ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

17 августа 2024 года, в субботу, я отправился на Хайфский блошиный рынок, фантазируя о том, как хорошо было бы сейчас оказаться героем обыкновенной, но всегда интригующей истории, в которой герой находит рукопись неизвестного сочинителя, после чего, как водится, начинаются приключения. Поразительно, но первое, что я увидел, когда открыл ворота рынка, был стол, а на нём — кучка тетрадей, машинописные и рукописные листы на английском и венгерском, с водяными знаками 1930-40х годов. Не знаю, как такое бывает, но вот – случилось. 

Я провел небольшое исследование и выяснил, что архив принадлежал некому Стивену Сабо, приехавшему в Палестину из Венгрии, накануне образования государства Израиль. Кажется, ему было не просто свыкнуться с новой жизнью, на иврите он, видимо, говорил и писал неуверенно, зато свои рассказы на английском счел достойными отправить на конкурс в Америку, о чем свидетельствует один из документов архива. 

В течение нескольких недель я пытался навести о справки об авторе, но выяснил лишь, что жил он в районе Адар а-Кармель, рядом с рынком Талпиот, пытался стать архитектором и, по-видимому (лейтмотив в нескольких рассказах, написанных от первого лица), работал на заводе.

Рассказ «Мне приснилось начало несчастий» напоминает экспрессионистскую прозу начала XX века, он написан в жанре сюрреалистического сна, в котором смешались болезненные темы истории подмандатной и османской Палестины и, возможно, более интересен как факт исторический, нежели литературный. 

Опыт осмысления мировых войн показал, что события, связанные с массовыми убийствами и страхами преследования, оказываются за пределами возможности описания (анализ такой ситуации на примере поэзии Дана Пагиса см. в сборнике статей Dan Pagis. Studies and Documents. Ed. By Hannan Hever. Jerusalem, 2016). При этом, как ни странно, именно форма сна, то есть вхождение в бессознательное эпохи, ярче любого реалистического повествовавния дает ощущение сопричастности исторических событий и позволяет выйти на метаисторический уровень: карту кошмара Стивена Сабо мы можем применить и сейчас.

                                                                                                                             Меир Иткин

Утро выдалось холодным. Именно в такое время люди обычно задаются вопросом, подходит ли зима к концу. Все утренние часы были пасмурными и холодными, и хоть, казалось, ветер не гонял бумажный мусор по улицам, а британский флаг висел тихо над крышей полицейского участка, я все же чувствовал, как ветер пронизывал ткань «made in Palestine», из которой была сшита моя куртка.

Вдоль по улице все было пусто и без всяких признаков жизни, которая обычно начинала просыпаться с появлением дворников, а за ними – феллашек, подбирающих любую имеющую ценность вещь прежде, чем та окажется в мусорном ведре. Для них это честная возможность собрать дорожки зерна, высыпавшегося из мешков феллахов, которые еще в ночное время везли продавать его на рынок Яффы. 

Сейчас было то время, когда феллахи уже удалились, а дворники еще не вышли.

Я напряженно осматривал улицу, так как не знал точного времени и боялся опоздать на работу. 

Одно не вызывало у меня сомнений: я был бригадиром на фабрике в Яффе, и фабричные ключи были со мной. Рабочие уже могли ждать меня, чтобы я открыл им ворота. Странным же было то, что я не знал, где находится фабрика, и понятия не имел, который сейчас час. Посматривая направо и налево в поисках фабрики или кого-то живого, кто смог бы назвать точное время, я оказался на центральной площади Яффы. 

Я стоял там в нерешительности, пока не заметил старого знакомого, уличного торговца, толкавшего тележку мне навстречу. Я поторопился с ним поздороваться. Говорили, что он был евреем, но жил в Яффе и по части неопрятности перещеголял даже арабов Хурани. Он производил впечатление человека, который живет лишь на хлебе и луке. 

Так или иначе, я подошел к нему, чтобы справиться о времени. Не больно умно с моей стороны было предположить, что он, уличный хлебно-луковый торговец, знал, который сейчас час. В другое время я бы обозлился на себя, но сейчас меня это даже позабавило.

Ладно, если я уж оказался с ним сейчас рядом, надо бы спросить его о «несчастьях».

Все знали, что начало несчастий было вопросом времени. Евреи говорили открыто, а арабы думали молча: в один из этих дней несчастья должны были начаться. И те, и другие обвиняли англичан в подстрекательстве. Некоторых евреев уже убили. Остановили автобус, вытащили водителя и расстреляли. 

Так это и начинается.

