:

Archive for the ‘Uncategorized’ Category

Салим Бабуллаоглу : Səlim Babullaoğlu

In Uncategorized on 04.06.2021 at 23:55

Ev qızından  «Feşn» maqazinə eksklüziv

Bizim paltarlarımız bədənimizi, yəni bizi daha çox gizlətməkçündü,
zərbədən, təcavüzdən, soyuqdan, istidən qorumaq üçün deyil.
Mən onları günaşırı yuyub ipdən asıram, mən onlara bələdəm.
Bəs, görəsən köynəyimizin və sol döşümüzün altında gəzlənən,
hər gün litrlərlə qaniçən ürəyimizdən keçən pis niyyətlər nə olsun?
Onları kim, necə, harada və hansı sabunla yusun?
Mən günaşırı bütün bunları və kiçik qardaşımı düşünərkən,
bu allı-güllü paltar sırasında ağ bayraqlar da asıram,
İstəyirəm ki, küləklər paltarların
təmizlik, saflıq və məğlubluq qoxusunu,
Onların bizi daha çox gizlətdiyini, qorumadığını bütün aləmə çatdırsın.


Интервью домохозяйки для «Фэшн» магазин

Наши одежды тела наши, то есть нас в большей степени скрывают –
от ударов, от агрессии, от холода, и от жары не охраняют.
Я их через день стираю, вешаю, я их хорошо знаю.
А как быть злым намерениям в сердцах наших
которые литрами крови пьет ежедневно,
и скрывается в левой грудинке под рубашкою?
Кто, как, где и каким мылом их будет стирать?
Я через день, когда думаю об этом и о младшем брате,
в их пестрый ряд вешаю белые флаги,
хочу, что ветры всему миру донесли
их запах чистоты, влаги и поражения,
что они нас больше скрывают, а не охраняют.

автоперевод


Maskalı adamların himni

Kim oxuyar alnımızdakı sətir-sətir qırışları,
kim? Hansı dilçi, hansı xəttat?
Axı, bu yazılara baxan kimsə bu xətti tanımaz.
Göz yaşlarımız yalnız yanaqlarımızı suvarmaz, hətta
yanğımızı da yatırar ki, bunu siz
yenə də üzümüzə baxıb sezə bilməzsiniz.
Göz yaşımızla yuduq gözlərimizi, amma
kirpiklərçün fərq etmədi, onlar əvvəlki kimi
nə tozdan, nə qorxudan, nə pis nəzərdən
yenə qoruya bilmədilər bizi, qırpıldılar.
Kim duyar müşkülləri səyriyən gözümüzdən?
Ağrısını ürəyimizin üzümüzdən kim duyar?
Əgər ki, bu sualların cavabı yoxdursa,
nədən üzümüzü görsün adamlar?
Əgər üzümüzə öyrəşənlərin sayı çoxdusa,
bəlkə onu arada gizlətməkdə lüzum var.
Kim bilir bəlkə elə bizim özümüz də
arada güzgüyə baxanda çaşmalıyıq,
bəlkə, biz də özümüzə arabir özgə üzüylə baxmalıyıq…


Гимн людей в масках

Кто прочтет наши морщины во лбу по строкам,
кто? Какой филолог? Какой каллиграф?
Ведь из видевших эти записи никто не знаком с этим почерком.
Слезы ни только оросили щеки наши, и даже утолили жажду,
Но вы, лицезрев нас не почувствовали это никак.
Слезами мы очищали глаза, но ресницам все равно,
они, как и прежде не охраняли нас от пыли, от страха, от сглаза,
закрывались, как и прежде.
Кто почувствует беды из дерганных наших глаз,
кто почувствует боли сердца из лиц наших, кто?
И если нет ответов на эти вопросы,
зачем людям то надо наше лицо?
И если много тех, кто привык лицам нашим,
может вправду есть надобность их иногда скрывать?
Кто знает, может и мы сами
иногда смотрев в зеркало должны опешить,
может быть и мы иногда
на самих себя должны посмотреть лицами чужими…

автоперевод


И т.д.[*]

Лампа освещает потолок.
Часы молчат, да только дождь, да в ней и толк,
под фонарем перед окном промокшая кошка
умирает участью знакомой и т.д.

Прозябать мне без дела надоело.
Безделье есть мое лежащее тело,
вялость которого в апреле смело
говорит об отсутствии глагола и т.д.

Хотите правды? Я устал, и все.
Устал, и все! Хотите правды, ну что ж,
скажу, что я устал оттого, что вы хотите,
а теперь катитесь и т.д.


Və sair və ilaxır…

Tavana işıq salır yenə lampa həvəssiz,
Saat susursa da bax, əsas yağışdı yağır.
Pəncərəmin altında pişik islanır, səssiz
ölür tanış ağrıyla və sair və ilaxır…

İşsiz-gücsüz əsnəmək təngə gətirib məni.
Bu apreldə işsizlik üfiqi bədənimin
bezgin bir halıdır ki, yoxluğunu feilin
ürəklə xatırladır və sair və ilaxır…

Həqiqət istəyirsiz?! Yorğunam, dedim axı.
Yorulmuşam, vəssalam. Həqiqət bu, doğrusu
yorğunam çünki daim siz nəsə umursunuz.
İndi isə rədd olun və sair və ilaxır…

[*]  Стихотворение написано на русском языке, перевод был сделан для французского журнала  La Traductière


Благодарность

отцу и матери

Сытость порождает серость в быту;
быт поражает личность с тыла, и ты,
усталый следопыт слов, а точнее рифм,
понимая, что не важен твой улов, и никакой Серафим,
не говоря, уже о Музе, тебе не поможет,
и мир не изменить- остываешь. Ах, будь ты помоложе,
ты бы стал другим- сытым, серым, может быть волком…

Но что-то было в слове, что ты в первый раз
понял это, лицезрев, ту даму, маму, чей рассказ
«О волке и ягненке» тебя и остановил;
и ты прибежал к отцу, который силы свои оставил
за дверьми, в борьбе с волками,
неважно сколько ног, хотел спросить: «Отец, а мы…»
Отец-то спал, уже грезил, что сын их стал
человеком… А Господь все видел, слышал, знал.


