просыпаюсь: свет бьет мне прямо в глаза. Бросаюсь к сумке, которая, как всегда, висит на спинке стула, сквозь водонепроницаемую ткань ощупываю камеру – все на месте, и тут до меня доходит простая истина, что видеокассета — это не кинопленка и гореть не может, а если и горит, то совсем не так, как мне привиделось во сне.

В одном из текстов книги Берешит есть такие слова: «И сказали они: Давайте построим себе город и башню, главой до небес, и сделаем себе имя, чтобы не рассеялись мы по лицу всей земли. И сошел Бог посмотреть на город и башню, которые строили сыны человеческие… и рассеял их Бог оттуда по всей земле и перестали они строить город» (11:4-5). Истолкованием этого текста видится образ горящих башен Торгового Центра в Нью-Йорке. Наш современник, философ Петер Слоттердайк, пишет о том, что «рухнувшие небоскребы ВТЦ превратились в предупреждающий символ мести изгоев, восставших против величия господ». Несмотря на отсутствующий контекст для слов философа, сам образ пылающих небоскребов, как бы долго ни ходить «вокруг да около», нельзя прочесть иначе, чем грозное предупреждение, если говорить о визуальной стороне дела.

Помнится, беседуя с одним музыкантом, я говорила о движении и ритме – своеобразной основе человеческого существования, обсуждая фразу о «пламенном мече, вращающемся для охранения пути к дереву жизни»; мы «завелись», словно пытались прочувствовать сейчас слова Парменида о том, что «человек – мера всех вещей», и именно тогда мне вспомнилось название книги Сола Бэллоу: «В Иерусалим и обратно», и подумалось, не переиначить ли мне это название для моего фильма так: «Обратно… и в Иерусалим».

 Если справедлива мысль, что искусство претворяет тело в метаязык, то можно легко поверить и тому, что язык со всех сторон одинаков, а тогда стирается граница между текстом и комментарием к нему, а приближение нас (хотя бы в беседе с музыкантом) к тексту и удаление от него становится тем более недостоверным, зыбким, колеблющимся, недоказуемым. В нашем разговоре мы поднимались и опускались на несколько уровней вверх или вниз, чтобы неожиданно оказаться в одном и том же месте… Его «впадание» в текст, которое я называла «скоростью считывания информации», и мое «выпадение» из этого текста казались столь быстрыми и ошеломляющими, что на ум приходила известная легенда о двадцать третьей букве еврейского алфавита, провалившейся среди прочих букв и чудесным образом возникающей в нужный момент.

Снился мне Дом Собрания; он представлял собой сильно вытянутый прямоугольник, по стенам были расставлены стулья, чтобы в центре образовался узкий проход. В освободившемся пространстве мы решили ходить навстречу друг другу, встречаясь и расходясь, двигаясь в едином ритме, чтобы встретившись в некоторой точке, разойтись, дойти до противоположных стен, и снова двинуться навстречу друг другу, и так до бесконечности. При довольно слабом освещении, в максимальном удалении друг от друга, очертания расплывались, колебались, словно отражения в воде или в старинном зеркале. Я с трудом различала очертания человеческой фигуры на противоположном конце коридора – но вдруг человек отделился от стены и сделал навстречу мне первый шаг. В тот же момент мои собственные ноги вступили на этот неверный путь. Я видела, как лицо идущего навстречу мне человека обретает все более четкие очертания, расстояние между нами уменьшается, мы приближаемся друг к другу – его лицо уже отчетливо видно, мы подходим друг к другу совсем близко, останавливаемся. С такого расстояния, я могу, наконец, хорошенько разглядеть его лицо и смеющиеся глаза.

