:

Archive for the ‘1995’ Category

А.Шонберг: ВЫБОР ЯБЛОНИ

In 1995, :3 on 22.02.2021 at 22:57

Три этапа основного цикла

развития русскоязычной литературы в Израиле (III)

Издали увидел шапочка,
Подошел поближе — тапочка.
  
 И. Малер

(Здесь далее рассеянье) Чуден, Батенька, город Иерусалим.

Еще вчера того-этого здания не было, еще вчера вместо целого района — один котлован-общак, а сегодня удивишься, как оного не было? Ну?!

Работал я как-то на улице Йоэль-Моше Саломон – ну кто ее знал? — всем объяснял, рисовал, план чертил, по улице Бен-Иегуда до… до чего до? до банка А’Поалим? так не было банка, а было что?

Не поверите, но я видел город без Мерказ Клал.

По прямой – Яффо — от Старого Города к центру стояли черные дома с нежилыми пустыми окнами: еще недавно иорданские часовые шутковали автоматными очередями, и пули носились вдоль улицы, дивясь пустоте ее, отсутствию бегущей цели.

Не было в Иерусалиме мусорников – арабский рабочий любил вместе с недоеденной питой бросить в мусорник и ненужную ему (?) взрывчатку.

«Мешулаш» породил русское слово «шалаш». «Мешулаш» значит «треугольник». Центром Иерусалима был мешулаш — скрещение улиц Яффо, Кинг Джордж и Бен-Иегуда. Этакий шалашик. «Встретимся в центре», — сказали. Это центр?

Мешулаш, рынок и районы Меа-Шеарим, Рехавия, Мошава Германит — экзотическими пятнами проступали на стоптанном паласе Иерусалима.

В чем ходил иерусалимец? — в походной форме (курточка, кеды, рюкзачок, все синего или хаки цвета). Казалось, свистни – евреи, пора! – и они все пойдут.

В витринах магазинов валялись набросом образцы товаров, там джинсы, там колбаса, там спички, и бумажка, объявляющая от руки «Скидка 30%», «Конец сезона», «Окончательная распродажа».

А ведь знаешь, Батенька, не так уж давно совершил я восхождение. И город тот же, ан другой. И Страна.

Другое, ан то самое.

Так ведь и я другой был, хоть и тот же самый. Кто, как не я допытывался в канцтоварах, где можно стержень шариковой ручки наполнить. И косил злым бычьим глазом, когда продавец предложил старый выбросить — новый купить.

На площади Давидки, а был я в Израиле аж два дня, повстречались мне две девушки: сапоги в обтяжку до колен, потом ноги, потом трусики, юбки, попки, маечки до пупка, грудки на мир с удовольствием смотрят, на лице красные круги щек, нос золотым песком присыпан. «Проститутки!» – тихо подумал я. А это была всего-навсего мода с восточными приправами.

А мы? Соседка отказалась от места работы (ставки были заморожены) потому, что начальник потенциальный сказал ей «мотек» (!). А другая соседка, узрев в парке приближающегося к ее детям арабчонка, встала перед ними и забила на него крыльями, заклокотала, закудахтала. А вечером весь центр абсорбции обсуждал подвиг матери, голыми руками прогнавшей террориста, как бабушка Ким Ир Сена японских оккупантов половой тряпкой.

Чуден, Батенька, центр абсорбции. Ходят по дорожкам писатели- поэты, художники да люд ученый. Писательские мостки. А в этом доме жил поэт Р. со своим мужем, тоже поэтом. Берберову читали?

А с кем вы, Батенька, знакомство вели? (Далее следуют варианты – Шаров, Домбровский, Ахматова, Светлов, Чичибабин… нужное вычеркнуть). А как, старик, ты смотришь на последнюю публикацию? (Далее следуют – «Сион», «22», «Время и мы», «Круг», «Огонек», «Московские новости», «Даугава», «Звезда» – нужное вычеркнуть, вычеркнуть к…)

Теплее. Писательские мостки. Писательские семьи. Писательские разборки. Кто возглавит. Идеи. Планы. Дотации. Магазин русской книги.

Еще теплее.

Певец местечка и галута — ой, маменю, ой, татеню — ну, что там в Каганской еврейского? — Сказать, Батенька? – А ну?..

Поэт страдательного залога — а как Вам Генделев? – То есть, батенька? — Ну то, что он делает? – А что он делает? — Ну, стихи? —

Лучший прозаик русского Зарубежья в Израиле – Уж вы-то сами понимаете, что никакой прозы здесь и быть не может, народец мелковат…

Поэт женского полу – читатель-то у меня, а не у Вашего, Батенька, Волохонского или Бокштейна, времечко-то их кануло…

Горячо.

А островроид Израиль летит себе в свои космассы.

Какие же песни мне петь, на коей познания яблони повесить мне кинор, Батенька?

От какой яблони мне недалеко падать, Отче?

Тем временем Менахем Бегин обзывался на Шимона Переса «сталинским шпионом», тот ему, ничтоже сумняшеся – «фашист». И это в самом Кнессете, представляете?

И бывший оптик, назначенный министром финансов, так раскрутил колесо истории инфляции, что лиру не растратить опасно было.

Плачущие солдаты выносили детей Ямита, который должен был быть разрушен. То был, как говорят девушки о поцелуе, «первый звоночек» фалестынскому государству, наросшему на Ливане…

Легкомысленный наш умственный снаряд пролетал над Страной, испуская интернациональные писки. Что мы, беженцы, рассказывали – паспортная система, пороки бесплатного медицинского обслужи­вания, процентная норма…

Но, говорил Тутуола, трудно находиться всем в одной корзине, но еще трудней быть внезапно рассыпанным из нее. Выставляются первые чакры, карма (карма!) ветшает, как платье голого короля, расползается по нитям затертого коврика «Welcome», каррас наплывает на каррас.

Какой Исход, когда Приход! Оказывается, на корабле диссидентов, сами того не ведая, не-ракушками-на-днище прибыли те, кто… Кто?.. мы.

Первой книгой, которую я посмею отнести к русскоязычной израильской литературе, была книга Юлии Шмуклер, пусть и написанная Там. Симптоматично ее название «Уходим из России». Текст был организован на русском языке, но подчинялся иному мифу, если миф это пяльцы, на которые натянут холст нашего сознания, по которому вышиваем…

А тут еще к острову прибило поэму В. Ерофеева. Волновал ли Вас вопрос, почему ее отвергли эмигрантские издательства, почему в самой России она долгое время стояла кабаком на обочине литературного тракта? В России, как известно, судьба-то пальба, а посему поэт не поэт, когда он не гражданин. Обязан. Поэма Ерофеева предлагала иной (не новый, заметим, не новый) подход к литературе. С появлением фотографии живопись вздохнула с облегчением и приступила к своим прямым обязанностям. Литература, кроме как в России (кажется), тоже была свободна от дополнительных обязанностей. Репатрианту- литератору из будущего СНГ, обдумывающему свое литературное бытие, которое, как оказалось, определяется сознанием, «Москва-Петушки» протянули двери выхода в новое, свободное от несвободы, пространство.

Способствовала тому и необычная «еврейскость» поэмы. Христиан­ская легенда об Агасфере – самая еврейская из христианских легенд. «Москва-Петушки», заплыв русской пьяной души, – самое еврейское из произведений русской литературы 60-х. Ибо стремление из Москвы в недосягаемые Петушки, где все будет не так, т.е. хорошо, сродни нашему представлению о душе, которая, покидая тело, невыносимо стремится к Творцу.

И тогда многим карта пошла в руку. Песни Хвостенко-Волохонского, рассказы уже забытого Андреева, великая поэзия двух израильтян, Волохонского и Бокштейна, которых мы и могли бы отнести к нашей русскоязычной, но предпочтем думать, что миф, на поля которого мы вступили, был для них лишь прикрытием, спасением, одеялом на голову от российской служивой музы…

Но уже публикуется странная повесть «Хроника местечка Чернобыль» Гиндиса, уже выдохнула «Снег летучий» Шенбрунн, уже начинает свою евристику Гиршович Л.

И. Шамир публикует путевые заметки (ах, эти жанры воспомина­ний и путешествий, которые удаются всем, почти всем), но поиск нового предложения, нового мулине и новых пялец для новых вышивок мы узнаем-различим и здесь.

Еще пытается собраться в поэта на курортных улицах Тель-Авива В.Тарасов, беря на ладонь черты лица то Волохонского, то Бокштейна и пытаясь прочитать в них свою судьбу.

Э.Люксембург выкатывает на середину мифа «Десятый голод».

И богатырский, во весь рост, встает мачо Каганская Майя с мачете и разрубает гордиев узел пуповины русской (временно-советской) литературы.

И Генделев Михаил – выпустил птицу – выпускает своих железных – чешуйчатокрылых бабочек ливанской кампании и страсти быть любимым.

Другую прозу во дворе-на траве начинает складывать И.Малер.

А в конце восьмидесятых, когда повалили из будущего СНГ не вра­чи, не академики — поэты и художники, парикмахеры и специалисты легкой промышленности, совершает восхождение в Иерусалим Гали-Дана Зингер (в одном лице). Что могло случиться. Оно и случилось.

Возникающая и возникшая новая-другая русская литература не претендовала на единство стиля, задач, идей, не пыталась и не желала быть группой. Объединяло нас А и Б. А – как и героев первой статьи разрыв с так называемой Метрополией. Б – открытие своего и только своего внутреннего почерка, чего и быть не могло в бреднях и тенетах сельдейских той, задачливой литературы.

Необидно, а приветственно для нас написал редактор известного российского журнала: «Я не нахожу вашего места в контексте русской культуры».

Азриэль Е. Шонберг: ПЧЕЛА И МЁДОНОС

In 1995, :4 on 22.02.2021 at 22:01

(заметки  на  полях  русской  поэзии)

 
 Они не больше скажут,
 Чем эта лебеда.
 Ю. Тувим в переводе А. Ахматовой
  
 Когда б вы знали, из какого сора 
 Растут стихи, не ведая греха...
 А. А. Ахматова 

Предуведомление

Автор обязан предупредить, что метода, к которой он прибегает в данной работе, сомнительна и опасна. Конечно, она не есть атомная бомба, зона поражения гораздо уже, хотя и поражает она самого литератора вместо его случайного читателя.

Неосторожное использование нашей методы угрожает таким поня­тиям, как пародия, диалог, влияние, реминесценция, смена стиля…

Мы давно подбиваем славного Зэева Бар-Селла открыть, что «Один день Ивана Денисовича» настолько по всем показателям отличен от писания А.И.Солженицына, что вызывает подозрения в авторстве; рукопись, привезенная из лагеря, вполне могла принадлежать другому зэ-ка. Смотри историю написания «Наследника из Калькутты».

Строки из популярного стихотворения БЛ.Пастернака: «Скрещенье рук, скрещенье ног…» по нашей методе спровоцированы Пушкиным: «Смешались в кучу кони, люди…»; если вспомнить высказывание, если не Цветаевой, то Ахматовой: «Пастернак похож на арабского всадника и его коня одновременно» (впрочем, как гражданин ближневосточной страны, могу засвидетельствовать, что Борис Леонидович не похож ни на того, ни на другого. Он, пожалуй, красивее).

Сучок

В советской неформальной (как было принято писать) поэзии зарегистрировано следующее странное четверостишие:

 Я сижу на вишенке,
 Не могу накушаться,
 Дядя Ленин говорит:
 "Маму надо слушаться!" 

Все в нем на первый (непредубежденный) взгляд странно и непо­нятно. И особенно — связь между первыми двумя строчками и последующими. Или никакой связи? Просто в рифму? Чтоб склад? Ан нет, товарищи. Четверостишие имеет отношение к морально-воспитатель­ным установкам в Союзе нерушимых республик. Сейчас мы это докажем.

Согласитесь, что, хотя и нет ни одного грамматического на то указания, речь ведется от лица женского пола. Вас на это настраивает ссылка на «маму» и, как дополнение, упоминание «дяди».

В народной поэзии обращение дочери к «маме” во многих случаях связано с половыми проблемами: от «не твой черный чемодан» до «мама, я токаря люблю».

