лица без масок
близкие, точно розовое
суперлуние

                    конец локдауна – 
                    длинная тень
                    нового небоскреба

ночью на площади
ни одного демонстранта
молчит фонтан

                    зимнее одиночество
                    в тонком стакане яйцо
                    с пятнышком крови

предновогодье
где-то срубили ëлку
мне на гитару

                    January days
                    assembled into the box
                    for glass recycling

восьмой день карантина: 
тостер и чайник кончают
одновременно

                    missing you 
                    is like sitting in sauna
                    exposed, in the dusk,
                    I wonder: is it too hot
                    or can I bear longer

attic in London
a pencil sketch of his queen
on the bathroom wall

                    осенняя герань
                    распускается медленней,
                    медленней отцветает

ללא מחיר
בעגלה של מכולת
עלי הסתיו

                    маски на входе
                    в магазин, где я весной 
                    купила крылья 

למחרת פורים
עוד נודפת ריח של יער
פאת ליצן

                    по пояс в земле
                    косточка авокадо
                    встречает рассвет

сумки с рынка – 
куриные грудки
холодят бедро

                    on the fridge
                    socially distancing
                    my travel magnets

названия мест,
по которым скучаю – 
как свежий порез, 
заклеенный пластырем
от случайных касаний

                    aquapark slides
                    all those different ways
                    to fall

начало грозы
лимонное мороженое
холоднее клубничного

                    sleepless night
                    I'll weave you a charm
                    in Morse code

семь приложений
успешно обновлены
а я всë та же

                    vacation planning...
                    the Wandering Jew by the window
                    quietly blossoms

с офисной чашки
смыла чайный налет – 
будто и не работала

                    стайки репейниц
                    перелетает беседа
                    с темы на тему
 
first rain...
maybe you too will scribble
one or two lines?

                    :גשם בלילה
                    האותיות נשפכות
                    אל עליית הגג 

а в этом году
мой восьмилетка играет
прелюдии Баха –
говорит врач, пробегая
пальцами по моей груди

                    поверх японской
                    песни о красном солнце
                    звук самолета

стихла пальба
и даже муха сидит
без движения

                    בחירות לפני האלווין
                    הפלאפון שלי
                    רדוף קולות

visiting hometown – 
how glad they will be
my dead folks

                    hay bales in the field – 
                    some laying in pairs
                    others alone

divorce in between
the ice bucket challenge
and the plank challenge

                    пауза в переписке
                    серпантином спускается
                    длинная лента
                    яблочной кожуры

на пустоту внутри
наматываю километры
ночного города

                    cool jazz for the three of us in the yard a bunch of black grapes 

стол, что протерла
утром жаркого дня – 
мой след во Вселенной

                    like a headless chicken
                    a song from the closed app
                    keeps running

– כביש הבקעה   
שוב רודף אחריי
המצב הגבולי הזה

                    красные сливы
                    сквозь закрытые веки
                    солнечный свет

too tired
for sharing my meal 
with somebody else
I eat polenta – 
delicious, but they put too much oil
like in that restaurant
with you

                    Indian summer –
                    a flying cockroach struggles
                    against the wind


голубика на ужин

родовое поместье...
мельтешение ласточек
над десятками гнезд

Чешский городок Мельник чем-то неуловимо напомнил подмосковное Орехово-Зуево, где жила моя бабушка – старый двухэтажный дом около вокзала, в котором выросли мама и ее братья. Его снесли, а коммуналку расселили, когда мне исполнилось восемь лет. Сам замок Лобковичей – главная достопримечательность Мельника – оказался уютным и семейственным, даром что туда ссылали впавших в немилость королев... 
К тому же люстра в квартире, которую я сняла в Праге, смахивала на дворцовые. Деревья на занавеске в спальне после визита в Мельник превратились в узор из оленьих рогов, а довершала сходство с владениями графа выставка многочисленных географических карт, разложенных мною по всем поверхностям комнаты в целях просушки.

голубика на ужин –
за окном по капле 
остатки грозы


In Memoriam A.K. 

Все та же библиотека, но без человека, который ее создал. День за днем в кабинете расчищаются бумажные завалы – ему было жаль этих материалов, но там, где он теперь находится, другие носители информации.
Прошла презентация книги, над которой он работал и удостоился увидеть первые экземпляры. Были произнесены правильные слова, помянули и его сдержанное, неброское чувство юмора.
Маленькая кофемашина уложена в коробку и передана родным.
В какой-то момент с дверей исчезает траурное объявление.

в чашке чая
с сушеной клубникой
невесть откуда
обрывок бумаги со словом
"жить"


контакт

Играли вчера у друзей в "контакт", по детским правилам, согласно которым не считают вслух до пятнадцати, а молча выжидают целую минуту по часам, пока водящий силится угадать или припомнить искомое слово.

И вот мне снится, что на моих белых наручных часах сломалась секундная стрелка. Она не то чтобы перестала двигаться, скорее отделилась от своего законного места и болтается без толку под стеклом, а я задумываюсь о необходимости починки. Потом она каким-то образом оказывается снаружи и ускользает из моих рук, тонкая, пружинистая и прыткая, похожая на золотую заколку для волос или на кузнечика, и наконец попадает в узкое пространство между письменным столом и окном в давно исчезнувшем доме моего детства, а я, стоя под столом на коленях, пытаюсь нащупать ее в пыли, среди всякой дребедени вроде пластмассовых гребешков и цветных карандашей...

яблони в школьном дворе...
кем же я стану,
когда вырасту?

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском, английском и иврите. По этому случаю у меня даже имеется лозунг с профильной страницы блога:

на трех языках
ругань сквозь зубы,
песенки под нос

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский – мой родной язык, английский и иврит благоприобретенные.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Я начала сочинять рифмованные стихи на русском в раннем детстве, и продолжала лет до 19. Потом был переезд в Израиль, погружение в ивритоязычную среду в связи с учебой и работой, и на долгий период стихи отошли в тень, по совести сказать, я была уверена, что они остались в прошлом на правах отроческого и юношеского увлечения.
К поэзии я вернулась спонтанно уже после тридцати. Пытаясь разобраться, как это произошло, я припомнила несколько причудливо сложившихся триггеров, в их числе занятия йогой и чтение замечательных стихотворных сборников юнгианского психоаналитика Рут Нецер («עקבות», «קדיש לאבא»). Под впечатлением от этих книг написала несколько верлибров, а потом почему-то попробовала облечь один тронувший меня мимолетный эпизод в форму хайку, да так и втянулась. Тогда еще были годы расцвета Живого журнала, и через эту платформу оказалось легко найти увлеченных хайку людей и в Израиле, и в России, и во многих других странах. Мы общались, обменивались информацией о японской поэзии, критиковали друг друга, в общем, это была уникальная стимулирующая и питательная среда. Оттуда впоследствии выросло немало реальных дружеских связей, не ограниченных рамками интернета.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

В принципе, для меня сразу было довольно естественно пробовать писать не только на русском, а также искать информацию о жанре на всех доступных мне языках. К сожалению, японским я не владею, но существуют прекрасные переводы японской классики на иврит и английский, а также литературоведческие статьи и монографии. Друзья из ЖЖ вскоре затащили меня на англоязычный сайт The Renku Group, посвященный поэзии сцепленных строф, и процесс коллективного творчества, соавторства с поэтами со всего мира послужил серьезным толчком для сочинения на английском языке. К тому же, всплеск популярности японских поэтических форм на Западе во второй половине ХХ века опередил по времени аналогичную волну интереса в России, и многие интересные конкурсы хайку, сенрю и т. д. проводятся и оцениваются англоязычными или даже японскими судьями на английском языке, то же касается и ряда журналов, специализирующихся на этих жанрах.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Чаще всего стихотворение изначально возникает на одном из языков, повинуясь своей внутренней логике. Иногда это зависит от того, где нахожусь в данный момент, что читаю, какую музыку слушаю – то есть какой язык и культура служат фоном. Английскому присуща особенная эластичность, позволяющая порой в лаконичных формах добиться большего объема, прежде всего из-за многозначности английских слов.
Естественно, если пишется ренга, то выбор языка диктуется компанией участников.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Мне знакомо чувство, о котором вы спрашиваете, но не по стихосложению, а из разговорной речи или, к примеру, деловой переписки. Общение на том или ином языке с необходимостью опирается на культурные нормы, этикет, менталитет, свойственный носителям данного языка и принятый в этой стране. Общаясь на английском, невольно становишься более вежливым и позитивным, разговорный иврит, по сравнению с английским, в среднем отличается меньшей формальностью, впрочем, я, конечно, сильно упрощаю, и на практике бывает по-разному. В то же время, при написании стихов, как мне кажется, отталкиваешься в большей мере от внутренней правды на уровне ощущений, поэтому различия в менталитетах вторичны. Хайку часто опираются на перспективу, в которой лирический герой воспринимает себя как интегральную часть окружающего мира, и тогда из мимолетного, незначительного наблюдения может вдруг возникнуть обобщение, объединяющее человеческий опыт автора и читателя. Но, что касается собственно процесса письма, полагаю, для меня русский язык все же более интуитивен.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Безусловно, и в переводах тоже часто с этим сталкиваюсь. Самое мучительное – когда начинает казаться, что какой-то термин или оттенок значения существует в языке, а ты не можешь его припомнить. В конце концов, перелопатив кучу словарей и обратившись к «помощи зала», понимаешь, что это ложное воспоминание.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Не замечала принципиальных отличий. Однако сама возможность перевода, попытка взглянуть на то же явление несколько раз способствует иногда большей отстраненности и иронии, снижению пафоса. Бывает, напишешь что-нибудь грустное, пока переводишь – уже самому смешно становится. Владение языками вообще невероятно расширяет горизонты, не только снаружи, но и внутри.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Часто бывает, что, сочинив стихотворение на одном языке, сразу же перевожу его на другие – это хорошо и собственно для переводческой практики, и, конечно, позволяет поделиться с иноязычными друзьями по цеху, не полагаясь на милость автопереводчика. Иногда оказывается, что в одном из вариантов перевода стихотворение отличается по смыслу, какие-то нюансы уточняются или появляется интересная находка в плане фонетики, аллитерации. А в некоторых случаях переводы явно проигрывают оригиналу.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Нечасто, но бывает. Например, в хайбунах дневниковая часть может быть написана на одном языке, а стихотворение, дополняющее прозу – на другом. И, конечно, случалось играть с сочетаниями языков в шуточных стихах, шарадах и т. п.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Набоков и Бродский, Жаботинский, Эли Визель. Но, пожалуй, более всего вдохновляют мои современники-хайдзины, пишущие на нескольких языках.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Наверное, это зависит от уровня владения языком. Чем больше довелось прочесть или услышать на языке, тем органичнее сможешь использовать в тексте аллюзии, скрытые цитаты, идиомы. Для меня, например, бывает естественно писать о музыкальных впечатлениях на английском, под влиянием англоязычной рок-музыки и джаза. Даже ритмический и звуковой рисунок языка, его графика может способствовать созданию желаемого образа. С другой стороны, на многие темы, касающиеся Израиля или иудаизма мне проще думать и писать на иврите.


THE CITY

In the beginning was the snowstorm,
And the snowstorm was turning us
And them 
And you 
Into small back points appearing out of nowhere,
Disappearing to nowhere,
Tearing the words into parts, 
Tearing the i love you from the good night,

And like grim death

The city roars,
As if dinosaurs 
Gulping something gross,
Like a wisewoman haws
In the empty halls, 
And, you know, she knows
That you fleed like the last breath after long Cheyne-Stokes
Like those dinosaurs,
Like the unstable eye –
shadows
shadows
shadows.

And at the top of lungs

The city growls,
The city haws
The city hums, like we hummed, unable
To set the words
Free from the jail of wrongs,
To set the sounds free from the jail of deaths 
And the jail of sense,

And your hands

Covered with age spots and scars,
Birth (or probably death) marks
Four nails even and one ragged 
I remember only by touch, and it’s ok
It’s the best of the things that can be remembered.

Covered with age spots, love spots, and is wound around,
As the skein of yarn,
With the city with traffic and lights and all
With the ozone hole,
And with always at least one soul
At home


NOT A SOUL

The city growls, the city shakes,
The city heatedly vibrates,
The city cries
For its amputated arms,
It is broken, betrayed, savage
To return to the empty cage.

The city blubs,
Now when it collapsed
It will never be the same city.

The city bursts, ripped apart, changes,
The city screams,
On the city streets
Are none but strangers


BLOODY GOD DAMN STRANGERS

And they are certainly not to blame for
The life, for being not at all aware 
That you ever lived, that there’s a coat behind the door, 
which has for more than two years noone to wear.

In the beginning was the snowstorm,
And the snowstorm was turning us into total strangers, 
vague, random, sporadic, unknown
In the city that did not notice that there’s been any changes.


ГОРОД

Было так. Закутываясь в метель,
метеорами мчатся чёрные точки
прохожих, вырывая важное из нигде,
вырывая люблю из спокойной ночи,

и что есть мочи 

город гудит, 
гудит как гад,
как гадалка надвое расколола 
твой образ в стакан, и N дней назад
он сошёл, покачнувшись, к чертям с престола,
 
стек, как тушь с лица,
как стеклянный пар:
"мы закрыты, зайдите после обеда",
нервно вытек весь, как белок яйца,
уничтоженного яйцеедом, 

и тут же следом

город мычит,
мычит как мы
мычали когда-то, пытаясь звуки 
вызволять из словесной тюрьмы 
из тьмы 
смыслов и бед и смертей и руки 

твои 

в пятнах от старости, шрам (ожог), 
четыре неровных и один ровный ноготь
помню только на ощупь. и хорошо
это лучшее, что можно помнить. 

в пятнах от старости, от любви, 
а вокруг, как пряжа, намотан комом
город: движение, фонари, 
провода, и кто-то всегда есть дома.


НЕТ ДОМА

город ревет
дрожит, кричит,
город унесли, предали, разломали,
город взбешён, и вернув ключи,
ночует бомжом на жд вокзале. 

город ревет 
плачет хрипит 
разбившись уже, тем, что был, не будет 
в городе на каждой улице, в доме, на этаже 
чужие люди 
ЧУЖИЕ К ЧЕРТЯМ ЛЮДИ 

и им не будет 
ничего за это, за жизнь, за то 
что они ничего о тебе не знают,
за то, что за дверью два года висит пальто,
и никто его не надевает.