Если…

Если прошлое осталось в прошлом,
то, почему он не может делать шаг?
Выходит, новое – не новое,
и будущее невозможно испробовать натощак,
ибо жизнь досыта вскормлена судьбой.

 


ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на азербайджанском языке, то есть на родном, и считаю себя исключительно азербайджанским поэтом. Но были и русские стишки, если выражаться словами Иосифа Александровича.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Думаю, русский язык для меня выученный язык, но с этим языком я знаком с самого детства. Ибо, отчасти, я советский человек. Я из интеллигентной семьи, родители мои инженеры, с широким кругозором, большие почитатели книг, я бы даже сказал, с литературными навыками. Помню, у нас дома, наряду с отечественными литизданиями, была и «Иностранная литература» (кроме других русскоязычных и нелитературных изданий, таких, скажем, как «Огонек» и т.д.). С другой стороны, нам с первого класса преподавали русский язык, как и во всех, наверное, советских школах.  А потом, в выпускных классах, да и в студенческие годы, русский язык стал важным атрибутом моей жизни. Именно тогда я стал делать первые переводы из русской поэзии. Многое из мировой литературы я читал и продолжаю читать на русском языке. Уже почти 25 лет я ежемесячно выписываю «Иностранную литературу». Но среда моя никогда не была русскоязычной.  Я не писал и особо не старался писать на русском языке.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Дедушки мои по материнской линии (дедушка и прадедушка) получили хорошее домашнее религиозное образование. Отлично знали, читали Коран, владели арабским языком, знали персидский, даже помню дедушка писал арабской вязью на азербайджанском языке (до тридцатых годов прошлого века таковой была вся наша письменность), я до сих пор храню некоторые его записи. А восточное образование и мышление, как таковое, испокон были поэзияцентричными. И они почти наизусть знали произведения многих азербайджанских и восточных классиков – Низами, Насими, Физули, Хафиза, Сэид Нигяри и многих других. Будучи совсем маленьким, я участвовал, то есть волей-неволей становился свидетелем их поэтических меджлисов, «симпосиумов». И всё благодаря дедушке, с которым был неразлучен. Даже помню куплеты, строфы, заученные тогда. Конечно, я еще не совсем понимал, что это стихи, а воспринимал как речь старших, знающих, знатоков. С годами понял, что это умозаключение не так уж и ошибочно в хороших примерах из мировой поэзии.

Первое же стихотворение я не написал, а надиктовал в глубокой ночи. Это было в 1978 году. В Пятигорске. Мы отдыхали там всей семьей. Отец повел нас в дом-музей Лермонтова, рассказал о трагической жизни поэта.  Мы взбирались на гору Машук.  И, впечатленный, я проснулся среди ночи, разбудил мать и попросил ее записать мои слова. Я все это смутно помню, передаю это вам на основе рассказа покойной матери.  Тогда еще я не ходил в школу. Спустя год мне предстояло пойти в первый класс, я перебрался в отчий дом и впервые увидел огромное скопление книг. Библиотеку таких размеров мне не доводилось видеть ранее. Отец и мать, как я уже говорил, были заядлыми читателями. К тому же отец писал стихи. Порой очень хорошие. Все это, конечно, формировало меня в дальнейшем.

4. Что побудило вас писать на втором языке?