Как тогда увязывается требование легендарного Ильича «слушаться маму» с необыкновенным аппетитом девочки? Ну, во-первых, в сленге «накушаться» имеет и второй смысл. Подскажем параллельный вариант — «насытиться». И тогда у нас под вопросом остается лишь первая строчка.

Строчка сия указывает, что если автор четверостишия народ, то народ несомненно культурный, ибо отправляет нас к Баркову:

Коль можно было бы летать… подобно птицам,

Хорош бы был сучок… сидеть девицам.

от – к Державину:

Если б милые девицы 
Так могли летать, как птицы,
И садились на сучках, –  
Я желал бы быть сучочком,
Чтобы тысяча девочкам 
На моих сидеть ветвях... 

и – Пушкину: «Вишенка».

Теперь несложно догадаться, на какой вишенке сидит девочка, на сучке с двумя ягодками. Нарисовать, что ли? И становится понятно, чем недовольна мама и чем обеспокоен дядя Ленин. См. собр. соч.

Загадка портрета  А.Т.

Надеюсь – читатель убедился в возможностях нашей методы. Пользование ею приносит радость победы читателю и радость общения автору.

А если это так, давайте займемся еще одним забавным случаем, имевшем быть на полях русской поэзии.

Перед нами два стихотворения. Первое из них принадлежит поэту-сатириконовцу Потемкину и написано в 1912 году.

ПОРТРЕТ КРАСАВИЦЫ-ТЁТКИ
  
 Мне не очень нравится
 На дагерротипе:
 Я была красавица,
 А теперь вся в сыпи.
  
 Мухами засижена,
 Точно в оспе чёрной,
 Я живу, обижена 
 Жизнию упорной.
  
 Но увы, из плюшевой 
 Рамки нет исхода.
 Знай сиди выслушивай
 Колкости урода.
  
 А урод-племянница 
 Тётку ненавидит,
 Всё-то к рамке тянется – 
 Снимет и обидит.
  
 Застрекочет колкою 
 Речью стрекоза,
 Выколет иголкою
 В пятый раз глаза.
  
 Разольётся хохотом, 
 Радостью спесивой:
 "Что, старушка, плохо там,
 В рамке, быть красивой"?
  
 Долго ль ей забавиться?
 Чем я виновата,
 Что была красавица,
 А она горбата?
  
Ничего стихи, но мы бы с вами их не заметили, когда бы другой поэт не написал "Портрет":
  
 Никого со мною нет.
 На стене висит портрет.
 По слепым глазам старухи
 Ходят мухи,
 мухи,
 мухи.
 – Хорошо ли, – говорю, –
 Под стеклом в твоём раю?
 По щеке сползает муха,
 Отвечает мне старуха:
 – А тебе в твоём дому
 Хорошо ли одному? 

Даже не овладевший нашей методой читатель заметит не просто сходство двух "Портретов", но и зависимость второго от первого:
По слепым глазам старухи
 
 
Ходят мухи,  
мухи,
мухи
 
– Хорошо ли, – говорю,
Под стеклом в твоём раю?
Выколет иголкою
в пятый раз глаза
 
Мухами засижена
 
 
 
– Что, старушка, плохо там,
В рамке, быть красивой?

Колкости урода.

– Что бы это значило?! – Воскликнула княгиня Мария Андреевна, увидев меня со спущенными штанами, а Зойку с поднятой юбкой.

Ах, княгиня, дорогая наша княгинюшка, разве Вам до сих пор неведомо было, что все в мире имеет не меньше объяснений, чем гитик у Науки. (Я однажды подошел к Науке, спросил: «А много у тебя гитик?», ничего Наука не ответила). Из этих объяснений мы и составляем версии, которые впоследствии в законе корим интерпретациями. Может быть, мы в бассейн собирались, а, может быть, на карнавал в Бразилию. А может быть, что еще. Интерпретируйте, княгинюшка, в терпении.

И то: как называется картина – «Исповедь” или «Отказ от исповеди», как называется опера «Жизнь за царя» или «Иван Сусанин», как называется книга… а, впрочем, и кто написал. Разве ФИО автора не входит в текст? (Притом заметим странную вещь, иногда «автор» нас не устраивает; я буду весьма огорчен, если сумеют доказать, что Шолохов – автор романа «Тихий Дон», вот, не проходит оно, несмотря на сундучок, отрытый журналистом Л. Колодным, не ложится имя М.А.Ш. в строку, и все…)

Второе стихотворение, стихотворение-конспект, принадлежит Арсению Тарковскому. Тому самому А.Т., к которому вернулись шестидесятники, будто к истоку, после авангардной музы Е. Евтушенко, Р. Рождественского и схожих.

О самом поэте ходило (бродило) много разных; в том числе о столкновении с Осипом Мандельштамом. Но Сева Лессиг, например, редко хваливший кого-либо без умысла, об Арсении Тарковском отзы­вался с восторгом плюс уважением. Правда, это было в конце 60-х.

Стихотворение написано еще до войны. Если мы признали, что ФИО автора есть часть текста, то должны признать, что и дата, проставленная под произведением тоже. Опять в скобках иногда поэт, более озабоченный проблемами своих будущих биографов, чем самим текстом, ставит под стихом Мышиная Возня, утро, 1996, или 1996, вечер, Берцовый Кость – скобки закрыть. А.Т. публиковал Портрет неоднократно, но только раз (ах, только раз бывают в жизни), проставил дату. 1937. Год репрессий, оговоров, клеветы.

Марья Андреевна, уж коли задалась вопросом, сама должна понимать, что здесь мы имеем дело с семью возможными интерпретациями, которые соответственно обозначим.

Итак: какова связь между стихами двух поэтов?

1. Никакой. (Так, например, у Ахматовой встречаются некоторые образы из моих стихотворений, но поскольку ни я Анну Андреевну, ни она меня не читали, то мы можем говорить о простом совпадении.)

2. Случайно слышанное (читанное). Когда-то забылось, потом проросло, как будто сам сажал, лопух. Бывает. Лебеда. Однажды я и Валька Семенов… Впрочем, не будем отвлекаться.

3. Просто игра, каприз поэта, а возьму и. Вроде как перевод, вроде как переложение, вроде как связь времен, вроде как.

4. Промолчим.

5. Слепая старуха Потемкина показалась Тарковскому, и он решил обзавестись своей.

6. Не смея описать происходящее в 37-ом, А.Т. через свой «сжатый конспект» отправляет нас к основному тексту, который, как ему казалось, вполне соответствовал. И отражал.

7. Или – таким образом – закреплял, словно тайнописью, некое конкретное событие, происшедшее с кем-то. Скорее всего – с ним самим. Тогда: какой автор без особых на то соображений, подставит «я» на место уродливой племянницы, «выцарапавшей глаза» тетке, и теперь — каково ему одному в пустом доме? И еще: это избегание даты, 1937-го. Но ведь пришлось проставить – иначе к чему вся игра?

Вот такие интерпретации, княгиня. А Вы уж выбирайте – на слух, на вкус, на поражение.

Помните, как Вы подрядились в няньки? И как-то, сидючи в парке, покачивая коляску, Вы обратились к няне бабе Дусе: «Мой – просто красавец!», на что та ответствовала: «У моего – происхождение нашенское, и даже по пьяни – побьет – ух, как побьет — но отоварит». Интерпретации. Они же – наши понимания. Кто как дышит (почти цитата – А.Ш.).

Что бы это значило? Чтобы это значило?

 

 

Свободные игры

Теперь нам кажется, бывший читатель, а ныне – вот-вот автор, может приняться самостоятельно за исследования белых полей русской поэзии. Стоит начать со сравнения различных стихов, первые слова которых: «Я не…» (в частности, у О.Мандельштама, Ахматовой, Бальмонта) или «Я читаю стихи…» (Гумилев, Есенин).

Но наиболее оригинальной работой для начинающего иссле­дователя является сравнительный анализ «Ленинграда» О.Мандельштама и «Мой адрес – Советский Союз» Харитонова. Такую работу примет к печати любое современное издание.

Советуем обратить внимание на отдельные совпадения или отталкивания, на понятийные уровни, на точку зрения. Особо подчеркните стремление одного из поэтов к сужению пространства, и противоположное другого. Тему «телефонных адресов» в обоих стихотворениях. И вы докажете, что Харитонов, через годы, споря со злоказненным Мандельштамом, отрицает его пессимистичный взгляд на действительность.

Возникнет вопрос: а читал ли Харитонов Мандельштама? Собственно говоря, это никакого значения не имеет, но – для чистоты исследования – укажите, что уже в конце пятидесятых стихи Мандельштама имели широкое распространение в списках (у меня были), и можно предполагать, что Харитонов был знаком с ними или с Межировым. Так или иначе.

Все.

Анри Волохонский: СКЕПТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ДУШ И О ДРУГИХ ЧАСТЯХ

In 1995, :3 on 08.06.2017 at 20:11

(Печатается в сокращении)

У поэта Высоцкого в песне Говорящего Попугая «Я Индию видел, Иран и Ирак. Я индиивид, а не попка – дурак» замечательная народная этимология: индивид оттого, что Индию видел. Подразумевается формирование личности и рост души в прямой связи со впечатлениями от зарубежных поездок.


Все говорят из Паскаля: «Не философов Бог, а патриархов».
Не всякий Бог нам подходит. Который Бог – не личность, Он уже и не Бог. Может быть, нужно поставить в начало всего – Личность? Но какие виды мы припишем личности, чтоб сделать ее Божеством? Придется нам опереться только на Библию, а это вывод, и правда, совсем нефилософский.
Можно ли, однако, лишить Божество общего значения в сфере чистой мысли? Верно ли, что Божественное философов – на самом деле пустой вымысел? Если вымысел, то есть «плод мысли», то чего стоит догматическое богословие?
Но чем мысль хуже пищеварения? Или зрения и слуха? Или осязания? Что за шовинистический экзистенциализм? И что за апартеид интеллекта?


Мнение Платона о лучшем качестве бытия, когда оно вечное, основано на наблюдениях за небесным сводом. Неподвижные звезды выглядят бессмертными. Они сияют.


Возможно, истинное бытие приходится на грань исчезновения.
То, что существует, имея силу, вес и толщину, скорее всего, живет в неверном правиле.
А Платон, понимая, что вещество невечно, придал вечность невещественному и тем невидимому сообщил много силы.
Однако древняя глубокая интуиция говорит о достоинстве постоянства. На ней основано пристрастие к золоту.
Золото вечное, оно блестит, оно имеет толстое бытие. Его можно зарыть в землю, а потом взять – оттуда, с «той стороны». Золотая броня защищает душу от духа тьмы. На небесах все из золота.
Может быть, мы переносим на Бога качества сакрального царя, вождя, обвешанного блестящими амулетами?
Все, что из списка Кришнамурти, прекрасно по существу: улыбка ребенка, плеск малой волны, легкое дуновение – все это исчезает и возникает. Оно не в бытии, а на границе небытия. Согласимся ли мы вместо Вечного Бога на шаткий призрак? Заставим ли мы Его вникать в наши невесомые забавы?


Платонический взгляд: Истина есть нечто неподвижное. Существует лишь то, что существует вечно.
Вывод: Бог существует вечно.
Тут можно сомневаться. Выражения «Бог существует» и «Бог не существует» в равной мере бессмысленны. Когда их произносят, то не имеют в виду логическую формулу. Например: «Жив Господь!» – воскликнул К. и шумно перекрестился.
Но верен ли сам платонический взгляд?


Да не заподозрят меня в принадлежности к какому – нибудь тайному клану. Сама мысль об этом внушает ужас: принадлежать, играть роль, войти в историю. Бессмертие человеческой памяти, слава в отдаленном потомстве, честь стояния при больших делах. Ах.


Бога следовало бы поставить выше Бытия и Единства.
Следовательно, логически рассуждая, Бог не может не существовать и не быть единым. Поэтому утверждения «Бог един», «Бог существует» должны рассматриваться не как тезисы, а как выкрики.
Удивительна история с омо – и омиусианством. Первое считают истиной, второе – ересью. Но если довольно сложная система взглядов радикально меняет смысл из – за одной буквы, это может означать только, что она неустойчиво сформулирована. Хорошо построенная мысль должна восстанавливаться при искажениях. С другой стороны, даже сильно заблуждаясь разумом, тела людей ведь не перестают существовать. Почему должны гибнуть души?