Было так. Закутываясь в метель,
в никуда ниоткуда тянулась нить 
незнакомых абстрактных чужих людей 
в городе, который продолжил жить


YVON

there'll be another life,
don't cry, Yvon, please,
there'll be new kids, not these...
new parents, loving, not those
that forgot to pick you up from the school not once
new ones

there there Yvon
there'll be another love of your life, not that one
there'll be someone
who'd make much of you and even more
worship mutually and forevermore

there'll be new cities new towns
don't grieve Yvon
a new apartment, beautiful, spacious and affordable - not this one
with the new furniture - not from the streets or ebay
don't cry, dear Yvon, hey,
I know now it looks tough,
but in a new life
there'll be a beautiful sunlight coming through 
the air dust, and someone else will clean it up, not you
someone else will suffer.

there'll be new words that will make new sense on the new news
there'll be new kids - nice and clean and easy to use
new parents – pleasant and healthy and living forever
there'll be new weather, 
no climate change no pollution ocean tidy and clean
no poverty no slavery no mean
people shouting at you on the bike path
no worries, Yvon, 
there'll be a new true love
real true, not that one
it will never betray and cheat on you and ghost ever
and of course not too feminist 
just a bit to the right level
to have your strong masculinity pleased
but still at the level of splitting bills 

there there Yvon
there'll be a new one
much better, much higher life 
be patient just for a while
don't cry



ПЕТЯ

будет новая жизнь,
не горюй, петя,
держись,
будут новые дети,
новые родители в этой жизни 
(любящие, а не те,
что забыли первого сентября забрать те-
бя из школы).
будут другие приколы,
другая любовь всей жизни –
настоящая, а не та,
та, что будет тебя ценить, а не эта,
взаимная и навсегда.

будут новые города,
новые числа и сроки,
не горюй, петя,
квартиры новые – с потолками высокими, 
а не эти,
с настоящим ведром для мусора с крышкой,
с посудомойкой (хотя это уже слишком),
с солнечным лучом сквозь пыль комнаты,
и кто-то другой будет ее протирать, не ты,
кто-то другой будет страдать.

будут новые слова изо рта,
новые мысли выходить,
будут новые страны и города,
а не эти, в которых выживать, а не жить,
с садами фруктовыми и солнцем, а не этим
серым небом.
не горюй, петя,
будет то, чего не было. 

будет новая жизнь,
новые дети, правильные и удобные, а не эти,
новые родители, живые здоровые бесконечно. 
не горюй, петя, 
говорю тебе - будут новые вещи
вокруг. новые предметы и люди,
то, чего не было, то будет.

там получишь любовь всей жизни – настоящую, а не ту, 
эта не предаст, не уйдет к другому или – еще круче –
к другой, не будет ругать за невымытую плиту,
не наскучит.

будут снова вкусные коржики в киоске на остановке,
да такие огромные, что не коржики, а коржи,
новые квартиры с потолками высокими,
так что, петенька, даже не пережи
жи



1 ПОЦЕЛУЙ

сирена навзрыд мне в окно рыдала: 
снова где-то кому-то больно,
снова кто-то умер, и я от устало-
сти умираю в школе.
ко мне нависает сосед по парте
(имя, пожалуйста, придумай сам),
говорит: пойдем в пионерский садик –
покажу тебе мертвого пса.
и вот мы стоим над рваным те- 
лом пса, надо плакать, наверное,
а я смотрю, как в разодранном животе
его восстает вселенная:
шевелится жизнью утроба, даже
живее, чем он мог быть когда-то,
на наши шершавые лица влажно 
стекает рана заката.
было бы сложно придумать лу- 
чше момента соседу, чтобы сделать 
шаг в мой залитый закатом рот – поцелуй
над собачьим гниющим телом.
разлагается пес, первые фонари
нас засветят, и мне не верится,
но под курткой и под школьной формой совсем внутри
начинается новое сердце.
а снаружи до хрипа сирена кричала – 
снова где-то кому-то станет
так плохо, что он умрет, и начнет сначала
существование,
или не начнет – в девяностые в два ночи
нет концов и начал, и вообще:
говорят, никакая жизнь ничем не закончи-
тся, а точнее закончится ничем.
прошла сотня лет, а я бы все повторил, если б смог,
но сердце давно не бьется:
вселенная в мертвом псе сворачивается в клубок
и больше не развернется.



1ST KISS

the sirens were crying loud in my 
open window: someone's in pain,
someone's probably dead, and here am I dying 
of boredom at school somewhen in mid-May.

my classmate hangs over me (his breath 
smells of chocolate, milk and smoke):
have you even seen death?
let's go 
I'll show you a nice dead dog.

there we stand above the ragged
dog body, and one should probably cry.
but I am staring at how in his ruptured belly
new universes ari-
se.

there stirs fussily fractured womb and now
it's more alive than in olden days,
humidly falls the wound of sundown
to our spasmodic face-
s. 

swarming party in dog's utero hiss-
es, his abdomen is really crowded,
when I am getting in my sunsetted lips 
my first kiss
over the rotting dog body.

classmate is giving me that very grip,
the dog putrefies under the first lights, 
under my jacket and school uniform deep 
inside a new heart rise-
s.

outside the siren is singing flat:
someone's irretrievably sick which is meaning
that he'll eventually start from scrat-
ch his being.

or he won't cause in nineties at 2 am
there're no starts or ends, and any
life will end after all quite the same –
inanely. 

it's been thousand years since, and I'd re-act,
but the heart is no longer on.
the dead dog universe collapses to black
hole, 
and won't return.



ПРЕДБАННИК

на город упал неминуемый мокрый вечер,
когда со мной происходили действительно странные вещи
в предбаннике двух (или большего кол-ва) миров,
и описать их невозможно – ни в одном языке слов
на них нет, 
и лампочка коротит – свет
мне за веки осколочно падает,
заползая в дыру глазниц.
я думал, такого не повторится (я даже тайком молился), но
повторилось три раза, и будет повторяться еще. 
предбанник стал мягче, зарос плющом,
лестница задеревенела и повела на веранду
дачи, где кто-то кричал "не надо"
испуганно, а второй не учитывал этот важный фидбек,
и человека насиловал удивительно, но тоже
человек.
и крики еще какое-то время звенели в пустом саду, а потом резко стихло.
в окна веранды заглядывала (и можно было срывать) облепиха.

предбанник опять трансформировался, стал трястись, как вагон,
запахло несвежей одеждой, курицей, табаком,
пивом, отовсюду торчали голые пятки-ноги,
и когда отключили свет на ночь, кто-то спустился с верхней полки,
и она почувствовала как дышат ей на лицо (курица, табак, пиво)
и с тех пор больше никогда не ощущала себя красивой.
за окном тряслась и тряслась и тряслась внешнего мира лента.
она теперь, если ездит, то только в купе с аварийным светом. 

предбанник превратился в магазин, автобус, пляж, лес,
"я не сделаю тебе больно", "потрогай меня здесь", 
"хочешь пятерку в четверти?", "это такая особенная игра",
"если расскажешь взрослым, я вернусь и останусь тут до утра". 
в кабинет физики, приемную врача, детский сад, переодевалку (физ-ра), 
(им было по 10, когда два милиционера прижали в угол двора, 
угрожая наручниками
и арестом).
предбанник вздрагивает в последний раз и превращается в любое место.



THE ROOM

the imminent night slips on the street
wet, 
when
erratic erotic things happen
to me in a room joining two realities (the pain
can always grow worse),
impossible to explain
– no words
were invented for that, 
noone ever spoke it.
the lights dance mad – 
short circuit
falls beyond the eyelids and creeps into the eyepit hole
(I am all made of scraps, I am no longer whole 
at all) 
I hoped
it wouldn't come back, but it came 
several (three) times, and will come again.
room 1 
bird-cherry
the room woodened softly, grew over with devil's guts,
and one of the doors opened up to the summer house,
and there was July 96, and there was a scream: please no, and there 
was someone else, who did not care.
and it's freaky to say but there was a human 
fractured by another – no way! – human. 
and the screams were jingling on for some time in an airy 
garden, and then died away (calm is cruci-
al). 
one could extend the hand in the window and pick the bird-cherry 
from the bush.
room 2
abort lights
the room transformed again and started shaking
smelling stale (sweat) and sour (tobacco) 
and inevitably bitter (vodka), unshaved and shaved
bare feet were all over. Someone slipped down from the top shelf,
when the lights eventually went dark for a night
and rubbed his scored face next to hers tight
breathing avoidless (stale, sour, bitter), and
she never felt beautiful since then.
outside-the-window-world was quacking and shacking and fainting...
she knew: there's a cabin with abort lights, which're never 
fading.
room 3
cuffs
The room turned into the grocery store, woods, U-bahn:
"I won't hurt you!", "Touch me here and we're done",
"This is an adult game", "You're so soft and white",
"Just tell anyone – I'll come and stay overnight".
Into a classroom, doctor's office, changing room (PE),
(we've been 10 when two cops cornered us on the street,
threatening with their cuffs, hands deep in the pocket-
s).
The room turned again. 
Noone ever spoke it.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Русский, английский, татарский.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский выученный, татарским и русским владею с детства.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Сначала на русском, татарском, в детстве, на английском после переезда в Берлин.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Мысли постепенно начали приходить на разных языках, как и формы текста.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Обычно это русский, как дефолт, но поддавшись впечатлению прочитанных текстов или для описания событий, для которых больше подходит татарский, потому что они были прожиты на нем.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Отличается форма, отличается выбор слов, и в том числе ощущаю себя уже не той, что пишет обычно.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Конечно, на всех трех языках случается.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Наверное, все же нет, либо не могу сейчас вспомнить.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Да, переведенные и написанные сразу на языке тексты – совсем разные. Перевожу, потому что некоторые тексты приходят не на том языке на котором потом их нужно напечатать.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Часто совмещаю все три языка плюс немецкий, на котором живу сейчас.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Нет.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

В первую очередь татарское культурное наследие влияет в наибольшей степени, русское и английское в наименьшей.

                             Terra Nullius

                                 -1-

Мостки деревянные долго уводят в закат, 
чтоб забуксовать под конец в разутюженных дюнах,
скопленье песочного времени, чистый субстрат
избыточной вечности: чтением стёртые руны,
убитые прикосновеньем морские ежи, 
хрящи, раскрошившиеся от простого износа,
вся трущаяся о себя ж углеродная жизнь 
ссыпается здесь, не имея повторного спроса 
и перебирается, будто ядрёный ячмень,
движением ветра, приливами разовых смыслов, 
на сито растительной матрицы, держащей день,
отброшенная, оформляется в контуры мыса
(эрозия и отложенье песочных минут
его растянули на мили песчаных карьеров),
материя, отвердевая, возводит редут
пространства, разведав, что вечность — сыпучая мера. 
 

                                       -2-

Какой-то сорный, посторонний смысл 
завёлся в щели между слов, неплотно 
друг-к-другу прилегающих, и мыс, 
совпавший с горизонтом дня бессчётным 
количеством отдельных точек, всё ж 
не совпадает абрисом, обрезок
пространства, что для высадки негож
(энигма намагниченных железок
его клеймит особенностью) пуст, 
даже пустынен посредине моря, 
и флоры всей – лишь говорящий куст, 
перекричавший радио немое 
(Перегорел завравшийся прибор,
транслировавший внутреннее эхо:
eсли меж словом и слюной зазор,
меж словом и явлением – помеха 
техническая). Воздух нежилой 
звук искажает так, что куст невнятен,
а сорный смысл утрамбовался в слой
и сходни в нём нe оставляют вмятин. 

                                -3-

Кораблекрушение в собственной ванне – погиб 
кораблик коричневый с красной полоской по борту, 
и вспученной пены апокалиптический гриб,
им вымещенный и немедленно к стенке оттёртый, 
навис катастрофой над кафелем, форму беды 
принявшая пена отгрохала ярус высотный,
и ихтиозавр, показавшийся из-под воды,
сказался коленом и вымер последним из сотни 
сомнительных тысяч подобных себе, и пошло –
поехало, будто разьехались швы на подкладке, 
каркас устарел как структура и отдан на слом, 
разобран на рёбра и скован повеpхностью гладкой.
И вот оно, НОВОЕ – неукреплённая ткань, 
поверхностного натяжения кожица, млеко 
топлёное птичье, фасадных лесов глухомань,
фруктовая завязь влекомых друг к другу молекул. 



                                Трюмо 

                                   -1-

Багетовое зеркало хамит, 
не просто врёт, базедовой болезнью
стращает, пучеглазый сделав вид:
на выкате (в прокате бесполезном)
катушки глаз, мотаюших на ус 
всю прописную очевидность ляпа – 
тут лепка черт не на расхожий вкус,
но протокол о прелести состряпан. 
Тем глубже оттиск чем сильней нажим –
лбом вдавливаясь в магму амальгамы,
по-сестрински посетовать на жизнь
тройному отраженью строгой дамы
рискнула, но не встретила любви
ответной, обозналась ненароком,
родство со сходством спутав, впредь криви 
душой, лицо ж обложено оброком. 
Кармическому завихренью черт,
которыми, как рыжим караваем 
всех обнесли, всех обделив, мольберт,
скорее, чем трюмо, где узнаваем 
лишь общий контур, мыслимый силок 
и, силясь опрокинуть на сетчатку 
единственность, исчерпанную впрок,
глаз, как осечку, вдруг даёт оглядку.

                          -2-

Заискивала, пела по дворам,
уваженная пошлостью подсказки
опешила, сомнительным дарам 
не доверяя, пережала связки, 
сместила удареньe, чтоб удар
пришёлся не в поддых, а по костяшкам
упорствующих пальцев, аватар 
свой бестелесный отстегнув от ляжки, 
продольно расслоилась, кожуру
сняв с заводного апельсина кожей,
загаром испоганенной в жару,
и встала на пороге бед, в прихожей.

                            -3-

Отпущенному с миром пребывать 
в миру отдельно от своих истоков,
но створками изловленная мать  
тебе сестра-близнец в близко-далёком,
как оригами сложенном втройне,
(прe)будущем, где гиблый ген проглянет
не в мальчике, зачатом на войне, 
а в девочке, воспитанной в обмане.



                                Northern overExposure
 
                                    (Facebook fancies)

A common wealth of language, shared trove
of roving vowels, ligatures that suture
low moans to latent implications; all
contrived restraint, her diphthong in his mouth,
she tugs and tags, and shows a bit of slip –
a lacy peekaboo bookmarks a thigh
for closer reading – secret synesthesia, 
a virtual vernacular, a script
of consummated consonants; “the real”  
sprouts a vestigial limb, she (“off to bed…”)
lets an ellipsis slip out at the end
of her life sentence.


