Я родилась в древней Галилее. Мне она древней не казалась. Жаркое солнце, каменистое побережье, глянцевое бескрайнее море. В августе откуда-то из середины моря, от границы моря и неба, на берег накатывали пенные волны: зеленоватые вздыбленные спины, белые гребни, тысячи соленых брызг. В сентябре спины волн вздымались повыше, в декабре морская пена облизывала серые тучи. Каменный домик наполнялся холодным влажным воздухом, просушить одежду можно было только у очага. Из глиняных горшков пахло сыростью, как бы я ни старалась их отмывать и оттирать морским песком. Переживая ветреную зиму, готовилась к весне. К Пуриму приберегала новые украшения. Шимон так радовался, когда замечал новый гребень в прическе или нитку бус! Мой муж был добрым человеком. Он никогда не забывал поцеловать меня, отправляясь с рассветом в море, замечал мою вечернюю усталость и старался быть ласковым и внимательным. На рынке Кфар Нахума у меня всегда хорошо покупали и свежую, и соленую рыбу. Я возвращалась в свой дом с мукой для лепешек, пряностями и новостями.

Мне нравилась такая жизнь. Я просто не знала другой. Да и не хотела знать. Меня не привлекало богатство, потому что я не представляла, каково это – целыми днями примерять украшения и разбирать узоры на ткани. Я не хотела быть красавицей. Никто не оборачивался мне вслед, не прищелкивал языком, не замирал, заглядывая мне в лицо. Зато в ответ на мой вопрос у собеседника всегда находилась приветливая улыбка; торговцам нравилось показывать мне гребни и диадемы, как будто ненароком прикасаясь к тяжелым темным волосам; я могла подняться в гору, не сбивая дыхания. В гладкой воде отражалась миловидная стройная женщина со спокойным бледным лицом. Я имела все необходимое и не мечтала о несбыточном. Только детей у нас не было. Может быть, пока не было. «Пока» длилось уже десять лет. Эти годы вместили страх новых хлопот, беспокойство и робкую надежду, разочарование, отчаяние, безнадежность и усталость. Осталось только смирение, готовность прожить свою судьбу без жалобы и упрека. Кому жаловаться? Кого упрекать?

В нашем саду жила кошка. Я принесла ее котенком из Кфар Нахума,чтобы избавиться от мышей. Обыкновенная, полосатая. Таких полно в Галилее. На кошек здесь не обращают внимания. К нам в сад захаживали грациозные бархатные красавицы с ободранными хвостами, по-хозяйски устраивались наглые длинноногие и большеголовые коты. Я их не прогоняла, но и не прикармливала. Они кочевали из сада в сад, бесстрашные, осторожные, неуловимые. Кошек не гоняли: кошки едят мышей. И змеи едят мышей. Если в саду гуляют кошки, то вряд ли там же заведутся змеи. Раз в год кошки обзаводились потомством. Где-нибудь в укромном уголке обустраивалось гнездо. Не такое, как у птиц. Кошки ничего не приносили специально. Они просто приспосабливали нишу между плющом и каменной кладкой, заполненную слежавшейся листвой, под временное жилище. Кружевная тень, сухие мягкие листья, блеклые разноцветные лепестки. Кошачьи детеныши, прозрев, самостоятельно выползали из гнезда. Таились поблизости. Сквозь листву вдруг проглядывала нарядная рыжая шерстка. Мне нравились их любопытные мордашки, веселые синие глаза. Котятаm осторожно пробирались сквозь траву, пытались ловить солнечных зайчиков. Дорастая до размера моей сандалии, отваживались на
прогулки по солнечной мощеной дорожке. Затевали возню, обхватывая друг дружку за толстые животики, пускали в ход зубы. Мама-кошка казалась ленивой, лежала в траве на боку, выставив разбухшие соски. Возле нее постоянно крутился кто-нибудь из детишек, обычно серобокий увалень с куцым черным хвостиком. Он прижимался к маминому животу и засыпал, обхватив лапками головку. И на глаза навертывались слезы от невозможности почувствовать у своего живота кого-нибудь маленького и теплого, сонного и бесхвостого…

