:

Архив автора

Геннадий Каневский: ПЕРЕКЛАДНЫМИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 14.09.2022 at 19:46

***
утро

всё ближе звуки разрывов ткани
бытия

самое страшное – привыканье

музыку
и так уже предал – 
продал в дни паники

остались книги
никому не нужные
милые книги

вот висят как вериги
на власянице

не писать – 
так читать по строчке

не придуматься -
так присниться



[моби д.]

льда больше нет
и земли больше нет
мир этот – водный

печень китовая
жир спермацет
свет первородный

сбросить бы кожу
она навсегда
в пепле и дыме

здравствуй вода
мы летели сюда
перекладными


***
все закрыто. в магазине bershka
бродят крысы, хлопают дверьми.
старый химик, человек-задержка,
любит поглумиться над людьми

он придумал водород с ураном,
в клеточки расставил – и поник.
и внимает часовым курантам
зять-поэт, негодный ученик.


***
теофраст бомбаст
пожилой бомбист
для учёного мускулист
он весёлый практик
уличных битв
очиститель от скверны – микв

теофраст бомбаст
это прямо маст
вы слыхали его подкаст?
он носком ботинка
пробует наст
вообще - он на всё горазд

теофраст бомбаст
приготовит нам
эликсиры по именам
дабы пить и петь
дабы петь и жить
задыхаясь по временам

впрочем всё у нас
по усам течёт
попадая в разверстый рот
а вернее пасть
пожилых времён
ухмыляющихся "кам он!"

теофраст бомбаст
никому не даст
он избрал нам благую част'
он забрал себе
сокровенный свет
вот и света в квартире нет

вот и газа нет
вот и нет тепла
вот и голос сгорел дотла
собери-ка пепел
свой – в коробок
и катись на свет
колобок



[яффо. улица бат-ям]

хруста
стона
посвящения жду
пьяному помятому идущему мимо
сгустку крови
золотому дождю
музыке к неснятому кинофильму
нету
света
что не мимо тебя
сонный звук мотора покружился и замер
замирая
и конспект теребя
так тебе сдавать придурковатый экзамен

вот
проулок
между двух фонарей
вот меж двух кладбищенских стен дорога
прямо к порту
всех на свете морей
провезла покойников тойота королла
время
грянет
симфонический джаз
средиземномортус – не могильщик а лекарь
и стуча-гремя костями для нас
крикнет ритуальное вуди вудпекер

южный
город
превращался в пустырь
заносил песок его молельни и гимны
а владевших
заклинаньем простым
утром не сыскать поскольку стали другими
суд
подкуплен
и убит адвокат
старики нашивки с шинелей спороли
кто не робок
пусть нам в землю стучат
там у нас записаны логины-пароли



***
иван оставил мне патрон
а сам прилег убит
и вижу ангел метатрон
на бруствере сидит
поет как нищие в метро
и заслоняет вид

а вид был в общем-то неплох
в квадрате сорок два
дома как кучка черных блох
и бледная листва
и бог покуда я не сдох
мне говорил слова

зачем в беспамятстве таком
с кровавым рукавом
питаясь всяческим гамном
под крики ом-ном-ном
лишь нынче я его узрел
в ничтожестве своём?

я ипотеку бы не брал
и член не мял в горсти
и не скандалил бы капрал
что водку не спасти
прости что я с тобой играл
о родина прости



***
зашили мне карман сплели мои пути
в немыслимый клубок с вратами и орбитами
наш балаган открыт с восьми до десяти
а после погребён под каменными плитами

я был тебе звездой и вольтовой дугой
я походя ногой заэтывал разэтывал
побудь мне шабес-гой купи мне мир другой
и принеси домой с вином и сигаретами

не ходят города по небу и в окно
законы не глядят сквозь глиняную пенсию
не шастают в кино вино и домино
и дно заменено пожизненною песнею

где даже рим не наш не только крым не наш
и разве бог-винтаж нелепый и невинный мой
рисуя этот мир слюнявил карандаш
и кончик языка – немой и анилиновый


ГЕННАДИЙ КАНЕВСКИЙ (р. 1965):

Поэт, переводчик, эссеист. До мая 2022 года жил в Москве, сейчас находится в Израиле.
Автор восьми поэтических книг и одной книги избранных стихов, выходивших в издательствах Москвы, Санкт-Петербурга, Киева и Нью-Йорка. Стихи, стихотворные переводы с английского и белорусского языков, критические заметки публиковались в ведущих российских литературных журналах, в российских и зарубежных альманахах и антологиях. Стихи переводились на английский, итальянский, венгерский, украинский и удмуртский языки. Лауреат премии «Московский наблюдатель» (2013) за заметки о литературной жизни, премии журнала «Октябрь» за лучшую поэтическую публикацию года (2015), специальных премий «Московский счет» за книгу избранных стихов «Сеанс» (2017) и книгу «Всем бортам» (2019)
Фотография Леонида Кадина

Вика Лир: НЕ МОЯ ВОЙНА

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 14.09.2022 at 19:26

24 февраля. День первый

Про войну узнала из Фейсбука. Все проводят параллели, цитируют стихи и песни. У меня этих цитат в памяти нет и почему-то никогда не было. В детстве было страшно смотреть фильмы про войну – и те кадры в голове навсегда.
Многие повесили флаг Украины на аватарки. Одна девочка (из наших, тутошних) поместила у себя инструкции о том, как себя вести во время обстрела. Когда можешь сделать хоть что-то, это немного выводит из оцепенения. Расшерила её пост у себя. Через несколько часов стало ясно, что эта война совсем не похожа на наши, что это та самая война, из страшных фильмов в детстве, только в цвете. 
Начали появляться предупреждения о скором закрытии свободных СМИ в России. Российские френды переводят свои страницы под замок, открывают страницы в Телеграмме и еще где-то. Боюсь даже думать о том, что может там начаться. Точнее, продолжиться.
Здешние друзья и знакомые в ужасе, те, кто из Украины, рыдают. Все постоянно шерят информацию о той или иной помощи, а она иногда устаревает за несколько часов. Хожу по постам здешних френдов с обнимающим лайком. В Вотсапе утешаю подругу.


25 февраля. День второй

Есть кое-какие хорошие новости личного плана, в связи с ними необходимо пообщаться с несколькими людьми. Любое подобное общение с русскоязычными начинается теперь с извинения – что в такое время да со своими глупостями. Но уже даже мы за тридцать лет научились, что надо продолжать жить, несмотря на войну. Продолжаем.
Поговорила с подругой, отвлеклась на нормальную жизнь. Вернулась в ФБ и обнаружила российский флаг на аватарке тамошней одноклассницы. Убрала её из списка тех, кто видит мои закрытые посты. Другим одноклассникам, даже друзьям, боюсь писать, боюсь узнать такое же.


26 февраля. День третий

Во время утренней йоги обратила внимание, что военные самолеты летают над городом уже несколько дней подряд. Для них это нехарактерно, обычно у них учебные вылеты пару раз в неделю. Сразу шквал мыслей – к чему мы так усиленно готовимся, и кто под шумок чужой войны собирается по нам долбануть. Р. не согласен, что самолеты стали чаще летать, но он часто работает в наушниках и не слышит.
Собрала себя в кучу, написала пост про книги Кочергина – и то только потому, что они всё о том же, всё о том же. Будто не прошло семидесяти лет…

Спросила родню в Москве, есть ли опасность, что призовут Х. Ответили, что у него белый билет. Подумала, а будет ли кого-то этот белый билет интересовать, если что. Но промолчала.


27 февраля. День четвертый

Наконец нашла, куда можно перевести деньги в помощь украинцам. Как все говорят, нет ощущения, что реально чем-то помогла, потому что это капля в море. Пытаюсь убедить себя, что капли море делают.

Заметила, что снова вздрагиваю, когда у соседей слишком громко начинает работать пылесос, да и вообще вздрагиваю от любого громкого завывающего звука. От самолетов тоже. Привет из 2006. Представить не могу, каково украинцам. Израильские русскоязычные психологи предлагают помощь тем, кто сидит там под обстрелами…
Всё-таки убедила Р., что самолеты летают чаще обычного, он спросил своего знакомого военного летчика в отставке, а тот говорит – ну да, в газете писали, что будут совместные учения с американскими ВВС. Точно по выражению – если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят.
Народ шутит про ядерную зиму. Хорошо шутит, смешно. Волосы дыбом, но смешно. И тут – новость: цыгане украли российский танк. Пишу об этом папе, а он мне – давай попросим их стырить красную кнопку у путлера. Лучше пусть его самого стырят, – отвечаю. Лучше…


28 февраля. День пятый

Слушаю Шульман, не в хронологическом порядке. От «Черного февраля» становится плохо – просто потому, что видно, как по ней шарахнуло, и это прошибает какие-то свои защиты, о которых и не догадывалась. Но позднее ей удаётся даже чувство юмора сохранить, не говоря уже о поразительном умении разложить всё по полочкам, что само по себе хоть как-то успокаивает.
И всё равно чувствую, что постепенно съезжаю с украинского кошмара в стылый российский ужас. Относительно первого – есть хоть какие-то надежды. Со вторым всё безнадежно.
С утра в Вотсапе появилась очень дальняя знакомая, пожилая женщина из Москвы. Мы общались с ней года три назад в связи с моими генеалогическими изысканиями. Она тогда отвечала коротко и суховато, но помогла, чем смогла. Сегодня она прислала ссылку на петиции «Остановить войну с Украиной» и об импичменте путина. Мы перекинулись несколькими словами. «У нас теперь всё зависает. Как и мы сами. Зависли надолго, если не навсегда.» «Мы, по крайней мере, живы. В Москве сегодня утром всё спокойно. Завтра по календарю начинается весна.» «Вся моя оставшаяся родня в Европе. Я здесь одна. Что-то рассматривать уже поздно, все пути отрезаны, самолеты не летают. Живём одним днем». «Весь мир в заложниках у маньяка.» «Спасибо за поддержку.» И эмоджи – сердечко. Так неожиданно от неё. Как же ей, наверное, одиноко.


1 марта. День шестой

В Вотсапе частные лица ищут военное снаряжение для переправки в Украину, чтобы отразить большое наступление на Киев. То ли я сошла с ума, то ли мир вокруг…


2 марта. День седьмой

Под утро приснилось, что я беженка. Не помню, откуда, не помню, куда. Помню ощущение полной растерянности.
Слушаю «Колыбель для кошки» Воннегута, как-то она раньше прошла мимо меня, и я не знала, о чём книга. Оказалось – всё о том же. Сейчас кажется, что всё в мире – об одном.
Говорю с сабрами. Они ужасаются, ахают, говорят, что и не догадывались, насколько всё плохо, – а по глазам вижу, что не понимают. Думают про здешние войны и не представляют масштабов происходящего. И наверняка не понимают, отчего мне так хреново. Потом попытаюсь объяснить, в мирное время. Если наступит.


3 марта. День восьмой

Когда никак не получается сосредоточиться, можно заняться чем-то автоматическим, не требующим приложения мозгов. Решила вчера поразбирать фотографии и всякие прочие залежи на разных дисках и наткнулась на наши с родителями оцифрованные видео. На одном из них – первая со времен отъезда поездка во Владимир, в 1997, а там – встреча с одноклассниками. Я тогда только демобилизовалась и собиралась поступать в университет. Они уже закончили вузы, их жизнь только начиналась. Все были молоды, красивы и полны надежд. Надежд.


4 марта, пятница. День девятый

Фейсбук. Фейсбук. Фейсбук. Новости смотреть больше не могу. Иногда только открываю ссылки из френдленты.
Перевела еще денег на комплекты для скорой медицинской помощи.
После нескольких дней молчания в ответ на мой мейл и безуспешных попыток дозвониться, смогла, наконец, связаться с одной прекрасной российской организацией. Боялась, что их уже закрыли, а у меня с ними важное дело не завершено. Вместо секретаря на телефон ответил сам директор. Дальше были извиняющиеся интонации с обеих сторон, он говорил, что они сейчас заняты другими вещами и потому не отвечают, я сообщила, что у меня всё продвигается по плану и что мне неудобно его беспокоить в такое время. Под конец он долго меня благодарил, хотя это они мне помогли, а не наоборот. Сколько же ненависти они наверняка огребают сейчас со всех сторон…
Единственное, что хоть на пару мгновений выдергивает из этой мути, – это смех. Сижу в салоне, никого не трогаю. Вдруг (второй раз за два дня) Алекса начинает трындеть. Говорю Р., сидящему в соседней комнате: Алекса чего-то от меня хочет, не пойму чего. – Ей скучно. – Да блин, пусть новости послушает!
Повесила эту фигню в ФБ и по числу отреагировавших поняла, что я не одна, и что всем как воздух необходима хоть капля позитива. Какое счастье, что они все у меня есть.


5 марта, суббота. День десятый

Решилась. Написала четверым одноклассникам, с которыми поддерживала отношения последние годы.
Реакции – от ужаса в связи с «глобальным дурдомом» до готовности выращивать себе еду на собственном дачном участке, «лишь бы перестали люди гибнуть». Один из ответов на «Вы как там?» выглядел так: «Привет! Нормально. Скоро весна. Вы как?» Смотрела на него минут пять, пока смогла так сформулировать ответ, чтобы оставить возможность для маневрирования. Удалось – обменялись парой реплик и пробились сквозь попытки не сказав ничего, сказать очевидное. После чего выдохнула так, что сама себя услышала.
Пошла делиться утешительными новостями с Р. Он внимательно слушал, а потом начал кому-то писать в Вотсапе. Кому пишешь, спрашиваю. – Однокласснику. – Услышал, что у меня с моими всё не так плохо, и тоже решил? – Ага.
Не так плохо. Не могу забыть тот российский флаг на аватарке. У меня круг маленький, отборный. Боюсь даже думать про остальных…
Пришел еще один ответ на «как вы» и пришиб меня. Смешанная семья, один взрослый практически не выездной, оба с неудачными для эмиграции специальностями, вся с трудом устроенная жизнь там, старики там, и вывезти их невозможно. Ощущение уходящей из-под ног земли: надо бежать и спасать детей, но это означает разрушение семьи.
После этого разговора ходила как зомби, внутри всё тупо и глухо, в груди давит.
Ночью, пока не сморило, думала об этом. С одной стороны, меня всегда поражает, когда инстинкт самосохранения не работает во всю силу. С другой – он и у меня сбои давал, и не раз. Это только со стороны всё кажется однозначным. А с третьей – как же я их понимаю… Невозможно передать, чего стоили мне первые десять лет эмиграции. Как невозможно объяснить, почему, тем не менее, я ни о чём не жалею.


6 марта. День одиннадцатый

Говорили с папой по телефону, сказала – как же я ему благодарна, что он нас вывез. Он не дал договорить, и я про себя додумала, что благодаря этому я не должна принимать такое решение сегодня.
Мозг взрывается. У троих из этих четверых в тот или иной момент за последние тридцать лет была возможность эмигрировать, и ни один из них ею не воспользовался. Что это – инертность? Оптимизм? Нежелание смотреть, видеть и верить тому, что видишь? А если даже и так – чем мы отличаемся? Мы тоже надеемся, что у нас не будет войны?


