На том берегу

Ибо только с другого берега, из света дня, можно обращаться к сновидению, вспоминая и превосходя его. 
     В. Беньямин 

Ночь обещала быть спокойной. В гостинице были заняты всего три комнаты, и я уже достаточно времени проработал ночным портье, чтобы по признакам, невидимым непривычному глазу, с большой долей вероятности предсказать, что посетителей не будет и я смогу позаниматься.
Приняв смену, я достал сборник рассказов Киплинга и стал читать, в ожидании двенадцати, когда надлежало запереть входную дверь.
В гостинице было тихо, снаружи, через открытое окно, доносился затихающий уличный шум и время от времени раздавалось легкое потренькивание иерусалимского трамвая – звук (как и сам трамвай) чужеродный этому городу именно своей эфемерной легкостью. Некоторое время я не мог сосредоточиться на чтении, но постепенно рассказ «Беспроволочный телеграф» захватил меня. Эта ярко освещенная в морозной ночи аптека, разделенная на две комнаты, таинственная и могущественная сила, которую мы можем назвать по имени и даже использовать, но не можем объяснить – действует в одной комнате, и нечто совсем уже необъяснимое, чему мы не в состоянии даже дать имя – в другой. «Что-то пробивается откуда-то. – … сюда тоже что-то пробивается».
Когда я закончил читать, полночь уже наступила. Я спустился вниз, запер входную дверь, потом вернулся в ресепшн, закрыл дверь и окошко, отгородив себя от внешнего мира в этом закутке. Теперь я мог лечь спать, но у меня были другие планы на эту ночь: я зажег настольную лампу и включил чайник. Я все еще находился под впечатлением чуда, которое только очень немногие тексты в состоянии произвести. Но лелеять в себе это впечатление у меня не было возможности – работа ждала. Чайник вскипел, я разложил книги, открыл ноутбук и стал готовить кофе.
Не успел я втянуться в работу, как в окно ресепшн постучали. Стук негромкий, но требовательный. Я посмотрел на часы: без семи минут час. Кому там не спится? Заступая на смену, я добросовестно изучил список постояльцев, благо он был короток: в 202 комнате иностранный рабочий из Румынии, в 207 – некто Рафи Коэн, мне он представлялся тучным, одышливым командировочным среднего возраста, в комнате 213 женщина с японским именем. Кому из них приспичило выйти за сигаретами или попросить у меня свежее полотенце? Любопытно было бы увидеть японку… Стук повторился. Я открыл окно: там было лицо Дани, хозяина гостиницы.
 – Не могу уснуть, – он жалобно улыбнулся. – Можно я попью кофе с тобой? Минут сорок всего посижу, и вернусь к себе.
 – Вы действительно не видите противоречия в том, чтобы пить кофе, когда хочется уснуть? – С моей стороны это была робкая, не верящая самой себе попытка отстоять свое частное пространство.
 – Да ладно, я могу выпить хоть литр кофе и спокойно уснуть потом. Давай открывай! – он сделал движение своими ручищами по направлению к двери. Его руки всегда приводили мне на ум клешни краба. Их нельзя было представить совершающими тонкие и сложные операции, а только простые и грубые: ткнуть, нажать, схватить. В молодости он работал в сельском хозяйстве, в одном из северных кибуцев, а потом был вынужден возглавить семейный бизнес – маленькую гостиницу в самом центре Иерусалима. Теперь он ушел на покой и жил здесь же, в одном из номеров, переоборудованном под квартиру, а управлял всем его сын.
Я открыл дверь, и Дани заполнил собой небольшое пространство ресепшн.
 – Смотри, что я принес, – он показал мне кулечек с темно-коричневым порошком. – Настоящий арабский, с кардамоном, а не тот дрэк, который ты тут пьешь.
Я решил смириться с неизбежным, тем более что любил Дани, любил его неиссякаемые истории и тот жизнерадостный юмор, которым они были окрашены. Я пересел на кушетку, освободив кожаное офисное кресло, в которое плюхнулся Дани, заняв своим животом все пространство между креслом и столом.
 – Уф! Давно я здесь не сидел. И не могу сказать, что сильно соскучился, – он улыбнулся своей характерной, добродушно-застенчивой улыбкой.
 – Что с этим делать – просто залить кипятком?
 – Ну не варить же его, во втором часу ночи. Тем более и не на чем. Неидеально, конечно, но все лучше, чем эта растворимая дрянь.
Пока я готовил кофе, Дани, щурясь, смотрел через мое плечо, с выражением какого-то недоуменного узнавания. Стена над кушеткой была увешана черно-белыми фотографиями – часть имиджа старой семейной гостиницы.
 – Вот, не знал, что эта фотография здесь. Совсем забыл о ней. 
Он наклонился к стене и стал вглядываться, близоруко щурясь.