                               (Mal)Apropos of Nothing

                                                                   When you come to a fork in a road – take it.
                                                                                                                                   Yogi Berra	
The bifurcated truths go by the wayside
of Yogi’s road,  strewn with astute utensils,
as useless if not taken as the poison
of consternation (wishing you were elsewhere!)
Adjust your hearing to the pitchfork truisms,
open your paper Singapore umbrella
and walk the wire, toe the power line,
toes squared and pointed straight into disaster,
heed the electric prickle in your arches,
transform, conduct, don’t spare yourself the lightning
rod, nor the others a promiscuous promise
of everlasting slight or lustful bounty,
but spare yourself the trouble of belonging,
pop out of the ablated, blistered skin,
new, like a shiny bean meant for a rattle 
(there are so many ways of keeping rhythm,
of crafting  meaning from electric crackle, 
so many ways of surreptitious burning
at the proverbial stake.) Restate your purpose,
(the clouds do not compute and gather loosely
over your head, this stunt is turning stoic )
the noosphere’s no place for a beginner,
out on two limbs, you DO intend to tango?
                                               
                  
                                                         
                                      A Review

Errant erudition,
erratically erected,
erotically charged,
ergonomically sound,
a truss of words holding one’s junk in,
corset over torso,
traction,
a framed affront,
scaffolding around the fuddled meaning –
how many licks does it take
to get to the soft middle? –
C-section, T-intersection, B-word,
a taste for nonsense, yet no sense of style,
deft defenses,
redacted dactyls,
radioactive
truncated trochee,
a crude tracheostomy performed with a pen,
form perforated,
tenderized,
froth reveals triteness,
the soft middle crumbles,
petrified.


                        Tedium 

A dank and dreary dayroom, dimly lit
by daytime light, the time of day unnamed,
but vaguely hinted at by stillness stalled,
the vacant vastness of adjoining rooms:
the bedroom, where a daybed, not a bed,
its built-in trundle rolled away from view,
invites a daydream, not a tumble, and
the dingy den, where deer-heads smell of trout,
past summers hanging off the antlers like
damp, musty quilts – all patchwork. Fully staged,
a reverie revises its refrain,
unfolding in installments in the space
allotted to it, in the frame of mind
frankly surmised until a poem stirs,
yet nothing happens – no heroic verbs
to move the action forward or advance
the ruined cause of the abandoned plot,
no object found, or found beyond reproach,
above suspicion of the present tense,
drawn in a long perspective of a thought
through dank and dreary dayrooms, dimly lit.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на русском и английском. Свои стихи, в огромном большинстве, я пишу по-русски. Перевожу поэзию с русского на английский, то есть пишу чужие стихи по-английски. Всё что связано с профессиональной деятельностью и бытом, включая поздравительные открытки и списки того, что надо купить в супермаркете, я пишу, не задумываясь, по-английски. Это язык, на котором я получила формальное образование, так что ощущаю себя в нём уверенней, чем в русском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Это гораздо более сложный вопрос, чем может показаться. Русский, теоретически, родной, то есть язык первых языковых упражнений, язык детского лепета и ономатопеи – первых опытов сопоставления предмета/явления и звука, и дальше, совмещения понятия и слова его обозначающего, язык на котором и В КОТОРЫЙ проснулось сознание и ощущение себя, как отдельного от остального мира существа. Это язык ассоциативно связавший (и навсегда закрепивший эту ассоциацию) свои морфемы с определёнными чувствами и эмоциями – ничто так не озвучивает чувство подбирающейся беды, как одновременно длинное и округлое «ООО» в: » Гоооре, гоооре, Крокодил/ Сооолнце в небе проглотил», растянутое напевно папой, читающим мне в незапамятные времена. С другой стороны, он же (русский) и выученный – в американской школе и американском университете, где шёл как «иностранный».  Английский тоже выученный – начиная с восьми лет учили меня, бездарь, музыке и английскому. Не подозревая, что пригодится, я воспринимала его как игру, в которую интересно, но необязательно играть. Так и осталось –  к английскому, который дался легко, застолбилось поверхностное, легкомысленное отношение, а к русскому, внезапное расставание с которым я очень болезненно переживала, испытываю какое-то сентиментальное, трепетное благоговение. В начале, сразу по прибытии в Нью-Йорк, я училась в экспериментальной двуязычной программе, введённой чтоб облегчить ассимиляцию русскоязычным детям-иммигрантам, но проучившись год, ушла. Наверное, в те времена казалось, что требовался выбор между двумя языками, что тут «или-или», что русский теперь запрещён-отменён-вытеснен, что нужно от него и всего, что с ним связано, отказаться, чтобы выжить в новой реальности. Это, конечно, произвело обратный эффект и только простимулировало невротический интерес к запретному плоду. Днём я была прилежной американской студенткой и делала вид, что не говорю по-русски (в 1980-ом, во времена Рэйгена и «еvil empire», быть «русскими» было неуютно), а ночами читала русских авторов, до которых не дошла в советской школе.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Писать на русском начала в 10 лет, из-за животной необходимости выдавить из себя звук, озвучить и проговорить что-то, что не давалось мысли/осмыслению посредством бытового языка. Это «что-то» помню в себе лет с пяти— какой-то придаток сознания, симбионт, одновременно и включённый в понятие «я», и переросший его на много степеней. Возможно поэтому мои стихи ритмичны и рифмованы — это, как заклинание или молитва, как речитатив шамана в трансе, позволяет наращивать энергию зачина до логического конца, то есть до опустошения, до катарсиса, до (временного) освобождения. Возможно, у меня нет читателя и то что я пишу имеет сугубо субъективную ценность – это, в принципе, поток сознания, отжатый в звукоряд и раскрученный ритмическим (метрическим) дыханием. По-английски же я могу писать или не писать. Когда пишу, понимаю что это интеллектуальное и лингвистическое упражнение, игра, растяжка. Начала, когда сыну исполнилось 5-6 лет, и, стало понятно, что мои русские бормотания ему не осилить. Захотелось – впрок – быть им понятой на его языке, на НАШЕМ общем языке, а не на моём личном, почти тайном. Потом занялась переводами, и неизбежно возник интерес к новому инструментарию.

4.  Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Как я уже упомянула, писать на английском побудило желание быть хоть немного более понятной моим англоязычными близким, стремление к целостности, желание срастись, надежда на то, что смогу всё собрать воедино, смогу творить свои странные таинства на языке, в котором живу и работаю. Не получилось.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбор языка происходит мгновенно и спонтанно. Если посыл приходит извне – идея, навеянная прочитанным или услышанным, или событие из внешнего мира, затронувшее меня и требующее реакции – то это будет английский. Бог знает что, лезущее из подсознания, не отпускающий ритм или нарастающий звук, прилив боли без названия, одиночество, вдруг захлестнувшее с головой среди бела дня, означают, что началось непонятное мне таинство и выход тут только в русский стих.

6.   Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Будучи выдернутой из языковой среды в 12 лет, как раз когда отношения с языком оформлялись и кристаллизовались, я ощутила себя «абортированной». Какая-то версия меня, которая намечалась и уже вызревала, была усечена, не реализовавшись. Травма в период становление личности привела к некоторой фиксации на этом этапе. Поэтому, как русскоязычный поэт я, пожалуй, законсервирована и, возможно, старомодна/тяжеловесна. Русский для меня язык Атлантиды – язык потерянного мира и внезапно оборвавшегося счастливого детства. Мне важно возвращаться именно к нему, работать именно с ним, а не с современной версией того, что зовётся «поэтическим языком». Культуртрегеры говорят о «поисках нового языка», о «новом каноне»; все пишущие что-то «раскрепощают», «ломают» и «сталкивают», и это получается более или менее интересно, в зависимости от таланта автора. Я же, ощущая себя самозванкой, гостьей, не чувствую за собой права на это. Мне на руку, что русский прощает некоторый «надрыв» и эмоциональность, его гибкий синтаксис позволяет нанизывать деепричастные обороты и продлевать дыхание, то есть, использовать приёмы непозволительные в английском стихе. В русском стихе я ценю глубину и плотность, а в английском – лиризм, проступающий сквозь лёгкость, юмор, игру. Да, получается, что я два разных поэта и два разных человека, или, по крайней мере, человек существующий в двух ипостасях и чувствующий в двух разных эмоциональных регистрах. И это не как раздвоение личности, а как кальцифицированный близнец, которого ношу в себе всю жизнь.

 7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Лакан писал, что буква первична, то есть, «понятие» не может возникнуть, если в языке нет символа способного его обозначить. Если положиться на структуралистов и принять на веру, что язык есть способ постижения мира, то понятия, не имеющие вербального эквивалента в определённом языке, непостижимы для носителей этого языка. Такие понятия как «privacy» были непереводимы, так как не существовали в миропорядке собутыльников и коммуналок. Исходя из этого, мне кажется, что чуждые понятия или непереводимые идиомы из другого языка должны в нём и оставаться, так как принадлежат иной парадигме.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Нет, не меняется (это было бы нарушением мышления или компромиссом со своей совестью и системой ценностей), но способ выражения этого отношения конечно меняется, как он меняется от любой перемены контекста – социального, эмоционального, или смыслового.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Боже упаси! Само-перевод, вообще, мне кажется странным мета-процессом, требующим невозможного двойного отстранения. Можно ли без риска для своего рассудка препарировать себя и, беспристрастно разобрав на куски, перенести в другую плоскость существования? Можно ли укусить себя за локоть?  Это какой-то неразрешимый коан.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Нет. Две параллельных линии не пересекаются, но каждая из них ведёт в то же нечто.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Рильке, чьи русские и французские стихи абсолютно отдельный от немецкого Рильке феномен; Пауль Целан, вернувшийся к родному pумынскому после многих лет работы на немецком; Беккет; Борхес, который читал немецких философов и французских символистов только в оригинале, и переводил с английского; Набоков Лолиты и «Pale Fire», завязавший и объявивший «любовный роман с английским языком «, бесконечное количество билингв, трилингв и полиглотов, которые переходя из языка в язык не воспроизводят себя в нём, а выходят за пределы мировоззрения ограниченного отдельным конкретным языком и выходят в то что Юнг называл numenosum, в некое супра-лингвистическое информационное и духовное пространство, неизбежно расширяя сознание. Догма Baha’i предполагает, что все пророки основных религий были предопределены в качестве носителей вести о едином Боге на языке (то есть в системе символов, понятий, психологических и культурных особенностей) народов, которым были посланы. Мне это кажется интересной метафорой для многоязычного писателя.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

«Культурное наследие» вызывает двоякую реакцию – в очевидном конфликте друг с другом всплывают образ бородатых классиков и древний каламбур о том, как они «наследили». То есть, мое невротически благоговейное отношение к мэтрам pусской литературы, создавшим язык, которым я смею пользоваться, не отменяет моего понимания их гнёта над собой. Батюшков, Пушкин, Тургенев, Аннeнский, Заболоцкий, Ахматова, даже Багрицкий, Ахмадулина – всё освоенное на уроках русского языка и литературы до 12ти лет, вся хрестоматия советской школы семидесятых легли в фундамент. После переезда в Америку, с подачи любимой учительницы и яркой фигуры в литературной среде Третьей Волны, Жени Беркович, я открыла для себя то, к чему ТАМ не было доступа, и это было взрывом! Тарковский, Пастернак, Цветаева, цех поэтов (Георгий Иванов, Гумилёв), весь Серебряный Век вдоль и поперёк, Мандельштам, Мандельштам, Мандельштам. Антология Кузьминского «Голубая Лагуна». Потом, отдельным событием – Бродский. Парщиков. Иван Жданов. Абдуллаев. Примерно такой же вектор прогрессии в англоязычной поэзии. А самое важное культурное наследие, как теперь понимается, это сама культура чтения. В Риге папа собрал большую и, как мне тогда казалoсь, странную библиотеку, где не было ни Толстого, ни Достоевского (их я читала уже будучи американкой в двадцать лет:) Зато там были удивительные, экзотические иностранные имена, вызвученные русскими фонемами. «Ка-ва-ба-та», «Ле-о-пар-ди», – повторяла я, поднимаясь по лестнице на свой этаж. Моими любимыми первыми книгами, помимо Чуковского и Маршака, как у всех, были «Грузинские Сказки», «Счастливый Принц» Оскара Уайльда, «Алиса в Стране Чудес», «Машина Времени», и чуть позже, «Легенда об Уленшпигеле» – все, естественно, в переводе. Так что наследие – от мировой литературы, но пришедшее через pусский.

***
The talk is growing like a house grows:
a masonry of meanings held together
with voice, a mortal mortar that'll close
the edges of the upper and the nether.

The talk's a clot of verbs to stand upon
on just one foot.
We leave its fragile island,
step outside, and then — the meaning's gone.
A twilight garden stands around, silent.


Here in Lviv

"here in lviv, seeing jewishly and seeing historically are effectively synonymous"
(Jason Francisco, The Jewish as Enigma: Some Sightings and Notes)

Here, in the west of the east,
where the flaking past is swept away by a sweeper
and discarded
only to bare a deeper,
ever-growing,
relentless past,
like invisible yeast,

Here, in the west of the east,
where the graves are engraved
into the city's surface,
and the memories serve us
as the steps of a staircase lying unpieced,

Here, in the eastest west,
on a street that arches its back –– so feline ––
as if to say that your road is never a beeline
but a twisting quest,

Here, in the west of the east,
in the nest of the beast ––
of your memory, feathered and tethered ––
you are wading through silences, moving at hazard,
still unsettled,
but strangely relieved and released.


***
My February days, like window panes,
are all afog with breath and smoky sky.
Their scanty landscapes: gentle slopes and plains,
stick figures of the trees that pass me by.

Both eye and mind have lots of room to roam
all over winter's bleak anatomy,
across the whiteness of this sealess foam
which might absorb but never welcome me.

Then February hides its silverware
and tablecloth, but leaves a sieve to sift,
so that, when there is little left to glare,
it could still bless us with a parting gift:

new, finely ground snow that hasn't fallen
but hovers in the air like frosty pollen.



La cour
 
Au mois de mars, toutes les fenêtres donnent
sur la plus grande cour de l'année.
Que de pigeons, de piétons, de piétonnes
dans cet espace nouveau-né!

Les draps sur la corde ― ses ailes pliées ―
battent sans savoir ce qu'ils font,
les peupliers ― ses braves piliers ―
soutiennent l'absence de plafond,

Ses coins, ils s'ouvrent sur l'infini,
sur l'air plus bleu que l'eau,
où se déchaîne la polyphonie
de toutes les sonnettes de vélos.




***
elles corrodent la nuit, les secondes
du matin, ses p'tits pois,
quand elles tombent, les ombres fondent
et le jour se déploie

comme un nouveau rouleau
d'un récit non encore écrit
dans le monde tout bleu
où avril est le saint-esprit.




Палімпсест
	
                              Ірі Старовойт

Місто — мов пляшка з посланням,
що запливла у вершу:
перші писали останнім,
останні — наступним першим.

Місту нема де писати —
пише поверх себе.
Хто його адресати?
Ті, хто вапно зішкребе.

Ходжу тепер відшукую
мури, одвірки, плити,
де воно перед розлукою
встигло рядок вліпити.

	
***
сад наче самота —
просторий та прозорий,
він листям заміта
знебарвлений розарій.

так високо тепер,
так чути звідусюди
повітряних сестер
смішки та пересуди.

і цей зів'ялий рай,
розчинений незвикло,
затоплює украй
бліде осіннє світло.

сад наче довга мить,
яка завжди з тобою —
тут нескінченність спить
під самою стопою.