7 марта. День двенадцатый

Весь день Фейсбук, перепосты, поиск информации, новости.
Новости о том, что в Москве задерживают тех, кто просто оказался в центре города, о том, что людей в полиции бьют и пытают. При этом все, кому я осмеливаюсь задать вопрос «не собираетесь ли бежать», отвечают как под копирку – нас пока не трогают, думаем, всё сложно. Хочется заорать, что когда тронут, будет поздно. Удерживаю себя. Говорила с московской сестрой – она сказала: «Да, они берут людей, бьют и пытают. Так и говорят: нам разрешили бить и пытать.» 
Им разрешили. Их не обязали, а им разрешили. И они могли не захотеть и не бить.
Почувствовала, что меня втягивает в воронку этого кошмара. Как будто всё это происходит со мной: меня задерживают, меня не пускают, мне запрещают. Животный страх? Как дедушка выжил в лагере, как?? В какой-то момент пронзила мысль: если будет совсем плохо, мы снова никогда с ними не увидимся. Однажды, в 1991, мы уже были готовы никогда больше не увидеться ни с кем из них. И некоторых так и не увидели. Дедушкина могила – там. Теперь тех, кого я ни за что не хочу терять, у меня больше. Теперь мне не 15, и я знаю, что жизнь конечна. На этот раз «никогда» может стать куда более всеобъемлющей реальностью. Тут меня как будто заморозило. Ходила как зомби, еле в состоянии шевелиться, а размазанный в мерзкий кисель страх заполнял голову, и будто какой-то миксер гонял его по внутренним стенкам черепушки. Я поняла, что надо что-то делать и как-то выбираться, иначе будет совсем плохо. Уцепилась за слышанную раньше мысль о том, что человек, знающий, что он склонен, например, к депрессии, наполовину против нее вооружен, потому что умеет замечать первые её признаки и знает, что он туда не хочет. Я не хочу ТУДА.
Пошла по шкафам собирать вещи для беженцев. Каким-то непостижимым способом к вечеру вырулила. Конечно, Шульман права. Но чтоб настолько?


8 марта. День тринадцатый

Отфрендила ту, с российским флагом на аватарке. Она как будто в затылке сидела всё время, покою не давала. Перекинулась парой слов с мамой подруги в Америке, «вот так война разводит людей», говорит. Они обе тоже её отфрендили. Юрист, умная, образованная, давно уже не владимирская, а питерско-московская. А можно ли назвать такого человека умным? А могли ли её на работе вынудить повесить на аватарку флаг? И другие страшные вопросы.
Те несколько поздравлений с 8 марта, что всё-таки приплыли, были с долей сарказма или очень личные – и слава богу. И цветы мне привезли. Назло злу.
…А потом пришло поздравление от еще одной одноклассницы, из Владимира. Я ей не писала, были у меня подозрения на её счет, и очень не хотелось убеждаться в том, что они верны. Это была картинка с подснежником и текстом: 
«Пусть первый подснежник 
Подарит Вам нежность!
Весеннее солнце подарит тепло!
А мартовский ветер подарит надежду
И счастье, и радость и только добро!»
Ну, думаю, вступлю, посмотрим, что будет. Поблагодарила, поздравила в ответ, спросила, как дела. Ответ: «Норм). Только хотим скорейшего окончания военной операции. Правда нацики и бандера вряд ли быстро сдадутся. Они еще и мирным населением прикрываются, ужОс. Не выпускают мирное население выйти по гумкоридору, кот. РФ сделала.»
Я написала, что у меня противоположное мнение о происходящем, но ссориться не хочу. На что получила: «Ну, дело в том, что западная пропаганда вам говорит иное совсем.» И далее по списку, как будто человеку в мозг их телевизор вставили, и он оттуда вещает. Закончила она тем, что я права, и нам из-за игр политиков ссориться совсем незачем. Обменялись поздравлениями мамам и разошлись.
Осталось ощущение, что я заглянула в бездну, и самое страшное заключалось в том, что бездна выбросила мне навстречу сердечки, цветочки и поцелуйчики и посмотрела на меня в ответ невинными глазами этого – действительно! – добрейшего существа, этой смешливой девчонки с тощими косичками, хохмившей на переменках так, что мы от хохота за животы держались. Она хочет скорейшего окончания военной операции. Я уверена, что действительно хочет. Мне её жаль, в отличие от той, с флагом. И себя жаль. Я любила болтать со смешливой девчонкой. Но я не умею разговаривать с бездной.


9 марта. День четырнадцатый

С вещами для беженцев всё как обычно – пока что в городе организовали только список, кто что готов отдать, физического склада нет. Связи с теми, кому эти вещи могут пригодиться, тоже нет. Всё как-то немного криво. Правда, зам мэра сказал, что те пять семей, которые уже приехали в город, завалены вещами до потолка. Ну, значит, будем ждать следующих.
Пару дней заняло повспоминать всё это и записать. Как же хочется завтра встать и обнаружить, что глава уже сменилась, что больше нет необходимости продолжать вот это.


10 марта. День пятнадцатый

Несколько дней назад заснузила пару любимых френдов, которые просто перепощивали кошмары – добил пост парня с погибшими женой и детьми, ищущего, что делать с собаками. Не могу. Не могу. Пересказы еще как-то. А напрямую не могу. Новости смотреть перестала.
Вся музыка, та, в которой еще две недели назад можно было раствориться, сегодня кажется издевательством. В фильмы иногда еще можно погрузиться, но всё равно ощущение искусственности не покидает. Всё как будто немного пластиковое.
Не могу спокойно смотреть на фото и документальные видео из России 70-80-х. Раньше я знала, что у тех людей на тех улицах будет другое будущее, будут возможности, будет свобода. А теперь – знаю, как быстро всё это закончилось.


11 марта. День шестнадцатый

Всем здешним миром смотрим Гордееву, Шульман, Дудя, Шихман – и обсуждаем. Все телефонные разговоры с друзьями, о чем бы ни были, начинаются и заканчиваются одними и теми же темами.


12 марта. День семнадцатый

Просыпаешься и надеешься, что кошмар хоть немного сократится в размерах. Или хотя бы не добавится новый.
Снова не получилось. С утра обнаружила отсутствие аватарки на окошке мессенджера беларусского френда, который помогал мне с генеалогией, пошла проверять, что с его страницей –  она уже не существует. Удалил. 
В новостях нашла, что в Беларуси предложили закрыть ФБ. Вроде, головой понимала, что это может случиться в любой момент, а на деле – когда собственными глазами видишь эту пустую страницу, впадаешь в шок.
Написала ему на мейл и в Вайбер, откликнулся: "Спасибо за беспокойство. У нас все нормально, но некоторые особенности нашей ситуации следует учитывать. Тут уже много чего закрыли, а я предпочитаю сам распоряжаться своей информацией, а после закрытия ФБ это было бы невозможно. Да, надеюсь, что мейл выживет даже в более сложной ситуации. Строят берлинскую стену в Интернете. [...] Уверен, что всё это на несколько лет с постоянным погружением. Надеюсь, что у нас до горячей фазы не дойдёт."
Возвращение лайка. Поймала себя на том, что смотрю на текст постов в ленте и понимаю, что не в состоянии выбрать ни один эмоджи. Они снова слились в один лайк, который никогда не казался наполненным таким количеством эмоций.


13 марта. День восемнадцатый

Новости от НАСА почему-то бьют все рекорды в плане сюра.
Наткнулась в мейле на коротенькое письмо, которое послала зачем-то самой себе 22.2: «У меня на тему войны столбняк и беспомощная надежда, что кто-нибудь (непонятно кто) одумается. До сих пор откуда-то берется вера, что взрослые дяденьки, наконец, в это наигрались и больше не будут.»
Не наигрались.


14 марта. День девятнадцатый

Медленно осознаю, что в этой ситуации не получается просто выяснить у российских друзей «как они» и на этом не то чтоб успокоиться, но иметь возможность отстраниться хотя бы временно. Теперь беспокойство за них – постоянно, и периодически ловлю себя на мысли, что надо спросить, что происходит, а потом – на мысли, что нет на это сил.


15 марта. День двадцатый

Наверное, это чистоплюйство, но что-то меня раздражают Макаревичи и Невзоровы, приехавшие сюда и вещающие – причем неважно что именно. Встречи с поклонниками таланта на чужой, не особо привлекательной для талантов в другое время территории, во время войны выглядят дурновкусием.
Как только удается немного отстраниться от новостей, тут же в глаза бросаются людские реакции. И какие же они бывают странные и страшные. Наверное, и мои тоже кому-то кажутся такими.


16 марта. День двадцать первый

Они разбомбили моё детство, мою ностальгию.
Уничтожили мечту о мечтах, которые могли бы быть у той девчонки, если бы она осталась там жить. Самую возможность этих мечт.
Потому что случился драмтеатр в Мариуполе.


18 Марта. День двадцать третий

Ночью кажется, что земля выбита из-под ног, что всё бессмысленно, и зачем оно нужно дальше – непонятно. Днём смотрю в окно и думаю – скоро потеплеет, может быть, в этом смысл?
Страшно, что не могу писать своим в Россию. Не понимаю, что писать. Не понимаю, как относиться к ответам.
Написала в комменте: «Передать не могу, насколько мне больно и страшно за российских родных и друзей. И такой кошмар здесь у многих – у которых болят обе страны. Что, как ты сказала, херня, конечно, по сравнению...» Да, болит за всех, и невозможно выбрать сторону (а как бы хотелось, это было бы так просто!).


19 марта. День двадцать четвертый

С одной стороны, если бы не нужно было сейчас срочно вычитывать перевод «Эффекта Ребиндера», я бы умом тронулась. А с другой – читаю его и периодически начинаю рыдать. Все эти людские страдания, все пройденные ужасы – неужели зря…


20 марта. День двадцать пятый

Сегодня поговорила с ещё одним россиянином и хожу теперь с мыслью «кого теперь только приличным человеком не назовешь».


21 марта. День двадцать шестой

Хаматова – блаженная, иначе не назовешь. Странное интервью, для Гордеевой странное.
Не могу слушать русскую музыку, не могу смотреть русское кино. Ничего не могу. Только интервью и аналитиков. И все.


22 марта. День двадцать седьмой

А вот Р. сказал, что правильное интервью с Хаматовой, что молодец, что высказала своё мнение в тот момент, когда многие другие сидят молча.
Рассказываю ему, что происходит в Фейсбуке: "Так что теперь банный лист у меня существенно расширился."
Кстати, обсудили и то, что впервые за тридцать с лишним лет у меня появилось ощущение принадлежности к русскоязычной общине – по той простой причине, что даже самые помогающие и сочувствующие сабры не в состоянии прочувствовать этот кошмар в той же степени, что и мы, и понять, почему нас так бомбануло. Эта граница очень ощутима. 
Но тут Р. напомнил мне про маминых соседей-пенсионеров, которые, по крайней мере, на момент начала войны вполне себе её одобряли, и я поняла, что принадлежность эта – снова к пузырю, границы которого, правда, несколько расширились. Кончится война – снова сузятся.
Кстати, про соседей. Один из них из Луганска, и все последние годы топил за российское там присутствие. А мужик, кстати, не злобный, хорошо относится ко всему нашему семейству. Но вот Израиль ему не по вкусу, а Россия – да. Мама раньше пыталась его перевоспитывать, он что-то даже слушал. А в начале войны мама мне и говорит: вышла с собакой, сделали кружок по району, возвращаемся домой, вижу – Саныч идёт, зовет на скамейке посидеть, так я тут же поскакала от него через дорогу, вопя, что, мол, собака еще не всё сделала. Так что, говорю, вы теперь до конца войны будете непрерывно по периметру района скакать и делать вид, что собака обсирает весь его ровным слоем?


23 марта. День двадцать восьмой

Вчера вспомнила «Размышления об исчадии ада» Бродского. Всё снова, всё то же.
Эмоциональное состояние меняется волнообразно – то засасывает воронка ужаса, то вроде как выплываю на поверхность и ухитряюсь продышаться, даже и на несколько часов, даже на пару дней, даже следя при этом немного за событиями. Как выживают те, у кого близких бомбят, не представляю. Про самих них – не представляю. Про россиян своих не представляю.
Мозг разрывается. Российское посольство вывесило контакты для связи, чтоб российские граждане обращались, если вдруг к ним где-то плохо отнеслись (не только у нас вывесило, в Молдове тоже и еще где-то). Наш народ радостно понесся туда слать их нахуй, забрасывать мемами военного времени и всячески над ними изгаляться. А я смотрю на это и чувствую, как будто это меня посылают, как будто эти издёвки направлены на меня. И всё понимаю – что в посольстве ФСБшники, а не обычные люди, что их не просто так, а за дело, за то, что представляют свою страшную, невероятно страшную власть, – а всё равно ощущение – что это против всех русских и против всех тех, кто оттуда, всех, кто хоть как-то себя ассоциировал с Россией и с русскими…
А потом еще хочется сказать всем тем, кто сейчас вопит «эти русские, этот народ с рабской психологией, они сами хотят быть оболваненными – они сами во всем виноваты!» – им хочется тихо сказать, чтоб не зарекались. Что не дай бог им иметь возможность проверить на себе, насколько быстро можно оболванить их самих.


24 марта. День двадцать девятый

Один день не запишешь – и потом уже невозможно вспомнить, что именно происходило. Так быстро мелькают новости, имена, лица на экране, каждый день человечество достигает новых глубин собственноручно созданного ада, а потом снова и снова ухитряется над ним смеяться. Наверное, пока смеемся – живы? Но ведь те, кто в аду – мертвы.


25 марта. День тридцатый

Репортажи и интервью с российскими беженцами раздражают. То им дешевую квартиру в центре Тбилиси подавай, то Ургант объявляет, что он «в отпуске, из которого собирается вернуться».


26 марта. День тридцать первый

Мне повезло, что мой дедушка сидел в сталинском лагере по 58-й статье. Мне повезло, что мой папа, от которого дедушкины антисоветские настроения скрывались, в 16 лет в очередной раз поехал к московской родне, и там открылось ему – и он читал, читал и читал. Самиздат – Кафку, Оруэлла и прочее, и прочее. Потом мне невероятно повезло, что к власти пришел Горбачев, и что я тоже про всё это узнала. И возненавидела, и ненавижу до сих пор тех, кто сделал это с ними и с нами, потому что и мы разгребаем это до сих пор. В себе, в отношениях с миром. А могло не повезти. И могла не узнать. И – да – могла не заинтересоваться, если бы не было причины. Сложно поверить, но теоретически – могла бы.
Гордыня. Я напоминаю себе про неё сейчас всё время.


27 марта. День тридцать второй

Интервью Гордеевой с Валентиной Мельниковой. Куда девается материнский инстинкт у женщин? Почему родители не беспокоятся за сыновей? Как так получилось? Это, пожалуй, никакой пропагандой не объяснить, а ведь это, пожалуй, самое страшное – равнодушие к своим детям, к своим самым близким родным. 
Неоднозначное интервью с Сокуровым. Снова навязшая на зубах идея о том, что литература и искусство спасут Россию. И совсем уж лишнее сожаление в самом конце о том, сколько еще они теперь Уффици не увидят. Но зато – свежая (или старая, но забытая) для меня мысль о том, что останки миллионов убитых в ВОВ и в сталинских лагерях не были затребованы близкими. Вообще. Это самое настоящее расчеловечивание – сделать так, чтобы людям было не до этих поисков, или чтобы они боялись искать, или чтобы понимали, что в одиночку они на этой громадной территории среди такого невообразимого количества жертв – своих не найдут, но им никто и не поможет.


2 апреля. День тридцать восьмой

Несколько дней была занята и почти не следила за новостями.
Сегодня наткнулась на сообщения об окопавшихся в Рыжем лесу и о том, что солдаты вообще не знали, что такое Чернобыль и где они находятся.
Сидела ревела над очередной заметкой.
Какой лютый, лютый пиздец.


3 апреля. День тридцать девятый

Буча.


4 апреля. День сороковой

Наткнулась в фейсбуке на пост: «После освобождения Киевской области по предварительным данным был составлен список бригад рашистов, которые тут убивали мирных украинцев: …»
Я смотрю на этот список и думаю о том, что моя бабушка родилась в Прилуках, а прабабка училась в Киеве, а я росла в ста километрах от Иваново и 15 лет ходила по одной земле с родителями этих, из списка. Непостижимо.
Рассказывала знакомой сабре про новости последних двух дней. Она поспрашивала еще детали, а потом сказала, что, несмотря ни на что, верит в лучшее. Что её папа, бежавший от фашистов из Венгрии, в её детстве всё еще не в состоянии был находиться на территории Германии, и когда они ехали из Италии в Голландию на машине, то планировали поездку так, чтобы в Германии не останавливаться, а проехать её как можно быстрее. И что её родители в те годы не покупали продукты немецкого производства ни здесь, ни за границей. И что сейчас, несколько десятков лет спустя, многое изменилось, и её папа уже иначе смотрит на эти вещи, и уже в состоянии покупать немецкую продукцию и слышать язык.
А я слушала её и думала о том, что при моей жизни с Россией этого не случится даже при самом лучшем повороте событий.