Пустынный пляж. Это должно было произойти здесь. Я вижу этого мальчика, моего ровесника. Кажется, он учится в математической школе и невероятно застенчив; говорили, что у него было сильное плоскостопие. Я же на вольном морском воздухе, пахнувшем хвоей и янтарем, отъелась от послевоенного лихолетья и выздоровела от городских болезней. Может быть, впервые в жизни почувствовав себя молодым и сильным зверенышем, я, обезумев от своего нового тела, свалившегося на меня, как дар небес, упивалась открывшимися возможностями. Как сумасшедшая, носилась я по берегу моря, заплывала так далеко, что отец уже среди волн не видел моей головы, да и сама я не всегда была уверена, что благополучно доплыву обратно; я предпринимала рискованные вылазки, отправляясь в далекие путешествия к устью большой реки, пробираясь по диким и пустынным пляжам, где время от времени натыкалась на остатки разбитых дотов, оставшихся от большой войны. Этот мальчик, невольный участник моих безумств, мучился ужасно; его отец пытался мне деликатно что-то объяснить про его плоскостопие, но разве может опыт взрослого человека стать надежным помощником и переводчиком общечеловеческих истин сумасшедшему подростку, для которого мир таков, каким он его хочет видеть. Никакие увещевания не помогали.

Однажды, во время одного из таких полных опасностей путешествий (упорно ходили слухи о том, что около заброшенных дотов могут даже оказаться не найденной саперами мины), мой спутник разрыдался и сказал, что дальше идти не может, на что я надменно ответила, что, если не может, пусть остается, а я пойду одна. Я прошла метров триста и, оглянувшись назад – его уже было почти не видно поняла, что он сидит на прибрежном песке. Я вернулась, подошла к нему, он уже снял сандалии и опустил ноги в воду. Когда я взглянула на его ступни, мне стало не по себе. До места, где мы все жили, было далеко, даже по взрослым меркам. Солнце садилось, хотя северные ночи не такие темные, как на юге. Мы посовещались и решили, что оба пойдем босиком по самой кромке воды, где ноги не вязли в песке, а вода в этом заливе, рядом с большой рекой не такая соленая, и не будет разъедать его раны. Около одиннадцати часов мы, наконец, доплелись до дома. Все его обитатели собрались у ворот и ждали нас. Мой отец взял меня за руку и сказал только одну фразу:

– Слава Богу, ты жива!

Отец его, обняв сына, – мне:

Ну, ты и клюква!

Я до сих пор, не знаю, что точно означали эти его слова. Мне так и не открылся их тайный смысл.

Моше Кордоверо сказал, что суровый суд скрыт в милосердии и любви.

Харольд Блум считал, что более позднее произведение не присутствует, а скорее отсутствует в раннем, не проявляясь на его поверхности, однако, оно в то же время содержится в его глубинах, в неявной, скрытой форме, еще не проявившись, оно уже наличествует в нем.

Покинув гостиницу в Тель Хае, мы по прямой дороге начинаем спускаться на юг, это шоссе 90 идет параллельно руслу реки Иордан, сначала мы проезжаем город Кирьят Шмона и, через некоторое время, по серпантину поднимаемся в город Сафед, или Цфат. В этом городе живет знакомый художник; он ждет нас на остановке автобуса, но почему-то мы его не сразу замечаем, хотя кто-то из автобуса кричит: «Вот он!». Хорошо. Теперь мы хотя бы знаем, что он нас ждет, но уличное движение здесь организовано таким образом, что остановиться сразу нельзя, мы проезжаем несколько десятков метров – и вот, внезапно возникает какой-то большегабаритный трак, но наш водитель Бениамин мастерски разворачивает огромный автобус на каком-то совершенно немыслимом пятачке, водитель трака тоже проявляет чудеса ловкости и мастерства, и мы благополучно разъезжаемся, расходимся в разные стороны дороги и уже подъезжаем к городской окраине.