*** 
вот незваный сквозняк возник
между этим проёмом и тем,
но, влетая в один из них,
забывает, зачем летел.

и теперь полёт недалёк —
от окна ко второму окну,
будто в полдень прозрачный малёк
по речному мечется дну.



***
Клякса вечерних чернил, тяжела и лилова,
вся растеклась по лекалу квартала жилого.
Из окон кухни можно ещё успеть
увидеть, как вздорный кальмар по небу уносится вспять.


***
Вот чёрный жар исходит от земли,
во сне вздымающейся мерно.
Тень меньшей тени говорит: замри.
У пирса светится таверна.

Клематис серебрист как седина
и как звезда остроконечен.
Всю полость, что под звук отведена,
заполонил один кузнечик.

Останься здесь, с дремотой не борись,
ляг и смотри: всё тяжелее
он шествует, двуглавый кипарис,
по нескончаемой аллее.



*** 
весь отёкший от летних бессчётных щедрот,
говорит: раздень меня и разуй —
переполненный благодатью год
изнывает, как воздух перед грозой.

и сентябрь, помедлив, придёт затем,
чтобы кровь отворить, коли год набряк:
раскроит каштана шипастый шлем
и раскроет граната сжатый кулак.



***
Треснутый белый и выцветший жёлтый,
только лишь синий столетьями стоек.
Едет орлиная тётка с кошёлкой.
Тень, и на улицу выставлен столик.

В чаще незримо цикады засели,
звук их древнее, чем храм наверху.
Зелень из каждой стремится щели,
декоративна, как кудри в паху.

Медленный мир под лучами лоснится,
быстрый поёт у него под пятой.
Видишь, как бронзовый правит возница
бешено скачущей пустотой?



***
Такое странное вещество
зернистая полутьма,
виднеющееся из-под всего
подобие полотна.

Не суйся, кто в сумерках не силён,
на их пороге постой:
здесь контур непрочен и населён
роящейся пустотой.

Не шелохнётся сумрачный рой,
беззвучно идёт возня;
ах вот что бродило под кожурой,
под ложной плотностью дня.

Так в зиму видней очертанья дерев.
Вот, стало быть, мир каков,
когда обнажается, краску стерев
и света содрав покров.



***
В тревоге — что в тряском вагоне:
потерянность точно та,
и так же воронку в горле
раскручивает тошнота.

Возле окна встанешь,
где тьмы наросло на вершок,
и виснешь на нём, и тянешь,
чтоб снег тебе пальцы обжёг.


***
Воды не хватает этим пейзажам.
У города N пересохло во рту.
Студент, собор рисовать посажен,
упорно рисует шхуну в порту.

Вода за створками шлюза толпится
и выхода ищет себе: вон улица
покрылась рябью, а вон черепица
играет в красное море волнуется.



***
на верёвке бельевой
пифагоровы штаны
вот такой вышины
вот такой ширины
не надеты ни минуты,
во все стороны раздуты


***
Уж такой свирепый рассветный озноб
получаешь, ночь не поспав —
вся трясётся твоя основа основ,
дребезжит, как посудный шкаф.

Сновидение — хрупкая ткань весьма,
и не лучшая из защит,
но и самая прочная явь без сна
расползётся, по швам затрещит.

Что из них изнанка, а что лицо —
нынче не у кого спросить,
но тебе это драное пальтецо,
словно кожу, носить не сносить.



***
с утра угрожай, по ночам хорошей —
девиз моей спальной застройки.
за домом встают миражи гаражей,
что после попойки нестойки,

за ними могучие прут бурьяны,
поют, будто трубы органа,
становится двор вот такой ширины —
полынная фата-моргана.

серебряный сумрак повсюду проник,
во все просочился бреши;
вот светится тощим пришельцем турник,
незнамо откуда забредший,

и длится и длится ночной разговор,
у месяца бок отрос,
а яблоня-дичка идёт через двор
вразвалочку, как матрос

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском, украинском, английском, французском, польском; ещё иногда на идише, но это только какие-то шуточные стишки или переводы песен.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский и украинский — родные, остальные — выученные.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском лет, наверно, с четырёх-пяти, но это было не «писать», а просто форма общения. У нас дома всегда была — и остаётся — такая словесно-игровая атмосфера: с прибаутками, центонами, буриме и прочим. Когда я была маленькая, папа сочинял мне двуязычные — англо-русские — шуточные стишки (а в пять лет я услышала от него «Большую элегию Джону Донну»), дедушка придумывал смешные куплеты, обе бабушки часто декламировали любимые стихи или отдельные строчки.
В детстве у меня были эпические замашки: в шесть лет собралась написать поэму, дальше двух строк дело не пошло, но они оказались вполне исчерпывающими: «Облетают с головы тлеющие волосы, / Оставляя на щеках огненные полосы».

На английском и украинском ещё в школе какую-то чепуху сочиняла, на французском в юности тоже написала какую-то оду бороде. Но всерьёз начала что-то писать на этих языках намного позже: на украинском — в 2010, потом был перерыв, потом снова начала в 2014 году, когда переехала во Львов и гораздо глубже, чем до того, окунулась в звучащий язык; на английском — тоже в 2014. На французском — в 2019. На идиш стала переводить песенки где-то в 2011 году (а однажды мы с другом затеяли грандиозный проект: перевести на идиш антисемитский фольклор. Три частушки перевели совместно и на этом дело закончилось). На польском — где-то в 2016.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

С английским, французским и украинским причина была одна и та же: я влюблялась в кого-то, для которого этот язык был родным, и начинала слышать мир на этом языке, петь на нём, говорить и сочинять тексты.
С идишем так случилось потому, что я попала в среду, где активно сочинялись новые песни на идише, было много со-творчества и экспериментов.
С польским это началось, когда я стала часто ездить в Польшу и знакомиться с людьми, польской поэзией, песенной культурой польских кабаре 50х—70х.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбора как такового не происходит: просто прилетает в ухо какое-то созвучие, ритмо-мелодический обрывок (уже сразу на каком-то определённом языке). И начинает там свербеть.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс не отличается, и человек тот же самый. Различие, наверно, только в том, что в каждом из языков чувствую себя — или, скорее, притворяюсь — преемницей другой традиции.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

В стихах, наверное, нет, а в разговорах — постоянно. Лезу за словом в карман и достаю оттуда нужное.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Моё отношение к нему не меняется, но отображение его на одном из языков (и вовсе не обязательно на родном) бывает полнее или точнее, чем на другом.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Только один раз перевела, но это было по просьбе друга, а так не перевожу — нет потребности, потому что каждый стишок звучит нужным мне образом только на каком-то одном языке, а на другом уже нет.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Изредка.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Люблю авторские французские переводы/версии песен Вероники Долиной. Мне очень нравится то, как у неё «исходник» и «перевод» могут пояснять, дополнять друг друга, могут довольно далеко расходиться, однако продолжают расти от одного корня, как раздвоенное дерево. И при этом каждое является самостоятельным поэтическим произведением.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Очень сильно влияет — прежде всего потому, что каждый из них задаёт свою звукопись, свою ритмику. Так что из каждого вырастает отдельный звуковой словарь, другое слышание мира, значит — и другое письмо, поскольку пишу-то я «со слуха».

Попытка поговорить с собой / Trying to speak with myself

***

are you real?
do you want to be real?
спрашиваю сама себя
глядя в непроснувшееся зеркало утром
хочется ответить
no I don’t
но заложенная программа
заставляет поднимать руку
и открывать кран
no I don’t
это не я
это происходит не со мной
I’m not real
меня давно уже нет

***

your home
only four walls
you can walk around
from left to right
or diagonally
back and forth
your four walls
doors are locked
and anyway
it’s nowhere to go
light spring breeze
blows through the window
today we don’t go far away
but directly to the store
just around the corner
of course it's just over
a hundred meters
but there is no need
in being so scrupulous
you can probably
let yourself
a bit longer walk
yes you can probably
take a few extra steps
a prisoner to herself
a warden to herself
a medical staff to herself
this is your room
it has four walls
inside the walls
is my humble self
but why are there
so many thoughts
my useless thoughts
give me an answer
why

***

you want to sleep
very much
do you know
how terrible is this
unbearable force
you can sleep
in the subway
two minutes
between stations
waking up at words
Stand clear of the closing doors, please
you dream
of lying down
all day long
but of course
you can't do it
you have the right
to get some sleep
but no opportunity
it is not a privilege
available to everyone
to have enough sleep
and you are walking
down the street
to the subway
step by step
wishing only
that a beautiful
dark evening
would come
as soon as possible
and finish
this new day
maybe before it had
started

***

два шага до угла
и сразу домой
захлопнулась
коробочка
твоей жизни
можешь только
постучать
по стеночке
и при большой удаче
услышать
слабые отзвуки
своего же
стука

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском языке, потихоньку начинаю писать на английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

В достаточно раннем возрасте я выучила немецкий и английский языки.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

О переходе на английский язык я задумалась после 2014 года, когда русский язык вдруг сделался воплощением тоталитарной культуры. Впоследствии, правда, выяснилось, что в русской литературе можно обнаружить и другие, не настолько тоталитарные практики. Так что пока время от времени включаю в стихи английские фрагменты и занимаюсь самопереводом.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Возможность остранения, которой трудно добиться в работе с родным языком, а также дополнительная сложность, увеличение дистанции между изначальным образом и текстом.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Интуитивно. Есть вещи, которые можно сказать только на «чужом» языке.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс письма, конечно же, отличается. Другим человеком себя не чувствую. Возможно, дело в том, что как поэт я сформировалась в первую очередь на немецкоязычной и англоязычной литературе. Поэтому для меня, наверное, естественнее было бы писать стихи как раз не по-русски.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Наверное, нет. Потому что я не делаю мысленного перевода, а прямо думаю в этот момент на другом языке.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка, на котором вы о нем думаете\пишете?

В обыденной жизни я перехожу на английский, когда хочу подчеркнуть важность происходящего, придать ему дополнительную глубину и обозначить философский подтекст. Отношение к самим явлениям при этом не меняется.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Да, перевожу. Правда, пока не так много, как хотелось бы. У меня довольно простые стихи, тут главная сложность — выстроить другой фонетический облик, а само содержание передается достаточно легко.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, и довольно часто. Для немецкого это чаще всего бывают цитаты, для английского, как видно по моей подборке, это бытовые фразы, задающие несколько иной угол зрения.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

В русской литературе существует большой опыт работы с разными языками — начиная с диглоссии XVIII века (существования церковнославянского как литературного и русского как разговорного языков) и заканчивая включением иноязычных фрагментов во всем известную русскую классику. Вообще в истории русского языка было несколько волн иностранного влияния, так что на самом деле работа с иноязычными включениями — это для нас скорее традиция, чем новаторство. И особенно интересные процессы происходят сейчас, когда русскоязычная литература пишется буквально по всему миру.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

В старших классах школы я очень много читала по-немецки и очень любила английскую классику, сначала в переводах, а чуть позже – в оригинале. И английская литература на самом деле повлияла, кажется, на меня больше, чем русская, которая всегда была «обязанность» и «непременно надо написать сочинение». Два года назад Нина Косман перевела на английский мою короткую прозу, и я с огромным удивлением обнаружила в этом переводе знакомые интонации! Так что письмо на английском — это для меня в некотором роде возвращение к истокам.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на русском и на английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский — родной, английский — приобретённый.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском я начал писать, вероятно, потому, что меня не отдали в детский сад, и бабушка говорила мне «сядь порисуй», когда я жаловался на скуку, а рисовать я не умел, а скучно было довольно часто.
На английском я начал писать на уроках танаха, чтобы повысить пафос сальных любовных записочек, которыми я бросался в одну девочку в израильской школе. К тому же, если бы такая записочка попала в руки училки, она бы смогла её понять, а это дополнительный thrill.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Когда объект желания превратился в чёрно-белую фоточку в выпускном альбоме, либидинозный пафос творческого письма на английском языке приобрёл некоторую самостоятельность, выжил и превратился в сладостную необходимость.
Письмо — это несколько усложнённый процесс чтения; английскую/англоязычную литературу, прочитанную (и непрочитанную) в детстве мне было угодно годами освобождать от душного костюма, в который её облачала «советская школа перевода». Чтение на неродном (этот эпитет кажется мне теперь неприличным) языке это непосредственно творческий процесс, когда человеку, уверенному, что он гуляет по парку, нужно поднять обе ноги и поплыть. Когда это случилось — все голые, и можно плодиться и стыдиться.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Не могу сказать, потому что пытаюсь понять, что в этом случае обозначает слово «выбор», и запутываюсь.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Другим человеком ни в коем случае. Не могу сказать, что эти различия более существенны, чем непосредственные ситуации, в которых я работаю над текстом — вот это стихотворение я придумал в электричке и писал потом в грязной квартире, а это начал во время совещания и быстро дописал на кладбище домашних животных в Штеглице. Какое из них на котором языке?

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Случается. Это очень неприятно, потому что обозначает для меня, в общем, подспудную ошибку, как будто я позвонил маме и полтора часа объяснял ей, как бюджетировать оптовые закупки стальных форсунок.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Перевод творческого текста, как показывает практика, возможен, но текст должен ему противостоять. Отношение к словам в нём первично, языковая форма отнимает у денотатов смыслы, присваивает их, отсылает явления, понятия и предметы на задний план. Иначе говоря, слова здесь не являются ярлыками для вещей и понятий, а скорее, наоборот. Так что да, меняется, но непонятно, что.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Нет. Не достиг величины, вероятно. К тому же, я же выше там наговорил про переводы всякого, и про ярлыки и смыслы. Но если поступит социальный заказ, то я готов переводить!

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Совмещаю, да. Потом неудобно как-то, но что ж с того. Если надо совместить, то нет причины этого не делать.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Я думаю, Элиот меня вдохновляет. Он сказал, что мог бы писать (и) по-французски, но пришлось выбирать, чтобы достичь великих высот. Я смотрю на себя в зеркало и проверяю: достиг ли я таких высот, чтобы выбор стал необходимым? Не достиг.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Русское культурное наследие влияет на меня, как пёстрая птица за окном на автора путевых заметок, который сидит в поезде с листком бумаги и тужится. Это веская услуга, почти просветление, сандалия, возложенная на голову и взгляд в окно. Не исключено, что если б не эта птица, он сгрыз бы свой карандаш и отравился или стал бы упаковщицей номер пять из глупой коробки конфет.
Английское культурное наследие для меня первопричинно. Как говорила моя мама, когда ставила перед моим молодым организмом тарелку с едой: “кушать – надо!”
(Хочу заметить, что ответ на этот вопрос мой спеллчекер считает записанным на английском языке и, соответственно, неверным от начала до конца.)