5 апреля. День сорок первый

Не дает покоя переписка с Н.:
Боится писать открыто? А если кончится это всё – напишет? По моему опыту общения с ним – нет, не напишет. Почему – не знаю. Все равно будет бояться, что кончилось оно не надолго, всегда может вернуться и найти всё написанное, и выудить, и предоставить в качестве улики? А у него двое детей, и младшая совсем маленькая. И поэтому я, видимо, не спрошу. Потому что боюсь услышать или прочитать что-то столь же туманное, и услышать – зачем я копаю, зачем лезу в это всё, почему мне нужно вывернуть всех наизнанку. И правда – зачем? Чтобы не оставить ни капли сомнения ни в ком? А кто мне обязан? Почему кто-то обязан быть для меня однозначным – да, даже в таком важном?

И еще думаю о том, как поколение наших родителей ненавидит или отчуждается или не хочет иметь ничего общего с Россией в гораздо большей степени, чем поколение моих сверстников. Нам Россия не успела сделать столько гадостей, сколько им, у нас к ней не такие большие счета.


17 апреля. День пятьдесят третий

В последние дни завороженно смотрю интервью украинских журналистов с российскими пленными на канале "Ищи своих". Нет, не с отбросами общества, нет, без печати многопоколенческого семейного алкоголизма на лице, а с высшим военным образованием, и иногда даже с тяготением к творчеству. Смотрю и всё время вспоминаю собственный комментарий в одном недавнем тренде: "...при всей моей огромной любви к русскому языку, на котором я пишу и читаю и с которого перевожу, мне кажется, что 80 процентам [населения] стоит начать переживать за свой русский язык, на котором они двух слов связать не в состоянии, прежде чем они начнут беспокоиться о притеснении русского языка в соседней стране."


21 апреля. День пятьдесят седьмой

Слушаю интервью с очередным пленным. Рассказывает, как их танковая колонна выдвинулась 26 февраля из Брянской области в Украину. Журналист спрашивает – из какого города, я аж дыхание задержала, а он и говорит – из Клинцов. Это город, где моя мама родилась и дедушка с бабушкой полжизни прожили, и куда я в детстве с мамой на каникулы ездила. Где я во дворе с другой ребятней носилась, где подружкин дед кроликов держал, а мы их травой кормили, где жила мамина лучшая подруга со своим прекрасным семейством, где бабушка готовила самую вкусную на свете тушеную картошку с лисичками, где... где... где...
Всё изгадили, всё.


9 мая. День семьдесят пятый

Кто бы мог подумать лет 20 назад, что диалог "С днем победы!" – "Вечная память погибшим." будет переполнен политическими смыслами...
Из прослушанного за последние пару недель и понравившегося: сегодняшнее интервью на "И Грянул Грэм" с Ровшаном Аскеровым (бальзам на уставшие мозги), Шихман с Монеточкой (очень светлая голова у девочки) и Дудя с дочерью Машкова (а это про человеческое достоинство и про любовь). Еще мне понравилось интервью Гордеевой с Алленовой – какая-то она настолько настоящая, что аж мурашки по коже.
Ну и по итогам общения с владимирскими друзьями пытаюсь осознать тот факт, что если бы мы сейчас встретились всем классом, то при самом лучшем раскладе нас было бы человек пять против остальных тридцати двух. Как осознаю, начну переваривать.


11 мая. День семьдесят седьмой

У меня кризис самоидентификации, кризис доверия к себе и к миру.
Сначала это были «они» – те, другие, страшные. Их можно было ненавидеть, называть мразями и винить во всем: что украли всё, всё то, о чем еще можно было иногда тосковать, то, что из самой середки, из самого родного, из самого детства.
Потом начались частные разговоры, и их было немного, их было всего четыре, причем два из них происходили только в моей голове, потому что о чем, к примеру, говорить с человеком, у которого во время войны на аватарке российский флаг? Или с другим, который никогда ничего не договаривает, но теперь я и не хочу, чтобы договорил.
Я этих окончательных разговоров теперь боюсь. Вдогонку дню рождения мне позвонила лучшая подруга тех давних дней, практически единственная, с кем мы умудрились пронести близкие отношения через три десятка лет. В конце февраля я ей писала, и она отвечала, что очень хочет, чтобы все это поскорее кончилось, потому что очень жаль мирных людей. А я очень не хотела выяснять, что за этим «всё это» стоит. А после поздравлений с днем рождения решила выяснить. Сама дура. Спросила, как дела. Она сказала, что всё как обычно, только продукты некоторые подорожали, но это все фигня, мол, и так выживут. И что главное, чтобы люди перестали гибнуть, чтобы, Россия наконец-таки установила этот многополярный мир, и чтобы все успокоились…
Я тогда попыталась что-то сказать. Честно попыталась. И написать потом, и послать какие-то ссылки на интервью с солдатами. Но нет – «виноваты все, пропаганда у всех, не верю никому, вам тоже рассказывают, очень жаль людей, искренне соболезную им и их близким, но заниматься этим я не буду, так можно свихнуться…»
Я умею читать между строк – особенно тех, кого знаю с семи лет. 

* * *
Она стоит на перемене возле своей задней парты, где-то далеко от моей, второй от доски, а я стою возле своей, лицом к ней, и собираюсь позвать её куда-то пойти. Перекрикивая всех остальных, классный дебошир орёт ей что-то оскорбительное про то, что она толстая. А она вовсе даже не толстая, просто плотная, в прошлом веке (уже в позапрошлом) никто бы и на секунду не подумал… Но ему многого не надо – он чувствует слабость, за которую можно зацепиться, и давит, мерзко давит на неё. Я ору на него в ответ «ты дурак, заткнись!» – мне почему-то везёт, меня, кажется, уважают, и он затыкается. А я ловлю её взгляд – не затравленный, нет, но – с опаской по отношению к нему и к тому, что может еще последовать, а плечи немного приподняты и голова слегка повернута в его сторону: чтобы смотреть на меня, но краем глаза видеть и его.
Она самый уравновешенный, самый вменяемый человек на свете, мы, наверное, на этом и сошлись – я со своими вечными эмоциональными качелями и она, спокойная и никогда не выказывающая отрицательных эмоций. Впрочем, как и, к примеру, восторга. При этом я всегда чувствовала, когда ей было неуютно в окружающем нас мире, а она – когда мне. В том, как она писала и говорила про войну, не было ни спокойствия, ни взвешенности. Я видела, что она сама не своя, что она и вправду очень переживает. Но.


1 июня. День девяносто восьмой

Ну что, Back in the USSR?
Отрывки из переписки с тремя разными людьми.
~*~
- Привет. Мне кажется, в связи с грядущими изменениями в вашем законодательстве тебе стоит удалить отсюда наши с тобой политические дебаты…
- Спасибо огромное, не переживай! Все у нас хорошо и спокойно. На самом деле ничего страшного в нашем российском законодательстве не происходит. Я, конечно, удалю, лишь бы у тебя не было проблем, только скажи.
- У меня?? Ты о чем? У вас в думе рассматривается общий закон об иноагентах, в соответствии с которым один только факт твоего общения со мной как с иностранкой может привести к уголовному делу против тебя. У вас во всю силу разворачивается машина репрессий, неужели вы этого не осознаете?
- Вик, а какие источники дают эту информацию? Я действительно не в курсе. Что ты смотришь/читаешь? Кинь ссылку, если не сложно. Честно говоря, даже не знаю, кого бы из моего окружения можно было бы заподозрить во враждебном отношении к России...
В ответ на это я послала ссылки на их госдуму с примечанием "но там как-то стыдливо и кратко", на две каких-то газеты с подробным разбором проекта закона и, не удержавшись, на вчерашний статус Шульман. Жду ответа.
Р. прокомментировал: а чего ты удивляешься? Живет себе человек, у него все хорошо и тихо, и тут ты приходишь и начинаешь переживать. Значит – что? Правильно, значит, проблемы у тебя.
Воистину.
~*~
- Я нашим рассказала, что ты звонила. Все теперь собираются к тебе, успокаивать тебя, что мы в порядке.   Шутка.  
~*~
- Я тут пообщалась с несколькими из них на актуальные темы, и мою веру в человечество сильно перекосило.
- Латай пробоины в вере. Она важна, даже если не очень оправдана.


3 июня. День сотый
(пост в ФБ)

Вчера, наконец, поняла, почему я всё продолжаю и продолжаю срывать корочку с ранки (то есть, на самом деле, срывать бинт с дырищи, но сейчас есть люди с настоящими бинтами на настоящих дырах, так что будем скромнее), расчесывать это место, и писать друзьям-одноклассникам, и пытаться с ними общаться – несмотря на то, что мне уже окончательно понятно, что никому из них я ничего не объясню и не докажу.
Нынче всем известно, что базовая картина окружающего мира, восприятие его как – в общем и целом – безопасного места возникает у маленького ребенка в результате его взаимодействия с матерью или другим значимым взрослым. Если их отношения устойчивы, и ребенок получает необходимый уход, адекватный эмоциональный ответ на свое поведение и т.п., то и миру в целом он будет доверять и не будет его бояться.
При всей своей интровертности я с раннего возраста чувствовала, что люди для меня очень важны, гораздо важнее, чем в среднем для сверстников. Лет в восемь я уже записывала в дневнике собственные размышления о мотивах поведения тех же одноклассников и предположения о том, как отношения между ними будут меняться в будущем (кстати, оказывалась права). И, по-видимому, образовавшиеся у меня в детстве дружбы – даже если с годами они слабели, рассеивались и как-то видоизменялись – оставались для меня той самой базой, от которой я отталкивалась еще долгие годы, уже живя в другой стране и накопив новый опыт общения с совсем другими людьми.
Эмоционально эмиграция далась мне тяжело, первые лет десять я болталась где-то между небом и землёй, не будучи в состоянии приземлиться. И всё это время мои детские дружбы – как продолжавшиеся на расстоянии, так и ушедшие в прошлое – продолжали меня поддерживать самим фактом своего существования. Видимо, где-то в подсознании у меня засела уверенность, что если я уже однажды ТАК дружила, если меня так любили и так принимали, если мне было так интересно и весело, и если я так любила в ответ – значит, я сумею всё это снова.
И я действительно сумела – наверное, даже круче, чем тогда, потому что... Ну, понятно, почему. Возраст, непривычное окружение, взрослая жизнь и взрослые проблемы не особо способствуют возникновению новых дружб. А дружбы, тем не менее, появились, и очень близкие, и длятся уже кучу лет, и переоценить их значение в моей жизни невозможно.
Но последние три месяца выбили у меня из-под ног ту базу, которая столько лет держала меня на плаву, и, несмотря на то, что мои нынешние связи с людьми от нее вроде бы не зависят, из-за того, что она встроена в меня психологически, её осколки режут по живому, и меня периодически накрывает чувство, что мне срочно нужно склеить их воедино. Достучаться, докричаться, сделать как было. И я снова тянусь, снова хватаюсь за них и снова режусь. Я надеюсь, что со временем мне удастся хотя бы составить их в одну коробку и заклеить режущие края толстой клейкой лентой.



ВИКА ЛИР: 

Родилась в 1976 во Владимире, с 1991 живет в Израиле. Переводчик прозы с русского и английского на иврит: эссеистика Бродского, роман и рассказы Елены Минкиной-Тайчер, рассказы Дины Рубиной. Автор прозаических миниатюр на русском языке, часть из которых в оригинале и в авторском переводе на иврит опубликована в израильских литературных журналах.








Фотография Ор Камински

Илья Аросов: ИЕРУСАЛИМОВ ДВА

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 14.09.2022 at 19:18
*** ***
– теперь представь, что бога нет
я понимаю, тяжело
но все ж полезно, согласись

– да, неплохое упражнение


*** ***
чьи глаза прохладны и тревожны
пальцы осторожны и легки
настоящее отрицание смерти –
вот этот крик о скоротечности



*** ***
ирушалаим балкон господень
экий обзор кружевной и птичий
чист, высок и беспечен
голос подлинного отчаяния


***  ***          
взгляд в небо пересобирает мое лицо
выпрямляй дорогу дыши еще легче смотри
весь воздух городской звук в середине твоей головы
говорит я здесь
и ты действительно здесь

докурив, я слезаю с крыши по вертикальной лестнице



***  люблю когда жара спадает ***          

заржавлен но движется винт 
в затылке в пяти направленьях
наводки на резкость
припомнишь как ребра свои удалённых холмов расстоянье
и только комок виноградного зноя
в гортани еще в глубине 
словно клёкот стоит голубиный



***  ***          
Господь в сундук просовывает руку 
как бы забыв что сам себе припрятал
мой безымянный брат кольцом прохладным 
мне давит в бок но я не обижаюсь 



***  ***          
принадлежит мне целый воздух 
хотя я сам всего лишь отзвук 



***  ***          
эхо шутки твоей я господь бог ваш отражение как процесс
только что забыл но вот-вот! в упор! всегда упреждаю
пока мурлычет течёт сквозь кость серебро языка
и обратной волей движется золотистая пыль
вот и всё происходит



***  ***          
– может ли Бог, – говорит Бог
– создать такой Камень, – говорит Камень
– можешь поднять меня, бог? 
– скажи мне сам, камень 

можешь поднять себя 
бог
не можешь ответить 
камень

[не могу понять тебя бог
понимаешь ты просто камень]

всё это совершенно невозможно остановить 
всё это тоже, конечно, придётся оставить 



***  ***          
ежеутренняя попытка создать Иерусалим ‒
знаменатель на всех ‒
универсальный донор ‒
прозрачная влага в легких ‒
самонадеянно, скажешь ты ‒
но ведь работает ‒
то есть, так оно и работает ‒



***  ***          
бог в разных позах заставал меня
а я конечно корчился звеня
потом однажды встал и подтянул
трусы и чуть попристальней взглянул
где происходит что? и сразу бог
как будто спрятался за поводок
с тех пор хожу безумный как пророк!
я шею извернуть туда не смог
я шею извернуть туда не смог
я шею извернуть туда не смог

здесь происходит весь
ты эта весть



***  ***          
что ты представляешь себе?
я? ну, как все: автоматную очередь
надо успеть упасть
и перекатиться
вон за тот выступ
а ты?
я всегда представляю себе
себя
не отвлекаться
пересечение взглядов
не отвлекаться



***  ***     
грядый во славе, в прозрачном платье, голый,
грядый повсеместный, живой, невесомый,
грядый неожиданный, как точное слово,
именно такой, действительно просто так

стану ли молиться тебе для вящего
сладкого, младенческого, идиотического абсурда?
молча ли буду проборматывать мгновения,
через край переполненные окончившимся движением?

рано утром вокзальные дворники отмывают от мочи брусчатку
жандармы в сторонке проверяют, гладко ли ходит затвор
и я спокойно закуриваю трубочку
пока здесь такое доколе, можно расслабиться



***  ***          
. овощ на тёрке этого мира
но есть один план
использовать точку вместо местоимения
это должно помочь 
кхм кхм ну попытка не пытка



***  ***          
исламские мистики
учили меня
моментально ложиться ничком
в любом положении: стоя, бегом, лёжа на спине

христианские святые
учили меня
предлагать всякому
ключ от моего сердца
кто протянет руку - прямо вот так и вручать

тибетские ламы
показали мне:
когда падаешь
кричи изумлённо ААААА
больше ничего не надо
ты же всё время падаешь

(ещё тут должно быть про евреев
с их уплотняющим светом
но это отдельная тема)

самый главный вопрос, конечно –
что я буду делать, когда всему научусь

делать-то что собираюсь:
потом, когда уже всё



***  ***          
всю жизнь прислушиваясь к странному чувству
незавершённый деепричастный оборот
этакое нескончаемое эмм минуточку
и плавный взмах, и внезапный стук

восславим же изумление Господне!
крик с городских ворот! 
эврика вырвалась горлом, плюхает через край
надо ж, всю жизнь старался и всё же нашёл,
нашёл, нашёл



***  ***          
– если свет увидел тебя, всё:
  его уже не разглядишь,
  хоть ничком на лист,
  всеми суставами слов –
  бесполезно
– я не знал тебя, пока ты
  не обратился ко мне, вообще
  ты – первое, что я помню,
  поэтому я отвечу, вот, ответил
– обязанность или милость, позвольте
  вмешаться в ваш разговор
– асимптотическое балансирование

– танец?