Хлебно-луковый был того же мнения. Живя среди арабов, он лучше других знал: такие, как он, будут убиты первыми. Нож в спину от конкурента. Тележка перевернута. Дворовые мальчишки хватают добычу, усвоив первый урок удара в спину.

Уличный торговец сказал, что арабы говорят: время подходит, а пока что ­- напротив лавка сапожника, там мне с большой вероятностью скажут точное время, стоит только перейти дорогу.

Я покинул своего знакомого, который остался посреди площади, с блуждающим взглядом и грязными лапами — ими он рылся в своей не поддающейся описанию одежде в поисках того, что мне даже противно было представить. 

Впоследствии мне показалось, что его блуждающий взгляд был направлен на мои босые подошвы. Как-то так вышло, что я не носил обуви, и не испытывал по этому поводу неудобства.

/У меня в сознании мелькнуло, что я вроде бы сплю/

Только я пошел через площадь, как заметил, что город уже не был таким безжизненным, как раньше. По углам, у витрин и ворот уличные мальчишки стояли, сидели на корточках, жуя корочки черствого хлеба, другие лежали там же с протянутыми в ожидании милостыни руками. 

Некоторые мальчишки, постарше, подначивали друг друга. И когда я остановился на тротуаре, то оказался как раз среди таких. Один из них толкнул меня, а я сдержал силу толчка двумя руками, одновременно дружелюбно его успокаивая.

Мальчишка, почувствовав мои руки на себе, схватил меня за куртку обеими руками и начал кричать, будто я его убиваю.

Через пару секунд вокруг нас собралась толпа арабов.

Один из них, большой парень-тяжеловес с черной бородой уже поднял палку, чтобы ударить меня по голове. Другой держал руку позади, без желания нападать.

Моментально я оказался в толпе возбужденно кричащей толпы, в основном, чернобородых, вопрошающих и объясняющих, и кидающихся на меня со всех сторон, и каждый был достаточно возбужден, чтобы высвободить из ножен свой нож. 

Как только я увидел так много черных бород, я понял, что буду первой жертвой несчастий. Я был участником, так сказать, инсценировки. Все было подстроено заранее.

Арабов, чернобородых в особенности, привезли из пустыни и заплатили, чтобы они начали убивать. После такого начала горожане должны были последовать их доброму примеру. Лишь одного еврея нужно было представить в качестве мотива для дальнейших убийств. 

Мне выпало быть тем евреем.

Я был обвинен в нападении на мальчиков, и чернобородых приветствовали как спасителей. Сказать правду, как это я помню сейчас, мне было совершенно не страшно. Я знал, что меня ждало. Мои глаза постоянно искали пути отступления. Мой разум лихорадочно пытался понять, как это сделать.

Возможно, я мог бы словами выпутать себя из этой ситуации. Если бы они меня только послушали. Если бы только прекратили свой инфернальный гам.

Я, вероятно, смог бы выбраться из их кольца и поспешить к сапожнику, где я оказался бы в сравнительной безопасности пару минут, пока дверь, которую бы я держал, спасала бы меня от обезумевшей толпы, или пока сапожник сам не ударил бы меня ножом в спину. 

Но времени на исполнение этих планов не оставалось.

Некто напыщенно одетый, с красной феской и тростью, отделился от толпы. Его красная феска была приятным зрелищем среди бедуинских куфий. Он, должно быть, был государственным служащим какого-то ранга, не знаю, какого – возможно, суда магистрата. Он спросил людей вокруг, что происходит. Я сказал ему, что я невиновен. Он не поверил мне. Он хотел меня арестовать.

Теперь, в первый раз за все время, я почувствовал, что могу сравнять счёт.

Я знал, как вести себя с этими людьми, с этими государственными служащими. Есть пословица: «Деньги говорят – собаки лают». 

Я спросил его, работает ли в суде мистер Такой-то. Я сказал ему имя очень значительного господина, с которым я не был знаком, но лишь слышал о нем.

Он внезапно стал вежливым. Я сказал, что знаю этого Значительного Господина очень хорошо. Что, кстати говоря, он один из моих лучших друзей. Я сказал, что прослежу, чтобы мой визави получил полную компенсацию за оказанную мне помощь. В этот момент беседы я подмигнул, как это делают, чтобы смягчить сердце подлейших чиновников. 

Я наступил одной ногой на другую, чтобы скрыть отсутствующую обувь, но он и не посмотрел в мою сторону, так что я выбрался из толпы и последовал в суд магистрата. Обещание денег возымело действие, и псы толпы злобно лаяли, буйствуя от того, что их провели. 

Когда мы зашли в суд магистрата, все уже собрались на заседание в маленьком зале. 