 Современная школьная девичья альбомная традиция, традиция письменного фольклора, попала в поле зрения фольклористов совсем недавно. Изучение " классической " русской альбомной традиции заканчивается на альбомах " уездных барышень " первой половины XIX века. Таким образом период со второй половины XIX века до 80 годов XX столетия, когда в альбомной культуре произошли серьезные изменения и, собственно, появился школьный альбом как таковой, остается неисследованным.
 Первые значимые изменения в альбомной культуре, на наш взгляд, произошли в последней трети XIX века, когда из семейной среды альбом стал активно переходить в среду ученическую – в закрытые пансионы и женские гимназии. Альбомы гимназисток конца XIX – начала XX века еще достаточно строги в своей организации, многие из них открываются советом матери, включают аллегорические рисунки, четкие символы цветов, рисованных игральных карт, и обязательные кладбищенские сцены. Доля альбомных поэтических штампов в них не так высока, часто встречаются многострочные авторские стихи хорошего поэтического уровня, хотя и в рамках типичных альбомных сюжетов. Встречается даже гекзаметр: " Веру в любовь потеряв, слезы печально пролила..." (РО РНБ, 694-1-19). В альбомных стихах ощущается влияние как модной, так и программной поэзии. Часто цитируются Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Фет, Тютчев, Полонский, Апухтин, Бальмонт и особенно Надсон. Много строк из популярных фортепианных романсов. Альбом гимназисток не был лишен и прозы: ее можно определить как экзальтированные стихотворения в прозе с сентиментальной лексикой гимназисток, характерными гимназическими прозвищами : "Голубка моя Серка, в те часы когда я с тобой говорила, когда мои мысли и стремления находили отзвук и сочувствие в твоей душе, я была бесконечно счастлива; Голубка моя Серуха! В те часы когда мы с тобой говели..." (РО РНБ, 694-1-19. Гимназический альбом М.М.Серовой.). Юрьевские гимназистки начала века даже имели для альбома специальное гусиное перо, хотя в ходу были уже металлические перья и резервуарные ручки (некая ориентация на старину – всегда более благородную). Аналогию можно найти только в некоторых английских литературных обществах, где и в XX веке использовали гусиные перья.
 Альбомная культура вновь испытала достаточно серьезные изменения в 20 – 30-х годах XX столетия. Эти изменения связаны с множеством факторов: сменой социальный статуса и снижением образовательного уровня владельца альбома, поменялись ценностные ориентиры, кардинально изменился культурный быт. Но самой главной причиной альбомных новаций, на наш взгляд, является то, что новый советский ученик часто был носителем крестьянской или "посадской" ("фабрично- заводской") фольклорной традиции. Фольклорный контакт города и деревни, аристократии и крестьянства постоянен, своеобразен и имеет иногда достаточно причудливые выражения.
 Еще в начале 20-х годов в альбомах явственно чувствуется статус владельца. В одних "теплится" лирическая гимназическая поэзия и лексика (ангел, голубка, душечка, глаза-совершенство, лента голубая, милые щечки), в других обретает право и новая городская лирика. С конца 20-х годов содержательная разница альбомов практически исчезает. Для примера приведем все стихотворения с образом Ангела только в одном альбоме 1918-1923 годов, любезно предоставленного нам Еленой Владимировной Душечкиной:
  
 Пусть Ангел хранитель тебя сохранит
 От всякой невзгоды земной,
 Пусть доброе сердце твое не узнает
 И тени беды никакой...
  
 Вера ангел!
 Вера цвет.
 Вера розовый букет.
 Вера лента голубая!
 Не забудь меня родная.
  
 За вашу милую улыбку,
 За ваши милые глаза,
 На небе ангелы дерутся
 И ведьма скачет как коза.
  
 Ангел летел над сугробом.
 Вера проснулась от сна.
 Ангел сказал ей три слова:
 Вера голубка моя.
  
 Постепенно образ Ангела и голубка покидает альбомные страницы, как и характерная альбомная лексика гимназисток, практически последние ее проявления мы встречаем в альбомах конца 30-х годов:
  
 Чашечка, блюдечко, чайный прибор.
 Манечка, душечка, ангел ты мой!
  
 (ИРЛИ, р. V, 57-2-17. 1935 г.)
  
 Неизменным остается набор жанров, тем и мотивов альбомных стихотворений, удачно подмеченный А.С.Пушкиным в описании альбома "уездных барышень" в IV главе "Евгения Онегина" – "Стихи без меры, по преданью//В знак дружбы верной внесен"; " Кто любит более тебя,// Пусть пишет далее меня"; "Тут верно клятвы вы прочтете//В любви до гробовой доски"; "Какой-нибудь пиит армейский//Тут подмахнул стишок злодейский."; "И шевелится эпиграмма"; "А мадригалы им пиши"; "Его перо любовью дышит,//Не хладно блещет остротой"; "Текут элегии рекой".
 При этом хотелось бы выразить одно недоумение, если в альбомах XIX века любовное послание, восхищение красотой пишется мужчиной, то с момента появления школьного альбома и адресатом и автором того же любовного послания является девушка. Видимо такая специфика – отсутствие диалога между полами, связана со спецификой субкультуры закрытых и "однополовых" учебных заведений, которые культивировались в России. (См.: Белоусов А.Ф. Институтка.// Школьный быт и фольклор. – Ч. 2.- С.119-159.).
 Итак, в альбомах 20 – 30 годов фиксируются следующие основные мотивно-тематические единицы:
 Восхищение красотой и умом владельца альбома:
  
 Ваши глаза совершенство,
 Ваши губы идеал,
 О! Великое блаженство!
 Кто их только целовал.
  
 Пожелания счастья, любви:
  
 Пусть вечно жизнь тебя ласкает.
 Как мать любимое дитя,
 Пусть сердце горести не знает.
 Не унывай, живи шутя,
  
 Клятвы в верности и преданности:
  
 У вас симпатьев много,
 В числе которых нет меня.
 Но вы поверьте ради бога
 Ни кто не любит вас как я.
  
 Наставления владелецу альбома никогда не забывать друзей, клятвы
 в вечной дружбе:
  
 Пишу тебе стихами
 Священный договор.
 Останемся друзьями,
 Как были до сих пор.
  
 Годы быстро летят.
 Нас с тобой разлучат.
 И в далекой стране
 Вспомни Вера обо мне.
  
 Пройдут года и ты меня забудешь.
 Подруги новые найдутся у тебя
 И может быть ты больше их полюбишь,
 Чем любишь ты теперь меня.
  
 "Все, кто пишет в альбом кроме меня лгут":
  
 Не верь тому, кто здесь не пишет.
 В альбоме редко кто не врет.
 Здесь все слова любовью дышат,
 А сердце холодно как лед.
  
 Сентенции о лукавстве и лицемерии:
  
 Любит тот, кто при встрече краснеет,
 Любит тот, кто при встрече молчит,
 А не тот, кто при встрече целует
 И не тот, кто люблю говорит.
  
 Зачем, зачем вы слово дали.
 Когда не можете любить.
 Зачем любви моей искали,
 Когда хотели изменить.
  
 Любовь – твоя погибель, "тебе рано влюбляться мой друг", коварство мужчин:
  
 Не доверяйся первой встречи,
 И сердце всем не открывай,
 И на чарующие речи
 Спокойным взором отвечай.
  
 Живи люби.
 Минуты счастья.
 Они порою хороши.
 Но не узнавши человека,
 Не отдавай своей души.
  
 Живи люби и наслаждайся
 Но... никогда... не увлекайся.
  
 Детство – лучшая пора, не торопись казаться взрослой:
  
 Останься девочкой такою,
 Какою знаю я тебя.
 Казаться взрослую большою
 Не торопись мой друг никогда
  
 Детство пора золотая,
 Больше и чаще резвись,
 Детства второго не будет,
 Как ты за ним не гонись.
  
 Значение и приоритет учебы, насмешки над нерадивым учеником:
  
 Будь девочкой умной
 Поменьше шали,
 В классе будь внимательной
 Уроки учи!
  
 Как прекрасна ученица!
 Когда выйдет отвечать:
 Опустив свои ресницы.
 И не знает как начать.
  
 Типичные шутки, эпиграммы:
  
 Когда мечта тебя родила
 Все утро пели петухи.
 В Дону поймали крокодила
 И реки стали все пусты.
  
 Ну что скажу тебе я спроста,
 Мне не с руки хвала и лесть.
 Дай Бог тебе побольше роста,
 Другие качества все есть.
  
 Снисходительные насмешки над альбомными стихами:
  
 Альбом и стихи-
 Это все пустяки.
 Не советую тебе
 Держать их в голове.
  
 Стихи-пародии на альбомный жанр:
  
 Люблю тебя я сердцем.
 Люблю тебя душой.
 Осыплю тебя перцем
 И вымажу мукой.
  
 Все это сопровождается традиционным предупреждением об отсутствии дара писать стихи ("Я не поэт") или тематически аналогичной вариацией из альбома 30 годов:
  
 Писать красиво не умею,
 Альбом украсить не могу.
 Когда окончу семилетку,
 Тогда красиво напишу.
  
 Альбом 20-30 годов сохраняет прежнюю особую структуру, но уже не открывается советом матери, для него характерен формульный зачин- представление хозяйки альбома; обращение к его авторам и читателям:
  
 Если хочешь наслаждаться
 И стихи мои читать,
 То прошу не насмехаться
 И ошибок не считать.
  
 Концовка нового альбома – классическая, подобная описанной А.С.Пушкиным:
  
 Кто писал дольше всех,
 Тот и любит тебя больше всех.
 Я писала дальше всех
 И любила больше всех.
  
 Вывод о сходстве основных мотивов альбомных стихотворений различных эпох позволяет сделать их сравнение. Именно указанные выше и приводимые ниже мотивы имеют и альбомные стихотворения А.С.Пушкина. Рассмотрим их подробнее и сравним со стихотворениями из альбомов 30-х годов XX столетия. Не в такой степени, но достаточно четко видится эта традиция и в современных альбомах-песенниках. Например, мотив воспоминания, памяти об уходящих днях юности, о друзьях. Его корни в русской элегической поэзии. У Пушкина это стихи 1817 года – "В альбом" (А.Н. Зубову) и "В альбом Пущину":
  
 Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок,
 Исписанный когда-то мною,
 На время улети в лицейский уголок
 Всесильной сладостной мечтою...
  
 И типичное стихотворение из альбома 1920-1930 годов:
  
 Когда окончишь курс науки,
 Забудешь школу и меня
 Тогда возьмешь альбом свой в руки
 И вспомнишь, кто любил тебя.
  
 Можно сравнить и "мадригальные" мотивы. Интересно сопоставить "Красавицу" А.С.Пушкина (из альбома Е.М.Завадовской) со следующим текстом из альбома середины 30-х годов:
  
 Цвети, как роза полевая,
 Амур славянской красоты,
 Шалунья северного края,
 Ах! Маня, Маня, это ты.
  
 (ИРЛИ, р.V., 57-2-17)
  
 Шуточные стихи также имеют свои аналогии. Сравним альбомное послание А.С.Пушкина А.П.Керн (1828):
  
 Мне изюм
 Нейдет на ум,
 Цуккерброд
 Не лезет в рот,
 Пастила не хороша
 Без тебя, моя душа.
  
 И послание из школьного альбома 1937 года:
  
 Люблю я лук,
 Люблю я квас,
 Но пуще всех
 Люблю я вас.
  
 (ИРЛИ, р.V., 99-3-11)
  
 И пример из современного альбома-песенника:
  
 Если хочешь быть счастливой,
 Ешь побольше чернослива
 И от этого в желудке
 Вырастают незабудки.
  
 В школьных альбомах оседают и сохраняются различные произведения, популярные много лет назад. Один из наиболее интересных примеров – судьба стихотворения "Журнал любви" (1790 г.) [1]. В различных альбомах и песенниках (современных и прошлого века) обнаружено пять вариантов этого стихотворения. Они даже могут восприниматься как пародии на первоначальный текст, где герой только на 12 день добивается свидания, влюбившись в первый день. Вот два текста из мещанского альбома 1895 года:
  
 В понедельник, день несчастный,
 Я красотку увидал,
 И в нее влюбился страстно,
 И весь вторник прострадал.
 В среду не было терпенья!
 Я к красотке покатил
 И без всякого вступленья
 Руку с сердцем предложил.
 Весь четверг я протомился.
 От тоски не ел, не пил,
 Но потом развеселился,
 Как согласье получил.
 В пятницу я обвенчался
 В нашей церкви приходской,
 А в субботу наслаждался
 Тихим счастием с женой.
 В воскресенье же к кузену
 Я жену приревновал
 И чтоб не было измены
 Потасовку ей задал.
  
 (ИРЛИ, р.V., 254-1-8-34)
  
  
 В понедельник я влюбился.
 Весь-то вторник прострадал.
 В среду я в любви открылся.
 А в четверг решенья ждал.
 В пятницу пришло решенье,
 А в субботу разрешенье,
 В воскресенье под венец
 И любви моей конец.
  
 (ИРЛИ, р.V., 254-1-8-38)
  
 Альбомный текст 1930 года еще не получил такого " любовного ускорения " как текст из современного альбома 1986 года:
  
 В понедельник я влюбился,
 А во вторник я страдал,
 В среду я в любви открылся,
 И целый день ответа ждал,
 А в четверг мы поженились,
 В пятницу мы подрались,
 Мы в субботу в суд подали,
 В воскресенье развелись.
  