 – Какой же это год? Наверное, незадолго до его смерти. Он умер молодым. Мне тогда исполнилось тринадцать…
На выцветшем черно-белом снимке двое мужчин средних лет, в белых теннисках, заправленных в широкие темные брюки, стоят рядом, очень серьезно глядя в камеру. Позади них можно узнать фасад гостиницы. Что-то неуловимое в снимке указывало на пятидесятые. Такие же фотографии я находил в детстве, роясь в ящиках письменного стола, в дедушкиной комнате. Снятые за тысячи километров от Иерусалима и, несмотря на это, – неуловимо такие же. 	
 – Это мой отец, – клешня ткнула в мужчину пониже ростом, – а это его лучший друг. Альтенберг его звали. Слышал это имя?.. Ну, еще бы! – Дани рассмеялся как ребенок, довольный тем, что победил в игре в прятки. – Молодежь сегодня не знает историю, для вас есть вещи поинтересней. Хотя, положа руку на сердце, широко его имя никогда не было известно. Я сам… Оп-оп-оп! Ты что творишь? Какой сахар? Убить меня хочешь? И тебе, кстати, не советую. И не только из-за здоровья. Если хочешь почувствовать…
 – Так что там с этим Альтенбергом? – Я знал, как легко Дани отвлекается и перескакивает с темы на тему, и не имел никакого желания слушать сейчас лекцию о том, как правильно готовить кофе.
 – Да, Альтенберг. О нем мало кто знал. Я сам узнал, что это за человек только в день его похорон. Да… А до этого он вызывал у меня даже какую-то смутную неприязнь. Я не мог понять, за что отец так к нему привязан. Он был какой-то неинтересный, скучный и вообще неприятный. Чем именно, я бы не смог сказать, просто инстинктивная такая неприязнь, знаешь, как бывает у детей? А отец с ним не разлей вода. И с таким уважением… А потом он умер. Молодой еще был, видно, сказалась непростая жизнь, и в газетах появились статьи. Так я узнал, кто он такой.
Неуловимая смена тона указывала, что Дани перешел в режим рассказывания историй. Я долил себе кофе, устроился с ногами на кушетке и приготовился слушать.
 – Арабские волнения 1929 года, – торжественно произнес и сделал паузу, чтобы я проникся. – Толпа арабов, вооруженных палками и ножами, движется со стороны Шхемских ворот к Меа Шеарим. В районе Итальянского госпиталя их встречает горстка бойцов Аганы, среди которых мой отец и Альтенберг, которых штаб послал остановить толпу до того, как начнется резня. Остановить! Их горстка, против нескольких сот распаленных головорезов. На всех – один семизарядный парабеллум (они называли его «пар»). «Пар» этот был у моего отца, который командовал группой. Было ясно, что единственный шанс заключается в том, чтобы пустить в ход пистолет, застрелить нескольких человек и надеяться, что остальные разбегутся. Но отец все никак не мог решиться. Понимаешь, нужно было стрелять в людей, которые пока еще ничего не сделали. Ну и вообще, выстрелить в человека в первый раз... Пока отец колебался, вооруженная толпа приблизилась уже на расстояние пары десятков метров. И тут Альтенберг выхватил у него пистолет и выстрелил в человека, шедшего во главе толпы и заводившего ее, а когда тот упал, выпустил всю обойму в массу людей, которая тут же сломалась, сбилась и стала растекаться, в панике, по боковым улицам. Так Альтенберг спас Меа Шеарим.
Всё это отец рассказал Дани в ночь перед похоронами. Он сказал, что испытывал сложное и неприятное чувство: он действовал согласно принципам и ценностям Аганы и едва всех не погубил, а спас ситуацию тот, кто в решающий момент наплевал на правила и на ценности и спас, по-видимому, одни жизни, отняв другие. И еще – это не было сказано, но Дани чувствовал, что отношение отца к Альтенбергу было сложным: не только уважение, но и опасение того дикого, неукротимого, не поддающегося правилам и инструкциям, что жило в том всегда и прорвалось тогда, в тот день (и скорее всего, не только тогда) – того, что было в нем от хищника, не могущего совладать со своей природой…
 – Сегодня я очень хорошо понимаю это, – сказал Дани. – Это такой тип людей, мне приходилось встречать их потом в армии, на войне. В них есть звериное начало, и при определенных обстоятельствах оно вырывается наружу. 
Когда Дани замолчал, я отчетливо услышал, как двигаются стрелки больших настенных часов над моей головой. Из Дани как будто выпустили воздух – он обмяк и несколько раз протяжно зевнул.
 – Кажется, кофе начинает действовать, – не удержался я.
Дани улыбнулся своей коронной улыбкой, будто говорящей: да, такой вот я:
 – Похоже, мне пора. Пойду. Спасибо за компанию.