– конечно



***  ***          
ясный, тупой, безвидный огонь
по́ходя выявляющий частное и целое
и гипсовая прочность момента
остались точно такими же, какими были
когда ты родился
в два года
в пять лет
буквы остались закорючками!
слова по-прежнему просто звуки!
и даже интонации полностью принадлежат
тому, кто ими пользуется
в этом тексте не будет ничего о любви


***  ***          
неведом дом но дымом я ведом
где яви дом невидимым трудом
где речи поворот между холмами
где гол пустынный действия глагол
и прорастает неба частокол
живой преградою между умами

там ждёт меня, как смерти мягкий знак
не друг не враг не подвиг не овраг —
чёрт побери что ждёт меня там?
удар любви 
прощения огонь
отдохновение среди погонь
в блистающем покрове чувства снятом



***  ***          
жаль, конечно
что я не помню
кто втолкнул воздух в ноздри
налил в мешок воду 
слепил землёй кости
подселил осторожно огонь

впрочем не жаль загадки 
(не ждать разгадки)

ради чего это всё
полное как пиздец
— родная война

пустое как самая ранняя
— безжизненная весна

всё это ради того кто 
обращается к Господу: на
это тебе
на



*** утро в_ ***          

видишь каплю росы на травинке и тоже
хочешь быть
видишь мокрую шишку в траве и тоже
хочешь быть
и потом вспоминаешь: ты тоже
то же
утро в новой стране и старое небо земли



***  ***          
известно кому
Иерусалимов два и в обоих
одни и те же люди
думают что один

переход
не отличить от гудка скорой
или ветра вверх по улице

в одном мы вместе
а в другом не знакомы



***  ***          
насчёт дома 
моё мнение вам известно
поэтому я его немедленно и изложу
ибо 
это не то, что надо забыть или знать
итак
здесь нигде не дом
а вот тут, где не дом — дом



***  ***          
так сложностью своею не кичись
ты без усилий выпестован был
природа во все стороны растёт
и в ней могучий сок желудочный

но белый воздух! сумасшедший яркий дом!
шесть соток! каждому! возделывать туман!
ужель спасибо не услышишь говоря
пред тем как станет сложное простым



***  ***          
что понял ты мной?
что ты это я без меня
здесь мы остановимся
в смысле тишины
но речи дадим продолжаться
любимый мой, рассыпчатый

что я понял 
слепыми руками
трогая зрячую тьму?
здесь речь переливается через край значения
мб
хз
балабала, амам
иоэо
аы


да, я выпадаю, но ты
возьми меня снова и снова
возьми меня снова



***  ***          
как идёт человек к тому месту текста
где написан привет из другого места
где в руке протянутой ради жеста
вдруг окажется камень смысла

как бежит строка за строкой двуглава
чуть лукаво петляя то вправо то влево
чтобы встретиться тут на углу и прямо
в лицо сказать: ну, узнал, зёма?


  говори ещё, говори поближе

  я живу только пока тебя вижу



***  ***          
наступает та ясность, в которой ты лишний
твоё дело простое – выстроить линию
подвести фокус:

хрусталик, линза, источник света

без тебя ничего не случилось бы
но смотреть будет третье лицо
назовём его т


***  ***          
как страшен возлюбленный мой
но нет в нём отчаяния
и когда он подскажет давай
я конечно даю:

чудной выделки кости мои!
струны пальцев как струи реки —
берегут берега!
целиком моментальны!


что ни скажешь о нём
то не скажешь о нём

сладок возлюбленный мой

как сочинение первоклассника



***  ***          
помни ты один хотя тебя и нет
смерчик пыли нарисует ветер или свет
искоса его заметит луч раскосый или глаз
кто себя в упор не помнит ты ему как раз

гладкая отсутствует другая сторона
главное идти а то не видно нихрена



***  ***          
то, что по определению не имеет определения,
в беспечный звонит сейчас колокольчик
или (скажем для тех, кто
недоволен существующим) –
ковыляет сейчас, опираясь на рану,
как на новую ногу.

               бестолково приятно –
               ощупывать утробу изнутри – 
               поглаживать снаружи – 
               голова упирается в тело – 

что там зреет, в чистом поле-то?
кем ты станешь, родина, когда вырастешь?

– то, чего нельзя сказать самому себе
– то, что происходит, когда всё кончилось



***  ***          
раздувается, раздаётся невидимый звук
(артефакт расфокусировки? вестимо)
выстланный чем-то вроде понимания
"всякое чувство есть сочувствие"
мы участвуем в этом все наравне
кто покажет мне неживую материю
того назову я рисковым до безбашенности

невидимый звук разрастается
вторая волна ритмов
подсказывает слова типа 
"порождения ехиднины!"
но реально кого здесь ругать
я сам ежесекундно сворачиваю с дороги

собака отряхивается перед тем, как снова броситься в волны
воздух пережидает 
возле твоего лица



***  ***          
поезд в аэропорт 
проплывает между холмами
как уже почти самолёт
и уши немного закладывает!
до свидания сердце-моё-на-востоке
и Ерусалим



***  ***          
небо на небе, а руки его на земле
шарят узнать, что такое: что значит узнать
ваше мне умилённое изумление! ух я вам!
но небу не важно, не мелко, не сумрачно
это тут на лбу моём всё быть да не быть
а оттуда как сам захотел так и лёг заплатил


небо не будит, не спит, не повторяется
неба не будет, не было, не могу сказать



***  ***          
а что я видел, господа?
я видел Господа:
он выглядел как город
(ну, ещё бы)

там люди ехали по знакам препинанья —
пилили камень, строили дома
и взгляд Его так ясно расплывался

                           когда я падал ниц                     
                  в игре границ

    ища прямую речь, хватая уха запятую
    и скоростей ворочая рычаг
    я видел дом в котором был окном




[для Господа я был невидим]




ИЛЬЯ АРОСОВ: 
44 года, родом из Кишинёва, в Израиле с 14 лет, в Иерусалиме с 17.

Автопортрет Ильи Аросова

Никита Миронов: ЭЛЛИПС К КРАЮ

In Uncategorized on 14.09.2022 at 18:43

                                                : Посвящается יבגני נסטרוב 

Будет такая вода,
что захватит всех

                      Сергій Жадан


***
подверстает а нет
наверстает наутро
главное ест не больше мизинца
let’s впредь называть его так же
мизинчиковым

^
и/или
корень «разъятый на щелочные/цепные реакции рукопожатия вылазки
по-пластунски

^
бежать можно беж
спектакль разыграв
завидев цветные пятна не последнее дело
кульбит свершив проворно
распределиться в сомнении
рыбкою стать относительно
важности чего бы то ни было

«…давно кистú в коросте от блудá
…давно усталый заяц вымышлял побег
от деда строгого
от первого минета
в туманность и песок
в песок и снег

ангелов вновь берут силой
в голубином гнезде
в эпицентре кадра
лавинообразно любовно с маэстро
Андалузским суэцким Сычуаньским
под саундтрэк Аманитов
вооружившись Айяхуаской»
«палатки разбить на Марсовом,
вдоль Литейного выстроить баррикады»

*кто это будет делать, кинокритик-кокаинист? 
(как бы спрашивал Алехандро)


***
безудержность неудержимых рей
на няшном языке опят
сырокопченый палимпсест
птичий гул апичатпонг вей-вей

а там овсянка мальва мак
какая-никакая а вся москва
распространяется как мудак
и ни солнц ни молний ни пауков ни змей

“уёмность неуёмных мечт
коптит неярко под окном
капуста и земля меча
здесь околдован водоём
и можно долго не кончать
и горячо, но спор идёт
не о количестве чертей
и подвизавшихся ходить
по кромке лезвия ножа
или как ссущий поводырь
за нами где река рекла
то отступая как могла
то притворяясь вдруг ручьём
то друг и морж и брат и крот
ключи от края отдавая
как бы в пизду тебя несёт
попутный ветер связь вторая” – пела ночь

9 января 2021 года, за полтора месяца до вторжения российских войск на территорию Украины


***
умами — пятый вкус после соленого сладкого горького и кислого
Библия сушиста

меня больше там где я о себе забываю
АТД

(неучтённые)
привилегии проклятья кочанЫ шарЫ и платья
скорлупа каштана

тЫ:
Cannon в арьергард «к масонам»
Пушк: «другому отданá»

Хор:
о чём не расскажешь, что не предъявишь
ме-хы эко-номики форм
.
все хуже-лучше дальше
больше написано и подавно
мéмы не мнéмозúны
мы — нé-мо
морские гады медузы в лучшем случае
птицы
•
и я и 
мир
зажевал себя сам как бумага
остаётся
прикрыть ещё шире
скрывать комменты
прятать под ключ
а после
истово срывать пасторальную
скроить чучело из-под себя
из-под себя и другое
свидетелем и участником стать нарастающей влажности
вызревания и роста внутри конституции благостной кроветворящей
да некрореализму – нет некрополитике
«обретали значение золотого медного ртутного»
проходили сквозь «всплески осознанного противодействия»
медиа порождали или просто поддерживали канон
нейросеть полностью перешла в режим чистой поэзии

^
чумнЫе
можно ли говорить о каноне ума?
разве что decency-wise
останется с дюжину ошалевших от жажды лошадей у обмелевшего водопоя
нежданные качества шуруповёрта
несколько отчетливых воспоминаний
практики умудрёного (sophisticated) гомеостаза
надежда на единичное событие

^
«»самса бежал беж»»
свеже выцарапанная надпись «здесь был Гончар»
а сейчас айва
или Анчар
и голубь гончий, горний

23 января, за месяц и один день до начала войны


***
сиреневый ком или только контур умалишенных
связанных цепью путаных заключений
в плену нечистот из которых спастись
можно только спектакль разыграв
кульбит совершив проворно

"вспомни
больной экзаменатор тебя звал соблазнил вскрыл вскружил голову-ящик"
ты вышагивал за ключом не зная дна
в пределе, погнавшись за растром речи он
сам себе не товарищ

бил сам себя ключом
только своеобычный прищур выдавал в нём хищного зверя поутру спозаранку

тогда он бил клювом и микроскопом

31 августа 2021, почти за 4 месяца до начала войны


***
кидались на аркебузы
довели прованскими ядами до бешенства члена
называли то
полено
то
чипполино

черепа из бурсы

x

23 января 2021 за месяц и один день до войны


***
полит тусовка
порочные связи
окаянные округА
отчаяние безумие
потеря себя изнасилование
себя грубое семя свободы
это не то о чем трубил гОдар
это салО салО
было не так безмятежно было и благожелательно было и безнадежно было но салО наросло салО


•

~2000

«запуск фонда радикального обновления Фонтанки»
«установив новейшие очистительные приборы
в соответствии с самыми передовыми технологиями
чтобы из Фонтанки наконец-то можно было пить»

•
как пить дать без брэда питта не обойтись
_
вспомни

«лишившись самих лишений»

«сиреневый ком
сизый контур»

«ягоды грибы date’s spread корабельная конопля
всё
что можно добыть своими телами, умыкнуть и
вложить в рукав ангела

•
“красным по красному выписано
полИс”

и олé наш — антипапа

То есть кейлу Бонифаций

(хуй пропащий)

Или как там
Чипполино-бонвиван
всем советовал пресеты (нрзб: пресервы?)

кимерийских черт и серб
собирал близ Лимана
отгоревшие морфемы
мокрые фонемы
прохладные спички
трупные пятна

архитектор базилики ясноокий
и невеличка

_

работать лучше звучит по-немецки
спящий фантóмас приснится

‏נקודה ьтишепс ен

где пароксизм где
хиазм
как и предательство интеллектуалов
возможны ли спичрайтеры после?
в то время как здесь
все

просто не питали друг к другу особого тепла
не обнажали свои симптомы
не закатывали рукава так высоко
но и трава никогда ещё не
была столь зелёной

***

окаменелость первенцу

запоминай, мотай
тапёр усатый
wanker придорожный
вестник кучерявый
(все прочее же вовсе
непроизносимо)

>

след wishful thinking в гомофобном гетто
ошибки игрока
ошибки выжившего
пусть в полутьме
ну сделай это, где ты

.

порой подуешь на дрова
костёр займётся
а я последние слова
забыл, затёрся
глубинный смысл высказываний
мотто

а ты, из питтсбурга сбежавший в мордор
вернулся или
впал точнее в детство
приметы ближнего родства
у арво пярта
и у арво метса

>

да что там мы, когда зефир зайдётся
пусть даже и с бореем, общим смехом
тут жизнь и расколдуется
прольётся неловкий свет на
Обстоятельства уродства

пробьётся некий свет
зелёный изумрудный
каменьям на потеху

узость спектра

19 мая 2021 года

_

остросюжетному
предписана
рутина

танцу же —
хлопок   одной ладонью


***
но как объять,
обнять?

так,
в суете словесной


***
нет заклинания что я не произносила
с юных лет в культурных процессах мерещилась магия
клубЫ реальных акторов языкА
создатели анти-романов
и песнокрады

позже кое-что испарилось
оказалось фаллосом
орудием капитала

либидозными ставками
иных закулисных интриг
et cetera
que sera

от В.:

серп и молот: ещё молод?
думал плод, по швам треща
кто придумал лютый холод?
кто придал вид овощам?
где привязаны аллеи к тесным дубовым корням
как не в горожан сомненьях о природе овощей


***
знаки о произвольном порядке
звуки о беспрецедентном подглядывании

слова молоко и мордвин
сдвигает кружку к краю

нет, круг к краю
эллипс к краю

11 августа 2019 года, будто бы задолго до начала вероломного нападения на Украину


не все тексты датированы, о некоторых могу только догадываться



НИКИТА МИРОНОВ:

Родился в 86 году в Ленинграде, сменил 7 школ, дольше всего учился в лицее в Матвеевом переулке, где изучал валторну, фортепиано, сольфеджио и теорию музыки. После окончания школы подвизался писать в Таймаут о кино, музыке и для рубрики гей/лесби. Учился на журфаке СПбГУ. Публиковался в журнале Воздух, издавал электронный арт-зин “квиркультура в россии” (queerculture.ru), участник ряда гражданских правозащитных акций и низового активистского движения сопротивления с 2008 по 2014 год. После конфликта вокруг премии Дебют решил полностью посвятить себя музыке и не писать тексты (или они сами перестали писаться?). Выступал в составе дуэтов и трио с джазовой программой в барах и кафе, на свадьбах и похоронах, а часто и на улице: у Спаса-на-Крови. Репатриировался в 2018 году, примерно спустя год иногда вновь стал записывать тексты в столбик. С 24 февраля 2022 года тексты в столбик не записываю. В настоящий момент живу и работаю в Тель-Авиве.