 Альбомные стихи в большинстве своем достаточно сентиментальны или, наоборот, иронизируют над этой сентиментальностью. Чувствуется, что авторы альбомных стихотворений стараются придать своим произведениям более "взрослый" потенциал. Альбом XVIII- начала XIX века – это альбом барышень, а не детей, и первые ученические альбомы имели подражательный характер. Они бытовали параллельно с альбомами взрослых, пока окончательно не перешли в детскую традицию. Поэтому содержание альбомных стихов вполне соответствует детскому мировоззрению: сентиментально-подражательные стихи – это знак вхождения во взрослую культуру, также как и ирония над формой и содержанием альбомного стихотворения – это знак снисходительного отношения к такому "повзрослению". Ориентация на "взрослую" стихотворную культуру доказывается большим количеством реминисценций.
 Альбомные стихи – формульная поэзия. Этого требует лаконизм поэтического экспромта, сущность жанра, близкого к дифирамбу, мадригалу и иногда даже к эпитафии, а также ограниченность альбомной страницы. Частое нарушение рифмы и ритмики объясняется не только поэтической неопытностью. Альбомная поэзия – это composition in performance. Альбомная страница – это беловик и здесь невозможны исправления и правка.
 Несколько слов об оформлении детского альбома 1920 – начала 1930-х годов. Он отчасти сохраняет свою живописную форму – чередуются изображения сердец, цветов (которые уже теряют свою знаковую символику). Сохранились устойчивые орнаменты, портреты подруг, местные пейзажи. Вместе с тем это уже другая техника иллюстрирования: вырезанные и наклеенные картинки, сердца из фольги. Если в альбомах гимназисток встречаются только птицы (с особой символикой), то здесь уже самый разнообразный животный мир: щенки, собаки, котята, лошади и даже поросята. Альбом 20-х годов очень напоминает своим живописным разнообразием заднюю стенку крестьянского сундука, или солдатского чемодана с потрясающим рядом всевозможных, ярких картинок и фотографий. Вторгается в альбом и пионерская тематика – наклеенные картинки трубачей и барабанщиков, появляется и пионерская поэзия.
 В школьном альбоме 20 – 30 -х годов значительно реже цитируются упомянутые выше поэты – остаются, пожалуй, только Пушкин и Лермонтов. Иногда даже встречаются совершенно "непрограммные" для того времени авторы – С. Есенин ("Выткался на озере алый цвет зари") и даже К. Бальмонт ("Нет дня, чтоб я не думал о тебе"). Альбом, отражая общекультурную ситуацию конкретного времени, остается интимным дневником.
 Авторский пласт в альбомах 20-30 годов заменяется своеобразным разделом "Для воспоминаний", где часто доминирует новая лирика – "На Варшавском, на главном вокзале", "На муромской дороге", "Серая юбка", "Детский садик, как пчелиный рой" и многие другие. Этот раздел составляет только "новая лирика" (типа жестокого романса) , столь популярная в крестьянской, и окраинно – городской среде и примитивная поэзия.
 Многие "жестокие романсы" перешли в девические альбомы как из устной традиции, так и из альбомов девушек предшествующих поколений и многочисленных печатных песенников. Известная доля романсов стала распространятся и бытовать в школьных альбомах только в письменном виде, переходя из альбома в альбом. Альбом – квинтэссенция любовных чувств, поэтому тема несчастной любви, ревности, измены, воплощенная в "жестоких романсах", находит здесь свое место наряду с элегическими, мадригальными и пасторальными стихотворениями. Сравним текст из послевоенного альбома, явно связанный с традицией жестокого романса:
  
 Увлеклась ты рано, девица,
 В эти юные годы свои.
 Посмотри на себя, девица.
 Любовь путает мысли твои.
  
 (ИРЛИ, р.V., 99-3-12)
  
 Более того, в детский альбом проникают тюремные романсы и песни [5], причем поражает обилие "репрессивной" лексики свойственной тому периоду:
  
 ...Тут сознался он, что убил сестер,
 Чтоб домом ему завладеть.
 И лишенный был прав осужденный.
 Был с изоляцией 10 лет.
  
 (ИРЛИ, р.V., 57-2-17)
  
 Девичий, прежде всего школьный, альбом З0-х годов стал более открытым, в отличии от гимназического, для фольклорных проявлений разных культур и субкультур: крестьянской, воровской (очень часто встречаются классический именной ряд воровской песни – Мурка, Лялька и т.п.), детской. Фольклорные мотивы все глубже проникают в альбом. В стихах высвечиваются устойчивые фольклорные словосочетания : "И вспомнишь ты златые горы" ("Когда б имел златые горы"), "Ехала на бал", "Имеет губки бантиком" (Детская словесная игра "Барыня"), "Галя бегала, шалила" (дразнилка на плохую ученицу). Встречаются частушки и близкие к частушкам тексты:
  
 В Ленинграде учиться собирается,
 Вставил зубы золотые – рот не закрывается.
  
 (ИРЛИ, р.V., 139-1-9)
  
 Некоторые тексты, бытующие в песенниках последнего десятилетия также связаны с частушечной традицией:
  
 Почему часы все ходят,
 Почему не бегают?
 Почему мальчишки сразу
 Поцелуя требуют?
  
  
 Но, наверное, самым ярким примером использования фольклорных формул для создания альбомного стиха является следующий текст:
  
 За стеклянными дверями
 Лелю матрос целовал.
 И спросил, сверкнув очами,
 Вы поедите на бал?
  
 (Альбом Е.И.Рыжковой, конец 20 -х годов)
  
 Первая строчка – зачин детской считалки; вторая – устойчивое для новой лирики сочетание образов и имен – Матрос, Леля; третья строчка – лермонтовское "Бородино", четвертая – из детской словесной игры "Барыня". Четыре реминисценции в четырех строчках!
 Тезис о сильной крестьянско-посадской фольклоризации школьного альбома подтверждается большим количеством реминисценций из "народных любовных писем". Фольклорный текст – одно из базовых составляющих ритуала и традиционного этикета. В контексте этикета "ухаживания" в конце XIX – начале XX века существовала оригинальная письменная традиция – "народные любовные письма". Они имели стихотворную форму и были распространены повсеместно: – их посылали своим милым грамотные и неграмотные крестьянки и мещанки. Писали такие письма и мужчины, но их письма "короче, более путаны и нескладны, и страдают некоторой сочиненностью", как замечает Н.Виноградов – автор статьи "Народные любовные письма", опубликованной в "Живой старине" [2]. Здесь же опубликованы два письма с надписями на обертке: "Письмо неграмотной девушки-крестьянки милому" и "Письмо грамотной мещанки-милому". Они весьма сходны между собой, но первое отличает большая искренность и безыскусственность. В нем особенно видится прообраз позднего послереволюционного школьного девичьего альбома (в смысле жанра и поэтики). Размер стихов, как пишет Н. Виноградов, похож на размер подписей к лубочным картинкам.
  
 "Письмо неграмотной девушки-крестьянки милому"
  
 1 Беру я письмо в руки
 Начинаю писать со скуки;
 Перо мое золотое
 Пишу письмо дорогое:
 5 Сахару медовому
 Яблочку садовому
 Меду сыченому
 Винограду зеленому
 Свету-пересвету
 10 Тайному совету-
 Имени тебе нету;
 Про имя твое
 Знает сердце мое;
 По тебе мое сердце вздыхает,
 15 Давно к себе дожидает,
 Не сокрушался бы мил заочно обо мне,
 Побывал бы мил как можно скорее ко мне,
 Как корабличек на море, -
 Остаюся так я в горе;
 20 Как кораблик на песке,
 Остаюсь по вам в тоске
 Целую вас
 Несчетно раз.
  
 Надпись на обертке:
  
 Лети, мое письмо, взвивайся,
 Никому в руки не давайся;
 Лети, мое письмо, выше леса, выше гор, -
 Прямо NN на двор
 Идет сие письмо от NN к другу сердечному NN прямо в собственные руки.
 Никому его не читать и в руки его не отдавать.
  
 Строки 1-4, 10-14, 22-23 и особенно надписи на обертке народного любовного письма достаточно часто цитируются в школьных альбомах 20-40-х годов XX века. Вероятно, образец такого письма вдохновил И.Северянина на сочинение стихотворения "Письмо Феклы".
 Благодаря граммофону детский альбом испытал влияние эстрады, Нижеприведенный текст не что иное, как перефразированные речи комического дуэта Бим – Бом ("Объяснение в любви": Комические дуэты. Москва: International Zonophone Company, X-61350).
  
 Бом, бом, бом,
 Пишу тебе в альбом.
 Ша, ша, ша, тем ты хороша.
 Лю, лю, лю, как тебя люблю.
 Бом, бом, бом, закрывай альбом.
  
 (ИРЛИ, р.V., 57-1-7)
  
 В альбом постепенно входит и советская пионерская тематика, правда по нашим наблюдениям, ненадолго. В одних случаях это стихи о Ленине, Кирове, Павлике Морозове. Однако нельзя не отметить и возможную иронию (в связи с возрастным подтекстом) на девиз организации юных ленинцев ("В борьбе за дело Ленина! Будь готов" – "Всегда готов!") в таких строчках:
  
 Еще пишу 4 слова,
 Как пионерка – будь готова.
  
 (ИРЛИ, р.V., 57-1-7)
  
 Мы привели ряд фактов, которые, возможно дают нам основания полагать, что школьный альбом в 20-х – 30-х годах серьезно изменился. Он стал более полижанровым, более открытым для влияний жестокого романса, частушки, примитивной поэзии, детского фольклора, фольклора других субкультур, то есть принял на себя функции некой фольклоризирующей ниши. Это не означает упадка альбомной традиции. Альбомная культура – живая культура и дело исследователя не столько оценивать ее, сколько изучать.
 Современная альбомная культура, сохраняя принципиальные "альбомные традиции", имеет свою специфику. Школьницы 11-15 лет заводят особые тетради, называя их "альбом" или "песенник". Альбомы выполняют определенную психологическую функцию, связанную с возрастом школьниц. В них отражаются бытующие в соответствующем возрасте и в современной атмосфере представления о любви и дружбе, об отношениях с юношами и подругами; фиксируются этикетные правила, связанные с ухаживанием и дружбой. Время берет свое и в современном альбоме уже можно встретить цитации, которые невозможны для альбомов прошлых лет:
  
 В один прекрасный вечер я ложился спать,
 Но вдруг за стеной у сестры скрипнула кровать,
 Она была не одна – это точно.
 ...Называется поспал,
 А из комнаты сестры доносилось "Еще"...
  
 Или:
  
 Эротичный лунный свет,
 Запретил сказать тебе – "Нет"
 И опустила плавно на пол
 Все твое белье...
  
 (Тексты из альбомов 1994-1995 годов воспитанниц
 Санкт-Петербургского Воспитательного Дома)
  
 Основное содержание альбомов остается прежним – стихи (в том числе и альбомные), песни, афоризмы, записи на память хозяйке альбомов, различные "гадательные справочники". Альбомы пестрят рисунками, цветовыми украшениями, и потрясающим количеством картинок, вырезанных из почтовых открыток самого различного содержания: – от цветов, животных до полуобнаженных девиц.
  
 Как и в альбомах предшествующих поколений, в современных альбомах идет активный процесс фольклоризации – из массовой культуры в письменный фольклор трансформируются песни. Более того в альбоме фиксируется множество текстов устной традиции (загадки, садистские куплеты, школьная хроника и т.д.) – как некая память для последующих поколений, и как "требование" современного мировоззрения, отдающее определенный приоритет носителю письменной традиции.
 Бытование современного письменного фольклора наблюдалось 1987 по 1989 гг. в двух 4-х и двух 5-х классах средней школы Ленинграда (с разными учащимися). Собирались сведения и в других школах в средних и старших классах, но сплошная выборка и опрос учащихся был проведен только в одной школе, где В.Ф. Лурье работал учителем русского языка и литературы. Всего было опрошено около 150 человек.
 Предварительные наблюдения (которые, несомненно, будут уточняться в дальнейшем), показали, что практически в каждом классе с 4-го по 8-й есть девочки (от одной до трех), которые имеют различные сборники письменного фольклора. Вокруг них собираются небольшие (около семи человек) группы одноклассниц, участвующих в чтении песенников, обсуждении входящих в них текстов, пользующихся "гадательными справочниками" и вообще интересующихся произведениями письменного фольклора. Иногда они участвуют и в заполнении песенников, снабжая владелиц нравящимися текстами. В таких кружках "гадалки" и "песенники" очень ценятся, обладатели красочно оформленных песенников пользуются уважением. Завести свой песенник может каждая девочка, но не у всякой хватит терпения его аккуратно заполнять и красиво оформлять; кроме того, далеко не каждой девочке он нужен для выражения своих эстетических вкусов и формирующихся половых потребностей.
 Письменный фольклор школьников отражает массовую культуру общества, а пользуются ее канонами красоты и морали далеко не все. У многих девушек те же самые потребности, которые могут вызвать обращение к альбомной традиции, реализуются иначе. В большинстве случаев интерес к песенникам проходит, когда после многих увлечений, в которых реализуются полученные из письменного фольклора знания, девушкой овладевает сознательное, серьезное чувство.
 Песенники дают выход зарождающимся чувствам, предлагают определенную линию поведения. Насколько ей следуют – вопрос особый, но думается, что не все и не всему, что предлагают стихи и песни, близкие к жестокому романсу. Что касается "гадательных справочников" и этикетных правил, то они чаще всего разумны и отвечают потребностям школьниц определенного возраста. В пионерских лагерях (где тоже велись наблюдения) в одном отряде гораздо больше девочек имеют песенники, чем в одном классе (в одном лагере во всех десяти отрядах около 30%). Именно в п/л происходит наиболее активный обмен произведениями письменного фольклора, ведь в одном отряде находятся девочки из разных школ, иногда разных городов. И потребность в п/л в песенниках и других письменных жанрах больше, чем в школе, т.к. девочки, круглосуточно находясь вместе и общаясь на личные темы, имеют больше возможностей реализовывать получаемые из письменного фольклора сведения, использовать "гадалки".
 Наблюдения не показали отличий в бытовании письменного фольклора среди детей коренных ленинградцев и детей мигрантов.
 У некоторых девочек, имеющих песенники, несколькими годами раньше увлекались песенниками их старшие сестры. Когда девушки вырастают, они часто сохраняют песенники на память о своей юности, и многие тексты переходят к младшим сестрам от старших.
 Песенник – основная форма существования письменного фольклора школьниц 10-16 лет. Аналогичные по содержанию рукописные сборники прошлого века и 20-50-х годов нашего века имели название "альбом". В наши дни в качестве заголовка это слово употребляется редко.
 Примерно с 4-го класса некоторые девочки начинают вести тетради, в которые записывают понравившиеся стихи, песни, афоризмы и т.п. Большинство записей переходит из тетради в тетрадь при общении в школе и пионерском лагере. Записи ведутся обычно до 8-10 класса.
 Песенник, как правило, начинается с надписи на внутренней стороне обложки – визитной карточкой владелицы, например:

 На Н. моя фамилия,
 На П. меня зовут,
 На 0. подруга милая,
 На С. мой лучший друг

 Иногда последняя буква не вписывается и это объясняется:

 В секрете пусть останется
 Та буква, что сюда я не вписала
 В последнюю строку.
 
Часто в начале тетради содержится требование к посторонним не читать песенник. Например:

 Прошу тетрадь не портить, листов, не вырывать.
 И кому не следует в руки че давать.
 А кто со мной не дружит, вообще не открывать.

 Песенник может начинаться и иначе:

 Котик лапку поднял,
 Лапку опустил,
 Написал красиво:
 Лена, будь счастлива.

 Зачастую владелица альбома заранее извиняется за допущенные ошибки:
 
Диктовал мне попугай,
 За ошибки не ругай.

 Или:

 Прошу мои ошибки считать за улыбки.

 Подобные "зачины" характерны для песенников школьниц младших классов, приведенные выше встречаются наиболее часто. В песенниках более старших школьниц нередок "Адрес любви":
 
Куда: Ревнующая область, Страдающий район,
 г. Любви, ул.Влюбленного, Дом Тоскующий, кв. Свиданий.
 Кому: Самому дорогому человеку

Стихи в песенниках генетически связаны с городским жестоким романсом и любовной частушкой, которая приходит в песенник двумя путями. Первый путь из альбомов и песенников школьниц сельской местности, второй из живого общения с теми, кто поет частушки в деревнях, где часто проводят лето школьницы. Например, стихотворение "Ученица":

 Ах, зачем ты влюбилась, девица,
 В эти юные годы свои.
 Посмотри, ты еще ученица,
 А любовь кружит мысли твои.