 – Хорошей смены! – бросил он через плечо, уже уходя.
Было начало второго, вся ночь еще впереди, но мне не хотелось возвращаться к учебе. Рассказ взволновал меня. Я подумал, что вот это та самая гостиница, которая впитала в себя жизнь Даниного отца. Жизнь, которая, в определенном смысле, закончилась в тот день, когда он, совсем еще молодым человеком, стоял напротив вооруженной толпы и не мог решиться выстрелить. И тот другой, хищник, украл у него этот поступок, украл его жизнь, и потом прибой выбросил его на тихий берег, где все застыло в вечной дрёме – в эту гостиницу. Сколько раз он сидел, наверное, на том же месте, что и я сейчас, и проживал тот день и ту минуту, и представлял себе, как нажимает на курок, и как все складывается по-другому?.. И тот перекрёсток, на котором жизнь его повернула не туда, – это же тут, совсем рядом, в нескольких сотнях метров!
Мне неудержимо захотелось поискать подробности. Поиск по слову «Альтенберг» выдал мне город в Германии, в земле Саксония, Петер Альтенберг, австрийский писатель, Рахель Альтенберг, адвокат, «Орешники Альтенбурга», роман Андре Мальро. Я добавил в поиск: «Альтенберг, 1929, Меа Шеарим». И здесь нашел искомое. История, рассказанная Дани, повторялась с незначительными вариациями: иногда толпе противостоял один человек, иногда двое или трое (но стрелял только один из них), а где-то упоминалась группа из 15 человек (но стрелял, опять же, один). Везде воспроизводился мотив героя-одиночки, совершающего смелый, импульсивный поступок, переворачивающий ситуацию.
Одна из ссылок была на ультраортодоксальный сайт «Ба хедрей харедим». Интересно, – подумал я, – а они-то какое отношение имеют к этой теме? Открыв статью, я с удивлением прочел уже знакомую историю, отличавшуюся всего одной деталью: главным действующим лицом, спасителем Меа Шеарим, здесь был не Альтенберг, а некий рабби Рамба! Статья кратко излагала события и заканчивалась обращением к читателям: правда ли это?
«Истинная святая правда! – гласил первый комментарий. – Рабби Рамба в молодости служил в румынской армии и прекрасно стрелял. Он взобрался на крышу одного из домов и снайперским выстрелом убил шейха, который шел во главе толпы».
Все это казалось какой-то странной шуткой, особенно учитывая фамилию рабби.
Звонок в дверь. Как же я ненавижу этот звук! Начало третьего. Вот и по этой причине тоже я стараюсь не спать. Одним выстрелом двух зайцев: если не спишь, тебя не разбудят; и появляется целая ночь, на протяжении которой можно переделать кучу дел. Так кого же там принесло? Пара: молодой кавказец и потрепанная жизнью женщина неопределенного возраста. Номер на два часа. Классика. Процедура оформления занимает меньше десяти минут, и вот я опять напротив монитора.
Я ввёл в поиск: «волнения 1929, рабби Рамба».
Результатов оказалось больше, чем с Альтенбергом, включая статью в Википедии, которая сообщала даты жизни уважаемого раввина, информацию о его службе в румынской армии во время Первой мировой. Значит, все же нет дыма без огня. И, прежде всего, это реальный персонаж. Только как он связан с событиями 1929 года? Следующая ссылка – статья, написанная по следам разговоров автора с женой известного раввина из Меа Шеарим, современницей тех событий, – ввела меня в настоящий ступор.
«Рабби Рамба, благословенна память его – благочестивый и богобоязненный меламед днем – с наступлением темноты вручал свою жизнь Всевышнему, препоясывался маузером и, облачившись в одежду сионистов, обходил улицы Меа Шеарим, охраняя жизнь и покой ее обитателей. По ночам рабби Рамба становился Альтенбергом, легендарным бойцом Аганы». 