Фотография Ашера Джорди Коса Оробитга

Петя Птах (Пётр Шмугляков): СПЛЮ И ШУЧУ

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 14.09.2022 at 17:24
дьяволу душу мультяшную 
ангелам кучу
всего что угодно                            
винтажный питомцам каракуль
я вместо вечерней молитвы 
в постели курну 
и со школы ещё
прижимаю к брюху плиту
лёжа возле предательски спящей 
парю и по норам
вожу по эмульсиям в темноте 
окрылённым скребком и смешливым стило
карандашною лапкой 

сплю и шучу
прорастающее к утру    
сплю и шучу
очень медленно, как отклеиваются обои
а я на обои плюю
и наощупь слюнями рисую
трельяжи да лилии                               
не страдаю, не медитирую
будто бодрствую (только нет)                                    
глаз не дёргается, упоённо плавится воск
как старинный сюрреалист 
как предмет 
себе волокнистое    

не забыт и контекст
ясно высказываюсь по поводу одеяла:
одеяло короткое 
или – на одеяло пролился морс 
слава богу я высказался
по поводу одеяла!
у всех камень с плеч
вот нарвал нарисован вслепую      
а вот геральдический кадуцей 
сразу начисто
соскребау прозрачное нихуа    
на щите
сразу начисто

красным фломастером стерео-попугаи
спирали, квадратики 
раненым разворотом наружу 
царапкой ребяческой 
пробую выжигателем пластилин
в неестественной плоскости
сердце орудует грифелем     
падают пчёлы,
медведь бежит за коровой 
сплю и шучу 
распоясываются  
на окраинах мятой тетради в линеечку  
звёзды-свастики

не профанируя папку «сны» 
практикую горизонтальное 
распределение пыли по снимкам
грежу не ёрзая                                               
опытный как цветок
знаю-знаю 
козлёнка на водопой носят статуи
сплю и шучу
невзначай инсулинкой сосок
(а вы думали) 
переворачиваю, как распятие, громоотвод 
если можно так выразиться, гальванизируя 
непроизвольную графику

отвернувшейся к стенке дакине
записочка, мясу – гербарий                
мелким богам пересказываю сериал
сплю и шучу чтобы выжить
но есть у меня 
очень творческая фантазия
о сакрально фалдящем
веки щекочут растрёпанной бахромой
снизошедшие до моей ситуации
супер-яки
сплю и шучу потерпевшего человека   
сплю и шучу – кем хотел бы я стать –
пустельги


*
ПЕТЯ ПТАХ (ПЁТР ШМУГЛЯКОВ):

Родился в Киеве в 1978 г., в 1988 г. эмигрировал с семьей в Израиль. Практикует стихосложение по-русски и на иврите, визуальную поэзию, аудиопоэзию и фотографию. Автор книг «Я обманул полиграф» (Тель-Авив: 2010, на иврите) и «ЬЯТЪЫ» (М. Книжный проект журнала «Воздух», 2011), а также мультимедийной поэмы «Метаглория». Защитил диссертацию «Идея искусства Мартина Хайдеггера» на кафедре философии Тель-Авивского университета. С 2018 г. проходит постдокторантуру в Свободном университете Берлина, где занимается исследованиями по эстетике, кинотеории и философии любви. В Израиле - живет у истоков реки Иордан, в городе Кирьят Шмона.
Фотография Романа Екимова

Галина Блейх: УРОКИ ТРЕХМЕРИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 14.09.2022 at 16:32

ПРОДОЛЖЕНИЕ

From: Galina [mailto:galina@hyperreality.com] 
Sent: Tuesday, October 2, 2004 3:30 AM
To: My Student
Subject: Re 3D lessons

Здравствуй, мой милый Ученик!
Хочу поделиться с тобой впечатлением, придавшим моему сегодняшнему дню настроение мрачной подавленности. Ночью мне снился сон. Я находилась в незнакомом помещении, явленном мне с кинематографической точностью. Стены его были грубо оштукатурены, местами покрыты мелкими трещинками, окна наглухо задраены фанерой. Одну за другой я с усилием толкала тяжелые двери и переходила из комнаты в комнату, каждая из которых была как бы клоном предыдущей. Повсюду валялся мебельный хлам – резные ножки от отсутствующих столешниц, развалившиеся ящики от исчезнувших комодов, бронзовые ручки от неизвестно каких дверок... Под потолком я видела осыпающиеся фрагменты лепнины, в которой угадывались растительные мотивы – очевидно, некогда здесь заботились о красоте интерьера. Я протягивала руку и дотрагивалась до стен – они были скользкими и холодными. Иногда по пути мне приходилось спускаться или подниматься по ступенькам, заворачивать за угол, но ничто не менялось в этом заколдованном пространстве – все те же бесконечные анфилады заброшенных полутемных комнат. Постепенно мной овладел ужас. В панике бросилась я искать дверь, через которую можно было бы выбраться наружу. Но ее не было! Все помещения соединялись здесь только между собой, а каждая новая дверь вела в точно такую же комнату. «Единственный вариант вырваться отсюда – это пройти сквозь стену – подумала я. Но, увы, из этой попытки ничего не получилось – стены оставались непроницаемо твердыми! Я физически остро ощущала их грубую поверхность, отталкивавшую меня, как мячик, при каждом моем новом броске. Все это вызывало во мне тупую ноющую боль. «Не иначе, как в этом мире существует Collision Detection», – сообразила я, и от этой мысли, как от толчка, проснулась в холодном поту.

Милый мой Ученик, если ты думаешь, что я решила повесить на тебя груз моего сегодняшнего плохого настроения, ты ошибаешься. Наш урок уже начался. Хочу, чтобы чувства твои раскрылись навстречу той бесконечной свободе, которую дарит нам мир компьютерного трехмерного моделирования. Сегодня мы обучим этой свободе нашего мотылька, которого ты так успешно построил и анимировал на прошлых наших занятиях.
Итак, тема нашего урока – утилита под названием Collision Detection. Для начала предлагаю тебе построить замкнутое геометрическое тело, напоминающее какой-либо бытовой предмет. Пусть это будет, к примеру, обычная банка с крышкой. Заодно ты освоишь такую несложную, но приятную тему, как тела вращения. 
Всякий край формы видится нами как абрис, или линия. Перемещая себя относительно предмета или предмет относительно себя, мы можем наблюдать изменение этой линии и по ней составить более точное представление о форме. Кстати, рисовальщики прекрасно знакомы с тем, как одной линией рассказать о воображаемой форме. Если же оперировать математическими понятиями, то можно сказать, что, наблюдая края предмета, мы постоянно имеем дело с контурами бесконечного количества его сечений. 
Теперь о банке. Она является телом вращения, поскольку имеет одну вертикальную ось, вокруг которой крутится контур ее сечения. След этого кругового вращения и образует поверхность банки. Построй линию (spline), изображающую половину абриса банки, затем выбери модифаер Lathe и дай ему задание создать поверхность. Он с легкостью закрутит твою линию вокруг оси и совершит чудо: банка родится прямо из своего абриса, одним движением, буквально из ничего! 
Скажи, ведь правда, есть люди, похожие на тела вращения? Я не имею в виду полноту или степень округлости тела. Речь идет о способности некоторых неизменно быть закрученными вокруг одной единственной оси, никогда не меняя при этом собственной конфигурации и не совершая никаких других движений, кроме вращения вокруг себя. С какой стороны и когда бы ты на них ни посмотрел – все одно и то же. 
Для меня более сложные фигуры куда как интереснее! Однако думаю, что за время моего лирического отступления ты успел построить простую модель банки. Уверена, теперь тебя мучает вопрос – зачем нам все эти приготовления и что мы собираемся делать дальше? Да-да, ты не ошибся – мы посадим в банку нашего мотылька.
Ты уже научил его не только махать крыльями, но и порхать по сцене интерфейса трехмерной программы. Теперь встань в начало тайм-лайн, туда, где время равно нулю, и перемести свою банку в пространстве таким образом, чтобы мотылек оказался внутри нее.
Получилось? Включай проигрывание анимации и отправляй мотылька в полет! Ты видишь? Он свободно проникает сквозь поверхность банки, и никакие стены ему не помеха! В его пространстве их просто нет. Его движение ничем не ограничено, кроме заданности самого движения. Не это ли абсолютная свобода, к которой мы все так стремимся? Хочу, чтобы ты запомнил это ощущение – уверена, оно еще пригодится тебе в жизни.
Но как я уже заметила на предыдущем уроке, мы, трехмерщики – создатели иллюзии, имитаторы реальности, или того, что ею называется. Поэтому, чтобы стать достоверным, тебе предстоит освоить трюк по ограничению свободы.
Называется такой ограничитель «обнаружением столкновений», или, как я уже упоминала, Collision Detection. Увы, именно столкновения ограничивают нашу свободу. Садишься поутру за компьютер, душа поет, мир безбрежным интернетом раскрывается тебе навстречу – как вдруг натыкаешься на...  
Берем паузу и возвращаемся к теме урока.
Посади мотылька обратно в банку. Найди в списке утилит ту, о которой мы говорим. Выбери объекты, столкновения которых друг с другом будут отслеживаться, – в нашем случае это мотылек и банка. Запускай мотылька в полет. Ну как? Видишь, как твой мотылек беспомощно машет крыльями, тыкаясь в стенку банки изнутри? Она стала для него тюрьмой. А ведь ему всего лишь назначили объект, с которым он непременно должен столкнуться. Утилита Collision Detection умеет отслеживать столкновения тел и не допускать их взаимопроникновения. Легкий, лишенный преград, проницаемый ранее мир теперь стал плотным и ограничивающим. Оболочки его отвердели. Они стали тем, что на языке трехмерного моделирования называется solid, – прочными, сплошными, крепкими, надежными, основательными, массивными, цельными (это автопереводчик постарался).
Ты расстроен? Тебе жаль мотылька и не хочется расставаться с идеей свободы? Ну что ж, отключи утилиту Collision Detection. 
Как сказал поэт, «всё проникаемо, мой друг...» 
Пришли мне сделанный тобой сегодня файл.


From: Galina [mailto:galina@hyperreality.com] 
Sent: Tuesday, October 7, 2004 4:50 AM
To: My Student
Subject: Re 3D lessons

Здравствуй, мой милый Ученик!
Поговорим о мэппинге. Все в мире, видимое глазом, обтянуто мэпом, иначе говоря, имеет текстуру. 
«Тексту́ра – изображение, воспроизводящее визуальные свойства каких-либо поверхностей или объектов. В отличие от рисунка, к текстуре не применяются нормы и требования композиции, поскольку текстура сама по себе художественным произведением не является, хотя и может иногда выступать доминантой в художественном произведении», – читаем мы в Википедии. 
Боже, какое нелепое объяснение! А всему виной слово «изображение». В литературоцентричном русском языке, ориентированном на повествование, нет подходящего слова для обозначения понятия из области визуального. Ну скажи, пожалуйста, как ты переведешь слово image? Или, к примеру, текстура дерева – она что, изображение? Это дерево само себя изобразило, что ли, ха-ха?
Итак, «тексту́ра – это растровое изображение (опять изображение!), накладываемое на поверхность полигональной модели для придания ей цвета, окраски или иллюзии рельефа». И это тоже Википедия, только в статье о трехмерной компьютерной графике.
Благодаря нашим урокам ты уже понимаешь, что весь предметный и осязаемый мир состоит из поверхностей, а любая поверхность описывается набором полигонов, и в этом смысле является полигональной моделью, созданной Главным Моделистом. Не будем уходить в дебри теологии, но ведь очевидно, что явленная нам в ощущених физическая реальность просто «содрана» Им с алгоритма трехмерной компьютерной программы! 
О, не пугайся, мой милый Ученик, и не относись так уж серьезно к моим ночным бредням. Утром наверняка я уже буду думать по-другому.
Теперь посмотри на камень. Знаешь ли ты заранее, каков он на ощупь? Правда же, ты можешь рассказать, что ощутит твоя ладонь, положенная на него? Вот ты чувствуешь холодную шероховатость; отстраненную самодостаточную тяжесть; его поры, по утрам наполненные росой, превращающейся в пар под лучами утреннего солнца. Ты видишь и теневую его строну, где зеленоватый лишайник находит себе удобное пристанище в никогда не прогревающемся сыром полумраке. Представляешь, как поднимешь его с земли, поднесешь к глазам и увидишь в деталях пеструю картину мира – целую вселеннную, состоящую из множества разнообразных пятнышек, сближенных по тону и цвету, но таких разнообразных в своей несомненной похожести. Ты даже понимаешь, как он пахнет. Но я увлеклась...
Откуда ты все это знаешь еще до того, как взял его в руки? 
Правильно, из своего предыдущего опыта. Один лишь вид камня, имеющего соответствующую текстуру, называемую в трехмерии мэпом, приводит в действие все механизмы твоего восприятия.
Теперь легким движением мысли сотри с поверхности камня его текстуру. Оставь ему только его трехмерную геометрическую форму. И вот перед тобой голая одноцветная полигональная модель. Куда делось все твое знание об этом предмете, весь твой предыдущий опыт взаимодействия с ним? Да и камень ли это по-прежнему?
Помнишь, мы обтянули крылышки компьютерного мотылька сделанной тобой фотографией рисунка крыльев живого его прототипа? Найди эту фотографию. Отметь на сцене объект под названием «камень», а затем в библиотеке материалов выбери текстуру легкой бархатистой пыльцы мотыльковых крыльев, готовую осыпаться от любого неосторожного прикосновения и обнажить свою хрупкую полупрозрачную основу с сеточкой едва заметных прожилок. Нажми на значок adjust map to object – и готово! 
Что ты видишь? 
Да-да, это трехмерный объект, имеющий форму камня и текстуру крылышек мотылька.
Я знаю, сейчас что-то нарушилось в твоем представлении о предмете, и ты испытываешь то, что называется когнитивным диссонансом. Ты больше не можешь опереться на свой жизненный опыт. Скорее наоборот, именно он и подводит тебя. Теперь ты не знаешь, является ли этот предмет легким или тяжелым, мягким или твердым, холодным или теплым. Да ты и вообще больше не знаешь, что это такое.
Думаю, ты понял, чего я добивалась, рассказывая тебе о текстуре. Мне хотелось поразить тебя тем, что нам, трехмерщикам, доступно создание собственной реальности, в которой «визуальные свойства» объектов могут не соответствовать привычным представлениям о них. Отныне ты – Главный Моделист своей собственной новой вселенной! Твори же ее на свой лад!
Ну, и в заключение нашего урока хочу вернуться к идее о том, что «текстура сама по себе художественным произведением не является». Обтяни крылышки мотылька улыбкой Джоконды, и пусть помашет он ими приветственно самонадеянному автору статьи из Википедии!
Жду от тебя файлы сегодняшнего урока. 





ГАЛИНА БЛЕЙХ:

Художник, дизайнер. Родилась в Ленинграде. Закончила Высшее Художественно-промышленное училище им. Мухиной (ныне Академия им. Штиглица).
С 1982 по 1987 гг. регулярно участвовала в нонконформистских выставках Ленинградского Товарищества экспериментального искусства (ТЭИ). 
С 1988 года работала в жанре боди-арта и перформанс-арта.
С 1993 года живет в Иерусалиме. 
В настоящее время Галина Блейх работает в жанре New Media Art. Ее интересует, как новая технологическая реальность взаимодействует с сознанием человека, и как это взаимодействие может быть выражено на языке искусства.
Автор романа «Анаит».
Участник более 40 групповых и персональных выставок в Южной Корее, Израиле, США, Франции, Англии, Германии, России, а также нескольких международных конференций, посвященных New Media Art.


Фотография Лилии Чак

Александр Иличевский: МОСТ НАД ЗАКАТОМ

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 14.09.2022 at 16:21

     Я работаю в госпитале при Hebrew University в Иерусалиме; неподалеку от моей лаборатории находится старенькая пыльная витрина, в которой выставлена нобелевская медаль Альберта Эйнштейна. Автор теории относительности подарил медаль университету на заре его существования, и она легла в его символический фундамент. Неподалеку от нобелевской витрины находится вход в синагогу, увенчанную, как короной, куполом, который составлен из библейских витражей Шагала. В зависимости от угла склонения солнца они оживают в пламени драгоценной палитры, озаряющей молитвенный зал, расположенный над укромной долиной в Иудейских горах, от которой трудно отвести глаза, поднимаясь с парковки по многоярусной тропе, петляющей под сенью кедров близ студенческого кампуса и здания Школы медсестер. Вдали виднеются узенькие террасы монастыря, выстроенного на крутом склоне у пещеры, в которой обитал некогда Иоанн Креститель.