До ноября 2000 года я по-русски только читал, нередко переписывался с коллегами, и, конечно, переводил поэзию, и русскую, и вообще с русского. Но произошел интересный случай. Я отчетливо помню это, поскольку тогда мой сын только-только научился ходить. Ему было 11 месяцев. Я взял его на прогулку, рядом с домом был парк. Мама одела его потеплее, и у комбинезона с задней стороны, у шеи, была эдакая застежка, чтобы ухватить малыша в случае чего. Дело было вечером. Я держал сына, он делал свои очередные робкие шаги, опадала желтая листва. И вдруг я почувствовал, будто некто ухватил меня за макушку (а может быть, у меня тоже была застежка у шеи) и приподнял. Я оказался в невесомости. И самое удивительное, по сей день помню: как будто в моем мозгу, или же в слуховом аппарате открылись, что называется, два канала: на один нашептывали (!) стихи на азербайджанском, а на другой – то же самое (!) стихотворение, но на русском. Синхронно, параллельно. Я замер, наверное, секунд на 20-30, испуг охватил меня. Мы с сыном тотчас вернулись домой. Конечно, в первую очередь я переложил на бумагу услышанное – и на русском, и на родном. На следующее утро, часов, эдак, к пяти-шести, меня будто разбудили, именно разбудили. Я, как запрограммированный, взял листы, пошел на кухню и принялся писать. Часов, наверное, два, безостановочно. По-русски. Исписал листов 20-25. Это было длинное  стихотворение.  Так продолжалось дней 6-7, в различных обстоятельствах. Я шутливо называю ту пору чудной неделей своей жизни. Что это было? Ответов много. Не хочу вдаваться в подробности. Этот опыт в определенной степени не был зависим от меня. Я к этому руку не прикладывал.  Если не учесть, что вообще поэзия – это нечто спорадичное, или же спорадическое. В дальнейшем, только после этого, я стал писать некоторые статьи на русском языке, переводил свои стихи, и как-то задумался о написании стихов на русском языке. Если первый случай, или, если быть точнее, случаи не зависели от меня, то последующие моменты, в какой-то мере были связаны с чувством одиночества, отреченности, с некоей внутренней эмиграцией. Ведь, что такое эмиграция? Это, в первую очередь, изменение языковой среды, утрата, порой преднамеренная, если хотите. А причин для этого, наверное, у каждого пишущего человека найдется. Но со временем я утратил интерес к написанию стихотворений на русском языке, да, впрочем, и не только на русском. В целом, изменилось отношение к литературе.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Думаю, если стихи случаются, то язык сам выбирает поэта, фиксатора, если хотите. В иных случаях нами в большей степени управляют повседневные привычки. В одном из моих ранних русских текстов был такой момент: «Поэты, вы не создатели, несмотря на состав железа в крови, вы самые не железные антенны, вы всего лишь фиксаторы самые обыкновенные…»

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Не думаю. Может быть, пишущему и хочется стать другим, чувствовать себя иначе. Но это невозможно. Даже если кто-то ощущает себя другим и утверждает подобное, на мой взгляд, он себя обманывает. А если поточнее, то, якобы ощущаемое это обновление всего лишь продукт процесса, как такового, независимого от языка. Можно посадить дерево и стать немножко другим.  Знаете, это как оптический обман. Ведь слова-это еще не совсем и не всегда смысл, не цельный смысл. Слово-как одежда, она обретает форму тела, но им никогда не становится. Речь идет, как правило, о поэтическом слове.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Нет, нехватку слов, как обозначение чего-либо, я не ощущаю. Скорее, наоборот. Расскажу еще об одном ощущении. Порой, выбираясь на улицу после долгого уединения или продолжительного  сна, я вместо людей, деревьев, машин и предметов вижу слова. Вот, скажем, идет навстречу знакомый, сосед, Хикмет, а мне он видится словом. То есть как бы его силуэт, оболочку заполняет слово. Или я не прохожу возле инжирового дерева, а прохожу возле слова «инжировое дерево» Ну и так далее. И эти видения приходят не на каком-то языке, они смыслы, начертанные прозрачным алфавитом. И в этом пейзаже, я вдруг ощущаю или вижу, что-то, кто-то идет/стоит, но и заодно отсутствует, должен быть, но нету.  Представьте себе полной словами бумагу, и вдруг, белые пятна. Ты знаешь, что за слово там «прячется», но этого слова не видно. Эдакий солецизм.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка, на котором вы о нем думаете\пишете?

Я пишу на родном языке. Мой русский опыт незначителен. Но если рассматривать ваш вопрос в целом, понимаете, как мне кажется, есть первичные слова, со смыслом рожденные, скажем, как «мама», «дорога», «солнце», а есть производные, отпрыски: как «опекун», «асфальт», «лампа» и т.п. Что бы ни писал поэт, язык в стихотворении, да и в речи тоже, текст сам апеллирует на первичность. Поэтому изменение отношения в контексте вашего вопроса возможно, но только не потому, что какой-то язык имеет иные и большие возможности.  Не хочу придумывать форматы и формулы, но поэзия – она в какой-то степени производная утраты первичности, участь.

9. Переводите ли вы сами себя? Если нет, то почему? 

Да, порой приходится. Иногда просят стихи, и как можно быстрее. На английском, или русском языках, коллеги из разных стран. Порой друзья-переводчики из-за нехватки времени не могут успеть к сроку. К тому же я не Граф Монте-Кристо… Потому приходится заниматься автопереводом. Но бывают и доволько курьезные случаи. Недавно один французский литературный журнал попросил оригинал моего текста; они читали его на румынском, полагая,  что оригинал написан по-азербайджански. И я, оказавшись в безвыходной ситуации, принялся переводить себя на родной язык, а по сути, написал все сызнова.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, у меня есть такой опыт. Полилингвистический. Или билингвистический. Процесс иногда диктует свое.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Поэты средневековья владели многими языками и творили на этих языках, но почти в обязательном порядке на греческом. Изучение греческого даже входило в школьную программу до первой половины прошлого века почти что во всех европейских учебных заведениях, насколько я знаю. Подобное бытует, или бытовало и на Востоке. В истории азербайджанской литературы, и в частности, поэзии, таких примеров предостаточно. Хагани, Насими, Физули слагали стихи на арабском и на персидском, кроме азербайджанского, тюркского. Они были великими поэтами не только азербайджанской литературы, но и всего мусульманского Востока, а сейчас становится очевидно, что и всего мира. Эти поэты даже в переложении (я имею в виду их иноязычное наследие) вдохновляют меня. Но не в плане многоязычия, а по своей глубине, близости к смыслу, первозданности.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Не знаю. Мне сложно судить об этом. Каждый современный человек вбирает в себя прочитанное. Я читал, читаю ежедневно и на других языках.