А св. Феофил говорил так: Человек ни смертен, ни бессмертен, но свободен. К чему склонится, тем и удовольствуется.
Вот мнение, которое приходится считать тонким. Оно проникает даже сквозь воздух могил.
Примерно то же говорил Еврипид, но в тоне не столь оптимистическом: А жить не то же ли, что мертвым быть?
А философ Демонакт на вопрос бессмертна ли душа, отвечал:
Бессмертна, но не более, чем все остальное.


Литератор Померанц сообщил нам, чем занимаются Божественные Ипостаси в свободное время. Они играют. Во что же они играют? В какую игру? Мой друг Авель думает, что в «пьяницу». Я был уверен, что в «носы».


Литератор пишет: «Религия живая, пока в ней есть ереси».
Мне показалось, что у него короткие ноги. Спросил. Действительно, короткие.


Профессор Пятигорский пишет, что он спросил одного индуса о змеях.
– В нашей деревне… – ответил индус.
Дальнейшая речь этой деревенщины передана примерно так. Жители деревни делятся на два класса: «знающие змей» (то есть понимающие космическую эротическую символику безногой рептилии) и «незнающие». Представителей первого класса змеи не жалят.
А про профессора И. мне насплетничали, что он верит в пришельцев.
Какие у нас суеверные светочи!


Свет определяется отличием от местного тепла. Любое тело излучает сообразно своей температуре. Но если кванты излучения чужды температуре тела, это уже не тепло, а свет. Источник света (как Солнце) сам для себя – источник всего лишь тепла, а для Земли его тепло есть свет, так как Земля в двадцать раз холоднее.
В среднем, один квант света Солнца распадается на двадцать квантов земного тепла. Это мера формообразующей способности солнечного света. Когда квант света входит в область земной жизни, он может просто распасться, и тогда его формообразующая потенция исчезнет бесследно. Но он также может, распадаясь, передать эту потенцию в систему пигментов растения или глаза животного, и тогда рассеется лишь часть ее, а остальное создаст форму, информацию, усложнит структуру. Речь здесь о структуре, о форме, а не об энергии. Энергия может оставаться постоянной: сколько пришло как свет, столько ушло как тепло. Поэтому свет (обычный видимый свет) – первая форма.
Существенно также, что форма может исчезать бесследно. Это противоречит оптимистической интуиции, будто бы «ничто в мире не пропадает».
В отличие от того, что думали об этом прежде, вечной оказывается материя, а форма гибнет. И мы не можем выводить бессмертия душ из естественных наук: у нас нет для этого ни фактов, ни вынуждающей логики. Ясно только, что бессмертная душа не может быть формой, а если она форма, то не бессмертна.
Придется считать душу за нечто совсем особое.


Можно верить, будто бы существует особый потусторонний мир, где продолжают свое бытие тени рассеявшегося света, образы распавшихся частиц, лишенных энергии и массы. И там они ожидают всеобщего восстановления. Также и человеческие души.


Стараются различить «видимый свет» и «свет Божества».
Однако и видимый, «физический» свет имеет творящую природу.
Хотят заставить Бога творить все сразу.
Но с точки зрения вечности нет никакой разницы, сотворен ли мир мгновенно, или имеет историю. Выражение «да будет свет» можно рассматривать просто как удачную интуицию, а дальнейшую космогонию изображать по науке. Свет ведь, очень похоже, есть первая из форм.


Физик Л. сказал:
– Нравятся мне эти ваши полунауки: экономика, экология, социология.
На чем же основано мнение, будто физика является «полной наукой»?
Мой друг Авель утверждает, что на ее происхождении от астрологии. Верили, что боги обитают в небесах, на звездах, и что звезды это боги. Будущее зависит поэтому от богов – светил, управляющих нижним миром. Это верно во всяком случае относительно Солнца и весьма вероятно – насчет Луны. В прочих влияниях можно теперь сомневаться. Но раньше верили, конечно, что зная точные правила перемещения светил, можно предвидеть будущее. Подобный взгляд руководил Кеплером и Ньютоном. Механически, небесные системы довольно просты, и математика также оказалась проста. Только в последние годы выяснили, что поведение сколько – нибудь занятных систем в принципе непредсказуемо. Так что репутация физики стоит на суевериях и обманутых надеждах. Законы физики формулируются строго, но будущего из них мы все равно не узнаем.
На это можно возразить о внутренней красоте правил высокой науки. Но и на это можно что – нибудь возразить: что – то ведь нравилось физику Л. и в наших полунауках.


Академик О. сказал:
– Если бы я верил в Бога, я верил бы в Солнце. Оно светит и греет.
У него не хватало пары пальцев на одной из рук. Говорили, будто
писал доносы. Но, возможно, он их и не писал. Говорили ведь такое о многих.


Стукач Олег Ю. говорил:
– Я не хочу в рай – там скучно, все одинаковые.
В доникейское время иные богословы думали, что воплощение твари произошло из – за того, что умы наскучили чистым созерцанием истины.
В сущности, и тот, и эти сомневаются в ценности платонического неподвижного совершенства. Вечность скучна. Звезды жалки. Все, что имеет толстое бытие, не представляет ничего интересного. Третьего Храма не будет.


Говорят: «Страна должна знать своих стукачей».
Так ли это?
Может быть, мы хотим чего–то слишком хорошего? Чего мы вовсе недостойны?
Может быть, лучше их не знать?


И Набоков пишет о каком – то своем дяде: «путешествовал, знал страсти». Тоже, значит, «индиивид».


Выражение Иисуса «пять мужей было, и кто сейчас – не муж» – пословица. Дама из Самарии рассуждала сама с собою:
– Разве ЭТО муж?! – и так всякий раз, как ей случалось обзавестись спутником жизни. Она и воскликнула поэтому:
– Он (т.е., Иисус) мне всю мою жизнь рассказал!
Она ведь так всю жизнь и говорила: «Разве ЭТО – муж?!»
Нужно помнить, что разговор Христа с самаритянкой происходил в большую жару у колодца. Оба, конечно, шутили.


Владыка Никодим скончался в библиотеке Ватикана.
– Поступок даже слишком экуменический, – отозвался один из отцов американской автокефалии.
О Никодиме говорили разное. Мой друг А.П. на личной аудиенции нарочно обращался к нему «монсиньор».
– Дерзок, дерзок, – посмеивался Никодим.


Отец Гавриил и я сильно напились в Вене.
Наутро я застал его сидящим на краешке перед огромными недопитыми пузырями. Он проснулся и произнес проповедь.
– За что мы так любим Богоматерь? За то, что именно Она побудила Спасителя совершить Его первое чудо.
Еще вечером я спросил, как фамилия.
– Бультман.
Мы были уже пьяны.
– Тот самый Бультман?
– Тот самый.
– Неужели тот самый?
Я все не мог поверить, что радикал–теолог–протестант преобразовался вдруг в православного попа.
– Ну конечно тот самый. Кто же еще?
Оказалось – племянник.
Вот оно – первое чудо.
А отец Даниил (знаменитый Даниэль Руфайзен), когда справлял двадцатилетие монашеской жизни, решил попотчевать соотечественников польскою водкой. Собрались. Стали распечатывать бутылку «из Польши». Попробовали, а там вода. Чудо произошло на таможне.


По слухам, архимандрит А.Г. (глава в Иерусалиме так называемых «белых») целомудрием не отличался. Неофит Г. был однажды у них на приеме. Там была еще безумная мать с мальчиком – дегенератом. М. хотел куда – то пройти. Мать его двинула сзади, дитя вцепилось слева. М., человек с прошлым, не выдержал:
– Да что тут за бардак!
Отец архимандрит принял на свой счет и обиделся ужасно.


Католические миссионеры вошли в проблему: как перевести для китайцев «Отче наш», где про «хлеб насущный» – ведь они хлеба – то не едят. Вышли из положения весьма прямолинейным путем: «Рис наш насущный даждь нам днесь».
С японцами было еще проще. Перевели ПЫН (наш насущный).
ПЫН означает по – японски «простая пища». Слово происходит от латинского «панис», хлеб. Его занесли в Японию испанские монахи в шестнадцатом веке.


В Париже все люди, близкие к церкви, глубоко уважали престарелую монахиню мать Бландину. Она скончалась. На панихиду явилось много народу, среди прочих – Солженицын, наездом из Штатов.
Газета писала: «Как, должно быть, радовалась душа покойной, видя среди провожающих ее в последний путь великого писателя Земли Русской».


Нужно ли душе вечное бытие?
Не может ли она обойтись только трепетом, собственным своим «дзинь – дзен»?
Тогда мы возымели бы умственную радость думать, что душа это легкая невечная невесомая форма, в которую облекла себя вечная, тяжкая, косная материя.


Сколько человек живет в Пакистане?


Современный богослов иронизирует:
– Бога (Отца) представляют себе в виде бородатого старика.
А как Его еще можно себе представить? В виде бритого горожанина?


Речь проповедника о Законе:
– Мы повсюду видим Закон. У природы – законы природы. У воров – воровской закон.
Если я не ошибаюсь, это был субботник или пятидесятник.


Подметные письма русских сектантов в Израиле против фарисеев, которые одобряют супружеские отношения в субботу, написаны с употреблением лексики протопопа Аввакума: Ишь, что придумали, бляди…


Табга (Табха) – от «Гептапегон».
Немия – от «ихнемон».
Далманут – от «Магдала». Гимл прочтен как Нун и Хе как Тав.
Генисарет – тетатеза от «Кинерет».
В современном иврите есть два слова «варвар». Одно так и означает «варвар». Второе – «болтун». Соответствующий глагол «лебарбер» означает «говорить попусту».














Александр Ильянен: ПОСЛЕДНИЕ СЦЕНЫ ЛИБРЕТТО «И ФИНН»