 ...Брось, девица, ты эти забавы,
 Ты погубишь лишь только себя.
 И на это сама же ты скажешь:
 "Ах, зачем увлекалася я!"

 И, с другой стороны:

 Зачем ты веточку срываешь,
 Когда не думаешь хранить,
 3ачем ты девочку ласкаешь,
 Когда не думаешь любить.

 Никто ничего не узнает,
 И я никому не скажу,
 О ком мое сердце страдает,
 Кого я так нежно люблю.

 2. Девушка обращается к парню:

 Знай! Девчонку можно полюбить,
 С девчонкой можно и дружить,
 Но ведь нельзя над ней смеяться,
 Девчонка может отомстить.

3. Девушка обращается к девушке:

 Люби того, кого ты хочешь,
 Но только не страдай...
 За каждого мальчишку
 Слез не проливай.

 Обращение парня к девушке встречается редко.
 Некоторая часть стихов имеет сюжет и является своеобразным рассказом в стихотворной форме. Одно из самых популярных в "альбомной среде" – стихотворение "Зависть". Используется классический сюжет жестокого романса. В классе появляется новая ученица, очень красивая девушка, которую зовут Лялька. "Атаман" класса – тоже красивый парень, к которому "все девчонки ... так и липли", но он думал об одной Ляльке. Соперница решила "отомстить" и распустила по классу клевету, чтобы опорочить Ляльку. "Атаман" не поверил и при всех спросил ее: "Это правда?". Лялька в слезах выбежала из школы и попала под машину.
 На примере этого стихотворения хорошо видна связь современных альбомных стихов с жестоким романсом, фольклорной городской поэзией 20-х годов.
 Как и в дореволюционных альбомах, в песенниках встречаются акростихи, например:

 Ты хочешь знать, кого люблю я,
 Его не трудно отгадать,
 Будь повнимательней, читая,
 Я буду буквы выделять.

 Расшифровываются и буквы, составляющие различные слова:

Клянусь Сердце Люблю Любить
 Любить Любит Его Его
 Его Острый Только Буду
 Навеки Нож Одного Если
 Даже
 Изменит
 Обращает на себя внимание буквальное совпадение аббревиатур в девичьем песеннике и надписей-татуировок у представителей преступной субкультуры, при том, что расшифровка аббревиатуры может быть различна.
 Не умея еще самостоятельно выразить только рождающиеея чувства: любовь, ревность, ненависть, – школьницы обращаются к готовым клише, роль которых играют и афоризмы, и стихи, и другие альбомные произведения. Письма (записки) влюбленных часто состоят из обращения к адресату и стихотворения какого-либо поэта, которое отвечает чувствам автора письма:

 "Андрей! За все, за все тебя благодарю:
 За тайные мучения страстей,
 За горечь слез, отраву поцелуя,
 За месть врагов и клевету друзей!"

 и так далее.
 Еще одно письмо:

 "Вася! Мне от тебя ничего не надо. У нас с тобой ничего не получилось. Только ты знай, что я люблю тебя и никогда не забуду. У меня к тебе последняя просьба: подари мне свое фото. Спасибо за то, что ты есть! Ирина.
 Может, все пройдет, и я забуду
 Связанные все с тобой мечты.
 Может, я любить другого буду,
 Только будет тот другой не ты!

 Кроме этого стихотворения, в письме их еще семь. Некоторые из них сочинены, возможно, самой Ириной, другие – типично альбомные стихи, встречающиеся во многих песенниках.
 Еще один пример – письмо-розыгрыш. Оно отправлено двумя девятиклассницами своему приятелю. Обратный адрес: "От "сына" строителей", имеется в виду – от "матери брошенного им и усыновленного строителями ребенка". В основу письма положено стихотворение М.Лермонтова "Валерик": "...Сейчас я у окна сижу // Ребенок Ваш в кроватке плачет // Но я к нему не подхожу". Передаваемое стихотворением переживание или ситуация проецируются на свои ситуации или переживания; возможно, в результате этого корректируется само это переживание – или текст. Появляется переделка какого-либо стиха, или, – что тоже возможно – личное чувство изменяется под воздействием существующих клише. Герои классической литературы, Печорин и Онегин, продолжают оказывать влияние на многих молодых людей, точно так же, как Татьяна или Джульетта – на девушек. Еще большее влияние имеют герои массовой культуры.
 Многие альбомные произведения настолько отвечают душевным переживаниям владелиц песенников, что их можно назвать своеобразными лирическими дневниками, в которых использованы готовые стихотворные формулы для обозначения разнообразных, но типичных мыслей и чувств.
 В альбомных произведениях отражаются два самых главных для юного человека чувства: дружба и любовь. К дружбе выражается однозначно положительное отношение, к любви же в различных произведениях отношение может быть самым разным. Чисто детское восприятие: "Любовь – это встреча двух дурных с повышенной температурой" сменяется произведениями, в которых отношение к любви романтическое, "жестоко-романсовое", реалистическое (таких меньшинство). На вопрос "что такое любовь" песенник не дает однозначного ответа, он показывает возможные варианты любви и других человеческих отношений:

 В 13-лет любовь опасна,
 В 15 лет любовь прекрасна,
 В 17 лет любовь жива,
 А в 25 уже стара.

 Ожидание первой любви в 11-13 лет, а затем – ожидание "настоящей" любви после первых влюбленностей и "ошибок" позволяет находиться в песенниках произведениям, трактующим любовь противоположно. В них будто собраны мнения о любви самых разных людей: с разным опытом, возрастом, положением, характером. Песенник выступает в роли некого учебника чувств, и в нем немало наставлений, поучений, запретов, носящих чисто риторический характер:

 Девчонки, вы, девчонки, нежнейшие сердца.!
 Вы любите мальчишек, а их любить нельзя. [3]

 Есть и более определенные предупреждения:

 Бегают руки по нежному телу,
 Груди сжимают, ласкают лицо.
 Девчонка до смерти совсем оробела,
 Стыдливо прижала к ногам платьецо.
 Оденься, девчонка, ты будь непослушной,
 За это я буду тебя уважать,
 Хочу тебя видеть свободной и честной,
 Чтоб нечего было о прошлом страдать.

 Я не стал развратником любви.
 Дай коснуться запылавших губ
 И прижать тебя к моей груди.

 Несмотря на малую выборку (всего было просмотрено около 50 песенников последнего десятилетия), можно заметить, что наиболее распространенными являются те дву- и четверостишия, с которых обычно начинается песенник. Они же явлются самыми старыми по происхождению, встречаются еще в альбомах прошлого века. В трех песенниках записано стихотворение "Зависть", и стихотворение "Я знаю, было трудно объясниться, особенно в 16 лет". Все записи имеют некоторые различия, варианты иногда сильно отличаются. Выделить авторское произведение в песеннике сложно, (если оно не общеизвестно), ведь фамилия автора обычно не указывается, а текст видоизменяется. Если сравнить текст стихотворения Э.Асадова "Первый поцелуй" с его вариантом из песенника, можно заметить следующее: 1) первоисточник сокращен на 29 строк (в них – обращение автора к матери девушки). Они для того, кто переписывал текст, неинтересны. Его занимает сюжет и описание ситуации, видимо, достаточно типичной (мама дочь ругает строго за ночное возвращенье"), говорит ей оскорбительные слова, а у дочери – "было первое свиденье, первый в жизни поцелуй"); 2) текст адаптирован: упрощены знаки препинания, некоторые слова заменены (они были непонятны или неправильно прочитаны при переписывании из песенника в песенник).
 В песенниках много и самодеятельных стихов, написанных самими школьницами. По тематике и стилистике от "альбомного фольклора" они практически не отличаются. Произведения фольклорные, авторские и самодеятельньге сосуществуют в школьной письменной традиции. Последние, обрастая вариантами, со временем тоже могут стать достоянием фольклора.

 Значительное место принадлежит в песенниках и собственно песням: чаще всего это шлягеры, исполняемые известными певцами (А. Пугачевой, В. Леонтьевым, С. Ротару и др.), киноартистами, реже – песни бардов. Тематика песен аналогично тематике альбомных стихов, наиболее часто встречаются песни "Айсберг" и "Лаванда". В некоторых песенниках, кроме текстов советской эстрады можно найти и произведения эстрады зарубежной. Это или записи на языке оригинала, или переводы, чаще всего самодеятельные. В песенниках, наблюдаемых в 1987-1989 годах 4-х и 5-х классов таких текстов не обнаружено, но они есть в двух песенниках нашего архива (70-е годы). В первом случае это песня "Поговори со мной в полночной тишине" – текст на английском языке популярной песни из к/ф "Крестный отец", во втором переводы песни из широко известного в 70-х годах к/ф "Генералы песчаных карьеров". В наши дни в песенниках можно встретить переводы и переделки песен ансамбля "Modern tolking".
 Содержание конкретного песенника может быть различным, оно зависит от интересов владелицы одной больше нравятся советские эстрадные песни, другой – альбомная лирика, третьей – песни зарубежной эстрады. Сравним содержание песенников учениц одного (4-го) класса.
 Песенник Тани А.: "альбомных стихов-зачинов" 7; стихов-посвящений 43; стихотворений собственного сочинения 8; лирических стихотворений 6; песен 1; "гадалок" 2.
 Песенник Светы В.: песен 3, стихотворений 5, "гадалок" 2, одна анкета.
  Песенник Лены В.: "зачинов" 8, песен 24, стихотворных посвящений 6, "гадалок" 8.
 Девичий песенник красочно оформляется; произведения и их заголовки пишутся часто разными яркими цветами, преобладают светлые, яркие краски. Рисунки, пронзенные стрелами сердца, вырезанные из журналов картинки и т.п.
 В середине песенника иногда находится согнутый в треугольник лист с надписью "секрет" или "секрет на сто лет". Он рассчитан на любопытных, которые, развернув лист, увидят нарисованный кукиш и слова типа "не суй нос в чужой вонрос, а то барбос откусит нос", "ах, какая ты свинья, тут же сказано – нельзя!" или "кто прочел, тот осел". Такого рода шутки были обычными и в традиционных девичьих альбомах. А современному "кто прочел, тот осел" вполне соответствует надпись двухтысячелетней давности: "о анагигноскон питекос": "кто прочтет, тот обезьяна" [4].
 Можно заметить, что в основном содержание песенника направлено на познание и воспитание открывающегося в подростковом возрасте мира чувств. Когда эти чувства и переживания перестают быть для девушек тайной, потребность в песенниках исчезает. Приобщение к миру взрослых влечет и использование сложившейся "взрослой" традиции. То, что песенник – дань возрасту, понимают часто и те, кто песенники ведет. Вот какие стихи пишутся в них наравне с другими:

 Юность не вечна, и в честь этих дней
 Пишу эти строки в тетради моей.
 Пройдут года, и через много-много лет
 Вдруг вспомнишь ты свои семнадцать лет.

 Научиться пользоваться информацией, заложенной в песеннниках и других видах письменного фольклора важная задача этнографии детства русских школьниц.
 Нельзя не сказать об отношении к формам современного письменного фольклора, который принадлежит девушкам, их соучеников. Мальчики гораздо меньше рефлексируют, перед многими из них еще не встали проблемы, волнующие их сверстниц. И девочки, ревниво охраняя свой мир, не дают своих песенников "в чужие руки". Мальчики 4-5-х классов иногда отбирают у девочеких тетрадки, но делают это скорее из озорства, чем для того, чтобы их прочитать. В более старшем возрасте девочки иногда дают читать свои песенники мальчикам, как правило, тем, которые им нравятся и которым они могут доверять.
 Сами мальчики обычно альбомов не ведут, но в определенных ситуациях их заводят юноши – солдаты и курсанты. Кроме описания тягот и радостей армейской жизни, главное содержание их альбомов – любовь (в разных проявлениях от похоти до "чистой любви"). Эти альбомы – "отрада" молодых солдат. Они сходны с альбомами и песенниками школьниц по своему назначению, а иногда и содежанию (кроме некоторых стихотворных текстов, в обоих типах альбомов встречаются шутки типа "девушки, которые красятся, привлекаются к уголовной ответственности по статье 118 Уголовного кодекса, как за подделку документов". Можно сделать вывод, что альбом (песенник) заводят тогда, когда нет возможности реализовать свои желания (в первую очередь желания любви). Причины тому могут быть различны: образ жизни (у солдат), изоляция в лагерях ("Почти каждый вор имеет свой альбом, в который заносит произведения особого альбомного жанра: романсы и песни" (Д.С.Лихачев. Черты первобытного примитивизма воровской речи // Язык и мышление. Т. 3-4. 1935. С.70). Но чаще всего – это возраст, когда такие желания еще только начинают осознаться, как это происходит со школьницами.



[1]. Русский романс. М., 1967, с.84.
[2]. Живая старина. 1906. Вып. 2, с.37-39.
[3]. Как подсказал В. Костюхин, эти строки пришли в детский фольклор из романсов городских шарманщиков: "Мужчины вы, мужчины, коварные сердца, вы любите словами, сердцем - никогда".
[4]. Лурье С.Я. Письмо греческого мальчика. Л., 1958. с.37.
[5]. Лихачев Д.С. Черты первобытного примитивизма в воровской речи. Язык и мышлениею Т. 3-4. 1935.

Мальчику двенадцать лет. Он сидит у окна и вглядывается в сад. В саду отец, господин в сюртуке, заложив ногу на ногу, раскачивается в качалке. В траве напротив расположились две женщины. Одна, лениво вытянув длинную ногу, медленно гладит её узкими пальцами. Это —  бонна. Это она называет мальчика — мальчиком. Чёрное лёгкое платье обтягивает её тело, её широкие плечи, оттянутые длинные груди и тяжёлые бёдра. Бёдра крестьянки, так диссонирующие со стройными ногами породистой лошади. Бонна смугла, её чёрные волосы увязаны в хвост. Ей сорок лет, её узкие пальцы скользят по ноге. Вторая женщина, мать мальчика, небольшого роста, с никаким милым лицом.  Подол белого воздушного платья взлетает, приоткрывая её нескладные ноги.

Отец раскачивается, рассматривая обеих женщин.  Жёлтые его зубы скрипят о черенок давно погасшей английской трубки. Спина матери напряжена, взгляд её прикован к узкой кисти, скользящей вдоль упругой длинной ноги. 

Мальчик, лицом прижавшись к стеклу, вглядывается в сад. 

Отец встаёт, всем тяжёлым угловатым торсом подавшись вперёд. Мать вскакивает. Они ждут. Тогда рука бонны застывает на круглом её колене, бонна полулениво и медленно поднимается и, раскачивая тяжёлыми бёдрами, наконец, идёт в дом. Мать и отец, упёршись взглядами в её спину, следуют за ней, огибая плетённые кресла, столик, кушетку. Мать задевает ногой вазу, стоящую на траве, яблоки рассыпаются.  Бонна, задержавшись в дверях, медленно поворачивается и улыбается ей. Мать замирает. Но бонна улыбается вновь и, спохватившись, мать поспешно следует в дом.

