В дедову «копейку»
цвета майской листвы 
грузится множество корзинок, 
сумок, авосек и прочего. 
Мы едем на дачу.

Бабушка дает много 
разных суетливых 
указаний деду. 
На что дед упрямо 
и ровно отвечает ей:
«Не шуми, мать, не шуми!» 
У деда белая голова, 
густая копна белых волос 
и крупные черты лица. 
Таких, как дед, на Украине 
называют «бык божий».
Бабушка управляет им 
как быком, белым быком, 
мощным, благородным 
и немного медлительным. 

Деду всегда казалось, 
что, если упереться 
хорошенько по-бычьи, 
можно исправить 
все неправильности мира. 
«Андрюшенька, только молчи!» – 
умоляла бабушка, 
когда он шел на партсобрание. 
А когда возвращался, 
в нем стоял гул, 
как в трансформаторной будке.

Сборы окончены, и «копейка» 
начинает свой полет 
сквозь лето, сквозь зной.

Дед из тех «сынов батрацких», 
что голыми руками 
строили «новый мир». 
Небывалые люди строили 
небывалое время, а оно 
выковывало их самих. 

Дедова душа – 
сокровищница воспоминаний, 
нежнейших, крепчайших дружб.

Был в этой душе 
пыльный, темный чулан, 
в котором хранилась война, 
память о страшных временах. 

Война настигала его 
по ночам во сне.
И тогда он выл, как та бомба, 
которая его чуть не убила.

У бабушки волосы 
волнистые пепельные. 
В юности она была 
будто с амфоры или с фрески. 
Она была как та царевна, 
которую похитил бык. 

«Ах, какие чистые девочки 
были эти мещаночки», – 
говорит, ласково улыбаясь, дед.

Бабушка – человек 
в «новом мире» чужой.

Нельзя забыть 
ни на секунду о своей 
врожденной порче.
И любой, 
с кем ты случайно 
встретился взглядом, 
уже все про тебя понял, 
разгадал тебя, и расплата 
не заставит себя ждать.

Бабушка – хранительница
секретных рецептов 
пирогов, булочек, 
маковых рулетиков, 
духа русского
провинциального мещанства.

«На хлеб поменяешь», – 
говорила она моей матери 
в сытые брежневские времена 
о своих, доставшихся
по наследству, золотых сережках. 
Она нисколько не сомневалась 
в том, что это может понадобиться.

Тянутся окраинные
многоэтажки,
потом город кончается. 
Кареглазо смотрят на дорогу 
резные сельские окошки. 
Текут с гор камни сухого русла реки. 
Таинственно белеют вдали 
купола мусульманских мавзолеев.
Холмы поднимаются, будто спины 
огромных плюшевых зверей. 
Вдоль дороги стоят в длинных 
пехотных шинелях тополя. 
Тает, мерцает горизонт.
В нем растворяется, 
серебрясь, дорога. 
Машина ныряет в сады. 

Будто под водой колышутся 
зеленые и желтые пятна. 
Маленький домик
в зарослях сирени.
В глубине 
сумрачной прохлады
громко и сухо тикает 
большой будильник, 
тускло сверкает 
боками самовар. 
В комнате железные
кровати с шариками,
венские стулья, этажерка. 
На этажерке красный патефон. 
Патефон умеет петь про то, 
как «боится седина 
моя твоего локона» 
и шутить с фрикативным «г».

На даче, как пуговицы
в шкатулке, доживают
свой век вещи 
из прошлых жизней.
Бывает, что вещи
живут дольше, чем 
человеческая память.
 
Наверху на мансарде 
жарко, запах горячего 
железа и сушеных яблок. 

Вода с горных ледников 
течет в долину 
по бетонным желобам 
на высоких столбах. 
По саду разбегаются 
веселые ручейки.
Жизнь сбросила с себя 
знойную медленность.
Дед ходит с тяпкой 
и прокладывает дорогу воде.

Дед поднимает дрожащей 
искалеченной рукой 
с земли яблоко, 
маленьким кривым 
ножом с деревянной ручкой 
отрезает от него 
кусочек и отправляет в рот. 
«Антоновка!» – 
говорит он, пожевав,
или – «Золотое превосходное!».