Мы поднимаемся все выше, кажется, что Цфат расположен высоко в горах, словно настоящая крепость. Узкие улочки, многочисленные переходы, спуски, подъемы – все время приходится перепрыгивать со ступеньки на ступеньку. Основные краски здесь – белый и голубой, и поэтому любой другой цвет, словно «привязан» к этим. Считается, что голубой цвет, в который иногда окрашены даже стены домов – это цвет молитвы о ниспослании высшей милости. Этот цвет присутствует в израильском флаге. Кажется, пора сделать паузу…

В восточных странах синагоги часто строили около воды. Почему так? Мирчи Элиаде, скорее всего, объяснил бы это тем, что вода – это Тора. Микрокосм синагоги должен иметь в себе все. Может быть, вернее такое толкование: перейти воду, которая унесет прочь. На фотографии – кафедра (бима) она в форме восьмигранника, возможно, эта форма привнесена сюда из Испании. Но это всего лишь предположение, так как на территории самой Испании средневековых синагог не сохранилось. О них только вспоминали, и есть некоторые рисунки в старинных книгах. Мы входим вовнутрь и видим вдоль стен скамейки; и нам говорят, что ашкеназим сидят на скамейках, как в театре, а сефарды – вокруг кафедры. Стало быть, раньше пространство соотносилось с одним центром, а не с двумя. Свитки Торы достаются из ѓейхала, приносятся на кафедру, где их читают. Росписи – очень скромные; большинство восточных синагог не расписывалось вообще – не было ни фигуративной живописи, ни формальной. Какой смысл вкладывался в изображение Венца? Царственность Торы, святость доброго имени, достоинство, превосходящее все. Нарисованы плоды земли, музыкальные инструменты с надписями – синтез нескольких традиций: музыкальные инструменты, четыре венца, учение Отцов. Венец Мессии, означающий: близится избавление. Такая роспись существует только здесь (в Мишне этого нет – присовокуплено по пожеланию заказчика). Символически целая фраза, заключающаяся в образе четырех венцов, передавалась из поколения в поколение, но здесь к ней добавлен еще один. Образ венца Мессии – это образ обновления. Интересно, что изображения музыкальных инструментов заимствовано из другой традиции; они соотносятся с более древними через традицию – рукописи и устное предание. Символы храмового служения меняются на символы молитвенного служения – синагогального. Декоративные традиции, существующие в этом регионе, относятся к изображениям, касающимся 12 колен Израиля. Но стены и своды синагог стали расписывать лишь в начале XX века. И не удивительно, что первыми это стали делать выпускники художественной академии «Бецалель»; отчасти этот стиль распространился и на некоторые европейские синагоги. Скажем, изображение 12 колен Израиля соответствует архитектурному пространству 12 окнам (по три окна на каждой из стен) и текстам «Книги Сияния» — Зоѓар. Четыре колонны в центре поддерживают овальный купол; они делят пространство на девять неравных частей. Здесь только один арон кодеш, он не встроен и его можно перемещать с места на место. В восточных синагогах их обычно несколько. Это – святилища (ѓейхалим). Для хранения свитков Торы необходимо особое пространство. В Сирии и Ираке такое святилище представляет собой отдельное помещение и, как это принято на Востоке, входящие туда снимали обувь. Но арон кодеш в этой синагоге к такому типу не относится. Центральная часть – гениза, «действующее» хранилище книг и свитков, в том числе и вышедших из употребления по причине ветхости. Так в этом пространстве решается проблема топологии святости – «приближения» или «отдаления». Самый древний свиток этой синагоги, XVI века, находящийся в боковом хранилище, не используется, так как он слишком «величественен», слишком «свят», несколько лет назад сюда даже приезжала комиссия из авторитетных ученых, которые осмотрели этот свиток и засвидетельствовали состояние полной сохранности. Стало быть, в любой синагоге два центра, две оси, и тип синагоги определяется соотношением этих центров. В синагоге, доме собрания (бейт кнесет) есть кафедра, с которой читается Тора. Почему эта кафедра в центре? Да потому что Тора «возвышена», окружена почитанием, поэтому, к месту, где она читается, нужно «восходить» душой, в то время как тело поднимается по ступенькам кафедры, бимы. Бывает такое устройство синагог, когда под кафедрой течет вода. Тора – ведь это еще и образ воды, чистоты и движения, и одновременно «фигура речи». На ксерокопии плана синагога рабби Ицхака Абуѓава, пострадавшей при землетрясении 17 века и перестроенной, и реконструированной уже в наши дни, написано чьей-то рукой: «Зоѓар Голубь Израиль Шма Израэль Аѓарон рассекает различных животных но голубя не рассекает Берешит». На стене изображение мечети Омара, очевидно, таким образом в росписи представлен Храм. Эта традиция восходит к временам крестоносцев. Только после Шестидневной войны это изображение стало столь «мусульманским», что в дальнейшем иудеи больше не стали его рисовать, – вот вам и коннотация, «растворение смысла», впрочем, скорее «сгущения», что, впрочем, в экстремуме совпадает.