 

Исраэль Малер: От — ОДИН до ТРИНАДЦАТЬ. ЕЩЁ

In ДВОЕТОЧИЕ: 35, Uncategorized on 21.02.2021 at 12:05

К ПРОБЛЕМЕ: Отец структурного программирования голландец Дейкстер утверждал, что мозг человеческий бежит больших чисел. Товарищ Дейкстер ошибался.
Наши времена пошли сложные – высокие налоги, ипотечные ссуды, сложные проценты, километры и световые года, скорбные списки и вообще.
Как результат – многими отдельными лицами раздаются жалобы о том: трудно стало запоминать простые числа.
Тысячелетиями ученые разных времен отрабатывали разные всякие способы запоминаний. Таких всяких на сегодня много.
Мы выбрали один.

ОДИН
Пистолет мне дали. Говорят – стреляй!
Я и выстрелил.
Один упал.
Не в того – повторяют – давай стреляй еще! С тех пор так и пошло.
Один. Еще один. Еще один…

ДВА
Купил я новую кровать.
Принес домой. Лег. Лежу.
Лежу, а сам на старую кровать посматриваю. Что-то не так. Ладушки – перелег на старую. Лежу. И так не эдак. Зачем новую кровать завел, тащил, устанавливал? Перелег еще.
Опять.
Купил я себе печь дровяную. В комнате у меня тепло и уютно.

Т Р И
Сел на меня комар.
Укусил.
Крови моей попробовал. Понравилось. Полетел, позвал еще двоих.
Сидят.
На троих.

ЧЕТЫРЕ
П – Я – Т – Ь.

ПЯТЬ
Было у бабушки три дочки.
Родили они ей пятеро внучат.
Константина звали Константин. Сергея звали Сергей. Николая звали Николай. Евдокима звали Евдоким. И только поскребыша Менделе звали Мишей.
Угадайте, сколько детей было у младшей дочки?

ШЕСТЬ
Шесть – число удивительное.
Оно делится – на само себя (1), на два (2), на три (3), т.е. 1+2+3=6 (4).
Число шесть можно составить с помощью шести различных чисел знака «+», сочетая или не сочетая их в различных комбинациях. Число таких комбинаций равно десяти, что всего на четыре единицы больше шести. Вот эти числа: 1,2,3,4,5,6. И что интересно – только одно из них может составить шесть без помощи других чисел.
«Шесть” суть испорченное древневосточное «шеш», которое читается, как слева направо, так и направо слева, как справа налево, так и налево справа, чем символизирует связь между Западом и Востоком.
Перевернув цифру «шесть», получим – «девять». 
Со стороны «шесть» напоминает древневосточное «тет», что и означает по-ихнему «девять».
Опустив «шесть» набок, и все равно на какой – левый или правый (!), мы с помощью быстрого карандаша получим одно из изображений:

Удивительно «шесть»! – хотя запомнить его крайне просто, ибо он в случаях: 6*= (5); = 6(6) (!).

СЕМЬ
Повстречал я девушку – сделал предложение. И еще одну повстречал и сделал предложение…
И так семь раз.
Пошли мы всей кучей в раббанут, а там даже заявление не берут, не более одной, говорят они. Они.
А как выберешь? Семь – число счастливое.

ВОСЕМЬ
Настоящее число запомнить невозможно.
Оно напоминает алкоголика, валяющегося у дверей собственного туалета.

ДЕВЯТЬ
В один годик Велемир Хлебников задумал «Ладомир». Владимир Владимирович Маяковский «Облако в штанах» – в два годика. Вагинов (Константин) в три годика набросал «Труды и дни Свистонова». 
Будучи четырехлетним младенцем Даниил Хармс обсуждал с Александром Введенским соображения о поэзии и прозе. Пятилетний Булгаков гвоздем нацарапал на стене возле кроватки – «Маргарита», в шестилетие В. Ерофееву, по свидетельству современников, были ясны в общих чертах «Москва – Петушки”.
Семилетний карапуз Владимир Семенович Высоцкий напевал в коридорах коммуналки отдельные слова «баньки по Белому». На восемь лет приходятся первые наброски «Двенадцати стульев», «Зависти», «Котлована», «Любки Казак” и рассказов Мих. Зощенко. Девять – «Между собакой и волком», блажен, кто помнит себя до десяти лет.

ОДИНАДЦАТЬ
Команда «Пахтакора» победила на чужом поле команду «Спартака».

ДВЕНАДЦАТЬ
Пошла в новогоднюю ночь Машенька-подлючка в лес-дремучий. А у костра собрались все двенадцать месяцев. А у Машеньки на лице такая сучность нарисована, что она им очень личила и в глаза бросалась. И они порешили сообща, что каждый подарок ей сделает на Новый благополучный год. Решили-порешили, а где взять? У самих-то нет ничего. У меня взяли, у Малера, каждый что-нибудь. Один деньги, другой семью, третий трезвость и так до двенадцати. Так и сделали,
Машенька, где ты?

ТРИНАДЦАТЬ
Двенадцать апостолов и Понтий Пилат.

ЕЩЁ
разное


Т.