In 1995 on 09.12.2014 at 15:35

Ах, лучше совсем не читать календарей и не смотреть завороженно на маятник!
Февраль: неожиданно прочел я в календаре (присланном мне а пропо из Греции моей гранд-дамой меценатом).
По дороге в Академию думал, что значит февраль.
Вуаля: в феврале (нов. стиль) погибает Пушкин, рождаюсь я.
Праздник Армии (выход, день). Годовщина встречи с голубчиком на Мойке (в День Армии, я был выходной).
Я понял: наступают последние дни. Поминальные.
Пока есть время, милая, пока Париж не сожжен, не разрушен, пока мое сердце на ветке своей ет сетера. Н.Хикмет!
Я думаю: пока есть время, пока библиотека не сожжена ет сетера, пока меня не изгнали. Пора собрать читателей и показать им (в танце, голосом — как угодно) избранные места из моего Завещания.
Сцена: дождь льет над Публичной, где я скрываюсь от курбаши, который понял, что меня невозможно разбудить от творческого сна и заставить переводить безбожную лекцию и изображать фигуру в балете: «Защита от шведов».
Утром произошло следующее:
после экзерсисов (боди-билдинг, для мужской красоты), в тренажерном зале, я принял душ и вернулся в комнату номер 18, чтобы участвовать со всеми в сцене защиты. Снял ботинки, ноги положил на батарею по-американски. Для релакса. Взял «Лолиту» в руки, стал читать, ожидая пальбы с Петропавловской крепости: полдень — время ланча. Из соседней комнаты раздается шум бильярда (треск шаров, голоса). «Лолита» ветхого Набокова из рук выпадает, я засыпаю под шум бильярда. Пока я забывался в творческом сне, заходил курбаши. Известно всем, что он сторонник классической (прусской) школы балета войны. Ортодокс. Эта сцена ему показалась безобразно-абстрактной накануне шведской интервенции… спит офицер… без ботинок, без кителя… в кресле… на полу валяется ветхий Набоков… Разве так суждено защищать? Разве так классически изображают? Он уже давно ищет погубить меня.
Другая сцена, пар экзампль: как то (а точнее в субботу) я замыслил побег из флигеля, чтобы укрыться за каталогами Публичной и там переждать. В коридоре у лестницы замешкался, разговаривая с капитаном Николай Евгеньичем о пустяках. В это время сходит по лестнице курбаши в своем костюме черного майора.
Увидел меня — расплакался, стал целовать мне руку, спрашивая:
— Саша, что мне делать?
Я отвечал: исполняйте, что написано. Отправляйте в изгнание, губите христианского офицера.
Катькин сад под дождем. Но и в такую светло-грустную погоду там прогуливаются как по Люксембургскому саду.
Не дай мне Бог походить на Антонэна Арто в психиатрической клинике, сидя в затылок неизвестному читателю, а кругом поют и шепчутся другие дураки. Публичная все же напоминает другую жизнь, Александрию ет сетера. Какая разница кто спалит: шведы, поляки, французы? Или нехристианские мирные народности, поклоняющиеся трусам, бретелькам, носовым платкам (нота бене: видео Панасоник — Зевс их языческого пантеона).
Последние страницы пишу стоя, как любил Пушкин. Вместо секретера каталожные ящики. Под знакомой хрустальной люстрой. Рядом в огромной зале поют дураки, изображая читателей.
Мне стыдно писать стоя как Пушкин: сажусь в кресло у окна, за каталогами.
Смотрю за окно: в Катькином саду спят под моросящим дождем мои читатели. Подремлите, усталые, скоро разбужу! Открою форточку и стану читать из Завещания. Как тоскливо, заунывно поют дураки!
Кричу из окна Публичной библиотеки спящим под дождем:
проснитесь, читатели! пободрствуйте со мной немного!
слушайте из моего Завещания:
прочел я в календаре, что наступил февраль! должно исполниться написанное мною и писавшими до меня!
ваш писатель как христианский офицер будет изгнан курбаши, учеником мага Мартынова, но сам он потерпит бесславное падение. Вашего писателя предадут в руки доцентов, и они ради куска хлеба, любви к лженауке и своих детей погубят его как попугая. Но не плачьте мене под ножом орнитолога ужасным вопиющего: воскресну для жизни вечной ет сетера!
обещаю вам: увидите вашего писателя человеческого в муке и славе его.
Не могу читать: печально поют дураки. Прерываю на этом месте. Собирайтесь в Саду Академии, под окном мансарды. О ревуар!
Сцена падения курбаши, майора Владимира Викторовича
Зрелище, которое поразит многих. Станет неожиданностью. Перед своим неожиданным радением курбаши будет как ни в чем не бывало рассказывать доверчивому офицеру (пар экзампль, майору Алексис Иванычу) о загробной жизни, о метемпсикозе, о тонком слое, огненном слое, о сорока днях ет сетера. Очевидно, будет показывать опыт с гирькой и горкой овса.
Вспомнит вдруг, что участвовал в изгнании меня и преследовании как христианского офицера и охваченный безумием крикнет: я полечу как птица в Египет!
С несвойственной ему расторопностью побежит на чердак, полезет оттуда на круглый купол мансарды и без элементарных летательных приспособлений, деревянных крыльев, пар экзампль, прыгнет вниз… Ах!
Майор, ученик мага Мартынова, забыл, что он не птица и не поэт… Сцена эта напомнит Алексису Иванычу, бедному майору, очень любившему курбаши, известную сцену падения мага Симеона…
Вам, чей глаз (третий в животе) мог бы засверкать при виде майорской крови, говорю: не радуйтесь!
Майор не погибнет, а только испугается и повредит нижнюю конечность. Алексис Иваныч, подполковник дядя Яша, старшие лейтенанты Компот, Сережа, понесут его бережно в клинику Турнера, где полковник Артемьев сделает ему виртуозно операцию остеосинтеза (ничего, старик, скажет, еще в Египет полетишь!) А старая уборщица Анна Андреевна перекрестится и скажет: сик трансит глориа мунди!
Кричу из окна мансарды (зеленая круглая крыша у финбана) читателям, собравшимся в Саду Академии:
радуйтесь и веселитесь, читатели: госпожа Райя, мой меценат, прислала из Финляндии в подарок шведские бархатные брюки! когда б не меценаты!
вот вам еще утешительная весть: весь я не умру. Не верьте доцентам, которые скажут: он мертв. И покажут чучело набитое соломой. Придут другие и будут называться именем моим, но это буду не я, а другие. Мне же будет дарован имидж и язык новый, понятный живым и мертвым. За молчание золотое как на иконах вы полюбите меня еще больше, и любви нашей на будет конца!
Не простудитесь, стоя в талом снегу, все-таки не май. Переходите лучше во двор Академии, буду читать из окна флигеля. Аминь. Детям доцентов: помяните меня не злым, тихим словом, из окна комнаты номер 18 стоящим во дворе читателям кричу: я памятник себе воздвиг нерукотворный! откровение о Памятнике:
это будет выполненный нерукотворно «Триумф лошади Просвещенья», он вознесется с фаллической гордостью над всеми известными конными статуями (пар экзампль: Медным всадником и др.), а также квадригами языческих богов войны, искусства ет сетера;
вот как следует понимать эзотерически изображенное и выполненное нерукотворно: неизвестно в каком стиле создан по законам гармонии. Немногофигурная композиция включает именно три фигуры: в центре возвышается над остальными — Переводчик. Изображенный в виде неукрощенной никем лошади Просвещенья. Фигура писателя: без лир, стил, тетрадей и другой атрибутики. Но, существенная деталь: в такой одежде: бело-синий махровый халат с серебряной брошкой, из- под халата видны изысканные кальсоны небесного цвета (не путать с бирюзовыми — дотасьон д’Армэ), подаренные меценатом из Финляндии, голубые итальянские носки, ее же подарок. Фигура Воинй показана со всей атрибутикой в стиле, — напоминающем конструктивизм.
Эзотерический постамент с медальонами, где изображены различные сцены. Пар экзампль: стены военных подвигов. Защита Одессы, действия в Крыму, Туркмении, в Калуге, Москве. Но, главное, защита Ингерманландии и бывшей столицы от шведов и поляков. Медальон: клятва верности московскому президенту. Медальон: наряженный опереточно под Сусанина герой заводит шведа во двор- колодец, где тот погибает на помойке. Медальон: из любви к отечеству герой танцует а ла Мата Хари и ложится спать с юным шведским лейтенантом. Ет сетера.
Медальоны с изображением жизни в искусстве. Цум Байшпиль: моя постановка балета в казарме (триумф подобный дягилевскому), артистическая деятельность в Театре Иосифовны на Мойке ет сетера. Нота бене: о пропорциях. Фигуры Воина и Писателя по сравнению с неукрощенной лошадью незначительны. Неизвестно чья фигура больше: Воина или Писателя. Это не существенно. Для сравнения можно вспомнить фигурку обезьяны среди других животных, изображенных чугунно на постаменте памятника русскому Лафонтену.
Так вот: фигура Баснописца сравнима по размерам с фигурой Лошади, а фигурка обезьяны с фигурами Воина и Писателя.
Еще: в один из дней вокруг моего нерукотворного памятника соберутся люди. Это и будет день славы, день торжества. Тогда-то и вспомните то, что было обещано вам в пустыне!
В какой именно день февраля произойдет необычное знать не дано.
Понимайте это так: цифры от лукавого, а чистые сердцем узнают о дне по наитию и соберутся вокруг нерукотворного. Но не думайте, что ради нерукотворного произойдет чудное и великолепное собрание. Нет! Ради Пушкина! Там встретятся в жизни вечной живые и мертвые. О приглашенных на Пушкинский праздник: все без исключения читатели Романа, все без исключения действующие лица, не только основные, но и статисты (пар экзампль, моющиеся в бане, посетители туалетов, народ на вокзале, дураки, поющие в Публичной библиотеке и т.д., все занятые в массовых сценах), кроме того те, кто непосредственно в романе не участвуют, но способствовал его жизни. Цум Байшпиль: мои меценаты — на почетных местах, мои начальники. У меня нет такого снобизма как у Г.Гессе — приглашать только сумасшедших!
перед тем как завершить Откровение о Нерукотворном и о празднике (тусовка? простите, не знаю как на слэнг понятно перевести) такую сцену:
в библиотеке им.Скворцова-Степанова, рядом с Троицким собором, недалеко от Варшавского вокзала соберутся в среду Учитель и ученики его. Писатель ваш будет читать избранные места из романа. Закончив чтение, поклонится Мэтру. Мэтр же встанет со своего места и подойдет к вашему писателю и скажет слова: се есть писатель мой возлюбленный, и поцелует его. Писатель же, не веря Учителю своему, скажет только: Равви, Равви, неудобно ученику называться писателем и носить яркую заплату. Но не как я хочу, а как ты. Ет сетера.
В этот момент двери настежь распахнутся, и войдут доценты с ножами и сетями.
У финбана пишу. Ближе к полночи. Желтые фонари своим светом торжественно освещают классический ансамбль крепости, где мы защищаемся от шведов и поляков.
Откровение о доцентах:
в часы томительного бдения приходили доценты в одеждах орнитологов. Мужского и женского пола: мужчины в мятых пиджаках
и брюках. Женщины в мятых юбках, нечесаные, как есть.
В руках держали свои предметы: бирки из жести, кривые ножи для потрошения, снопы соломы для набивания, остальные аксессуары. Кланялись мне и спрашивали: писатель, скажи, что нам делать? Я рассказал им притчу о Хлебникове. Он тоже помышлял стать орнитологом, стремился в доценты. Но, написав о Божьих птицах полстатьи, оглох и ослеп. В ночи прилетали к нему птицы небесные и приказывали: виждь и внемли. Спрашивали: Велимир, Велимир, почто изучаешь ны? Дальше известное, Хлебников раскаялся, дожил до святости и никогда не изучал птиц.
Вам же говорю: исполняйте, что предписано вам. Улавливайте проворно и окольцовывайте искусно, ибо на вас тяготеет проклятие труда, и я не в силах снять его. Истинно говорю вам: в положенный срок и меня поймаете словно попугая. Задушите, на чучело выпотрошите. Но душа моя улетит к Пушкину, тления убежав, как написано. Завещаю вам написать на бирке: наивный де писатель, недостойный ученик Мэтра, примитивист. Сравните меня с Таможенником Руссо, иным же не уподобляя. Еще завещаю вам, не мучайте проклятые бедных ребят. Ни одна слезинка не должна пролиться имени моего ради. Истинно говорю вам: дети ваши доцентские обрадуются об имени моем, ибо одеты будут во все шведское. Аминь. Доценты кланялись низко, спрашивали со слезами: неужели и я буду потрошить? И уходили в ночь.
Еще завещаю вам, читатели мои: не ходите в поминальный день на Мойку, бесноваться с другими над кадавром. Не кричите с ними: Пушкин умер, да здравствует Пушкин! Пусть мертвецы хоронят своего мертвеца. Я обещаю вам Пушкина живого, который явится всем чудотворно, когда соберутся у моего нерукотворного.
Для пушкинского Торжества соберутся также народы, которые я просвещал: арапы, румыны, французы, немцы, евреи, финны, африканские народы, славянские и другие. Настоящий Вавилон. Там же среди народа будет бродить Последний пиит.
Покойная Антонина Евгеньевна, гран-тант, оставившая мне кое- какое наследство, сидит среди гран-дам, моих покровительниц, подруг и меценатов.
Моя бабушка, Мария Евгеньевна, сидит среди философов: Вольтера и Руссо.
Хосе, наконец, возьмет там интервью у пьяной от радости Изабеллы Ахатовны Мессерер.
Среди моих бывших начальников, подполковников и майоров, есть и женщина, командовавшая мной в Публичной библиотеке, где я прислуживал мальчиком. Мои начальники рассказывают, перебивая друг друга, о том, как жалели меня, какие поблажки и снисхождения мне оказывали.
Среди любивших меня и тех, кого я любил, будет и голубчик, в какой-то мере это и его праздник. Он раскается в мелком злодействе, которое совершал против меня. Обидится сам на себя на то, что часто будировал ет сетера. Андрюша, старший лейтенант с судебной медицины, пожалеет, что был со мной неприступным, гордым, чистым и злым.
Но этот день не станет днем Страшного суда: все будут прощены и утешены, как только можно! Их имена уцелеют на скрижалях, откровение о писателях со слободы:
приходили ко мне во флигель ночью писатели со слободы, целовали зачем-то руку и спрашивали: писатель, ответь нам, кто ты есть? кто нравится тебе? подари нам твой Манифест!
Я отвечал им: нравятся мне писатели прошлого, настоящего, а больше всех — Последний пиит! Писатели, от которых не пахнет потом, как от подполковника в очереди летним днем. Разумейте! Искренне говорю вам, что люблю: царя Давида и царя Соломона, писателей верхнего праотеческого ряда; еще: придворную Даму Сей Сенагон, Пруста, Мэтра. Всех, кого Мэтр помянул. Люблю Певца Фонаря, Улицы и Аптеки. Люблю Достоевского, потому что жил и умер у Пяти углов, был поручиком, и за другое. А я есмь писатель иной. Дерзнул писать в постгениальном возрасте, по завещанию Пушкина.
Не постыдился ради веселого имени учиться с юными гениальными. Увидел спасение в словах японского писателя: кто мол до пятидесяти лет не научится, лучше не продолжать. Тяготею к журнализму, как Достоевский и Башкирцева и Жид и другие. Предпочитаю коллажи и декупажи. Русского языка выучить не надеюсь. Блаженны, составляющие тексты деструктивно, ибо они готовят дорогу для Последнего пиита. Чтобы были его пути прямыми. Мне же как финну завещано Пушкиным поминать и писать в ожидании Последнего пиита. Аминь. Задумавшись, писатели со слободы уходили в ночь, откровение о Пушкинской речи:
когда в означенный день февраля (между поминальным днем и днем моего рождения) народ по наитию соберется вокруг моего нерукотворного монумента, и будет оживленно и празднично… и мне захочется, чтобы все забыли обо мне и радовались только о веселом имени… один из первых читателей обратится ко мне со словами: Писатель, произнеси речь о Пушкине!
меня охватит невообразимое волнение: кто я есть? Достоевский или Блок, чтобы о нем говорить? Мне ли о непонятном и необъяснимом феномене докладывать? Может сообщить им, что мне о Пушкине Айги поведал или капитан Романоф в Ялте за год до своей смерти рассказал? В этот момент слетел ангел и шептал: иди и говори! Не бойся ничего, слова сами найдутся. Перед тем как подняться на возвышение типа лобного места или броневика снимаю бархатные шведские штаны, французский шарф, финский пуловер и остальное, надеваю русскую домотканую рубаху и босиком вхожу на помост; кланяюсь во все стороны и озаренный каким-то неземным светом, не узнавая собственного голоса, говорю:
Слезы умиления и восторга текут. Люди плачут! Обнимают друг друга, целуются. Они, своим чистым сердцем увидели Пушкина и прочли правду о нем. Люди из народа кричат мне: прости и ты нас, если что не так. Сенкс! Вери матч!