На даче надо 
обязательно пить 
чай из самовара. 
Для этого в него 
засовываются тонкие 
лучинки, газета 
и бросается 
зажжённая спичка. 
Потом надо 
опуститься на колени 
и дуть в дырочки внизу. 
Самовар бодро гудит, 
бормочет радио.
Легок вечерний воздух.
Сквозь листву и 
ароматный дым
струнами тянутся лучи
желтого закатного солнца.

Отец на даче целыми днями 
колотит, пилит, строгает. 
Неутомимо, 
с немецкой железной 
методичностью и упорством 
делает из разного хлама 
что-то крепкое, надежное. 
Потом окутывается 
табачным облаком и
прищуривается куда-то вдаль. 
Поблескивают 
стекла его очков.

Однажды мать сказала, 
что дача похожа 
на детскую игру в домик.
Домик строится 
из коробок и веток.
И в него целый день 
стаскиваются разные пустяки.
Идет подготовка к игре, 
но сама игра так и не начинается, 
потому что наступает вечер
и всех зовут домой.

Отец всегда умел 
сесть на какую-нибудь 
скамейку или бордюр, 
окутаться табачным дымом, 
развернуть газету и чего-нибудь 
безмятежно ждать.

На меня обрушиваются
сияющие небеса.
Звездная геометрия 
нависает над самой головой. 
Кажется, что можно 
коснуться рукой звездной реки. 
Вглядываюсь в небеса
в ожидании каких-то
неведомых чудес.
Видно даже, как ползет
по небесному куполу
звездная букашка – спутник.
А кругом звенит,
дышит во тьме степь. 
Горит красный огонек
отцовской сигареты.

На полу 
маршируют солдатики,
отец среди них.

Отец любит рассказывать 
про свою службу в армии. 
Про город Черняховск, 
про «самоходы»,
про сумку для армейского 
полевого телефонного аппарата, 
в которой помещались ровно 
две бутылки водки. 
Про немецкий хрусталь, 
найденный при рытье окопов. 
Про восемнадцатую гвардейскую 
мотострелковую Инстербургскую 
Краснознамённую ордена 
Суворова дивизию, 
которая ровно через 
двадцать четыре часа 
после объявления тревоги 
могла быть под Варшавой, 
еще через двадцать четыре часа –
под Берлином, 
а еще через сутки –  
стоять у Ла-Манша. 
И про солдата, который 
расстрелял из пулемета 
целую роту, 
построенную на плацу, 
и застрелился сам.

Солдатики поют песню
из фильма «Максим Перепелица» 
«В путь»
«...А для тебя, родная,
есть почта полевая...!»

«Я, ты, он, она – вместе 
целая страна», – 
ликует кумач 
над улицами, 
город не узнать. 
С улиц исчезли машины 
и на них расцвели 
большие бумажные цветы. 
Алая пестрота звуков. 
Мы идем с отцом 
в университетской колонне, 
она движется медленно,
часто останавливается. 
Отец беседует с коллегами.
Мы будто стоим 
в огромной 
веселой очереди.
«Да здравствует! 
Ура, товарищи!» – 
торжествуют 
весенние небеса, 
в которые уносятся 
наивные разноцветные ягоды.

После отца остались 
недоразложенные 
по альбомам марки, 
монеты, банкноты, 
недозаполненная 
таблица жизни. 
Все думал, что 
когда-нибудь займется.

Самое раннее воспоминание – 
мать убаюкивает меня на руках.
Мне душно и тесно.
«Слышишь, тревожные дуют ветра?
Нам расставаться настала пора», –
напевает она.

А вот я уже взрослей,
я лежу в темноте, изнывая 
от подростковой тоски
то ли души, то ли тела,
неясной и нестерпимой.
Мать пытается меня утешить:
«Словно теплая слеза –
Капля капнула в глаза.
Там, в небесной вышине
Кто-то плачет обо мне».

Она прибегает
с работы домой, 
чтобы накормить нас,
проверить мои уроки
и сразу же убегает обратно.

На работе у матери интересно,
там есть камеры, студии, 
общие планы, крупные планы, 
прямые эфиры, монтажи, записи.
Режиссерские пульты,
с помощью которых можно 
творить разные чудеса
с видеоизображением,
авралы, склоки, скандалы.

Она, как и дед, 
тоже верит в то, что
если хорошенько упереться, 
можно исправить все на свете. 
Нельзя не исправить. 
Хотя, вполне возможно, 
что ничего исправлять 
на самом деле и не стоит.