     В моей лаборатории, кроме иврита, звучит французская, русская, английская речь, в коридоре выбор богаче, поскольку к этому набору добавляются идиш и арабский. А если у нас, как недавно, зависают аспиранты, то можно услышать, например, и немецкую речь студентов Геттингенского университета. Что вполне естественно, ведь главная черта израильского общества — разнообразие. Множественность всего на свете, удивляющее сочетание самых разных и на первый взгляд никак непереводимых друг для друга типов, характеров, культурных кодов, апофеоз если не мультикультурализма, то прихотливой мозаичности, которая, если только думать о ней, а не наблюдать в действии, — вообще не может существовать. Однако, вот же — существует, и даже лежит в основе государственного устройства, хотя в обществе постоянно слышатся строгие апокалиптические напоминания о том, что Второй Храм был разрушен по причине того, что еврейский народ пренебрег своим единством. Впрочем, историческая память — не самый плохой строительный материал для несущих конструкций будущего.

     Я жил довольно долго в США и о проблемах «плавильного котла» «страны эмигрантов» знаю не понаслышке. Еще в 1995 году я видел в Калифорнии граффити вроде тех, что «высекает» сейчас в своем твиттере бывший глава Белого Дома. Повторюсь, в Израиле много всего, включая и безобразные явления, но граффити здесь, в основном, на экзистенциальные темы. «Реальность — это не то, что кажется». «Религия убивает смысл». «Бесконечность — лучший психоделик». «Читай РАМБАНа». 

     По всей видимости, то, что у евреев в течение последних тысячелетий не было государства, служит залогом политической полифонии. Когда евреи ссорились друг с другом, они оказывались неспособны к долгому гражданскому противостоянию, кульминацией которого, как правило, оказывалось строительство новой, альтернативной синагоги. И это не метафора. Через пару веков все уже забывали, в чем состояла причина ссоры предков, но все равно продолжали «в ту синагогу ни ногой». Конечно, иногда полифония сбивается с ритма и становится похожа на какофонию. Но чего только не вынесешь ради того, чтобы цивилизация приблизилась к своей цели: сделать слова могущественней насилия.

     Здесь чаще, чем где-либо, я встречал людей, возраст которых насчитывал тысячелетия. Здесь чаще, чем где-либо, я встречал женщин, о которых могла бы быть написана какая-нибудь библейская история (о мужчинах подобное написать сложно, потому что пророки исчезли, а героев и так хватает). Если я в своей жизни и встречался со святостью, то это произошло в Израиле. Именно в Израиле со мной случились простые, но значительные открытия, столь заметные во второй половине жизни. Например, стало ясно, откуда в христианстве происходит культ Девы Марии: еврейский Закон превозносит почтение к женщине и сострадание к ее трудной жизни.

     Казалось бы, давно уже должна была исчезнуть зачарованность новичка, а с ней и отголоски «иерусалимского синдрома» и другие чувства-междометия, но нет — город полнится загадками. И хотя никак не привыкну к некоторым обычаям и типажам, трудности вполне терпимы, учитывая то самое спасительное разнообразие: сегодня тебе встретится одно, а в другие дни множество иного.
За это время мои политические убеждения приблизились к состоянию дзена. Ибо если я выйду из лаборатории и пройдусь по коридору департамента, я увижу свидетельство неизменной практики нашего госпиталя на протяжении всего времени его существования: что бы ни случилось и как бы ни повернулась политическая ситуация, — мы будем лечить с одинаковым рвением и тех, кто живет в Палестинской автономии, и тех, кто там не живет. Болезнь, страдание, беда объединяет людей, если не фактически, то хотя бы эмоционально, если не пространством улицы, то хотя бы больничным коридором. Надежда состоит в том, что после выздоровления люди унесут с собой и эти мгновения общности, и память о тех, кто их лечил.

     Дзену политическому способствуют и некоторые неведомые раньше знания. Например, тот факт, что многие арабы, живущие в Хевроне, — это потомки евреев, когда-то во времена Османского владычества принявших ислам. Или то, что палестинцы знать ничего не хотят о евреях и называют их «крестоносцами». А свое обладание Палестиной не отделяют от имперских представлений о халифате, распространяющемся от Индийского океана до Гибралтара. 

     Одно из моих любимых мест на севере Израиля — крепостные руины замка Шастеле, высящиеся над руслом Иордана в том месте, где конным войскам было удобней всего переходить его вброд на пути из Сирии и обратно. Этот переход называется Бродом Иакова и именно здесь Саладдин окончательно разгромил тамплиеров, удерживавшихся в анклавах крепостей, разбросанных по угасающему королевству. Здесь недавно было найдено около сотни скелетов рыцарей, обезглавленные тела которых оказались сброшены в водную цистерну. Я люблю весной посидеть над этим каменным колодцем-могилой. Холмы там кажутся красноватыми от анемонов, цветущих только одну неделю в году.

     Мне бы никогда не пришла в голову идея думать о евреях как о крестоносцах. И это удивление навело на мысль, что гибель Иерусалимского королевства весьма важна и должна быть осмыслена в современности. Из нее, по меньшей мере, следует, что нельзя жить в укрепленных замках, рассредоточенных и потому обособленных. Жизнь — это передача и обмен смыслами, а не диктовка могущества. Впрочем, если голос, участвующий в коммуникациях, слаб, не обладает живучестью и силой, то каковы бы ни были намерения его владельца, он, этот голос, не будет услышан.

     Однако, если жить в обществе, где прошлое, будущее и настоящее обладают хорошим метаболизмом обогащения друг друга, где есть понимание того, что законы природы и законы развития цивилизации не статичны и направлены в сторону умножения смыслов, в направлении антропологического разнообразия, — надежда не будет потеряна.
Повторюсь: нигде и никогда в своей жизни я не видел столько человеческих характеров библейской мощности, как здесь: внутренний возраст людей, глубина времени в глазах — иногда поражают. Вероятно, поэтому никогда и нигде я не сталкивался с такой развитой взаимовыручкой и терпимостью, как здесь. 

     Но вернемся к устройству Иерусалима, чей реальный мир сплавлен с миром метафизики. В начале 1980-х годов Стивен Хокинг и Джеймс Хартл опубликовали замечательную работу по космологии, где выдвигалась гипотеза о том, что космологическое время на заре существования вселенной обладало свойствами евклидового пространства, и что они, эти свойства, были в некотором смысле унаследованы современностью. Чтобы представить себе, что могла бы значить для нас такая пространственная ипостась исторического времени, не придумаешь ничего лучшего, чем прогулки по Иерусалиму. С этим предстоит еще разбираться, но Иерусалим полон «телепортов»: неких пространственных ловушек, оказавшись в которых, вы перебираетесь, как по листу Мёбиуса, ставящему вас с ног на голову, на другой культурный и временной слой реальности. Этому немало способствует чрезвычайная плотность историзма в еврейском сознании, преобладающая во всех аспектах жизни, начиная с быта, типа тканей и фасонов одежды, пищевых привычек, и так далее, и так далее. Например, у нас можно встретить не только религиозную униформу, возрасту которой несколько веков, но — и это особенно интересно — людей лет пятидесяти, которые продолжают ежедневно одеваться, как одевались их отцы — сионисты, по моде конца 1940-х годов: брюки с клёшем и широким поясом, под ремень заправлены рубашки-тенниски, обычно в клетку, вязаная кипа, очки-велосипед, часы с классическим циферблатом, на мягком ремешке, иногда, действительно, отцовские. Таковы лишь слабые проблески этого эффекта Хокинга-Хартла, как я называю его про себя, и который меня увлекает необычайно.

     Ночной Иерусалим полон загадок, по нему бродишь, как во сне: это лунатический город, луна — его второе, если не главное солнце. Лунная орбита — главный приводной диск еврейского календаря, а переходное время заката — заря нового дня. Ночь в еврейском сознании, таким образом, обладает не меньшей важностью, чем день. И это рифма еврейского бытия, центр тяжести которого смещен в метафизику, независимо от исторической радуги поколений и спектра их убеждений. «В этом стихе элемент огня называется «тьма», потому что первичный огонь — это тьма. Если бы он был красный, он сделал бы нашу ночь красной», — так в XIII веке в комментариях к Книге Бытия писал РАМБАН.

     Издали новые жилые районы Иерусалима, покрывающие холмы, один за другим, — похожи на алмазный скол: будто крупные перстни рассыпаны по тесному горизонту под хрустально-воздушными линзами, возводящими над долинами свои своды особенного оптического преломления. Рассеянный свет первых минут после заката, смехо-плач шакалов, прохладный ветерок — наполняют сумерки. Особенной прозрачности воздух здесь в Иудейских горах, каждая долина, каждое ущелье обладает своей частной оптикой, своими личными рецептурными диоптриями, несколькими оптическими фокусами, действительными и мнимыми изображениями.

     Для ориентации в пространстве здесь постоянно приходится держаться высот, включать и воображаемый, и реальный альтиметр, хотя бы и с помощью Google Earth. Диапазон высот колеблется у подножия Храмовой горы и повышением указывает продвижение на юг, откуда из Соломоновых бассейнов стекали к Храму четыре водовода различных эпох (включая и период правления Маккавеев). Они следовали вдоль хребта водораздела, по которому сейчас тянется Дерех Хеврон и за которым к востоку начинается безудержный спуск в пустыню, к самой глубокой впадине на поверхности планеты. По этой дороге когда-то царем-псалмопевцем был перенесен в новую столицу Ковчег Завета. Акведуки, построенные ювелирно на протяжении нескольких десятков километров, следуя скромному уклону, петляли по склонам и проникали тоннелями в толщу холмов: вторя временной — евклидовой, как мы полагаем вслед за Хокингом и Хартлом — оси времени, изобилующей такими же «телепортами» исчезновения и появления, одномоментного присутствия в нескольких местах. 

     Три тысячелетия вживания в ландшафт сформировали топологию пространства Иерусалима в виде сферы, торжественного брака вертикали с плоскостью: набор высоты или ее утрата здесь эквивалентны приближению горизонта. Это хорошо видно на примере нового железнодорожного моста, о котором речь ниже; главное, что нужно понимать в этой связи: дороги тут петляют также и по вертикали. 


     Два тысячелетия жизни без государства наделили израильское общество анархическими свойствами. Здесь отчетливо наследие английского прецедентного права и сохранились некоторые законы османского происхождения, особенно в части регулирования владения земельными наделами. Но лучше судить о состоянии права по фактам. 
За те годы, что я живу в Израиле, произошло много всего — время личное едва поспевает за временем историческим. Впрочем, двадцатый век хорошо обучил историю скорости. Время Израиля несколько устойчивей такового в Европе и тем более в России. На моих глазах были проложены сотни километров дорог, в Тель-Авиве, рядом с домом, где я жил первое время, выросли и с проворностью психоделических грибов продолжают расти небоскрёбы. О жилых кварталах и говорить нечего. Объявления на пляжах стали делаться сразу на пяти языках, и это сущий, но полезный ужас. 

     Новые тропы были проложены и в понимании общественно-политического устройства — в направлении вдумчивости, берущей начало в понимании того, что евреи чудом не были уничтожены XX веком, и это чудо имеет имя: Государство Израиль. 
Сейчас я живу на окраине Иерусалима и иногда слышу не только призывы муэдзинов к молитве, но и пение петухов. Из одного моего окна видна гора, на которой ангел спас пророка Элиягу, из другого — похожий на вулкан конус Иродиона, недра которого постепенно обнажают один из архитектурных шедевров Ирода Великого, зависший под синеватыми призраками отрогов Иордании: горы Моава в моем окне тускнеют в толще десятков воздушных километров, заполнивших Иорданскую долину. 

      Какой бы ни была участь еврея в современном мире, за последние годы в Израиль переселились десятки тысяч тех, кто говорит на французском и русском, а мой личный дзен оказывается подкреплен одним примечательным зрительным образом. Это мост скоростной железной дороги, соединяющий два туннеля в горах на подступах к Иерусалиму. Похожий на античный акведук, мост летит в направлении горы Скопус. Его высоченные арки поднимаются со дна ущелья, достигая сотни метров, останавливая дыхание красотой и дерзостью образа вознесения, заключённого в его особенной геометрии: светлые горы, тени от них, тонкая, ажурно летящая, будто одна из преломленных плоскостей храмового нефа, преодолевающая пропасть. Это самый красивый мост в мире, и я знаю, что говорю, поскольку жил когда-то поблизости от Golden Gate Bridge. И мне кажется очень важным, что этот мост, пронзивший навылет пропасть, был построен, буквально соткан из воздуха, на моих глазах.


АЛЕКСАНДР ИЛИЧЕВСКИЙ (род. 25 ноября 1970):

русский писатель, поэт, эссеист. Лауреат ряда литературных премий, в том числе таких, как «Русский Букер» 2007 года и «Большая книга» 2010 и 2020 года. В 1985—1987 годах учился в Физико-математической школе №18 имени А. Н. Колмогорова при Московском государственном университете. В 1993 году окончил Факультет общей и прикладной физики Московского физико-технического института по специальности «теоретическая физика». В 1991—1998 годах вёл научную работу в Израиле и США (Калифорния). В 2000 году вернулся в Москву. В 2013 году переехал в Израиль.

Фотография Вадима Бродского

Иван Соколов: ИЗ «КНИГИ»

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 14.09.2022 at 16:19

Сон Книги : книга сна , снегом на снег ложащихся коней , книга книг в этой книге сна . Очень волшебно . Nox — noctis , — напомню , кстати . Nox — noctis . Книга — этот невзрачный « Отрывок жизни » .




В последнее утро , чуть приотдёрнув занавеску , Свет на дворе был не отличим от тьмы . Да , Свет отдёрнул , и он же был неотличим : небо от земли , утро — от кровяной колбасы , явь — от вообще не пойми чего . Дети гудят , амбулянции вопят — гробовая тишина . В разоблачённые стёкла бо́льше не полилось : наоборот , улица поглощала свет в комнате , а не наоборот . И всё ещё было такого замечательного цвета свежей рвоты , как в лучших произведениях мировой литературы . Было бы у Света глаз , глаз было бы не отвести . Даже чуть выключателем прищёлкнул , чтоб наверняка . Никакого эффекта : чёрные буквы было не разобрать от белых страниц . Это не было похоже на что — это не было похоже даже на ничто . « У и-      зго-ло-               вья кра-    со- ты » . 




Во сне Книга осторожно подкараулил Форму на пепелище — у неё там был какой-то махач с господином на букву « С » . Форма всегда приходила первой . Или последней . С . видно не было , как , впрочем , и Формы , и собственно пепелища . Подкравшись к ней со спины , Книга с опаской . « Я , это . . . » , — булокнул было он , уставившись ей в её невидимую с . « Не очень-то выёбывайтесь тут , товарищ Книга » , — отрезала Ф . , его не заметив . 




Книга , конечно , был старой бабушкой-однодневкой — но и мельтешотка-ляпунья , если совсем откровенничать , была нараспашку открытой книженцией , где можно было прочесть : « насекомое насекает     десять ртов-лун            насекомое миродрева » , где давно уже можно было прочесть всё что угодно — тут как раз как положено , как у Х . Починка лаптей , в сметану окунутый колошмёток , порхалка , дёргалка , да чего там : летняя птаха . Весь лепесток разметался , весь фалец богородицын . Душа не стареет , душа — живой уголёк , под порфировые фанфары моргающая пелеринка : не избежать таврования , во все стороны ширящейся « ин-формации » тем кто согласен читать . Малейшая конфигурация флуктуирует при приближении перголы новых пользователей , других нелётных сочленений . Пырпырка была без ума от нового ведущего в шоу погоды ( по всему явно , « уни » ) : краси-ивый — дотла . Мы все вляпались в эту историю как в несмыкающуюся книжку . Псковская-Шмовская , ну и музон . Будь это в сказке , хотя бы вывернули в зубоскальство , мол , будто сутки грохнулись с петель . И так на каждом языке , слышишь , одуреть можно что такое . 




Как заведённый целовал его в полный рот заячьей капусты . Как заключённый — в коробе призраков , форм , опавших воспоминаний . 