Занавес

























И.Зандман: ИЗ КНИГИ «ДОДИК-УРОДИК, ИЛИ МЫ, БАЛЕТНЫЕ»

In 1995 on 09.12.2014 at 15:14

КОММЕНТАРИИ

1. Сегодня, когда я полез за мелочью в карман, лопнула подкладка пиджака, и хранимое им уже больше года посыпалось на пол кофейни. Листки, листочки, бумажки, трамвайные, троллейбусные билеты, рыжее петушье перо, записки, каштан, пластмассовый компас, талончики метро, номера телефонов, черновики, лотерейный билет — были собраны все. Несколько двушек закатилось под стойку. Несколько девушек…
Вот и год прошел, как нам по-прежнему негде.

1-а. НЕГДЕ — РАЗ. Расклейщик ночной не укроет газетой,//заложник витрины и тумбы афишной,//знакомец теней прошуршит еле слышно,//с ведерком и кистью исчезнет до света.//И выкатит ночь из трубы водосточной//нечаянный хохот и всхлип неизбежный,//и август под мухой сияет небрежно//лицом из-под шляпы, небритым, отечным.//Как холодно спать неукрытым газетой,//как жестки скамейки, комар донимает.//Расклейщик уйдет, в подворотне растает,//и складывай буквы в слога, пока лето.//

1-6. НЕГДЕ — ДВА. До утра на фонарных стеблях не погаснет//золоченых шаров переулочный свет.//Попрошайкам чумазым не кинут вослед//беглых гласных пяток и шипящих согласных,//не откроют окна ради сумрачных слов,//ради сумрачных снов милосердья и речи,//и гусиною кожей укутает плечи//час ознобов фонарных и рваных мостов.//

1-в. НЕГДЕ — ТРИ. Скорей рассчитаться в вокзальном буфете,//последние капли пролить на пальто,//надеясь знакомых впотьмах не заметить,//чтоб пятен кофейных не видел никто.//Согреть в подворотне озябшие руки//и окна чужие считать — раз, два, три -//и, чтоб не познать лженауки разлуки,//всю ночь до зари обнимать фонари.

2. Казалось, деревья, стены, фонари, казалось, не жили. Во всяком случае, ни вздоха, ни дрожи нельзя было услышать при затянувшемся до ночи рассвете. Они жили отдельно. Отдельной от жизни жизнью. Звук, шелест жизни доносился к ним и от них к нам сквозь мутное зашлепанное стекло. То, что виделось, виделось сквозь мутное стекло.
Они стояли, как люди стоят во сне.
Мы стояли, как люди стоят, проснувшись.
В некоторых окнах еще горели лампы, и было трудно представить себе тех, кто в двойном, из серого и желтого, свете не спит.

3. ГОНИ ИХ, ИМ ПРОСТО НЕГДЕ. Ты сам себе — мартышка,//я сам себе — шарманка,//сами с собой вприпрыжку//до ночи — спозаранку.//Кисейная сорочка//кисейные оборки,//проночевали ночку,//позавтракали коркой//и сочинили строчку//с веселыми словами — //пусть кружит ангелочком//с кисейными крылами//по-над рекой молочной//с кисельными брегами.//

4. Уже ночью темнело. Ненадолго, но вполне достаточно для того, чтобы очевидным стало плохо сдерживаемое недовольство рассветом, зевота пробуждения, сводившая улицы с нами в рассветной дрожи, заставляла всматриваться друг в друга с преувеличенною любовью.
— Ничего. Твое лицо сиреневого цвета.
— Я люблю тебя. Твое лицо сиреневого цвета.
— Сиреневого цвета. Я с тобой.
— Не бойся. Сиреневого цвета.
Несомненно мы стояли в. Мы стояли там. Мы стояли где. Мы стояли среди. В глуби стеклянного сумрака, пока желтый отблеск не высветит алюминиевый котелок, карточную колоду, ручку зонтика, палку лыж, зеркальце электробритвы, взявшись за руки, стояли Зануда и Додик, являя собой пример того, как не надо одеваться в дорогу.
Из глубины стеклянного сумрака они глядели прямо перед собой, и глаза многократно повторили стеклянный сумрак.
Мне хорошо был виден оттопыривавшийся карман пиджака, где угадывалось присутствие этих записок.

4-а. НЕГДЕ — РАЗ. Несносны замашки зеркального плена//ловить заглядевшихся в ложки и лужи,//в осколок стеклянный и, что всего хуже,//в витрины, в очки на носу манекена.//

4-б. НЕГДЕ — ДВА. Очнуться болванкой меж шляпок и сумок//в плену отражений витрин магазинных,//чтоб приторный запах духов и резины//не дал докатиться трамвайному шум.//Стоять на виду, не сгибая коленей,//меж шахмат дорожных, колод непочатых//и ждать среди зонтиков, шляп и перчаток,//пока не откроются двери кофейни.//

4-в. НЕГДЕ — ТРИ (на потерю красного шарфа в серую полоску). Твой шарф потерянный взойдет над мостовой,//когда жива лишь пыль, сиреневые лица//сереют, и, кивая головой,//старуха с зонтиком с небес упасть боится//в кафе, закрытое до девяти часов,//куда спешит листва и холод предрассветный.//Визжит входная дверь на много голосов,//и сумрак уползает незаметно.//

5. «Дон Хиль З.Ш.»

6. Смерть в детстве была беседкой. Той, с красным полушарием крыши, что стояла в шкафу и так редко давалась в руки. Там, на красной макушке, за стеклянным оконцем сидел другой я и, не мигая, смотрел, всегда трех лет от роду.
Домашняя и недостижимо чужая, когда нельзя поверить и ничего нельзя возразить, смерть в детстве была беседкой. Той, из пластмассы.

7. Ленинградский Трамвай.
сер. Т 315
302 023
контрольный
билет Мт 19 3.354-80

8. И если бы пришлось покинуть карман, то и тогда не этот шкаф прельстил бы мои записки, не этот шкаф с повешенным в самых недрах его черным пальто без воротника. Однажды, некоторое время, два года спустя Додик увидел то же пальто утопленным в ванне, вернее — бесформенный комок темной набухшей тряпки, с неизвестными целями погруженной в воду и исключительно по ошибке принятой за то же пальто. Вероятно, предчувствуя страх будущей встречи, Додик боялся повешенного на достойных, слегка погнутых плечиках из зеленой пластмассы.
Внизу, между скомканными галстуками и другими удушающими предметами туалета расположились елочные шары, осколки елочных шаров, брошюра «Молодым супругам» и фотография грудастых толстобрюхих женщин в тростниковых юбочках и с отверстыми ртами.

9. Рассказывают, что в новом 1435 году наш учитель Иккю Седзюн поразил мечом горожан Сакаи.
Пораженные сакайцы спрашивали, к чему буддийскому монаху это орудие убийства в богато изукрашенных ножнах. В ответ наш учитель Иккю Седзюн обнажал меч, дабы всем стало ясно, что он — просто палка. Ярко-красный бамбуковый лишь внешне соответствуют своему званию, а на деле оказываются кем угодно, только не самими собой.
Деревянный, но с виду совсем как настоящий, он сказал им об упадке истинного благочестия лучше китайских стихов.
Не задевай повешенных плечом, — писал я Додику, — и красных труб не возноси галдящих, вооружась раскрашенным мечом из дерева и взгромоздись на ящик, где аист держит в клюве апельсин, и синью осенило этикетку, и огляди заброшенность осин в листве растерянной и дождик редкий, спустившийся с качелей прямо в сад, где ангелы безрукие стоят, и птицы краснозобые меж веток — сердца девиц и некрещеных деток.

10. Наши паломничества на место успокоения графа Стенбок-Фермора окончились также внезапно, как и начались. Поговаривают, что с тех пор в гроте перевелись апельсиновые корки, резиновые колечки и розы из папиросной бумаги. Приблизительно тогда же Витуся стала припадать к могилке Петра Ильича Чайковского. Покойник к ней благоволил. Во всяком случае более, чем господа К. и Толстоногий.

10-а. И — РАЗ. Дождь всхлипывает невпопад,//и óбморочен, обморóчен,//в крестах и ветках зябкий сад//примерил жестяной веночек.//

10-б. И — ДВА. Под чернью восковых старух,//под ангелов разбойный свист// лежит балетный либреттист,//либретто сочиняя вслух.//

10-в. И — ТРИ. Дождь беспризорником тифозным//все бормотал: «Пока не поздно…»,//у синей церкви сбился с ног,//дощатой, как пивной ларек.//

10-г. И — РАЗ. Ты непротянутой рукой//останешься меж роз бумажных,//где голоса не столь отважны,//чтоб слову выклянчить покой.//

10-д. И — ДВА. В трещинах грот из гранита,//и розы чернеют в банке,//ходит ворон по плитам,//по свежим гранитным гранкам.//

11. 1. кошка тапир
2. слон дикобраз
3. жираф мамонт
4. гюрза хорек
5. траурница мангуста
6. иволга лиса
Быть столь похожим на черепаху, носящую его имя? Не на ту, что отражалась в черном отвесном блеске пьянино, но на ту, стремившуюся к отраженной, не постигавшую зеркальной недостижимости пространства. Да и кто бы постиг — за стеной отражающей тьмы, некогда пустота, насильственно заполняемая ветошкой, старыми фотографиями и облигациями Госзайма.
Где же та, отразившаяся в черном отвесном блеске, доступная жестам, недоступная прикосновению?
Здесь, пожалуйста, строчку вопросительных знаков.
?????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????
И один восклицательный ! спасибо. Я знаю, он брат мне.
«Младший», — добавил бы Мамочка. Он никак не может забыть, что Додик велел ему вынуть шпильки изо рта.