СКАЗКА
(колечко)

Сидел Ленин в ссылке, отливал колечки оловянные. Одно – для Надежды Константиновны, одно – для Инессы Арманд, одно – для Клары Цеткин. И для Фанни Каплан – одно. Для Раймонды Дьен. Для Анжелы Дэвис…
На-фиг, на-фиг. Надоело. Все – Ленин да Ленин..Я Пришел Сталин. Отнял колечко у Надежды Константиновны. У Инессы Арманд отнял. У Клары Цеткин отнял. У …
На-фиг, на-фиг. Надоело. Все Сталин да Сталин… Убил Кирова – и ладно.
Сидит Липкин, за Стальским Сулейманом песни записывает. Акын: «Бала-вала-вала-вы», переводит Липкин: «Ты беги-беги, колечко…» Акын: «Бала-бала-вала-бы», говорит внучка: «Отпусти дедушку, дедушка шибко писать просится».
На-фиг, на-фиг. Надоело. Все Липкин да Липкин…
Эх, как бы Микоэлс сыграл Бен-Гуриона! Как Ингрид Бергман Голду Меир, как Лив Ульман Иду Нудель, как Жаботинский жену Бегина, как Йоси Сарид Милославского.
На-фиг, на-фиг. Надоело. Все Бен-Гурион да Бен-Гурион…
Вот идет девочка, хорошая такая, откуда ты, девочка? Из Ленинграда? Вот мы девочке и отдадим колечко, будь счастлива, девочка.

РАССКАЗ
(страх)

Завтрак съел сам. Обед поделил с другом. Ужин отдал врагу.

РАССКАЗ
(печальная история)

Сидя на рундуке, товарищ окончательно усвоил формулу – по капле выдавливать из себя раба.

РАССКАЗ
(шляпа)

Гуляет по Иерусалиму турист, американец, в большой шляпе а-ля Джи Ар. ПО Старому городу гуляет, по Новому гуляет. Забрел в синагогу, бейт-а кнессет по-нашему. Слышит, поют: «И за весь народ Израильский».
Снял он шляпу, приложил к груди, спасибо, говорит, что и за нас молитесь, а в ответ слышит:
– Шляпу надень!

ПОВЕСТЬ
(бренность)

Суть жизни, – сказал Учитель, – в том, что после цветов в вазе остается дурнопахнущая вода.
– Какая глубокая мысль, – воскликнули ученики и пустились в пляс вкруг Учителя.

(Впервые опубликовано в журнале «Ситуация» №2 (1985))

Шоам Смит: ЧТО-О-О-О-О-О БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО?

In :5, Uncategorized on 23.05.2020 at 15:27

Кто-то незнакомый прислал одной даме письмо. Две марки (одна с портретом важной персоны, другая – из серии певчих птиц) и чуть левее ее имя (Коннотация Айзенберг), а вот и его имя на обороте (мсье Креп Сюзет). Что-о-о-о-о-о бы это значило?

Как часто бывает, вначале приходит изумление. Все раскрывается, чтобы воспринимать: поры, уши и рот, а больше всего – глаза, так что зрачки сразу становятся размером с земной шар. Страх какой! Страх приходит потом. Внезапно ветер за вискозными занавесками уже не кажется таким безобидным, а каждый сосед, спускающий воду, становится… лучше не думать, ведь это может быть конверт со взрывным устройством. Коннотация затаила дыхание и прижалась ухом к письму, чтобы услышать, не тикает ли там что-нибудь. Ничегошеньки. Только сердце бьется, будто обезьянка стучит в барабан.

Незнакомец писал: «Здравствуйте, Коннотация! В телефонной книге я нашел ваше имя. Давайте переписываться. NB. Я влюблен».
Что-о-о-о-о бы это значило?
Почему вдруг в телефонной книге?
Влюблен? В нее? Какая наглость! Немедленно сесть и написать этому греховоднику, именующему себя Креп Сюзет, и поскорее, пока не появятся еще письма со взрывными устройствами.

Коннотация Айзенберг села за туалетный столик, напудрила лицо, покрасневшее от ярости, поправила очертания глаз, навела тени под глазами, намазала как следует помаду, положила лист дорогой бумаги, из тех, что до сих пор берегла, со своей монограммой на водяном знаке сверху и позолоченными буквами ее адреса внизу и написала: «Уважаемый господин…» Уважаемый? Почему вдруг уважаемый. Она скомкала господина, поло¬жила новый лист и написала: «Здравствуйте». Что это ей пришло в голову? Скомкав и этот лист, положила новый и написала: «Креп Сюзету от Коннотации».

Подождала минуту и тогда, убедившись, что все в порядке, продолжила (строкой ниже):

«Не смейте посылать мне письма. Мое имя появляется не в телефонной книге, а в словаре. Даже это не можете разобрать?»

Не медля она отправила письмо, на всякий случай заказной почтой. На смену гневу пришло чувство глубокого удовлетворения, сопровождаемое желанием выпить каппучино. Выпить каппучино она села там, где всегда, в том кафе, что в парке, напротив искусственного пруда. Только там понимают, насколько клево, когда молоко в пропорции, и чтобы пена не лилась через край. Кроме того, она любит наблюдать за птицами.

Вместе с каппучино она заказывает лимонный пирог; она любит это ощущение, когда кислое тает во рту, и то, как оно действует на мышцы лица. Они напрягаются, и это мило, потому что морщины исчезают. Это же и вызывает морщины, но нынче это уже неважно, тем более, что все вернулось на свои места, и письмо Креп Сюзету в пути.