Мальчик отрывается от окна и бежит к двери. Он приоткрывает её ровно настолько, чтобы идущие по коридору не смогли заметить его. Глубокий ковёр гасит шум их шагов. Они расстаются у дверей трёх спален.  Двери обиты материей, привезённой отцом из Брюсселя, зелёный цвет их сливается с цветом стен. Двери расположены напротив друг друга. Какое-то время взрослые ещё медлят, не решаясь расстаться, но первый шаг, усмехнувшись, делает бонна, а за ней отец, тяжело выдохнув, распахивает свою дверь. Мать остаётся одна и надолго мучительно застывает. Но вот и она, резко повернувшись, уходит к себе.

Мальчик на цыпочках выбирается из комнаты и садится посреди коридора. Голые ноги его утопают в мягком ковре. С замирающим сердцем он усаживается удобней. Он ждёт. Полутьма в коридоре. Полутьма в дальнем конце его, там, где находятся двери трёх спален. Мальчик ждёт долго и терпеливо. Голова его клонится на плечо. Ковёр плывёт бесконечным мягким путём. Ему нет конца. Это путь в никуда.

Он вздрагивает от шороха. Он открывает глаза на вскрике. Его мать и отец столкнулись в полутьме. В полутьме белеют их ночные сорочки. Они столкнулись у двери в комнату бонны.  Дверь эта приоткрывается и ночной свет, льющийся из окна, окутывает фигуру бонны. Она возникает на пороге в чёрной струящейся шёлковой комбинации. Призрачная её фигура почти воздушна, но комбинация слишком коротка, чтобы скрыть крестьянские бёдра. Шёлк мягко облегает висящие груди. Крепкие ноги расставлены. Она протягивает руки навстречу и, вдруг захохотав, хватает оцепеневших хозяев за рукава их длинных ночных сорочек и втягивает мужчину и женщину к себе в комнату. Дверь в комнату захлопывается. 

Задыхаясь, на цыпочках бежит мальчик к захлопнутой двери.  Плюхаясь на колени, он припадает к скважине от ключа. Ничего, ничего невозможно разглядеть! Свет в комнате не зажжён и только слабый отблеск луны даёт возможность различить мельканье чёрного и белого шёлка.

Солнце палит в окно. Мальчик просыпается поздно.  В саду уже стоит их авто и усатый шофёр, подёргивая краги, прогуливается вокруг машины.  Родители уже готовы. Портплед с пляжными принадлежностями закинут в авто. Из дома выходит бонна. Она усаживается в машину. Вспоминают, что мальчика нет с ними. Мать всплескивает рукой. Отец недовольно фыркает. Легко, как девчонка, бонна подбегает к окну и, прижавшись к стеклу, одними губами шепчет: «Мальчик, мальчик, вставай…» Их лица прильнули к стеклу с обеих его сторон. 

Глаза прижаты к глазам. Бонна смеётся и едва различимо шепчет: «Нельзя под-гля-ды-вать по-но-чам…»  Мальчика отдёргивают от окна. «Быстрее, — кричит бонна, — быстрее, мы уезжа-а-а-ем!»  Она уже бежит обратно к авто, высоко подымая упругие ноги.

Поспешно, запутываясь в одежде, напяливает он на себя бриджи, курточку и, распахивая окно, вслед за бонной вприпрыжку мчится к машине. Недовольный взгляд отца. Поцелуй матери. Автомобиль трогается, и бедро бонны прижато к его колену. Целый час ехать до моря.  Целый час можно, замерев, чувствовать её ногу.

Море не меняется. По-прежнему, не спеша, скачет оно на берег, по-прежнему сверкает песок и загорающие в нелепых купальных костюмах по-прежнему окружены кричащими детьми. 

Бонна вышагивает впереди, мальчик успевает за ней кое-как, её бёдра раскачиваются перед его глазами.  Она ведёт мальчика переодеваться. Пожилой господин в полосатом купальном костюме, заложив руки за спину и подставив круглый аккуратный живот солнцу, раскачивается на пятках. Заметив бонну, он подмигивает ей и довольный, топорщит седой тараканий ус.

Они входят в раздевальную комнату. Бонна не закрывает задвижку. Она просит мальчика отвернуться.  Она ставит его в угол, лицом к обломку большого зеркала. Бесконечно долго стягивает она платье, ведя рукой по длинному своему телу. Бюстгальтер, еле вмещающей груди, похож на броню. Мальчик дрожит, стоя перед обломком зеркала. Отщёлкивается панцирь бюстгальтера и груди её, повиснув, выкатываются на свободу. Бонна замирает, глядя в пространство.  Мучительно медленно рука её течёт вдоль грудей. Одна за другой щёлкают металлические застёжки и, не спеша, скатывает она чулки с породистых лошадиных ног. 

Отражение скачет, дробясь, в трещинах зеркала.  Одним движением стягивает она трусы. И застывает, упёршись в пол расставленными ногами.

Ком появляется у мальчика в горле. Он никак не может набрать дыхание. Огромные бёдра бонны, заросли её чёрных волос стоят перед его глазами.  Раздевальная комната начинает плыть. Пол вместе с бонной кружится, стены разваливаются, обрушиваясь друг на друга, а тело её, взлетая, уже парит, зависнув в пространстве… В зеркале он наталкивается на её взгляд. Комната застывает. Бонна уже в купальном костюме.

«Не помочь ли тебе одеться?» — спрашивает она лёгким голосом.

«Н-нет», — бормочет мальчик, яростно сдёргивая с себя одежду.

Бонна не отводит глаза. Она подаёт купальный костюм. И взгляд её задерживается на его бёдрах.

Они выходят из раздевальной, как два чужих человека, такими же, как и вошли в неё. Но уже в дверях бонна, потянувшись, закидывает руку за голову и длинные её густые волосы, укрывающие подмышку, ослепляют мальчика навсегда. На мгновение она застывает, словно позируя неведомому художнику.  Опьянённый её тайной, мальчик бредёт по песку к шезлонгам, где нетерпеливо восседают мать и отец, заждавшиеся их с бонной. Море, песок и люди отступают    перед   глазами.  Он видит только её запрокинутую руку и чёрные удивительные волосы, скрытые от чужих глаз.

Они сидят вчетвером на пляже среди множества других тел. Мать с отцом расположились в шезлонгах, бонна напротив, под цветастым широким зонтиком, а мальчик просто сидит на песке. Молодой человек в сером купальном костюме прогуливается неподалёку.  Вот он проходит мимо них, небрежно оглянув бонну, её вытянутые сведённые ноги, её напряжённые соски, обтянутые лёгким шёлком купального лифа. Вот он доходит до раздевальной, поворачивает и идёт в обратную сторону. Он уже не смотрит на бонну — он просто прогуливается, не обращая внимания на загорающих. Бонна улыбается мальчику, улыбается матери и отцу. Молодой человек в третий раз небрежной своей походкой шествует мимо них.

Бонна встаёт и молча идёт вслед за ним. Вот он замедляет шаг, вот они поравнялись. Идут рядом, не обменявшись ни словом, вперёд, по направлению к скрытым от пляжа дюнам. Она замедляет движение и, беря его руку в свою, медленно проводит его ладонью по своему обтянутому, словно налитому заду. Три пары глаз неотрывно следят за ней. Она идёт чуть враскачку и кажется им, что, скрываясь за дюнами, она всё-таки им взмахнула рукой. Отец с матерью замерли в своих шезлонгах, вцепившись ногтями в ладони друг друга.

Когда возвращается бонна, они всё так же сидят, глядя в пространство. Пространство, забитое морем, жёлтым песком и бесчисленными детьми с кричащими мамашами. Плюхаясь на песок, улыбается бонна. 

Автомобиль уже подан. Шофёр сворачивает портплед. Мальчик бредёт за всеми, загребая ногами этот горячий песок. Толстая женщина, окружённая детьми, держащими полотенце вокруг её бёдер, пытается стащить с себя купальный костюм. На мгновение перед мальчиком мелькают её толстые белые ляжки, задранное полотенце, спущенные трусы. Он замирает на полушаге. Бонна, обернувшись и поймав его взгляд, касается кончиками своих прохладных пальцев его щеки.

Вечером родители собираются на приём. Мальчика не берут с собой: там не будет детей. Мать отдаёт последние распоряжения. Отец нетерпеливо расхаживает в саду. На нём новый костюм, а бриллиантовая булавка торчит из галстука сверкающей занозой. За ними заезжают друзья — пара худых замороженных джентльменов, «усохших», как называет их бонна. Джентльмены, выпрямившись, сидят в своём блестящем авто и издали, словно два китайских болванчика, кивают головами родителям, мальчику, бонне. Один из них нетерпеливо барабанит худыми пальцами по рулю.

Мать так нежно целуется с бонной, словно расстаются они на неделю. Губы её скользят по щеке бонны, пробираясь к её губам. Отец, притворно хмурясь и кося взгляд на машину ожидающих джентльменов, быстро и крепко проводит рукой по упругому боку бонны.

Мальчик, стоя в проёме распахнутой двери, машет рукой фыркающему автомобилю. Бонна проходит мимо мальчика в дом, задевая его грудью, бедром, рукой.  Автомобиль исчезает вдали.

Мальчик устраивается в пустой гостиной. Он садится на отцовское место, вместо трубки берёт в рот карандаш и, откашливаясь подобно отцу, насупив брови, оглядывает пустые стулья.  Он раскрывает воображаемую папку, пахнущую кожей и табаком. Он делает в ней пометки, откидываясь на стуле и пыхтя трубкой.  «Ну, подадут ли сегодня ужин?» — вопрошает он строго и едва иронично. Он поворачивается всем своим большим телом, ища жену или прислугу, чтобы выразить, наконец, им своё недовольство и упирается взглядом в бонну. Та стоит при входе в гостиную и зажимает рот, чтобы не умереть от смеха.

Мальчик быстро, суетясь, сползает со стула. Но бонна преграждает ему путь к отступлению. Она уже не хохочет, она лениво, томительно тянется, высоко подымая руки. Она взглядывает на мальчика искоса.  Она ловит его взор из-под поднятых рук.

«Покатаемся?» — говорит она просто и, зная ответ наперёд, идёт к выходу в сад.  Мальчик догоняет её. «Покатаемся?» — говорит бонна и направляется к их авто. Она садится за руль, как настоящий водитель, и, смеясь, нахлобучивает на голову фуражку шофёра. «Покатаемся», — произносит она, глядя на мальчика в упор своими миндальными коричневыми глазами.

Автомобиль трогается, мальчик высовывает голову в окно и видит исчезающий дом, садовника, обнявшего лейку, их сад, и бегущего вдогонку лохматого пса. Он переводит взгляд на бонну, но та — вся внимание: тело её напряжено, руки крепко ухватились за руль.  Пассажир и водитель молчат, они не говорят о том, куда едут. Кончается пригород, окраина городка встречает их разноцветными фонарями. Наконец, они въезжают на эту улицу. Бонна сдержана и отстранена, только нога её на педали вытанцовывает неизвестный марш.

Раскрашенные ужасные женщины стоят вдоль тротуара. Красного цвета волосы одной из них украшены павлиньим пером. Юбка другой столь коротка, что лиловые панталоны, обтягивающие толстые мясистые ляжки, выставлены напоказ. Все женщины полуобнажены и мальчику кажется, что он попал на прекрасный чудовищный маскарад. Женщины улыбаются нарисованными ртами и их приклеенные ресницы, мигая, хлопают, как у кукол.

Бонна резко сбрасывает скорость и, не спеша, торжественно, не поворачивая головы, едет вдоль ряда выстроившихся кричащих тел. Авто движется всё медленнее. Наконец, в окно просовывается белая крашенная голова и вопросительно разглядывает бонну.  Блондинка подмигивает и растягивает в улыбке щербатый рот.

«Нет», — коротко бросает бонна, и автомобиль продолжает движение. Блондинка вдогонку кричит ужасное слово. Мальчик вздрагивает и замирает, но бонна вдруг улыбается. В самом конце нескончаемого ряда стоит огромная женщина. Её чугунные груди выпирают из пурпурного лифа. Две коротких расставленных могучих ноги обуты в мужские ботинки. Гетры обтягивают налитые икры. Чудовищный отставленный зад похож на зад кобылицы. На бёдра натянута лопнувшая балетная пачка.

Мальчик зажмуривается. Под пачкой нет трусов.  Он открывает глаза. Великанша стоит у двери. Бонна кивает ей и, повернувшись к мальчику, легко проводит пальцами по его щеке. Он замирает, не успев заметить, как бонна, взмахнув ногой, оказывается на заднем сидении. Дверь авто открывается, и гигантская грудь заполняет дверной проём. Открыв рот, прижавшись к сидению, застывает мальчик.   

Огромное тело наваливается на него. Короткие толстые пальцы копошатся в его застёжках. Он успевает повернуть голову. Бонна, не отрываясь, следит за ним. Губы её закушены. Она впивается взглядом в его лицо. И вдруг стремительно закатывает рукав и, запрокинув руку, ослепляет его раскрывшейся чёрной бездной. Мальчик вздрагивает. Последнее, что он успевает увидеть, это — колесо руля, впившееся в огромный мясистый бок.

Он проваливается в судорогу. Он проваливается в неё томительно, долго. Сладкая эта, мучительная боль хватает бёдра, выворачивает и сводит живот. Огромный багровый сосок заполняет его рот. Губы его сжимаются, и неистовость извержения вскидывает лежащее на нём гигантское тело. 

Мальчик кричит, захлёбываясь, и чувствует на своём лице лёгкие пальцы бонны. Они пробегают по щеке, по лбу, они касаются рта.

«Вот и всё, — шепчет бонна, — вот и всё: я влюбилась в тебя!»

Мальчик открывает глаза. Мужским клетчатым платком вытирает балетную пачку большая женщина, стоя у двери их авто. Бонна, склонившись над ним, чуть касается своим полным открытым ртом его сухих обветренных губ.

В молчании едут они домой. Мальчик сидит, замерев, до боли сжав пальцы бонны.

Дома она раздевает его, укладывает в постель.  Садится на край кровати, тихо мурлыча какую-то песенку, кажущуюся ей колыбельной и тонкой, горячей рукой, вздрагивая, перебирает его волосы. Потом вдруг, на мгновение, приникает к нему всем телом и так замирает, дрожа.

Мальчик закрывает глаза. Гигантская грудь снова склоняется над его ртом, грубые мужские ботинки, натянутые на огромные ноги, порванная балетная пачка, руль, впившийся в толстый мясистый бок и чёрная бездна, под распахнутой рукой бонны, наваливаются на него, крутятся в воздухе, переходят друг в друга и обрушиваются на мальчика тяжким сном. Проваливаясь в него, он ещё успевает улыбнуться бонне краем своего детского опухшего рта. 

РИСУНКИ ИСРАЭЛЯ МАЛЕРА