12. В ожидании счастья.

13. Две любви к природе.

14. Проблема допустимости скандала.

15. Хоронить кузнечика. Он уже мертв. Только зыбкое, зябкое, сквозное воспоминание цепко держится за ствол травинки, возносящей зеленый факел по имени Лисий Хвост высоко над мертвым. Белый, хрупкий, легкий, рассыпающийся остов, сохранивший всю прыть полета, всю прелесть прыжка в неподвижности. Балетная туфелька в смерти не уберегает обморок танца. Послушный и маленький статист смерти спасает мгновенье staccato. Выверенная конструкция, крошка-скелет, тайное содержимое упругой летучей твари — смысл и душа, прилепившаяся к стволу травинки. Кузнечики не боятся мертвых. Следуя их смычковой природе, по ошибке вложили скрипку в их цапкие конечности, и, кочуя по книжкам с картинками, они неуклюже засеменили на задних (?) ножках (?). Кузнечики не боятся мертвых. Они не знакомы со скрипкой. Они прижимаются нежно к стволу травинки.

Тихо, боясь спугнуть невесомый призрак, ступаешь в траву и протягиваешь руку за миссионерским трофеем. Смолкает трескучая трель. Медленно подставляешь сложенную дощечкой ладонь и нечаянно, ненамеренно, в притворстве смахиваешь неуловимую добычу, смыкаешь корабликом руки. Корабль мертвецов. В нем — маленький бывший трамвай.

15-а. Похороним кузнечика в спичечном коробке//меж листвы земляничной, обманчиво рдяной в болезни,//там, куда муравьи за обугленной спичкой полезли,//а один муравей под рубашку полез по руке.//

15-б. Кузнечика помянем плачем тонким,//травой покроем и поставим точку,//где бабочка рядится ангелочком//с чертами рахитичного ребенка.//

16. сидоров сидоров сидоров сидорелли
вот и сидоров пришел
очень пьяненький пришел
он пришел и говорит
выпить что ли говорит
водочки разве говорит
можно ли сидоров драть столько денег за такую конуру огрызок а
не конура конура в огрызках и что это сидоров здесь на обоях нарисовано когда по потолку ходят на обоях не рисуют необязательно это а-а он никогда не здоровается

17. 356-54-82 Алефа

18. … августа 1980 г. Все пыль гонять в горячечных дворах//тянуться к барбарису в скарлатине//и забывать о льстивых комарах//и находить истершийся полтинник//
все дни считать по пальцам рук и ног//и голову склонять под удареньем//в слове август//приходится оно на первый слог//и сотый глаз не закрывать о Аргус//сколь ожиданья тягостен урок!

18-а. …августа 1980 г. Да полно продлеваться и тянуться//глядеть сбиваясь на раскосые лады//до таволги обкорнанной так куцо//что впору пересохшими воды//выклянчивать озноб озноб в ознобе//в обиде гласные как будто а на о//переменили губы обметавши.

18-б. … августа 1980 г. И навсегда в том августе где встреча/вверх слепнущей ладонью повернулась//в том августе каштановых наречий//в нетвердых шепелявящих посулах//и навсегда немеющее тело//вечернее замкнулось там где встреча//в том августе.

18-в. … августа 1980 г. Воспрянет и уйдет чтоб августом очнуться//изнанкою листов прокравшейся плющом//в том августе что ливнями прельщен//и лужами как будто в этом суть вся//ловить в дожде бесхвостую звезду//лоз вороватых мокрую подругу//и сбыться лиственной оглядкой осребренной.

18-г. … августа 1980 г. Прости до яблочной сентябрьской сердцевины//где бусины смуглеют ожерелий,//что нижутся на ломкий запах прели//для темных игр с молчанием повинным//повинным с головою несеченой.

18-д. …августа 1980 г. И грозди бегствами замкнутся и отпрянут//добычей зрения отторгнутой от век//сухих и безресничных где навек//настигли очертанием багряным -//во всяком случае сентябрь не тяжелей — //не жестом не багровицей виновной//не в сопряжении лозой но словно//забытым виноградом на столе.

18-е. …августа 1980 г. И в сердцевине сумерек в стекле фонарном,//где мальчик пыль размазал по щеке//пролившись ненароком в 6езударных//и слезных гласных в сомкнутой руке//в продленных очертаниях ладони//остановился тусклый шелест листьев//до оклика до дрожи.

18-ж. …августа 1980 г. Растерянность у губ, обида на ресницах//к истершимся ступеням через двор,//протяжны немощи, но ливню не в укор,//что выбелит помарки на странице//6ессонницы и срежет роз свинцовых//в дождливых жалостях коснувшихся виска//всю длительность стеблей.

18-з. …сентября 1980 года. Когда на третью ночь на проводах//тот плод покачивался, превзойдя в размерах//все сущее неточное на сером,//прельстившись винной ягодой тогда//в обманчиво прозрачные глубины//не обернулся в фунтике газетном//плутая между гроздьев голубиных.

19. О нет, до этого мы не опускались! Спать в киношке на последнем сеансе. Спать в изредка плюшевом чреве, а чаще — почти как за партой, на несгибаемых фанерных уступках — не стоится — присядьте. Не подобные в последних рядах прячущим птичьи носы в воротники и поволоку птичьего глаза под ладони (из притворства или так, для утешения лба) — только погреться. Не подобные в последних рядах незамечающим приседания голоса и света — ежевечерне — для соблюдения формы — ежевечерне — двусмысленность смены зеленого и синего на желтый и красный и подмигивание голоса на каждой гласной — а-о-у-э и так упорно — ыуие — только погреться.
Застигнутые врасплох нехитрыми упражнениями, загнанные светом, окруженные голосом и многоречием, частью чревовещательным, тех, кто не спит и, возможно, никогда, мы протягивали друг другу руки, неторопливо сменявшие красный на привычный сиреневый. И когда чьи-то пальцы тянулись в карман за сахаром — два белых параллелепипеда в шуршащей обертке (и надпись — «Дорожный»), в табачных крошках — убежище этих записок оказывалось воистину сомнительным.

20. Особенности отбора выр. средств, направления отбора, диапазон отбора (от великого до смешного), центрическая и децентрализованная композиция, сюжетная и внесюжетная логика мизансцен.

21. Откуда Они все знали? Они говорили: «Смотри, не потеряй перчатку», — и я терял перчатку, и они говорили: «Смотри, не потеряй варежку», — и я терял варежку. И они говорили: «Запиши в тетрадь, что тебя предупредили, а ты не послушал», — и я писал в тетрадь, что они меня предупредили, а я не послушал». И, потеряв варежку, я записал в тетрадь: «Когда они говорили: «Смотри, не потеряй варюшку», — я потерял варюшку».

Как будто это была одна из множества крошек варвар, совершенно одинаковых маленьких девочек, мохнатых и пузатых.

22. Затравлен черный шарф и набок//в одышке свесил бахрому,//и ветер, как безвестный лабух,//затеял в липах кутерьму,//сфальшивил, рассовал созвездья,//соцветья в рваные штаны,//и грянул предрассветной медью,//ночною медью тишины.

23. Мамочке. Молитва Ее круглому лицу,//синюшному с медвяною улыбкой,// молитва Ее медному венцу//из завитков рыжеющих и зыбких,//молитва Ее ангелам в трико//лазоревых и с синими крылами,//дневной звезде над сизою рекой//и двум рукам, сложившимся углами.//

24. На синем пиджачном плече господина К., нашего учителя, свернулась белая нитка. Господин К. укусил за нос орущего сына.
На синем плече пиджака примостилась белая нитка.
— Понимаете, объяснял господин К., — жена ушла, он орет, а у меня — диссертация. Все мы неврастеники. Вот один мой знакомый, профессор Б., засунул сына в ящик письменного стола.
На синем плече белая нитка.

25. Министерство финансов РСФСР тираж выигрышей
Билет денежно-вещевой лотереи состоится
003 Разряд 13 016879 23 августа 1980 г.
Билет
Стоимость билета 30 тридцать копеек 7 выпуск

26. Додик рассказывал мне однажды о произнесении л — лопотание, лепет — назвав воспоминание первым. Так ль-легче и ль-лестно — ласка, лев, лето, любимый. Ловец сЛов, Левша Листвы, Лебедь Ладоней. Но в скрытом, замутненном позднейшими изложениями событий жили первый шаг и первое «дай!», обращенные к коралловым бусам.
Два шага между опорами расставленных стульев, два шага без опоры
расставленных стульев, два шага до коралловой змейки, до обретения сокровищ, до прохладного зернистого прикосновения к ладоням.
Можно взять и трогать, и дергать, и разорвать, и раскатить по углам, и заплакать. И тогда же — или раньше? — или потом? — что было прежде — шаг или слово? еще вцепившись в прутья деревянного колыбельного зверинца, осмысленно или случайно: «Дай, дай, от-дай!» КораЛЛ.

27. 24, ноябрь. «Сто братьев Б.»
9, ноябрь. Концерт. Малов с певицей.

28. См. также 8. Что можно сказать об этих шкафах? Все три бесконечно коричневели, параллелепипедные, неудержимо, неустанно, бесстыдно. Только у одного, служившего буфетом, не хватало створки, и потому хлеб и банку варенья из черной смородины так и не удалось спрятать от взоров. Позже, когда день отъезда в никуда, впрочем, из ниоткуда, стал известен и близок, мы отыскали и пристроили беглянку. Она оказалась редкостно желтой и подошла как нельзя лучше.
Возможно ли расставание?
Мы стащили афишу, где на синем зеленели волосы маленькой Бабы Яги. И оставили подаренные кастрюли.
Выяснилось, что розовая ночная фуфайка с синим петухом на животе забыта там же.
синий зеленый розовый синий
коричневый коричневый желтый

29. Так сумрак прорастет, как шкаф растет в уме,//когда просеют зеркало рябое,//шитье бездушное воздушного разбоя//безобразными О приотворят ко тьме.//
Все О и У в громоздком ришелье — //вот рыбий алфавит — невозмутим и важен -//где сумрак рыбкою как жирный кот приважен//к замочным скважинам в затопленном жилье.

30. /ЗЕРКАЛО/
Принимая рты за боль и боль за речи,//отступая в сумерки пространства//возвещает губы, лбы и плечи//с неизменной тенью постоянства.//
Может быть, одно само с собою.//
Отступив, чуждаясь, на полшага,//остудив ладонь прохладой расстоянья,// возвращает шорох, как бумага,//с неуместным знаком расставанья.//
Если бы одно само с собою.

30-а. Две водяницы, две рыбки, две медузы, две Мелюзины, скользящий чешуйчатый взгляд вялых глаз, владелицы лесбосских осколков на Староневском проспекте, хозяйки невнятных потемок.
— Неужели вы покупаете яйца по 90 копеек?
— Неужели можно ставить пластинки на допотопный патефон?
Две радужные чешуйки пристали к ладоням, вобрав нас, пробиравшихся наощупь. Комната в венце обрезанных проводов озаряла лица неверным заоконным светом белого фонаря.
— Тише, — шептал Додик, натыкаясь на угол кровати.
— Неужели можно терпеть запах никотина?
— Неужели?

31. Об учителях и учениках.

32. О библиографии.

33. Хоронить кузнечика. Обратить его в свою веру, научить тому, что знаю о смерти я. Когда умирают, кладут в деревянный ящик и зарывают в землю. Это страшно. Музыка играет, и много цветов, бумажных, тряпичных. Это красиво.
Коробок выкрасить в черный цвет, чтобы надпись «Хозяйственные спички. Ф-ка «Пролетарское знамя» г. Чудово» не» томила неведомым мертвых. Мох, чтобы было тепло и мягко. Зеленая бусина, чтобы было светло. Клевер, лютик, ромашка и сорванный втихомолку толстый мохнатый розан.
Прощай, кузнечик! Теперь ты все знаешь о смерти. Это не страшно, не страшно. Я расправился с ней, я играю марш на губе, я боюсь.
И Дедушка, поправив дикую гвоздику в петлице, затягивает:
— Са-ловей, са-ловей, пта-шечка, Канаре-ечка жалобно поет…

34. Сант. 249-75-19
Там. 533-26-89
Ир.243-15-22 Отд. 212-34-89

35. Часто моргая, зачарованный, гляжу на лист в нежную клетку, где из-под руки Юлочки вытягиваются волнистые облака, посаженные на кол, вырастают из двух почти параллельных почти круги — деревья, обиталища деревянных девочек, обжитой чертеж ствола и кроны. Без роду, без племени, но так похожи и узнаны сразу. Выхаживаю фонтанчики слез с тайным знанием ивы.