Когда мировой океан отступит от человеческой литорали , сама форма наших слов изменится . Нет , не отпадут окончания и нет , не пересохнет потебнианское начало . Но в говоримое вшу́ршатся перепады мысли , но в изображаемое прокрадутся небожители . Животное в нас будет хотеть сказать : « озеро     сжатие      зона сожжения » . Но песок слижет с губ : ОРЗЬ , ЖАЖА , НАЗОН-НАЗОН . Свет часто думал , какие слова подошли бы к зажатым в « бейтоводе » артритным кистям его прабабушки , к сладковатому запаху чистого пота , лопающихся фиг . Конечно , этих слов не понял бы ни он ни она — да и как их выговоришь с бесплатной кашей на подбородке . Не так обращается она к нему и теперь , навещая во сне , как когда-то он её один-етитский раз в год , и не это хотел бы он вывести у неё на плите . Но когда человеческий океан отступится от мировой литорали и они выйдут по ту сторону кротовой норы , та́к зазвучит всё : ОРЗЬ , ЖАЖА , НАЗОН-НАЗОН . 




Как молодой циркач на канатике над полотном снега : письмо-падение . Как тёмные воро́нки тепла , выплывающие изо ртов у соседей по месту . Как делай — раз ! делай — два ! ариведерчи , голова . Как середина зимы на волосок от дня твоего рождения . Как испепеление очевидным под взрыв согласия . Как тает та чту ты за руку держишь в руке . Как ( кого ради ? ) заломанная комедия . Как комета . 




Une vraie œuvre atonale il était , ce Kniga . No halftones , keine Übertönen : things either matter or they go matter and matter still . TON : то что зовёт нас язычками огня на всех языческих языках : на алеманнском немецком , на английском , на антильском франко-креольском , на бамана , на болгарском , на валлийском , на волапюке , на вьетнамском , на голландском , на грабаре , на греческом , на гэльском , на датском , на древнегреческом , на дунганском , на ебаньковском , на зуни , на йоканьгско-саамском , на ирландском , на исландском , на каталанском , на классическом науатле , на колтта-саамском , на крымскотатарском , на кумыкском , на мокшанском , на ни на чьём , на пенсильванском немецком , на польском , ну — понятно , на румынском , на сербохорватском , на старофранцузском , на старопровансальском , да и на ставропольском наверно , на транслингвальном , на трукском , на финском , на французском , на фриульском , на хауса , на чешском , на шведском , на эрзянском , на японском — на немом , не вем , на скалах пустыни Наска и на других непрозрачных языках до которых ещё не дошёл интернет . Глина .




Сон Б . : книга с корешком из деревянного гнома с ниспадающей бородой ассирийцев , книга страниц из густой чёрной шерсти . Сон Книги : снова на Пск . , немного вздр . и сразу же записал об этом , слоновые булки с маком , и « как эта новая луна » .




Лунный месяц : мы обошли часы по кругу ; тень не упала на тебя ; в преддверии совмещали свои концы ; чилиец десьтилетия : чилиец , десятилетия продержавшийся в погранице между одной Америкой и второй : где тела был насест , асбест отступает в лёгкую выемку ; поледенелок чувств ; ты ускоряешь замирание . Звёздный месяц , также называемый сдёрнутым : спрут-переводчик не сводит глазных зёрн с движений дичи : « your ultimate bottom » — « уральца мять бутон » ; то что ты видел меня вчера касается того как я тебя завтра услышу . Аномальный месяц : you’ll know it when you see it . Драконическим называли месяц чьи рогаля расходились так далеко что в итоге оказывались сведены в уходящее внутрь кольцо : подвисший Ютуб демонстрировал ротовые полости политкомментаторш , мы питались один другого изъяном : глупо надеяться что карлик спросит , хочешь ли чтоб опять : время не врёт — выедает . Meet it : метить . Up ! No ¡ : апноэ .




Не подведи , Книжечка . Ты должен стать как мир . Ты должен объять всё . 




Форма жила на другой стороне Залива . О форма залива , ты открыта , всеми имеющими глаза , ты закрыта , закрыто . Но тому кто извлёк ледяной клинок из своей толстой кишки не страшен ни Царь ночи , ни вопрос об идеальной переводимости Всего .




С Светом Книга познакомился в каком-то римском клубешнике . Свет шёл откуда-то из-под Питера — застенчивый такой паренёк , с на диктофон занесёнными ранами дружбы и слитыми в паблик церковный фотографиями орала . Книге пришлось признаться что он выдающийся калифорнийский трубадур и меченосец . Обняло Ничто и — обдало Сонцем . Нищее веко ночной мыши , сонм новогодних праздников , в паху штрихи ожидания . Свет боготворил его до самого конца : русские боготворят своих поэтов .




С новой вспылкостью о сне К . о снова на Пск . , булках , конче , луне . Фр . кн . — режим совместимости . Книга эхо . 




Кристальное утро
Трое их было , их было трое . Форма Перемен долго держалась чем разойтись мытой короной огня . Изнутри , изнутри подливали в неё тлетворные чепцы , те , кто делопроизводил и правдоискался . И то-омбё ляне-ежё . Строем их били , их било страхом и стрепетом в придворных хитинах и черпаках . Свет Перемен загорелся в день последний , когда нечему уже больше было согреть . Поэтесса с лицом , летучая , написала тогда про одноминутное видео где Свет подыгрывал боли и верёвочками обгорал и катался , катался — синими слайсами сыра в масле горкома . И то-омбё лянежё . Их была Троя , их была Троя . Книга Перемен слизнул последнее с острого в Кей-эф-си , вышел под слякоть и пар и поджёгся , пар и поджёгся , пар и па- . Столько профукал поверхности , от обугленной корки до расплавленной корки . Зафиксировано : « Смерть на 60% » — столько на этой херне погорело , кто постарше вспоминали огненную баню сорока сороков бумажных мучеников БАНа , но остаток — остаток ! — остаток его осудили по такой-то за умышленное уничтожение имущества гражданина ( причинение поджога Книгиной тушке : факин-куршавель , мои глаза ! ) . Инда ещё и хорошо сложилось , ну , если так-то — лежит себе , тлеет , сидит . И томбё тебе лянежё катись куда глаз хватит и не кончается с . А ведь была ещё Кэти Перемен , Кэти-Кэти Перемен , о троглодитки Мила́я , о факел Ольшан ! 	




Но даже тёмное всего лишь темно .





ИВАН СОКОЛОВ (СПб – Беркли – Иерусалим): 

Поэт, переводчик, филолог, критик. Автор четырёх книг стихов. Стихи и переводы публиковались в журналах «Воздух», [Транслит], «Митин журнал», «Двоеточие», «Зеркало», «Носорог», «Флаги», «POETICA», «ROAR», на портале «Квиркультура в России» и др. Критические статьи и рецензии в журнале «Новое литературное обозрение», на сайтах Colta.ru и syg.ma. Стихи переведены на английский, немецкий, греческий и др. языки. Финалист премии Аркадия Драгомощенко (2016). Резидент Виллы Саркиа (Финляндия, 2015), Балтийского центра писателей и переводчиков (Швеция, 2019) и Дома творчества «Переделкино» (2021). Участник русско-немецкого поэтического проекта «VERSschmuggel» / «Поэтическая диВЕРСия» (2015), семинара американского ПЕН-Центра «Writers in Dialog» (2020) и ряда голосовых и пластических коллабораций. Соредактор издательства «MRP», член редколлегии поэтического микромедиа «ГРЁЗА».


Фотография Станислава Снытко

Лена Рут Юкельсон: НАДО НАПИСАТЬ

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 14.09.2022 at 15:56
****
ты вышел ночью пить
и зрил 
знамение пруда
ты зрением одним 
напоен иногда
любим водой 
одной
словами на воде
весь поворачивала мир 
лицом к тебе
и обращала вспять

но надо записать
но надо записать

как ты увидел вдруг
простой стакан воды
и в нем небесных рек
стеклянный звук
и голоса дождей
и формы торжество
и потрясен 
не мог 
ты совершить глоток

и как бы записать
и как бы записать

что обратить в скрижаль?
царапай на себе
на теле выбивай
и становись вещдок
сам на себе клеймом
свидетельством о том

что надо записать
что надо записать


****
и снова нести себя в поле и поле прикладывать снова к себе  
собрать подорожник и чистотел
избежать крапиву 
то бог проступает в ромашке а то он опять не у дел
мне больно мне жутко и жгуче и просто и только красиво
смирение, пажитник, окситоцин, стоицизм, асфодель
узнать и назвать, записать и забыть

пробел

и быть в безымянном себе 
и не названном мире


****
моя дорогая слова́
тебя я нужда довела
до самой последной словы́
тебя, до голы и до тлы

до мест обитания вод
до лет обметания губ
слова, ты моя человед
моя избегания взгод

моя и марина и рим
моя и балет бузины
не ходи не ходи куда зовут 
красивые сплетения рифм
и веточек


ЛЕНА РУТ ЮКЕЛЬСОН:

Родилась в г. Белая Церковь в 1978 году, с 1992 в Иерусалиме. Закончила академию "Бецалель", по классу керамики, занимается ею по сей день.
Пишет преимущественно по-русски, публикации в "Двоеточии", "Зеркале", "Полутонах".


Фотография Юлии Таратута

Меир Иткин: ЛЕСТНИЦА ШАМАЯ

In ДВОЕТОЧИЕ: 39 on 13.09.2022 at 18:59

С вершины Кармеля вниз к морю спускаются каменные ступени. В Хайфе таких лестниц много, и у каждой есть своё имя, например: лестница Кира Великого, Спинозы, Самуэля, Долины или Братьев Света. Рядом с моим домом начинается лестница Шамая, названная в честь одного из видных толкователей Торы, а через несколько десятков метров её пересекает улица Гиллеля, главного оппонента Шамая. Здесь же, на перекрестке улиц Арлозорова и Бар Гийоры, расположена крохотная площадь и магазинчик «Мистер маркет», где я время от времени покупаю пиво и сигареты. Последние полгода, ближе к десяти часам вечера я садился на одной из ступенек, с банкой пива и пачкой сигарет, и подробно документировал события, которые со мной здесь происходили.


5 декабря 2021 года:

Я разрываю пейзаж надвое и привычно выбираюсь наружу. Зимние деревья над лестницей Шамая, как стебли сухостоя: они стоят, воткнутые в каменистый склон Кармеля – роскошные голые букеты ростом с пятиэтажный дом, – на кончиках освещенных ветвей бурые, тепло-коричневые комки листьев, и ночное небо за ними тоже бурое, но в то же время холодное, с едва заметным красноватым оттенком. Ветви, что тянутся ко мне, скрючились, как длинные пальцы с десятью, а то и пятнадцатью фалангами – на них гроздьями висят, покачиваясь, летучие мыши. Сквозь ветви и стволы видны шершавые, бетонные стены – молчаливые дома, они тоже выросли на склоне Кармеля, но в отличие от деревьев, с их подобием воли, они лишь установлены, хотя поверхность и кажется живой, плотной, как на картинах Сезанна или Фалька, – и ещё живее их делают тени, ползущие по стенам. 

Я поднимаюсь со ступеней и, нащупав в темноте заржавевшую щеколду, открываю калитку. В парадном с высоченными, метров пять, потолками темно, пахнет старой краской, и щелчок выключателя выбрасывает меня на Криглергассе, заснеженную венскую улицу – справа готический шпиль, слева две линии домов, плавно переходящих один в другой, отличающиеся лишь цветами: за серым идет голубоватый, следом зеленоватый, а за ним светло-охристый, все выкрашены педантично, ни одной трещинки. 

Я прячу руки в карманах и бегу, подпрыгивая, чтобы было теплее, в сторону Дунайского канала, однако ноги несут меня в противоположном направлении, и уже через минуту я заскакиваю в старый трамвайчик, который, пошатываясь, везёт меня по улице, изогнутой, как пожарная кишка. Фасады становятся причудливее, кое-где пробивается барочная лепнина, хотя по-прежнему преобладают чистые простые стены с рядами больших прямоугольных незашторенных окон: за одним из них, с неожиданно обшарпанной рамой, видны заросли ив, торчащих из воды, наподобие мангровых зарослей, будто бы созданные для африканских колдунов.

Перемахнув через подоконник, я бегу через прибрежную лужайку с ростками хрена, проваливаясь в илистую жижу – щиколотки щекочет пушистый хвощ. Старая синяя лодка. Чёрные гнилые покрышки, мягкие силуэты ив с кряжистыми стволами, как в старом английском парке или на пейзаже Рейсдаля. Небо такое же бурое, серое, как раньше. Обь пахнет стоячей речной водой. 

Резкий порыв ветра раскачивает ветку, летучие мыши взлетают и исчезают, оставив после себя клочья разорванного пейзажа, за которым гудящая толпа, читая мантру, медленно движется вокруг огромной бетонной полусферы с желтыми разводами, гигантский свод Боднатх спускается террасами вниз, к бродячим собакам, к торговцам овощами, разложившим лук, капусту, морковь на серых простынях, прямо на земле. 

Я раздвигаю ширму и вижу девушку-нищенку, ее волосы спутались, взгляд опущен, и на грязной клеёнке перед ней стоят три пустые банки пива, пошатываясь, она встаёт и идет сквозь меня к выходу, садится на кашляющий мотороллер. Монахиня едет по рынку, её везёт худой, как скелет рикша, на раздолбанном велосипеде: секунду она смотрит на меня, узнавая, и говорит: «Ничего страшного», но люди продолжают идти вокруг свода полусферы, украшенного по периметру рождественскими гирляндами: алыми, голубыми, зелёными, желтыми. Я безвольно иду за ними. 

Моя фигура похожа на куклу, которой управляет неумелый фокусник, движения становятся всё суматошнее, пейзаж рвется так, что весь воздух, кажется, уже заштопан белыми нитями. Я машу руками и воздух над лестницей Шамая трещит от ослепительного электрического света.


26 февраля 2022 года:

Кусты миопорума у лестницы Шамая напитались зимней влагой, тёмно-зелёные листья стали плотнее, а среди них появились маленькие белые цветы с пятью круглыми лепестками. Кажется, даже свет фонарей стал более насыщенный, как огонь от спички, как огонёк тлеющей сигареты. И только дерево справа всё так же похоже на букет сухостоя, но даже и оно будто бы расцвело, хотя листьев на нём совсем нет, только на кончиках ветвей сухие соцветия, оставшиеся ещё с осени, а под ними – старая решётка проволоки. Запомните нас такими, говорят ступени – в эту страшную весну 2022 года.


10 апреля 2022 года:

Небо над лестницей Шамая сегодня угольно-серое с желтоватым, диккенсовским отливом. Воздух теплый, почти жаркий, несмотря на вечер, и песчаная пыль липнет к зубам. Листья кустарника, нависающего надо мной, месяц назад казались сочными, но сейчас они уже устали, зелень вокруг какая-то белёсая, хотя на ветвях ещё полно крепких листьев и крона деревьев над ступенями топорщится, с любопытством глядя на тени двух арабов, ругающихся и жестикулирующих за моей спиной. Пошатываясь, иду домой. Пахнет дымом, предвещающим лето и пожары на склонах Кармеля. 


9 мая 2022 года:

Cегодня я смотрю только на тень, и всё обрамление, – те самые ветви, те самые листья над лестницей Шамая, которые казались такими жизнелюбивыми, – превратилось в тонкую жестяную нарезку. Что же касается моей тени, то она, неестественно вытянутая, напоминает солдата в каске и плаще: больше всего на свете мне не хотелось бы такого отражения. Чёрный полиэтиленовый пакет, кувыркаясь, покатился вниз, из-за кустов раздается пьяный смех, облака на чёрном фоне, похожие на клочки ваты, уже исчезли, а заснеженная трасса с тремя расстрелянными автомобилями вроде бы уже ни при чём: мы рядом, мы близко, мы совсем-совсем далеко, мы закрываем глаза.