Я сижу на нижней ступеньках бимы, в безмолвии моего тела слышен только голос цифр, нарратив стремительно разрушает символ.

Наплыв: морской пейзаж. Это должно произойти здесь. Разрыв бомбы. Так мы меняем кожу.

Вижу дот, разрушенный в последние дни войны; нам с моим другом сюда категорически запрещено ходить. Наши родители, отцы наши с недоверием относились к местным жителям, подозревая их в нелюбви к русским. На пустынном берегу остатки бетонного сооружения – дота, «долговременной огневой точки», они кажутся нам театральными декорациями; острый кусок бетона устремился в бледное небо Балтики, как иероглиф, знак неизвестного языка, который никто не мог прочесть. Он вонзился в мою память и, каким-то образом, образовал в ней еще один слой, где находятся невыговариваемые слова и неопознаваемые вещи, которые я не могу и не хочу забыть. Мы останавливаемся, потом проникаем внутрь дота через небольшой проем, полуобрушенный, ранее служивший входом в бетонный бункер, и смотрим на слои надписей и рисунков, оставленных теми, кто заходил сюда до нас. Мы и раньше, втайне от родителей, приходили сюда, но сегодня мне становится совсем не по себе: около входа лежит разорванное ожерелье из местного, грубо обработанного янтаря, матовые, цвета меда бусины валяются на песке. И у меня не хватает духа не только поднять это ожерелье и положить в карман легкой курточки; я даже не могу заставить себя посмотреть на него снова. Мы лихорадочно начинаем болтать, придумывая разные истории о том, как и каким образом это незамысловатое девичье украшение могло оказаться здесь. Эта находка ставит под вопрос возможность наших путешествий к заброшенному доту. Мы сидим под стеной бетонного бункера, смотрим на море и, словно по негласному договору, болтаем без умолку. Какие только фильмы и книжные истории мы не вспоминаем; кажется, мы даже добрались до истории знаменитой Янтарной комнаты из Петергофа. Но никто из нас не разу не произносит слово «насилие» или «изнасилование». Мы, словно перемешиваем наши истории, пытаясь «заговорить» очевидное, «уболтать» друг друга до смерти, но слова незаконченных историй «провисают», словно сообщения из безнадежно испорченного репродуктора на вокзале, который хрипит, как удавленник, пытаясь что-то сообщить людям, находящимся в зале ожидания, душном и грязном помещении, которые, словно во сне, слушают странные, словно «пережеванные» слова, и заполняют этой жвачкой пустые часы своего бесконечного ожидания. Эти незаконченные истории о готовящихся, но еще не совершенных преступлениях до сих пор живы в моей памяти, и голос моего друга, его слегка замедленный темп речи – иногда ему не хватало дыхания, чтобы произнести слишком длинную фразу – и он вздрагивал, и словно, ловил губами воздух, этот голос до сих пор звучит у меня в ушах, и этим, очевидно, объясняется все: никто ничего не мог и не хотел забывать. Он смотрит на меня, и, мне кажется, что он должен прочесть в моих глазах только один, суетный вопрос неопытного и всецело поглощенного собой существа: «разве ты не видишь, что этот знак насилия и был самим насилием, неотвратимым, как разрыв бомбы, сбросившей с дота бетонную крышу: сейчас она лежит на земле – почти правильный бетонный круг с рваными острыми краями, из которого торчат штыри проржавевшей арматуры. Она присыпана песком, мелкими камешками и осколками битого стекла.