35-а. Не одарить недоуменьем влажным,//беспомощной водою не ужалить,//струею окаянной и протяжной//не уязвить, шепнув:»Какая жалость!»//И только НЕТ в плену полусонета//не ускользнет от каменных младенцев//в пыли и брызгах каменного лета.

35-б. Как нежно низачем тянулось к никогда.//Как бы фонтан, себя державший в клети//из брызг и шепотов, сквозь прутья тянет к детям//свою струю, а те кричат — вода!

36. См. также 25.
7
выпуск
В лотерее разыгрываются выигрыши, перечень и количество которых установлены
условиями лотереи, утвержденными Советом Министров республики.
Владелец выигравшего лотерейного билета может по желанию получить взамен
вещевого выигрыша его стоимость наличными деньгами.
Прием лотерейных билетов для оплаты выигрышей производится
по 30 сентября 1981 года включительно.
Мт. Госзнака. 1980

37. Вопрос. Как располагаются предметы в небесконечном пространстве? Где заполнявшие и окружавшие некогда ломберный некогда стол, где ломберный некогда стол, где Додик, где его стакан с ложечкой, где Мамочка, где его чашка, где № 36 пачка чая, где хранитель, где ангел, где банка черносмородинного варенья бездонная, где стол, где стул, где пиджак на спинке стула, где я в пиджаке на спинке стула, где розовый исподлобный свет абажура и лиц под абажуром, где синий отсвет бархатной стены?
Ответ.
Есть кровати не для девиц. Слишком узкие кровати, сомнамбулические кровати, скачущие по комнате кровати, как подкошенные кровати, для тех, кому лезвие ножа чересчур просторно.

38. К черту указательность.

39. Передача страстей в мизансценах.

40. Пластические рифмы.

41. Это можно было бы даже написать. При свете, при слабом сиянии первого снега шариком, скатанным из чернильной промокашки, влетает контрольная… Или так… В классную, золотую от пыли в сусальном, младенческом солнце, вплывает, оставляя за собой лиловые разводы, диктант… — Смешок застрял в его горле школьным занозистым угольником. — И ужас, холодный и влажный, невзирая на календарные различия, охватывает сердца сорока, склоненных над партами.
Неплохо, правда?
Во всяком случае, нет ничего страшнее, чем вспоминать третий знак числа «пи» под тупым немигающим взглядом Софьи Ковалевской.
А когда восходит солнце Аустерлица, и гуситы принимают участие в восстании желтых повязок, а Карл XII встречается с Марией Терезией тайно на Аркольском мосту…
Ах, не дай тебе Бог испытать на себе милости среднего образования. И знаешь, над зверинцем дробей в линованном небе грамматики х, у и z, обреченные венецианским полумаскам, полтора экскаваторщика, воплотившие условное наклонение, и братец с сестричкой, не поделившие пять яблок на двоих, свысока взирают на разбор причастных оборотов.
Так учил нас McNab, наш учитель, насмешливый (mocking) набоб.

42. Только приближаясь, постигаешь ее простодушное коварство и ничего, ничего общего не желаешь с ней иметь, ведь — послушайте, ну послушайте — так нечестно. Детские хитрости, невинные уловки и крючки, просто крючки и палочки с наклоном. Еще строка этих палочек никогда не выходила ровной, или крючок — палочка — реверанс — царапающий бумагу всплеск пера — неожиданно вторгался в желанно прямой строй.
Равнодушие прописей, где неведомая рука оставила знак совершенства — палочку с петлей.
ничего — никогда — незванно — неведомая — легкая утварь смерти.

43. Мы не были приглашены.//Помоек беспризорный праздник//затеял ветреный проказник//и нарушитель тишины.//
Ноздрю кошачую втянул//и, учиняя 6еспорядок,//до запахов был слишком падок//и позабыл про звон и гул.

44. Об этическом (сократовском) методе.

45. Возможно ли, чтобы слова «ноябрьский вечер» обернулись сентябрьской дорогой, и к тому же, что представляется совершенно немыслимым, двумя сентябрьскими дорогами: сентябрьской дорогой туда и сентябрьской дорогой обратно. Многократность упоминаний сентября оправдана необходимостью подчеркнуть противоестественность метаморфозы.
По сентябрю, по немыслимой сентябрьской дороге туда мы следуем за уже неразличимой в густой синеве провожатой, за Юлочкой нашей.
Не странно ветру улечься дорогой, тем паче, что и дорогой этот путь по изрытому лугу так странно назвать.
Вцепившись в рукав пиджака, Додик повисает и нашаривает сандалию, не желающую следовать дальше. Вполне достаточно сбита подошва и изодраны ремешки, чтобы слиться навсегда с хромающей лжетропой, позволить удержать себя волчцам и зарасти — чем? — всем тем, что произрастает в местах, неподобных лугам Прозерпины. Участь жестянки, блеснувшей ей вслед, возвращенной беглянке представляется счастьем. Но уже не представляется счастьем ночлег, столь неожиданно предложенный, столь неуклонно ускользающий. Ускользающий, подобно ступеням скрипящим, милости чая, совершенному чуду варенья, стульям, на которых сидят, рассказам о стульях, сновиденьям, ускользнувшим под тяжестью сна.
Стулья представляются счастьем при пробуждении. Прямизна спинок, и резная гирлянда, и повторный рассказ об их дешевизне.
Нас не удержишь ни прямизной, ни гирляндой, ни дешевизной. Черпая песок на дорогах, в жарких венках шиповника и рябины, волоча третьей тенью скинутое пальто, Зануда и Додик плутают в поисках немыслимой сентябрьской дороги обратно.
И я выталкиваю из дырявого укрытия капли рябины одну за другой, оставляя в пыли витиеватый пылающий след для Гензеля и Гретель.

46. Нажать вн. кнопку. Появится номер месяца.
Нажать вн. кнопку. Появится число.
Нажать вн. кнопку. Появятся часы.
Нажать вн. кнопку. Появятся минуты.
Часы повременивших улиц, когда же сумрак их оставит, и стрелки ночи заведенной за ним сомкнутся торопливо?
В шесть часов дождь проник под часовое стекло. Он расплющил нос о витрину кофейни.
Стулья опрокинуты, перевернуты, громоздятся один на другом. Мокрая тряпка шлепает по полу.
Большая стеклянная дверь дребезжит, распахивается, дребезжит.
Входят мокрые, встряхивают зонтики. По следам мокрой тряпки несколько мокрых ног. Стулья расставлены. (См. также 45).

46-а. Как серый Пьеро с семенящей походкой//вновь за угол ветер свернул, торопясь//на запах горелого кофе и водки,//споткнулся — ступеньки, упал прямо в грязь.//Где твой помпон,//и где твоя Пьеретта?//
И медная денежка мелкой звезды//рассыпалась в лужу, в потемки, на ветер,//размазывал слезы и требовал мзды,//как серый Пьеро, разревевшийся вечер.//Где твой помпон,//и где твоя Пьеретта?//
Вечерний Пьеро с семенящей походкой,//он шарил в грязи и с колен не вставал,// и все натыкался на хвост от селедки,//и свой балахон на спине разорвал.//Вот твой помпон,//и где твоя Пьеретта?..

46-б. Нанизывал стеклярус сизый,//дробился в стеклах, лужах, ветках//и сопли утирал карнизам//платком в полосочку без метки.

47. Ленинградский
Трамвай
Сер. Т-215
302022
Контрольный
Билет

48. О шотландец прежних времен, раздувающий щеки и мехи волынки! Черный диск воскрешает твои щеки в лиловых прожилках.
Мамочка и Блинчик сидят у окна — ноги на подоконник. О волынщик неведомых времен, сгибающий в такт колени! Черный диск воскрешает твои волосатые колени.
Додик и Зануда сидят у стола, обводя пальцами узоры клеенки. О волынщик безвременных времен, заводящий глаза в экстазе! В комнате длины непомерной от окна к столу, от стола к окну витает печаль утробных мелодий. Небеса гнусавящих звуков. Вознесенье шерстистого брюха.
О волынщик — чревовещательная вечность!


ИЗ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ТАЛАНТЛИВОЙ ПОЭТЕССЫ

Талантливая поэтесса стирала чулок. Простой эластичный чулок так называемого телесного цвета. Хотя представить себе телеса подобной расцветки ей (талантливой поэтессе) казалось делом почти невозможным, но, впрочем, завлекательным.
Вообразив даму немыслимого колера, талантливая поэтесса намылила невыразимый чулок. Дама задвигала ручками, ножками, сдобно и несъедобно выпиравшими из полосатого борцовского трико, и громово запела:
Советский цирк циркее в мире всех цирков.
Трам-та-ра-рам.
Советский слон слонее в мире всех слонов.
Трам-та-ра-ра…
Талантливая поэтесса вздрогнула, скомкала чулок, сжала руку и смотрела, как серые, еле пенящиеся струи заскользили по белому фаянсу. Толстые женщины наводили на нее ужас. Она с обидой вспомнила, как дома ей упорно втолковывали, что она худой, худой, ну прямо тощий мальчик, и как этой осенью, вернувшись с дачи, услышала от кого-то из теток — как мальчик похудел! Значит раньше она была толстой! ТОЛСТОЙ.
Талантливая поэтесса до боли стиснула руку, с чулка капнула последняя серая капля.
Талантливая поэтесса расправила чулок и подставила его под кран. Ей хотелось, чтобы чулок наполнился водой, как наполнялись водой полиэтиленовые мешки, превращавшиеся в мягкие пузатые аквариумы для прозрачных рыб, когда их мыли. Аквариумы покорно меняли форму, подчиняясь нажатию пальцев, но, не стерпев щекотки, прыскали и пускали до неприличия смешной и тонкий фонтанчик. Однако в чулке струя не задерживалась, только, падая, теряла свою форму, форму струи, и вытекала из чулка неопределенным потоком, вроде тех, что в ливень среди струй внезапно обрушиваются на головы растяпам. Непременно все они растяпы, — сердито подумала талантливая поэтесса. Недотепы, раззявы. Это она, она была раззява. И еще — «Как ты похож на своего отца!» — тоже была она.
Опавший чулок не желал обретать форму, несвойственную ему форму; водяная ножка, ножка русалки, впрочем, у них хвосты.
Чулок должен быть чулком!
Невнятным мокрым существом, не задерживающим потоки, но сменяющим свой невыразимый цвет на иной — невыразимый.
Лозунги для чулок.
Чулки для чулок!
Вереницы чулок ползут по асфальту, оставляя извивающиеся влажные следы за собой. Или они тянутся ввысь, подпрыгивая на носках? Это им вряд ли удастся.
Талантливая поэтесса стирала чулок. Так она начнет свои мемуары. Это будут немножко мемуары, а немножко так… Но, в общем, — неприкрашенная правда, страшная в своей наготе. Она вывернет душу и кинет ее миру. И мир ужаснется.
Талантливая поэтесса стирала чулок.
Жесткая фраза. Талантливая поэтесса — конечно, в кавычках. Но ставить кавычек не нужно, они останутся в интонации.
Талантливая поэтесса уже знала, как она кончит. Свою жизнь и свои мемуары.
Талантливая поэтесса распахнула окно, встала на подоконник. Талантливая поэтесса мягко спружинила на мохнатых лапках, распушила хвост и нырнула в подвальное оконце.
Талантливая поэтесса не любила кошек. В возрасте шести лет она обманывала кошек мяуканьем. В возрасте семи лет она презирала ангорскую кошку Эльси, поедавшую куриные котлетки и воробьев. Перед дачным окном, где грезила Эльси, она раскачивалась на носках, едва не валясь в хозяйские ноготки, и строила рожи. Все богатство гримас и оскорбительных звуков бывало исчерпано прежде, чем ангорская тварь соизволяла сморгнуть. И талантливая поэтесса удалялась с гордым видом побежденного.
Талантливая поэтесса не любила кошек. Себя она тоже не любила. Только ужасно жалела. Она знала, что некрасива.
Талантливая поэтесса скомкала чулок и, снова намылив его, поглядела на себя в зеркало. Раньше, когда она еще приставала с вопросами к маме, мама, немного помедлив, отвечала: «У тебя красивые волосы» или «Ты симпатичный». И талантливая поэтесса понимала — это утешение. Что ж, она некрасивая. Зато она умная. С этим никто не может поспорить. У нее тьма идей. И она может сочинить еще тьму. Тьма и тьма — сколько это будет? Задачка для смелых. Тьма и тьма смежили веки, став тьмой, но оставив местечко для света.
Когда закрываешь глаза или щуришь ресницы, видишь красные линии, пятна, круги, оранжевые обручи, голубые расплывающиеся кольца.
Кажется, что кто-то поет, подпрыгивая на одной ножке и тряся седой бородой: «О Патти, Патти, Патти, божественная Патти!», и изо рта его выплывает ряд ноток, круглых, да не совсем. Все как одна с изъяном — приплюснуты то сверху, то снизу, и не поймешь, где у них верх, где низ, как мыльные пузыри.
И еще кажется, что все это глупости.
Господи, почему ей всегда всякая дрянь лезет в голову?
Она только знает, что Божественное пишется с Большой Буквы Б. Бедная Брюхатая Буква Б — с испугом подумала талантливая поэтесса и выжала из намыленного чулка теперь уже рыжеватую пену. Она не станет писать мемуары талантливая поэтесса стирала чулок глупо писать мемуары противно писать про себя.
Струя пронзила чулок и выпала бесформенным потоком. Это был левый чулок. Во всяком случае, чулок с левой ноги. Она всегда забрызгивает левую ногу. В этом даже есть какой-то смысл.
Талантливая поэтесса отжала чулок и повесила его на змеевик. Это было все, что осталось от восьмой драконовой жены. От восемь тысяч восемьсот восемьдесят восьмой драконовой жены. От восемь миллиардов восемьсот миллионов восемьсот восемьдесят восемь тысяч восемьсот восемьдесят восьмой.