Я услышал пульсацию крови в висках и одновременно – ритмичный и все усиливающийся скрип кроватных пружин. Комната, которую обычно сдавали на два часа, находилась прямо рядом с ресепшн. Если так продолжится, придется постучаться и попросить быть потише. Рабби Рамба, благочестивый меламед, по ночам превращается в неистового Альтенберга! Что за дичь! Но какая чертовски интересная дичь! Могли ли Альтенберг и Рамба быть одним и тем же лицом? Рамба, без сомнения, реальный человек, о нем есть биографическая статья. Об Альтенберге никаких биографических данных нет, во всех рассказах он просто упоминается, причем речь идет исключительно о событиях 1929 года. Исключение – отец Дани, который знал его лично. Так, посмотрим: Рамба умер в 1958. Про Альтенберга Дани рассказал, что тот умер, когда ему было 13 лет. Какой это мог быть год? Я не знаю, сколько лет Дани, но знаю, что он участвовал в Шестидневной войне, будучи солдатом срочной службы. Это значит, что в 1967 ему было 18-20 лет, значит он родился между 45 и 47. Прибавим 13, получим год смерти Альтенберга между 58-м и 60-м. Вот же черт! Скрип усилился, и к нему присоединились женские стоны. Кажется, придется стучать… Над моей головой раздались шаги. Кто-то гулко ходил взад и вперед. Это номер румынского рабочего. Рабби Рамба служил в румынской армии… Может ли быть, что его разбудили чересчур усердные любовники? Вряд ли. Это меня они отвлекают, потому что комната под боком, а на втором этаже вряд ли что-то вообще слышно, точно не так, чтобы проснуться от этого. Скрип кровати замедлился, замер, стоны прекратились – и замедлились шаги у меня над головой, как будто там прислушивались, в нерешительности. Может, этот акт любви порождает какие-то волны, флюиды, достаточно сильные, чтобы прогнать сон у человека там, наверху, растравить его одиночество и заставить мерять гулкими шагами гостиничную комнату в далеком и чужом городе? Чужой город. Иерусалим. Может ли Иерусалим не быть чужим? Чем был этот город для Рамбы и Альтенберга? Были ли они двумя разными людьми? Собственно, этот вопрос сводится к тому, существовал ли Альтенберг, или он был только маской Зорро, ночным воплощением благочестивого меламеда рабби Рамбы?

Дверь номера 102 дрогнула и открылась. Я машинально посмотрел на часы: 3:15. У них оставалось еще полно времени. Прощальный жест в мою сторону, не оборачиваясь. Узкая курчавая ладонь, в золоте, невыразительное, блеклое лицо спутницы. Теперь человек там, наверху, сможет успокоиться и уснуть. А я смогу сосредоточиться. Усталость начинала наваливаться на меня. Самое сонное время – перед рассветом. Зачем я так все усложняю? Дело-то выеденного лица не стоит. Яйца. Как лицо вообще сюда попало? Вся эта история доктора Джекилла и мистера Хайда интересна, конечно, но объясняется она очень просто, если искусственно все не усложнять. Все хотят присвоить героические поступки. Герой должен быть своим, а не чужим, иначе кому он нужен? Требовался хареди на роль спасителя квартала, и рабби Рамба подошел, по-видимому, лучше других из-за своего армейского прошлого, вот и все. Выеденного яйца… Из-за двери номера 102 раздавались совсем уже бесстыдные звуки. Я постучал и рывком открыл дверь. Внутри была полутьма. Большую часть комнаты занимала огромная старинная кровать с балдахином. На краю кровати сидел человек в черном и смотрел на меня. Я знал, что это рабби Рамба. Он приложил палец к губам: «Что-то пробивается откуда-то…» Потом встал и принялся ходить по комнате. На ногах его были охотничьи сапоги со шпорами. Шаги гулко раздавались по комнате. Потом появился какой-то странный, нарастающий гул. Шаги замерли. Рабби Рамба подошел к окну и повторил свой жест: «Что-то пробивается откуда-то…»
Я проснулся. Похоже, я задремал минут на пятнадцать, не больше. Меня разбудил тот странный гул, который я слышал во сне. Я подошел к окну. Странный дребезжащий звук несся как будто со всех сторон. Но, нарастая, он фокусировался в пространстве, и через несколько мгновений стало ясно, что звук движется со стороны Старого города. Невидимый источник звука приближался, и вот, со стороны улицы Царицы Шломцион, с грохотом выкатилась огромная металлическая бочка, из тех, в которых хранят горючее. За бочкой, молча и деловито, бежали четыре или пять подростков-харедим. Попав на трамвайные рельсы, бочка покатилась со звуком более низким и ровным, а метров через сто вся группа свернула в сторону Меа Шеарим, и звук стал замолкать, отдаляясь.
У меня было ощущение, будто я подсмотрел нечто, чему не должен был становиться свидетелем. Что это было? Что делали эти дети на улицах Иерусалима в такое время? Что это за бочка? Куда и зачем её катили? Искать ответы на эти вопросы было бесполезно, как, по-видимому, и на те, которыми я задавался ночью. Но именно эта невозможность ответов была невыносимо прекрасна. «Где нету ничего, там есть любое» – вспомнилось мне.
Ночь заканчивалась. Воздух с той стороны, где находился Старый город, стал сереть. Утро неумолимо приближалось. Я подумал, что этот предрассветный час похож на мост между двумя берегами, которым никогда не сойтись. Скоро наступит день, и с того берега мне уже не увидеть то, что я пытался разглядеть на этом. Хотя… Причаливает ли этот город когда-нибудь к дневному берегу?