 Я чувствую, как во мне поднимается волна холода, вот-вот наступит оцепенение, в ушах – словно ватные пробки, мы сидим близко, но я стараюсь отодвинуться, отвернуться от него, чувствую, как «уходят», закатываются глаза, ноги становятся ватными, сбивается дыхание, сейчас оно превратится в отвратительный хрип, который, я чувствую, уже зарождался где-то в области бронхов, и я делаю над собой нечеловеческие усилия, чтобы мое дыхание не смешивалось с этим, пока что еще только мне слышным, хрипом. Я отодвигаюсь еще дальше, боюсь, что он почувствует, как моя кожа холодеет, я покрываюсь потом и незаметно пытаюсь вытереть о еще теплый песок свою мокрую ладонь.

Это случилось здесь. Разрыв бомбы. Раз и навсегда застывший образ.

Ze kara kan.                     Pitzutz ha-pzatza. Ha-dimuj ha-kafu le-olam

Почему я так думаю? Слова обрушиваются на меня, словно разом вступили все музыкальные инструменты, особенно группа ударных. Неужели мой друг ничего не слышит, почему? Ведь он совсем рядом, и волосы мои снова касаются его лица, мы почти соприкасаемся плечами, но я снова отворачиваю от него свое лицо – ему не стоит его видеть, не думаю, чтобы он понимал, что сейчас происходит со мной. Может быть, это всего лишь результат бессонной ночи, кошмара, сновидения, самое страшное в нем заключено в его простоте и обыденности.

 Мне снилось, что я еду в автобусе по шоссе, похоже, я эту дорогу много раз видела, но не могу вспомнить, где и в каком месте, в какой стране, а главное – как я в этот автобус попала. Неожиданно водитель резко тормозит, я вижу, как на подножку поднимается человек, одетый в выгоревшую на солнце рубашку военного образца и видавшие виды брюки неопределенного цвета, на плечах у него рюкзак цвета хаки. Он быстро поднимается и идет через весь автобус прямо ко мне, на заднее сиденье, почему-то извинившись, садится радом со мной. Автобус снова в пути. Между нами начинается какой-то странный разговор, я не могу оторвать взгляда от его лица, хотя понимаю, что так пристально рассматривать незнакомого человека – нехорошо; кажется, мы где-то виделись, он называет свое имя – Марко, возможно, произносит и фамилию, но эта южно-славянская фамилия мне ничего не говорит, поставьте меня к стенке – я ее ни за что не вспомню. Я не могу отвести взгляда от его глаз, таких спокойных, внимательно наблюдающих за каждым моим движением; вот автобус снова останавливается, я протягиваю ему руку, мы прощаемся, он берет свой рюкзак, идет к выходу, и мы снова едем по той же дороге, неизвестно куда и по какой земле, хотя, если хорошо подумать, я уже видела эти мелькающие за окном пейзажи не один раз. Проснувшись, я проворочалась до самого рассвета, до синевы оконного проема, сменившей черноту ночи, и в тот момент, когда уже решила, что все равно не засну, и что пора вставать и идти завтракать и купаться, сон меня свалил, и проснулась я в полдень, когда комната была залита солнечным светом.