О нем я впервые услышала в Кфар Нахуме. Проповедников и пророков в наших краях всегда хватало, но о нем говорили как-то особенно. Недоверчиво, проникновенно, трепетно. Без восхищенной боязни, без отстраненного уважения. Перед ним преклонялись и о нем заботились. Поговаривали, что он исцеляет любые недуги, примиряет недругов и усмиряет хищников. Многовато для одного праведника, подумала я тогда. И решила держаться подальше от сторонников и не вникать в доводы противников. Второй раз я услышала о нем от Шимона. Муж рассказал, что Иешуа ходит по воде и врачует больных. И удивительно просто разъясняет, в чем добро, а в чем зло. И призывает любить всех, потому что мы все похожи, мы все дети Божьи – различия несущественны. Существенна наша готовность к смирению. Я испугалась такого совпадения. Как он мог услышать мои мысли? Или это Шимон все перетолковал на наш лад? Но с какой стати этот смиренный так горячо обличает власть и лицемерие? Богатство и зависть? Ему-то, смиренному, что за дело до чужой алчности и суетности? Шимон рассказал, что Иешуа довольствуется малым и прощает заблудших. Почему, собственно, этот смиренный смеет кого-то прощать? Или я чего-то не понимаю? Стоит послушать самой, не полагаясь на пересказы мужа?
– Иешуа исцелил прокаженного и вернул к жизни усопшего, – продолжает увлеченный муж. – Он не ждет просьб и не рассчитывает на благодарность. Он готов выслушать каждого. Он помогает каждой женщине.
Я наконец услышала мужа и поняла, почему он так настойчиво возвращается к чудесным исцелениям. Мой спокойный и преданный Шимон, трудолюбивый и уравновешенный, терпеливый и мудрый. Мой Шимон мечтает о чуде. Боясь меня обидеть, не говорит прямо. Сердце тает и благодарность разливается по всему телу, наполняет теплом вечно зябнущие на каменном полу ноги. Я тронута почти до слез. Я спешу на помощь:
– Могу ли я повидать Иешуа? Мы с тобой еще молоды, мы успеем их вырастить. Но я не переживу разочарования.
Я смотрю мужу в глаза, я беру его за руку, мои глаза блестят от слез. Непритворных. Просто слезы – об одном, а слова – немного о другом. Шимон несколько удивлен, но слишком рад, чтобы подозревать меня в хитрости. Все будет хорошо, уверяет он меня.

Мне тревожно. Я не хочу видеть Иешуа. Я не верю ему. Я устала верить. Мне, конечно, любопытно, но я… Я просто ревную к нему
мужа. Шимон ни о ком не говорил с такой восхищенной горячностью, я теперь не верю, что горячность и восхищение питает надежда. Муж уходит из дому в шабат, произносит молитву скороговоркой. Ходит в свите смиренного безумца. Не замечает новый палантин на моих плечах… Ох. Я ходила за смиренником и слушала его. Иешуа слова в простоте не говорит. Скромен – мне кажется, демонстративно скромен. И искренность его чуть болезненна. Как-то странно у него получается – скромен, тих, но голос его слышен и слова передают из уст в уста. И живет он, как говорит. Но отчего же другим это навязывает? И чудеса исцеления, видите ли, происходят только с теми, кто сам верит в чудо и готов к нему. Я уже знаю: со мной чуда не произойдет. Во мне накапливается раздражение, мне все сложнее сохранять спокойствие и не спорить с Шимоном. Да со мной рядом уже и не Шимон. Рыбарь Петр. Один из двенадцати, что всегда с Иешуа. Так что не Шимон, а Петр. И не рядом со мной, а рядом с Иешуа. Всегда рядом с Иешуа – однажды Шимон-Петр просто не вернулся домой. Чуда со мной не произошло. Я медленно угасаю, все еще надеясь на возвращение мужа. Да и муж ли он мне теперь? И что у меня теперь есть? И чем мне теперь жить? Люди рассказали, что Иешуа схватили и осудили. Двенадцать разбежались. Петра тоже чуть не схватили, но он успел убедить преследователей, что не знал Иешуа… Люди рассказали, что смиренник предупреждал Петра: «Не успеет петух прокричать, как ты трижды отречешься от меня!». Мой бедный Шимон-Петр, спокойный и преданный, трудолюбивый и уравновешенный, терпеливый и мудрый. Что же ты пережил? Чем стал? Что оставишь после себя? Почему Иешуа, чтобы спасти всех, разбил мое сердце и погубил мою жизнь? Почему мою? Я была смиренна, как он учил. Я не стремилась к богатству и не кичилась тем, что имела. Я просто не поверила ни в чудо, ни в Иешуа. Когда я думала о чуде, я всегда представляла кошачье гнездо в нашем саду, нарядную рыжую шёрстку среди ветвей и серобокого увальня, спящего возле усталой кошки. Я ни на минуту не
отвлекалась от того, что он полагал невозвышенным и бренным. И теперь расстаюсь с бренным миром, не рассчитывая, что за его пределами мне хоть что-то воздастся… Я предпочитаю лежать лицом к стене, чтоб не видеть, как запустение и холод завладевают моим домом.