По правде говоря, она не прочь была бы взглянуть на лицо Креп Сюзета, когда он получит ее письмо. Этот идиот, наверное, думает, что она у него в кармане, может, даже засунет ее туда от избытка смирения и навоображает всякие грязные штучки по дороге домой, например, как после трех писем они решат пожениться и как они встретятся, чтобы найти подходящий свадебный зал и даже немножко поспорят о декорациях и о том, что будет в меню, что поделать, даже между влюбленными бывают ссоры. А вот ему – ни ссор, ни любви, с этим покончено. Он вскроет письмо и поймет, что значит иметь дело с Коннотацией Айзенберг. На самом деле, думала она, засыпая (понятно, что тем временам спустился вечер и все, что полагается, чтобы отправиться спать), что много бы дала, только бы увидеть, как он полезет в бутылку, если, вообще, она у него есть.

Назавтра, а, по правде сказать, и в последующие дни происшествие с Креп Сюзетом продолжала ее беспокоить. Как она узнает, что письмо достигло адресата, было верно понято, и вторично ее уже не потревожат? Как она сможет продолжать спокойную жизнь, сидеть в парке и поедать лимонный пирог под каштанами и угрозой того, что в любой момент может прибыть письмо от этого психопата?

Коннотация, несмотря на известную склонность ко всему лирическому и птицам, сумела, невзирая на всю серьезность обстоятельств, создать план действий на базе последовательной логики: если до конца недели письмо от Креп Сюзета не прибудет, она поспешит отправить ему еще одно письмо, в котором потребует разъяснить судьбу предыдущего послания и уточнит, что не стоит обдумывать возможность каких-либо отношений: на бумаге, устно или лицом к лицу, в этом мире, в том, что последует за ним или в параллельном нашему, отныне и доколе (она не была уверена в смысле этих слов, но был в них дух профессиональной агрессивности, подобающий стилю письма). Мысль о том, что случится, если и это письмо останется без ответа, она решила отложить на потом. Ведь кто знает, какие дополнительные данные возникнут в дальнейшем и заставят совершенствовать решение уравнений со многими неизвестными.

Это было мудрое решение. Тем более, что Креп Сюзет пропал ненадолго. За день до истечения ультиматума пришло долгожданное письмо. Коннотация подготовилась к бою перед туалетный столиком, после чего с каменным лицом вскрыла конверт специальным ножом для бумаги, с той же монограммой и золотой птицей на рукоятке.
«Дорогая Коннотация Айзенберг…» (Дорогая? Она не смогла решить, наглость это или вежливость, и продолжила чтение!) «Позвольте выразить Вам искреннее чувство сожаления. Как выяснилось, я совершил грубую ошибку, жертвой которой Вы пали». (Ну, ну, – подумала она, – по крайней мере, в этом наши мнения не расходятся.) «Действительно, не пойму, что заставило меня принять словарь за телефонную книгу». (Идиот.) «Во всяком случае, я обратился не к той даме, и за то прошу меня извинить. Не посмею впредь Вас беспокоить. Смиренн». (Какое самоуничижение, на этом слове, вообще, иссякли чернила.) И подпись: «Франсуа Креп Сюзет».
Нет сомнения, последняя строчка выдавала появление трещин в стенной штукатурке, особенно у глаз. Эти пять слов: «Не посмею впредь вас беспокоить», выпрямившиеся, как перед расстрельной командой, произвели на нее сильное впечатление.

Это именно то, что он заслужил, – думала Коннотация. Смиренн». Какие манипуляции. Иди, сообщи в полицию. Сначала этот тип нападает на нее средь бела дня с постыдными предложениями, а теперь – «смиренн». О подобных беззакониях ей, как законопослушной гражданке, нельзя молчать.

Нужно ответить и застукать мошенника на горяченьком.

Она села и написала:

«Дорогой мсье Креп Сюзет!» («Дорогой». Только потому что следует говорить с каждым на его же языке). Продолжение она решила разбить (ради большего порядка) на параграфы (к тому же это всегда выглядит ужасно профессионально):
1) Что ты себе думаешь, дегенерат, что с такой легкостью и лестью заслужишь мое прощение?
2) Я, Коннотация Айзенберг, и нету мне подобных и конкуренток.
3) Ясное дело, не в телефонной книге. (Отдельным параграфом она намеревалась разъяснить, что является частным лицом, а не коммерческой организацией, но отказалась от этой мысли, опасаясь дать ему лазейку для грязных идей).
4) Даже если существуют другие Коннотации (мне о них ничего не известно) и даже, будь я той Коннотацией, что ты ищешь (естественно, не прибегну к сомнительному термину «не та»), ты совсем не считаешь, что это наглость!
Что-о-о-о-о бы это значило, а-а-а-а-а-а?

На нервной почве она забыла подписаться, а когда спохватилась, мысли стали проникать в ее сны, а сны в ее мысли.

Знал ли Креп Сюзет, о чем речь? И впрямь на конверте стояло ее имя и даже крупным разборчивым почерком, она законопослушная гражданка, и если возможно, а почему бы и нет, облегчить работу почтальонов…

И все же. Беспокойство ее было напрасным. Через два дня ответ Креп Сюзета выглядывал из ее почтового ящика:

«Дорогая Коннотация Айзенберг» (снова то же вступление, но о чем это свидетельствует?)

Позвольте ответить вам по пунктам:
1) Нет!
2) Верно!
3) Конечно!
4) Совсем!
5) Ваш слуга (видно, купил новую ручку или старую заточил) «Мсье Креп Сюзет».