Пружинит под ногами
нагретая хвоя.
Солнечный свет
стекает смолой
по звонким сосновым
стволам.
Дышим хвойным теплом.
Сушатся грибы на веранде,
пахнет противокомариным 
одеколоном «Гвоздика».
Вечером в столовой
Мосфильм, Парамаунт 
пикчерз, Дефа.
Мы на курорте Боровое.

Коллекция значков с корабликами. 
Они плывут по зеленому морю
так далеко, что не разглядеть 
с берега, где ревет 
человеческое лежбище.
Бесконечные очереди
и экскурсии
в тесноте полуострова.
Двухмачтовый ресторан 
рвется с променада
в открытое море.
Неистово ревет в порту
белоснежный «Нахимов»
в тоскливом предчувствии.

Дома отец взял у матери 
кусок ткани и стал крепить 
к нему значки ряд за рядом.
 
В постели – Лотрек, Рубенс,
Рембранд, Кранах, Рублев –
тяжелые, гладкие, прохладные.
После долгой ночи, когда 
что-то большое, неразличимое
приближалось,
горячо, тяжко дышало в лицо.
Потом отступало
в дальний угол комнаты.
Дней десять не ходить в школу,
освобождение от физкультуры.

Я просыпаюсь и обнаруживаю
в соседней комнате, 
словно подарок под елкой, 
брата, спящего 
после перелета из Москвы. 
И с ним мешок 
Деда Мороза, полный
фантастическими 
столичными вещами. 

Брат – человек 
из блистательного мира 
столичных редакций, 
который представлялся
мне миром
бесконечного праздника. 
Попойки, внезапные 
заграничные командировки, 
общение накоротке 
с сильными мира сего, 
о чем говорится впроброс, 
как бы невзначай. 
Мир людей легких, 
оригинальных, всезнающих, 
к ним будто не липнет 
никакая обыденность. 
С ними тоже хочется быть 
остроумным и оригинальным, 
почти на равных курить 
сигареты Винстон. 
Юности льстит, когда ее 
воспринимают всерьез.

Отоспавшись, брат 
исчезал к друзьям 
и появлялся только перед 
самым отъездом. 
Лето заканчивалось. 

Лето Крым,
курортная пестрота,
сортировочный пункт
пионеров, едущих
в лагерь Артек.
Группы приезжают
и уезжают,
а я все жду.
Нет во всем мире
никого более 
одинокого, чем я.
Но вдруг у кого-то гитара
и город золотой
с прозрачными воротами.
Автобус везет меня 
в южной черноте.


Мечта каждого 
советского пионера – 
международная смена 
в Артеке.
«Абсолют» вместо
«тихого часа»,
кубрики вместо палат.
Перестроечные сквозняки
в пионерских головах.
Советское разделение
на агнцев и козлищ:
детей из США
или из Франции
в корпуса получше,
детей из Йемена
или из Узбекистана
в корпуса попроще.
Коллективная жизнь,
от которой хотелось
спрятаться вглубь себя.
Коллективные купания,
от которых хотелось 
остаться на берегу.
Шелест пальм –
будто дождь. 
Таинственно светится
море по ночам 
и движутся какие-то огни. 
Скалы и облака ощупывает
пограничный луч.

Веселая заграничная
мелодия из репродуктора.
Озноб влажного утра,
кипарисы.
Медведь-гора
пьет из Черного моря.
Детство на границе эпох.
Физзарядка в Артеке,
El Bimbo.

В сентябре мы загружали 
машину коробками с яблоками 
так, что она скребла глушителем 
по асфальту, и ехали 
на вокзал отправлять тетку в Москву. 

Вот-вот вздрогнет 
пол под ногами 
и будет качаться в окне
бескрайний серо-желтый закат, 
будут взлетать и падать 
черные параллели. 
Но провожающих просят 
выйти из вагона. 
Мы возвращаемся домой 
и город почему-то кажется 
незнакомым.

Снова тополя и холмы, 
дедова «копейка» везет меня 
из медленного времени 
бесконечного полдня,
из жизни почти природной
в мою комнату, к моим книгам.
Выхожу из машины 
на неверных ногах 
после долгой дороги.
Хлопают сандалии
через резиночку.
Звенит посуда
в открытом окне.
Шелест воды
в арыках все отчетливей
в остывающем воздухе.