23 мая 2022 года:

За две недели на лестнице Шамая случилось чудо. Дерево-сухостой покрылось листьями, хоть и редкими, но какими-то праздничными. Я думал, что приду и напишу о том, что в споре о том, лучше ли быть рожденным, как утверждал Гиллель, конечно же, соглашусь с Шамаем, который говорил: нам лучше и вовсе было не рождаться на свет. Но на улице прохладно, и рыжая кошка устроилась на каменных ступенях прямо у моих ног. Грохот мусорной машины, перекличка теней и просветы между ветвями сегодня почему-то сделали это место свободным, чистым и просторным. Несмотря на темноту, лестница и обрамляющие её кусты с деревьями бодрствуют. Как здорово, что я проснулся. Архитектор Шамай с линейкой в руке стоит рядом со мной, и вместе мы смотрим на золотой просвет, который начинается в нескольких метрах от последней ступени.


26 мая 2022 года:

Сегодня я спустился по лестнице Шамая на один пролет ниже, ближе к улице Гиллеля, более людной, и картина здесь оказалась совсем другая: кустарник теперь за моей спиной, а справа я увидел сухое дерево с обрезанными ветвями, сквозь них проглядывает дом со светлым зарешёченным окном.

Справа открывается деревянный, похожий на ксилофон забор: частокол закрыт копной густой кроны невысокой акации. Пахнет свежесваренным кофе, слышны голоса, и огни Адара, там внизу, похожи на сияние гирлянды. Взгляд падает на ещё одну ветку, с которой гроздью свисают большие кривые бобы рожкового дерева. Две кошки глядят друг на друга, к ним подходит третья, четвёртая, пятая. Люди, много людей, поднимаются по лестнице Шамая, листья шуршат под их ногами, и я, невидимый, сидя в темноте, вдруг чувствую, что оказался в толпе. Ветер теплый. И эта ночь тоже.


6 июня 2022 года:

Я несколько дней приходил на лестницу Шамая, садился на ступени, но в голове было пусто, и у меня не получалось написать ни единого слова.


17 июня 2022 года:

Сегодня я пришёл с твердым намерением продолжить и увидел, что куст, который рос наверху, срубили. Приглядевшись, я заметил на нем серо-голубые цветы, и сразу понял: это же свинчатка, та самая, что, не выдержав собственной тяжести, сломалась на соседней лестнице Кира Великого. Из-за этого пешеходы теперь вынуждены протискиваться там между перилами и роскошной кроной с цветами.

Мне удалось также распознать дерево, напоминавшее несколько месяцев подряд букет сухостоя. Это айлант высочайший, китайский ясень, чьи корни сильнее камня и бетона, могучий сорняк, завезённый сюда во времена британцев. 

За последние дни на нем выросли цветы, маленькие жёлтые язычки, собранные в метёлки. Его ещё называют «небесным деревом», и это любопытно – ведь имя Шамай перекликается с ивритским «шамаим», что означает «небо».

По небу сейчас плывут огромные белые пушистые облака. Сегодня в нём нет желтоватого заводского оттенка, скорее оно синевато-серое. Знакомые эфиопы говорили: завтра должен быть дождь. Неужели такое же, общее для нас всех небо сейчас в Мариуполе? Наверное, война теперь будет с нами всё время, она будет отражаться в каждом дереве, в каждом доме и в каждом взгляде.

Но пока дует прохладный ветер, я ещё немного расскажу вам об этой лестнице Шамая. То, чего ещё не рассказывал.

Она начинается между двумя домами «шикуним», бетонными коробками, каких полным-полно в Израиле, домами одинаково уродливыми, хотя я очень люблю их, и совершенно беззащитными: вся жизнь их обитателей, крики и смех которых прекрасно слышны сквозь стены, – буквально выставлена наружу.

Это самая маленькая лестница в Хайфе, на ней всего 33 ступени, а за ними – гладкий бетонный спуск. Если стоять лицом к морю, справа от начала спуска вы увидите огромное рожковое дерево, известное также как цератония стручковая или цареградские рожки – сегодня у нас урок ботаники. 

Оно увито бугенвилией, огромным облаком фиолетовых, лиловых, сиреневых, а кое-где и выгоревших на солнце бледно-розовых, почти белых прицветников. Они сейчас плохо видны в темноте.

По левую сторону стоит обшарпанный мусорный бак. К нему часто подходят любопытные коты, а бедняки шурудят мусор в поисках бутылок и пластика. Именно рядом с этим мусорным баком я увидел сегодня срубленный куст, а рядом с ним старый матрас – на нём сидел черный котёнок.

Вот, пожалуй, и всё на сегодня.


15 июня 2022 года:

Ну вот, кусты миопорума тоже вырубили! И хотя айлант высочайший по-прежнему цветёт справа, слева – одни культяпки. На месте вырубленных кустов остались окурки, раздавленные пивные банки, и передо мной опять встают Гиллель и Шамай. 

Подбоченясь, они выясняют, как танцевать перед невестой, даже если она хромоножка. Галантный Гиллель советует сказать ей, что она прелестна и добродетельна, Шамай настаивает на правде окурков и пивных банок: перед богом, говорит он, нету лжи. Я ухожу под землю, где нет ни заснеженной Криглергассе с запахом печного дыма, ни монахов, обходящих ступу Боднатх посолонь. Передо мной, как живой, стоит Витя I., и в ответ на мои восторги о «тенях, которые шевелятся, как улиткины рога», совсем как Шамай, говорит, что намного правдивее и поэтичнее – «коровья лепёха».


3 июля 2022 года:

ЛЕСТНИЦА ШАМАЯ: ОБИТАТЕЛИ

№ 1. Эмма Губкин, психиатр на пенсии, сидит в маленькой кухоньке и варит кофе, крепкий, ароматный, с зёрнышками кардамона. Он всегда бросает в турку семь-восемь зёрен для вкуса, а потом, вылавливая их из чашки, раскусывает и задумчиво жует. Окна Губкина выходят на Хайфский порт, и каждое утро – а встает он рано, примерно в пять, – Эмма ковыляет с чашечкой на балкон, посмотреть на розовое небо, отражённое в море, и сонные баржи, выстроившиеся в длинную очередь. Дом, в котором живет Губкин, дряхлый, как он сам, с разноцветным бельём – трусами, майками и штанами, развевающимися на каждом этаже. Сидя на лестнице Шамая, всего в нескольких метрах от дома, я часто вижу его сквозь решётку жалюзи, он сидит на балконе и курит, а на столике перед ним стопкой лежат три томика «Ватека» Уильяма Бекфорда, с тараканьими крапинками на кромке книжного блока, и чёрный сборничек Давида Самойлова с закладкой из сухого листа айланта. 

№ 2. Этот самый айлант (вы его помните?) корнями своими врос в каменистый склон Кармеля, разрушая бетонный фундамент и лестницу Шамая, на одну из ступеней которой Ави Водка поставил бутылку с желтоватым араком и хвостами сельдерея для закуски. Ави Водка — городская легенда Хайфы. Он так много пил, что все, кто его знает, а знают его все, потому что мертвецки пьяным он появлялся везде – и на Адаре, и в Нижнем Городе, и в Неве Шаанане, и даже среди вилл Дэнии, – все-все считают, что он давным-давно умер. Но годы идут, а Ави всё не умирает. Говорят, когда ливанская ракета прилетела на площадь Масарика, он сидел за столиком, рядом с кофейней "Ницца", подливая в кофе арак из фляжки, и уже после того, как взрыв разворотил бетон, он встал и, покачиваясь, медленно пошёл вверх по улице Пророков.


6 июля 2022 года:

№ 3. Ави Водка глотнул и поперхнулся, испугав серьёзную кошку с шерсткой черепашьего окраса. Спьяну принял кошку за мусорный пакет. Она тоже местная, на лестницу Шамая приходит поесть разноцветные звёздочки сухого корма, который ей каждый день приносят неизвестные доброжелатели и рассыпают на ступени, всегда четвертой сверху. Корм приходится отвоёвывать у улиток – они забираются на него сверху и покрывают слизью; вечером она блестит, как золото, – а иногда и у компаний диких свиней, патрулирующих Адар под покровом ночи. Имени у кошки нет. Целыми днями она сидит на крыше сукки, построенной под айлантом отцом марокканского семейства, которое обитает на цокольном этаже, и греется на солнце с видом важным и независимым, однако из-за большого черного пятна рядом с носом морда её кажется какой-то смазанной.

№ 4. Я вижу, как Эмма сидит на балконе и смотрит на утренние облака, и в это же время в соседней квартире, практически лишённой мебели, совсем пустой – в ней нет ничего, кроме книжных полок, рюкзака и одежды, сваленной в кучу, – на грязном матрасе спит Йорам Коэн, с растрёпанными черными волосами. Ему снится его дом в Южной Африке, откуда он приехал в 14 лет и где провел детство. Дом был громадный, с белоснежными стенами, бассейном и каморкой для прислуги – няни, повара и садовника. Под ножками няниной кровати были подложены половинки кирпича, чтобы ночью в постель не смог забраться токолоши, маленькое волосатое существо, наподобие гнома, и не высосал из няни её душу. Каждый раз, засыпая на матрасе, Йорам думает об опасности. Сейчас ему снится няня, которая так просила, чтобы семья Йорама взяла её с собой в Израиль – после переворота они оставили роскошную виллу и бежали с тремя чемоданами. Няня подходит к мальчику и гладит его, кладет в чемодан ожерелье из зубов и перьев, несколько корешков и рог антилопы, залитый пчелиным воском. Командир кричит ему: «Прячься!», повсюду разлетаются осколки, но Йорам смотрит на них со стороны, ревёт мотор, и его катер растворяется в море, по которому очень медленно, как облака, плывут корабли.

№ 5.
Книга Давида Самойлова в руках у Эммы раскрыта, и мы, вместе с ним, читаем:

ЗАЛИВ
Я сделал свой выбор. 
Я выбрал залив, 
Тревоги и беды от нас отдалив, 
А воды и небо приблизив, 
Я сделал свой выбор и вызов 
Туманного марта намечен конец. 
И голос попробовал первый скворец. 
И дальше я вижу и слышу, 
Как мальчик, залезший на крышу. 
И куплено всё дорогою ценой. 
Но, кажется, что-то утрачено мной.
Утратами и обретеньем 
Кончается зимняя темень. 
А ты, мой дружок, мой весенний рожок,
Ты мной не напрасно ли душу ожёг? 
И может быть, зря я неволю 
Тебя утолить мою долю? 
А ты, мой сверчок, говорящий жучок,
Пора бы и мне от тебя наутёк. 
Но я тебе душу вручаю.
И лучшего в мире не чаю.
Я сделал свой выбор.
И стал я тяжёл.
И здесь я залёг, словно каменный мол. 
И слушаю голос залива
В предчувствии дивного дива.


7 июля 2022 года:

№ 6. Роза Маневич, учительница фортепьяно, с трудом поднимается по лестнице Шамая, судорожно хватаясь за поручень. Из-под белого платья в голубой цветочек видны тонкие, как спички, ноги. Я кладу телефон на ступеньку и спрашиваю, нужна ли ей помощь. «Ой, пожалуйста, молодой человек, помогите поднять тележку». Старая тележка в клеточку полным-полна кривых картофелин, одна из них выскакивает и катится вниз по ступеням. «Вы знаете, все знакомые называют меня фашисткой. А я люблю его!» «Кого?» «Путина! Я блокадница, закончила Ленинградскую консерваторию, и я так безумно любила мой город. Ну, почему они все ополчились на меня? Что я им сделала? Фашистка. Ну, какая я фашистка». На секунду я представляю, как тележка в полной тишине скачет по ступеням, словно коляска по одесской лестнице. Живот скручивает, но я беру себя в руки и перевожу тему: «Вы не знаете, как называются эти голубые цветы?» и показываю на обрубок куста с чудом сохранившейся цветочной веткой. Я прекрасно знаю, что это свинчатка. «Я так люблю цветы», – бормочет старушка. – «У меня весь балкон в герани. Спасибо, молодой человек! Зай гезунт!». Я не говорю ей: «Пожалуйста».


8 июля 2022 года:

№ 7. Эйтан Бен Цви с копной кудрявых волос, затянутых кожаным ремешком, скейтбордом под мышкой и наушниками-каплями бежит вниз по лестнице Шамая, но музыка включена громко, и я узнаю её – это Sonic Youth. У Эйтана свой магазинчик грампластинок, я купил у него как-то целую стопку – Fugazi, Buzzcocks и двойник Sun Ra. Он останавливается и смотрит на меня. Узнал. «Ну, что слышно на Сатурне?» «Ничего, всё по-старому». Когда я впервые заглянул к нему в подвал, заваленный винилом, я придумал историю про Лу Рида, который выходит из Нью-Йорка в Хайфу через дверь обшарпанного дома в Рамат Вижнице, – того, где на втором этаже кошерная кулинария, – будто там есть такой проход от них к нам. У Эйтана есть теория, будто весь мир делится на пепельницы и стопоры для двери. «Что такое мир?» «Пепельница» «А мы?» «Стопоры, конечно». «А это лестница?» «Точно пепельница, ты же видишь окурки». «А сама пепельница?». «Пепельница – это пепельница, но она может быть стопором для двери». Мы смеемся, мой взгляд нечаянно падает на его сандалии. На правой ноге не хватает двух пальцев. «В 2002-м под Ягуром взорвалась пепельница», – улыбается Эйтан, присаживается ко мне на ступеньку и сворачивает джойнт.


[***************************************************************************
****************************************************************************
****************************************************************************
**********************************************************]



14 августа 2022 года:

ЭПИЛОГ

Почти месяц прошел, а я всё не решался спуститься на лестницу Шамая. За это время, казалось, ступени смазались, деревья и ветви потеряли чёткость. Несколько раз я кружил вокруг да около, вместо Шамая шёл к лестнице Спинозы, и там меня охватывала немота. Я боялся, что, вернувшись, увижу, что всё, описанное раньше, будет преувеличением, и вместо моих ступеней откроется лишь грязный, весь в окурках спуск, бедная улица, и все люди, которых я видел и придумал, окажутся фальшивыми, ненастоящими, и что я сам буду каким-то деланым, не в праве говорить, но вот – те самые ступени, и та же вечерняя подсветка, и моя длинная тень легла на них, а ветер, даже немного прохладный, оказался родным и приближающим осень. 

Кстати, несмотря на жару, облако бугенвилии стало розовым, оно зажглось с новой силой, яркое и красивое. Из темноты, в пяти метрах от меня, вынырнул толстый кабан, огромный и мохнатый, постоял в задумчивости, не глядя на меня махнул хвостом и, ломая ветки, зашёл обратно в кусты. Фальши вроде бы нет, и лестница Спинозы – так вышло – сделало ступени Шамая тем местом, которое будет со мной всегда, таким же, какой была освещенная фонарями поляна между соснами на Морском проспекте, каким были отражения фонарей у плотины ОбьГЭСа и гирлянды вокруг ступы Боднатх, которую я обнимал и просил, чтобы всё со мной и моей семьёй было хорошо. И оглушающий свист самолёта, бросающего бомбы на мирные дома, не сможет разрушить эту картинку, потому что хотя бы один раз эти места уже были, в своей чёткости и яркости, как листья и соцветия айланта, которые я вижу сейчас перед собой.


МЕИР ИТКИН:

Родился в 1976 году в новосибирском Академгородке. В университете занимался кодикологией и палеографией древнерусских четьих сборников, а также корпуса сочинений псевдо-Дионисия Ареопагита. Занимался мультипликацией с детьми, снял фильм «Замедвежье». Вёл раздел «В дороге» в журнале Topos.ru. Брал интервью, писал книжные обзоры. Работал редактором в университетском издательстве, выпустил несколько книг Рассела, Витгенштейна, Франкла и Фреге, также серию "[Живая] классика" и книгу прозы молдавского поэта Олега Панфила. Журналист. В 2018 году опубликовал первый сборник стихов и короткой прозы «Прибежище». Публиковался в журналах «Двоеточие», «Артикуляция», «Лиterraтура», «Тонкая среда» и «Реч#порт». С 2018 года живёт в Хайфе и занимается музейным делом.


Фотография Али Иткиной