Опять все тот же сон во сне, он преследует меня, один и тот же сон, как закольцованный сюжет фильма, один и тот же человек входит в автобус, садится рядом со мной на заднее сиденье, говорит, что его зовут Марко, и мне иногда кажется, что это я сама, это не кто-то другой, к кому нет доступа, это всего лишь мое самоощущение, мое сознание, которое приняло эту форму, словно жидкий металл, отлившийся в изложницу и ставший вещью; может быть, наконец, мне, как утопленнику, повезло, и я встретилась с самой собой. Я постепенно вспоминала этот сон и из этих воспоминаний складывалась моя история и история Марко – все, что я знала о нем. Каким образом моя линия жизни сочеталась с той поверхностью, которая предстала мне в этом сновидении, в глубине которой таилось что-то неуловимое, призрачное и двусмысленное. На самом деле я знала все – по какой дороге и по какой земле едет этот автобус, и чем в этой стране мог заниматься этот Марко, и при этих мыслях меня постепенно охватывала вялость, и я переводила взгляд с лица друга на стену бетонного бункера. Словно там могла возникнуть надпись, записанная в книге мертвых, о том, что там могло произойти, и мне казалось, что это способно примирить все противоречия.

Ради какой выгоды я не ему рассказала про эту бесконечную дорогу, по которой ехала, среди холмов и каменистой пустыни, в автобусе, где каждому предстояло сыграть свою роль: водителю, что остановил автобус, заметив на дороге человека, которому надо было проехать несколько километров, перед тем как исчезнуть навсегда, мне – ведь ко мне он направился, пройдя весь салон автобуса, ни на кого не взглянув, разве мое лицо похоже на маску Горгоны Медузы, а мой взгляд представлял собой источник гипнотического воздействия? Опять наплыв: он идет ко мне от передней двери автобуса – я смотрю на него – так положено, так принято, а вокруг никого, ничего, одна пустота, словно пейзаж на морском берегу, обломки бетона, развалины дота, битое стекло.

Это случилось здесь. Разрыв бомбы.

Я протягиваю ему руку, вижу на его руке небольшой шрам, след от бутылочного осколка, очевидно, тогда он сильно поранился – есть такие жизненные ситуации, когда «кровоточить» положено мужчине, и это все тот же Закон.

Рядом с моим другом почему-то всегда ощущаются противоречия между разумом и чувством. Хорошо. Сейчас я встану, надену курточку и скажу ему: «Неужели ты так ничего и не понял?» Он начнет мне что-то объяснять и, в конце концов, мы совершенно потеряемся в зыбучих песках этих ничего не значащих слов. Лучше уж он будет бессловесным. И. вот, мы, словно сговорившись, смотрим перед собой.

Наплыв: морской пейзаж. Это должно случиться здесь.

Вот так мы меняем кожу.

Поднимается ветер, его волосы щекочут мне щеку – какие длинные!

Это ветер, но до шторма еще далеко. Надо искупаться. Мелководье, чтобы нырнуть, надо сначала далеко идти. Но вот, теперь уже можно.

Мы вдвоем входим в зеленоватую воду, и сразу же теряем друг друга. Здесь – каждый за себя. Он ныряет где-то в стороне и далеко, его голова с прилипшими прядями волос то исчезает в воде, то показывается на поверхности. Я погружаю в воду лицо, открываю глаза и присматриваюсь – подо мной проплывает его смуглое тело с удлиненными пропорциями, развеваемые течением темные волосы колышутся вокруг его головы, словно траурный флер. Внезапно меня охватывает странное желание, о котором я ничего не подозревала несколькими секундами раньше, дикое, невероятное желание; ловко примериваюсь, и, выдохнув воздух, камнем падаю на плывущее тело, хватаю его за горло и начинаю сжимать руки. Я чувствую, как он вздрогнул всем телом от неожиданности и пытается расцепить мои руки. Не тут-то было – их словно свело судорогой. После нескольких секунд молчаливой борьбы мы оказываемся на мелководье, куда нас сносит волнами, и обессиленные падаем на песок. Мы молчим перед неожиданностью и пустотой собственного произвола, выходящего за пределы нашего «Я».

Как долго мы сидели вместе, и, каждый, наедине с собой, как долго длилось это наше аутическое заточение? Когда же наступит время, наметится какой-то срок, или обнаружится предел? Он схватил тогда этот осколок стекла, зеленый осколок от разбитой бутылки. Что ты хотел сделать? Что ты хотел сделать со мной? Но он лишь порезал собственную руку, текла кровь, она долго текла и шрам теперь останется надолго, а может быть, на всю жизнь.