На это Коннотация не знала, что отвечать. В пылу битвы она не только: забыла подписаться под письмом, но не оставила копии с него, как поступила бы всякая добропорядочная гражданка. Ведь пять пунктов могли сказать все, что угодно. Отчаявшись, она решила обратиться к самому мсье Креп Сюзету. Не для того, чтобы, упаси Боже, признаться в своем промахе, наоборот – она отметит необоснованность его утверждений, которые в отсутствие доказательств нашла недействительными.
Креп Сюзет проглотил это как миленький. Но это еще не все. На этот раз он поспешил с ответом, даже послал его скоростной почтой, что вызвало у Коннотации особое волнение, ведь никогда раньше она не получала ни от кого скоростной почты. И потому, а также, чтобы не испортить эффекта смятения, она пренебрегла тонкостями ритуала, ограничилась наведением теней и поспешно напудрилась, пропустила «дорогую Коннотацию» и перешла непосредственно к сути.

В этом письме Креп Сюзет оставил деление на пункты и перешел к писанию свободного эссе, в котором оставила глубокие следы буря чувств, пробужденная ее последним письмом. Три первые строчки были отведены для извинения искреннего и, следует заметить, слегка взволнованного. Следом шло признание того, что определялось как «бесспорная монолитность Коннотации Айзенберг».

Дополнительный просмотр телефонной книги, заметил он, убедил его, что, хотя он и обнаружил там двух других Коннотаций, но одна является фирмой по продаже труб, а вторая – фабрикой квашеной капусты, что безусловно показывает, что речь не идет о «той же синьоре в другом уборе» (выражение, безусловно демонстрирующее его культурный багаж и владение языком большого света), но (и этими словами он завершал письмо) о явлении независимом, гегемоническом и автономном.

Перед таким богатством профессиональной лексики, которое целиком предназначалось для описания сложности ее образа, Коннотация Айзенберг не могла остаться равнодушной. Она бы ответила Франсуа сразу, и вообще не пудрясь, если бы ее не охватило сильное волнение, такое, что есть только один способ совладать с ним: каппучино.

Коннотация Айзенберг, как она есть, облачилась в праздничные одежды и вышла в парк. Официанты обратили внимание на ее приподнятое настроение и уже собирались предложить ей каппучино и лимонный пирог, однако на этот раз она изумила их и, признаться, также и себя, просьбой взглянуть на меню, «потому что в последнее время мне слегка надоел лимонный пирог».

Все расплылись в улыбках, называемых в книгах «многозначительными» и имеющими обычно лишь одно то значение, что некто знает нечто, что некто другой не знает. Официант принес меню и сказал: «Если есть вопросы, мы все к вашим услугам». Коннотация достала из сумочки очки, водрузила их на нос и сразу обратилась к разделу десертов. Миновала муссы и профитроли, и Шварцвальд, и меренги, и, ясное дело, лимонный пирог.

«Есть что-нибудь особенное, о чем вы думаете?» – спросил официант.
«Быть может, — сказала Коннотация и не поверила, что так предает пирог. – Может быть у вас случайно есть креп сюзет?»
«Весьма сожалею, – сказал официант. – Этого нет в меню.»
«Что значит «нет в меню»? – Возмутилась Коннотация. – Есть у вас или нет?»
«В принципе, нет, – сказал официант, а потом добавил: – но если вы страшно хотите…»
«Вы пренебрежете из-за меня принципами?» – С надеждой воскликнула Коннотация.
Официант ответил: «Ага. Как вы хотите это – сладким или соленым?»
«Сладким,» – сказала Коннотация и попыталась представить себе, какой у этого вкус.

Официант вернулся с большой тарелкой, и на ней нечто похожее на омлет, свернутый в трубочку, а сверху была горка взбитых сливок, а рядом располагались ломтики яблок и изюм в коричневом ароматном соусе.

Официант сказал ей: «Бонапетит, бонапетит, так француз «на здоровье» говорит».

Поверхность озера засверкала, так что невозможно стало отличить его от натурального озера, и птицы, которые всегда были настоящими, щебетали в гнездах, и Коннотация по очереди потягивала каппучино и ела креп сюзет, и вспоминала день своего шестнадцатилетия, где-то там, в тридцатые годы (но этого века) и о своем великолепном письменном приборе с монограммой, полученном от отца, и улыбнулась ртом, полным креп сюзета, официантам, спрашивавшим себя, что-о-о-о-о бы это значило.


ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ЭЛИ ЭМ и Д.ЭНЗЕ



































Виктор Качалин: ЗАКАТ

In ДВОЕТОЧИЕ: 33, Uncategorized on 23.12.2019 at 18:20

+++
Выстрелом взяв улыбку, святой фотограф
мчит от земли в серебро разбазаренных стёкол,
Скорости света завидует Эмпедокл.
пяткой лаву потрогав,
Время по ним прошлось как лишай, как молния,
не обнаружив ни узелка, ни строчки,
в небо скосив глаза, наугад исполнен
взглядов короткий танец, а лица целуют точки.


+++
Каждый день я снимаю закат,
есть он или его нет,
я впускаю его в свой взгляд,
или он опускает мой взгляд,
а ещё я ловлю его в свой фотомир,
людям нравятся больше всего закаты,
а не подписи и истории
под старыми фотографиями,
которые я собираю
на помойках, в разрушенных аукционах
и в багажниках старых машин.
Закат фотографии.
Размыкание границ истории.
А закат солнца свеж, словно яблочко,
и однажды я видел сквозь дождь —
молния разрезала его пополам.





