Там находился Судья, а Значительный Господин – как я утверждал, известный мне, – сидел в красной феске на низком стуле и попивал кофе. Напротив него сидел пожилой толстяк-эфенди, жирный от богатства и хорошей жизни, объяснявший свое дело равнодушному суду. 

Самой тихой в зале была хрупкая женщина, сидевшая у стены, c лицом, покрытым вуалью, сжимавшая младенца в руках. 

По понятной жестикуляции я уразумел, что эфенди после того, как развелся с женой или послал её обратно к родителям, требует вернуть своего сына и наследника. 

Женщина, которая, как казалось, была глубоко впечатлена своей важностью – предметом столь жарких дебатов, – сжимала ребенка так сильно, что он закричал.

Этот крик побудил меня к действию.

Я должен был найти выход из зала.

Уже можно было услышать, как перекрывая суматоху суда, начала гудеть улица. Вероятно, толпа нашла другую жертву, и сейчас никакой Государственный Служащий уже не мог ее спасти.

Я смекнул, что в общей неразберихе мог бы незамеченным пробраться к двери и так найти избавление. 

Когда я оглянулся на дверь, то заметил мужчину, чье присутствие в зале ранее ускользнуло от моего внимания, – он пятился туда же, к двери. Он отворил ее тихо и был таков.

Я последовал за ним, и вот уже стоял снаружи, за дверью, которая была концом длинного коридора. Здесь рев толпы становился сильнее, все громче и громче, пока я просто стоял там. 

По всей длине коридора рядом с окнами на равном расстоянии друг от друга были расставлены стулья. Чиновники стояли на стульях или громоздились на подоконниках с итальянскими винтовками в руках. 

Время от времени раздавались выстрелы и куски штукатурки со стен падали мне на голову.

Атакующие приближались к суду магистрата. 

Я увидел, как ближайший ко мне чиновник старательно целится, а затем, сраженный пулей, роняет винтовку наружу и падает из своего снайперского гнезда, раскинув руки.

Как это глупо с его стороны, подумал я, – ронять винтовку. Я мог бы занять его место.

Мгновение спустя, пока я стоял там, в окне появилась голова и кончик ствола.

Я сбежал.

На протяжении всего коридора стрельба продолжалась… 

В дальнем конце коридора атакующие уже штурмовали окна, пальцы самозванца отчаянно цеплялись за подоконник и кровоточили, пока чиновник бил по ним железным прутом, а в это время еще один карабкался наверх, цепляясь за одежды первого.

Я побежал назад в другой конец, где мужчина из зала заседаний, тот, что сбежал передо мной, кромсал ножом лицо араба, лезшего в окно.

Смуглое лицо кровоточило, пальцы были изрублены на куски, но араб еще держался, хватаясь за окно. 

Я уже хотел войти в зал, привлечь внимание Судьи к происходящему, как дверь распахнулась – жирный эфенди стоял в проеме, держа мальчика в своих сильных толстых руках, высоко в воздухе, и глаза его были полны небесного восторга.

Смотри, мир, что есть у меня.

Мое дитя, мой сын, мой наследник.

Раздался выстрел. От глухого звука пули дрожь побежала по телу ребенка, он уронил голову и умер. 

Я знал, я знал, еще до того, как раздастся выстрел, что это случится.

Я знал, и я хотел сказать ему, чтобы он отступил назад, но при виде его радости и его гордости слова прилипли к нёбу, и я был не способен говорить и теперь…

Он смотрел на своего ребенка, на своих друзей, окруживших его, с абсурдно глупыми лицами, искривившимися от счастливой улыбки за мгновение до приближающегося плача. Я даже не мог остановить на них взгляд.

Я побежал к окну, которое сейчас было пустым – наступающего вытолкнули, а защитник с простреленной головой лежал у моих ног.

Я посмотрел наружу – перед моими глазами была синагога c широким пролетом мраморных ступеней, ведущих к ней. Ступени были буквально покрыты мертвецами. Старые и молодые евреи, умерщвленные посреди молитвы, глаза вырваны, конечности оторваны.

И еще несколько убегающих, озверевших от страха, перед толпой кровожадных арабов, нагоняющих и бьющих их этими оторванными конечностями, а иногда игриво наносящих удары ножом одному или стреляющих в другого.

Я видел араба, вскрывающего живот еврейке искривленным ножом, пока другой держал её большие груди.

Cлепая ярость овладела мной.

Я ухватился за подоконник, чтобы выброситься из окна, чтобы убить, придушить, отомстить.

Будильник разбудил меня в это мгновение, и мне было суждено идти той дорогой, которой я во сне шел на работу.

                                                                                           Конец 1940х — начало 1950х.