Это как разрыв бомбы. Время разрыва бомбы, краткий миг, который, как будто и не существует даже, именно это самое время и оказалось за пределами нашего «я» и вышло из-под контроля. Оно словно раздавило тебя, и ты всегда будешь слышать звук этого взрыва, часы, дни, недели, месяцы, годы.

Черный дым столбом, звуки сирен «скорой помощи», над местом взрыва завис вертолет.

Я случайно взглянула на свои ноги, обутые в легкие кожаные сандалии, которые продаются на арабском рынке – мне показалось, что у меня на лодыжке кровь. Это так красиво на смуглой коже – пристал темно-красный лепесток какого-то цветка, когда я продиралась через заросшую дорожку, чтобы сократить путь до входа в кампус.

Единственное, что мне сейчас помнится из этого сна – фамилия, которую произнес Марко, звучала как-то по-славянски, словно опять возвращалось какое-то безумие. Правда припоминается еще одна деталь – волосы таинственного попутчика были немного короче и с каким-то рыжеватым оттенком.

Мы с тобой тогда рассказывали друг другу всякие придуманные истории, но не решались говорить о том, о чем не переставали думать; так мы пытались преодолеть приступы опустошающего страха, вплоть до отвращения к самим себе; мы храбро лгали себе, лгали друг другу, запутывались в тенетах слов, их ложь поддерживала нас, но ненадолго. Я думала, вот, сейчас я начну тебе что-нибудь рассказывать, попытаюсь остановиться в бегстве от смысла, от насилия, но этот новый приступ «двойного отчаяния», кто, знает, может быть именно в нем и заключался тот самый целительный импульс для «выхода за», в немоту, в молчание, не отвращения и запретной темы, заблуждения и ловушек, но в пустоту слов, когда становится слышен язык тел.

В древних синагогах занавес, парохет, располагался внутри арон кодеш. В современных – он снаружи. Что же касается свитков Торы, то в восточных, сефардских синагогах их было принято хранить в особых футлярах; и существуют различные традиции художественного оформления этих футляров, как снаружи, так и изнутри. Здесь большинство футляров иранского происхождения, они раскрываются как разрезанный на две половинки фрукт, иногда на стенках футляров писались тексты, рассказывающие, почему и как они так украшены. Например: «Вот она, Тора, которую Моисей явил сынам Израиля». Большие футляры из пергамента, кожи оленя. На Востоке женщинам дозволено прикасаться к свитку Торы.

Но мы не на Востоке.

Святость Торы переходит на материальный предмет – свиток. Если опять вернуться к топологии, то чем ближе какой-нибудь предмет к свитку Торы, тем более повышается его святость как ритуального предмета. Согласно Ѓалахе, святость может только возрастать, но не может уменьшаться. В принципе, если заставляют обстоятельства, можно сделать парохет из одежды, но нельзя шить одежду из парохет. Футляр для Торы украшен островерхим основанием, но он используется не для переноски, но для сворачивания или разворачивания свитка, к нему прикреплены колокольчики. Есть мнение, что при перемещении свитка звон должен привлекать внимание народа и распугивать нечистых духов. Все – синее, этот цвет оберегает от сглаза. В синагоге нет мезуз, они там не нужны. В разных странах, в зависимости от общины, надписи бывают дарственные с молитвой за упокой души какого-нибудь умершего члена общины, но могут быть и молитвы об исцелении. Чаще всего по надписям можно установить, где сделан тот или иной предмет. Ввиду постоянных миграционных процессов многие иракские футляры для Торы имели «разрешение на перемещение» этого предмета культа из одной синагоги в другую. Но, тем не менее, существовал и запрет на вынос свитка из синагоги, так как Тора была все-таки «дарована» именно этому Дому Собрания. Сама формулировка этого запрета взята из законодательного текста. Стены украшены традиционным изображением Стены Плача и гробницы Рахили.

Фотография Евы Жигаловой