Дмитрий Сумароков: ПОДЛИННАЯ КНИЖНАЯ ПОЛОЧКА ДЕВУШКИ ЛЕВЫХ УБЕЖДЕНИЙ

In Uncategorized on 02.09.2018 at 14:19

М.Хайдеггер, «Исток художественного творения»; Ж.-П.Сартр, «Проблемы метода» в переводе Гайдамака; «Карл Маркс. Биография»; «Revolution. Составитель Захар Прилепин»; Герд Кёнен, «ЖZЛ: Веспер, Энслин, Баадер»; Иглтон, «Почему Маркс был прав»; Майкл Кейси, «CHE после жизни»; Луи Альтюссер, «Ленин и философия» ББК 84(4Фра)-44 А70; Славой Жижек «Размышления в красном цвете»; Наоми Кляйн, «Доктрина шока» с десятком розовых и ярко-зеленых закладок, но зеленых больше; Рехинальдо Устарис-Арсе, «Че Гевара: Жизнь смерть и воскрешение из мифа»; собственно команданте: «Боливийский дневник»; vēl paša Če sarakstītie memuāri «Atmiņas par Kubas revolūciju», izdevniecība: Zvaigzne ABC, где Че вспоминает, как летом 1957 года у него обострилась астма, и он излечился тем, что одну за другой не переставая курил самокрутки из сушеных листьев душистого горошка.



Sumarokov

ФОТОГРАФИЯ АВТОРА































Геннадий Каневский: [***]

In Uncategorized on 02.09.2018 at 14:03

кто книголюб? — там кончается всё,
где начинаются лист и лицо,
где замирает, покорный лицу,
лист, покидая иную листву.

кто часовщик? — через лупу следя,
сердце прогонит ушного червя.
кто зеленщик? им — мелькание дней,
чем осторожнее, тем зеленей.

ты не посредник ли, не пастернак,
века наследник в суконных штанах?
ты уж не плотник ли в детстве заноз,
в жале пчелином, где яда донос?

так вырастай и отбрасывай шик
прочь — ты не пасечник, не гробовщик.
так умирай в бестолковую муть,
ту, где не выдохнуть, не продохнуть.

лёгкая книга к ремёслам глуха.
вдоль по дорогам уходят цеха.
вдоль по дорогам — пехота, пыли!-
на перекрёсток пропащей земли.

и остаётся один книголюб.
лица листает, касается губ.
вот уже месяц, как солнце встаёт.
кто книголюб? — на три шага вперёд.



    































Олеся Первушина: ***

In Uncategorized on 13.01.2018 at 15:50

…Открытки летят с Васильевского на британский великий остров
поодиночке и парами, ноябрьскими ночами
это фрегата памяти почернелый замшелый остов
оттеняет в прозрачном небе росчерки мерзнущих чаек
это отчаяние не добирается до парапетов каналов
бьется в гранит призрачным гулким лбом
это беззвучно льется время, которого вечно мало
все заливая — как праздничным светом — собой…


Олеся























Андрей Черкасов: PLACES OF

In Uncategorized on 13.01.2017 at 18:03

00

01


03


04


05


06



07



































Гала Узрютова: У МЕНЯ НЕТ НИ ОДНОЙ ТВОЕЙ ФОТОГРАФИИ

In Uncategorized on 13.01.2017 at 00:44

у меня нет ни одной твоей фотографии
значит ты существуешь
не существует ли свет вперемешку с пылью
падающий на кожу рук и незаметный
трогаешь ты его или он тебя
высекает из темноты
очень многоголоса
была да выругалась
была да выругалась
в тебе степь
была да вытопталась
да была да вытопталась
не твоя степь
была да не твоя она степь
нес сквозь степь коромысла
воды несешь воды
да те воды розлиты да не твои они не твои



































Дмитрий Кузьмин: ПРОШЛОГОДНИЕ ФОТОГРАФИИ С СЕЛИГЕРА

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26, Uncategorized on 13.01.2017 at 00:08

Озеро отступило, а лодки остались на привязи.
Стелются вокруг острые длинные травы.
На снимке ты сидишь на бортике плоскодонки,
погрузив ноги в травяные волны,
в ярко-желтой ветровке, чумазый после ночи у костра.
Шоссе на Осташков шелестит легковушками
и взревывает грузовиками у меня за спиной,
не попадая в кадр. Через дорогу
заброшенный двор авторемонтных мастерских
с поржавевшими остовами ЗИЛков,
выгоревшая голубизна кабин еще бледней от плохой печати.
Того же цвета небо над соснами,
на самой верхотуре стучал дятел,
мелькал красной шапочкой, но вышло бы слишком мелко.
Дальше начинается широкий песчаный просёлок
под названием Проспект Коммунаров,
ты снят со спины, уходящим в светлое будущее.
На углу бревенчатый Дом пионеров,
у входа лежат два смешных каменных крокодила,
одному кто-то ухитрился отбить хвост.
Блекло-розовый вокзал заперт на амбарный замок,
ты задремал на лавочке перед входом,
сзади виден здоровенный прогуливающийся петух.
На следующем снимке уже Великие Луки,
и я мою голову под колонкой на фоне кирпичной пятиэтажки,
как в рекламе шампуня Wash & Go.
Нынешним летом я был в Германии, ты – в Анапе.