ИЗ ПИСЬМА ДОДИКА-УРОДИКА КО МНЕ

А мы как пишем? Транскрипция волнует. Да на фонетике все больше торчим. И волоса наши торчат, даже в железной косе если. А мы от щастия балдеем. И едет к нам логопед литовского языка. К нам едет логопед. Этого можно бы и не писать. Это и так уже ясно.
А еще встречаются немолодые уже люди, умеющие говорить. И любовь к Уткину считающие проявлением хорошего вкуса, в то время как к Алтаузену — плохого.
Говорят об этом грамотным литературным языком, говорят.
В то время как мы сего уже не умеем, не можем, не домогаем, не могем.
У нас, безусловно, есть свои симпатии, пристрастия, приверженности даже, и наоборот, антипатии, и они пристрастны. Кто их не разделяет, тот наш враг, но он этого не узнает никогда, а мы не узнаем, разделяет он их или властвует.

























Пауль Целан: ШИББОЛЕТ

In 1995 on 09.12.2014 at 14:40

С камнями моими выплаканными,
за решётками, втащили они меня
в самую гущу рынка, туда,
где развёрнут флаг, которому я присяги не приносил.

Флейта, двойная флейта ночи: помни тёмный
братский багрец
Мадрида и Вены.

Приспусти свои флаги, воспоминанье.
Приспусти на сегодня, навечно.

Сердце, позволь себя и здесь познать, здесь, в самой гуще рынка.
Выкликни его, шибболет, там,
на чужбине родины:
Февраль. No passaran!

Единорог:
ты знаешь про камни, ты знаешь про воду, приди,
я поведу тебя туда,
где голоса Эстремадуры.


ВДВОЁМ

Вдвоём мертвецы плывут,
вдвоём, омытые вином.
В вине, что на тебя они льют,
плывут мертвецы вдвоём.
Свои волосы в маты вплетая,
они рядом друг с другом живут.
Ты кость свою снова бросаешь
и тонешь в глазу этих двух.


КЕНОТАФИЯ

Рассыпь свои цветы, пришелец, рассыпь их, будь утешен,
ты даришь их глубинам там, внизу,
садам.
Кто здесь лежать был должен, не лежит
нигде. Но мир лежит с ним рядом.
Мир, свой глаз раскрывший
за разным крепом.
Но он держался — ведь всякое он видел —
со слепцами:
он шёл и срывал слишком многое,
он срывал аромат
и те, кто видели это,
это ему не простили.
Тогда пошёл он прочь и выпил каплю странную:
море. А рыбы —
прибились ли рыбы к нему?


ИЗМЕНЧИВЫМ КЛЮЧОМ

Изменчивым ключом ты дом отпираешь, где
мечется снег несказанного.
По крови смотря, что бьёт у тебя
из глаза, иль рта, или уха,
меняется ключ твой.

Меняется ключ твой, меняется слово,
ему метаться с хлопьями.
По ветру смотря, что гонит тебя,
снег комом вкруг слова растёт.



MANDORLA*

В миндале — что стоит в миндале?
Ничто.
Стоит Ничто в миндале.
Там стоит и стоит.
В Ничто — кто там стоит? Король.
Король там стоит, король.
Там стоит и стоит.

Локон еврейский, не будешь седым.
А твой глаз — куда стоит твой глаз?
Твой глаз стоит миндалю навстречу,
Твой глаз Ничему стоит навстречу.
Он стоит к королю.
Так стоит и стоит.

Локон людской, не будешь седым.
Миндаль пустой, королевская синь.

СЧИТАЙ миндаль,
считай то, что горьким стало и тебя пробуждённым держало,
считай с ним меня.

Я искал твой глаз, когда открыл ты его и никто на тебя не
глядел,
я прял ту тайную нить, по которой роса твоих дум соскользнула в сосуды,
что слово хранило, в сердце Ничьё не нашедшее путь.
Только там вступил ты весь в имя, в имя твоё,
шёл ты уверенным шагом к себе.
Взмахнули молоты вольно в колокольне твоего молчания,

подслушанное поразило тебя,
мёртвое и тебя рукой обхватило,
и пошли вы сам-три через вечер,
Сделай горьким меня.
Считай меня с миндалём.


(ПАМЯТИ ПОЛЯ ЭЛЮАРА)

Уложи умершему в гроб слова,
что он говорил, чтоб жить.
Положи его голову среди них,
пусть чувствует
тоски языки,
тиски.
Положи на веки умершего слово,
в котором отказал он тому,
кто ты ему говорил,
слово,
которого кровь сердца его избегала,
когда рука, нагая как его,
того,
кто ты ему говорил,
вплетала в деревья будущего.
Положи это слово на веки ему:
быть может,
войдет в его глаз, ещё синий,
другая, более чуждая синь,
и тому, кто ты ему говорил,
снится с ним: мы.


ГОВОРИ И ТЫ

Говори и ты,
говори последним,
скажи своё слово.

Говори,
но Нет не отделяй от Да,
дай и смысл слову своему:
дай ему тень.

Дай ему довольно тени,
дай ему столько её,
сколько вкруг тебя разделено, ты знаешь, на
полночь, и полдень, и полночь.
Оглянись вокруг:
Видишь, как живо становится кругом —
в смерти! Живо!
Правду говорит, тень говорящий.
Но вот сжимается место,
где ты стоишь: куда же теперь, тени лишённый, куда?
Стой. Тянись вслепую вверх.
Зыбче становишься ты, неузнаваемей, тоньше!
Тоньше: нить,
по которой вниз хочет спуститься звезда:
вниз, чтобы плыть, там, внизу,
где видит себя она мерцающей на зыби блуждающих слов.


ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

Из горы вышел камень.
Кто проснулся? Ты и я.
Язык, язык. Со-звезда. Земля рядом.
Бедней. Открыта. Своя.

Куда это шло? К недозвучавшему.
С камнем шло это, с нами двумя.
Сердце и сердце. Нашли слишком тяжким.
Стать тяжелее. Легче быть.


ГОСТЬ

Задолго до вечера,
заходит в твой дом тот, кто с тьмой обменялся приветом.
Задолго до дня
просыпается он,
и до ухода он сон разжигает,
сон, сквозь который шаги раздаются:
ты слышишь, как мерит он дали,
и туда свою душу бросаешь.


ГЛАЗ ВРЕМЕНИ

Это глаз времени:
взгляд косой под семицветной бровью.
Веко его омывают огни,
слеза — его пар.

Слепая звезда подлетает к нему
и тает на жаркой реснице:
тепло становится в мире,
и мертвецы
пускают почки и цветут.


ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО: ЛИЛИТ ЖДАНКО-ФРЕНКЕЛЬ


* Миндалевидный нимб

























Илья Бокштейн: ПЕРСОНЫ АВЕРОННЫ

In 1995 on 09.12.2014 at 14:30

Виктор Ампиров/Ампиран/Ampiran
Персона Аверонны/Павэрн/Pavern

По одной версии: сошёл с ума
от отсутствия поэтического дара,
проще — от графомании,
хотя стихи Ампирова имели
некоторое хождение в салонах,
женщины к нему так и липли,
хотя Ампиров их избегал,
он был крайне аскетичен,
и мог бы явить в этом отношении
некую биологическую загадку.
Будь Ампиров поэтом (будь он поэтом),
вполне мог бы осуществить
программу: «Не с хлебом, а с Хлебниковым».
Однако осуществил только первую
её часть. По другой версии, Ампиров
стал мистиком йогической теории
и практики — крии (крия/kria) —
регенерации солнечной энергии
т.е. ускоренному перевоплощению
солнечной энергии в энергию живительную
(органическую)
и, наконец, по третьей версии: Ампиров
стал лучшим лирическим поэтом
Великопавии. (Великопавия — страна в Аверонне).


Павел Тронтов/Тронтан/Trontan
Паверн/Pavern/Персона Аверонны

Считал: если я не Данте и не Шекспир, сочинять не стоит.
Поэтому впал в депрессию.
Тронтов комплекс (психол.)/:
1) tront/тронт; 2) tronz/тронз;
3) tronzal’t/тронзальт,
т.ж.: Балакирев комплекс. Тронтов/trontov/ т.ж.: : тронт/tront/
По другой версии Тронтов покончил самоубийством от разочарования в своих стихах и в творческих возможностях своих.


Дубран/Dubran

Мише Дубинову сообщили,
что он избран в Тумре /Tumr/ (загробном мире).
Дубран удивился,
ни в какой загробный мир не верил.
ПОТОМ подумал: что это значит?
И главное: за что?
Законы здесь темны
для комнаты знакомых
секомых со стены.


Венан-2/Venan-2

Второе размышление персоны Аверонны — поэта Игоря Венского

Поскольку в любви всегда плач,
А мир слишком матерчат, груб,
И даже в нежности поверхностен,
Легкомысленная ветреность в любви –
Единственный неквирх.


Суслан/Suslan

— Куда спешат?
— На казнь.
— Кого казнят?
— Тебя.
— Не верю.
Вижу: Он казнён.
— Ты видишь сон.
— А где же Бог?
— Бог наяву.
— Но если я проснусь,
где будет Бог?
— Стоять на голове.


Элохим Кронос и Миша Суславич

Кронос спросил Суславича:
— Я б погиб, если бы не ты.
— Нет, ты стал бы обычным ослопавийским обывателем.
— Это невозможно!
Скорей бы экстермический центр
у меня развился от душевной болезни,
от сознания своего превосходства
и невозможности его проявления.
— Может быть.
Но тогда б не было Трагедии Сознания,
и моя душа бы ушла к другому,
нет, скорей всего, я б действительно погиб,
у меня были покушения на себя.
Суславич:
— Ты был неосознанно мистичен
при всей абсурдности
твоего рассудка.
Кронос:
— Это не так редко
случается, что человек с душою
Шопена или Моцарта
и с сознанием курицы,
видел таких.
Нет, я б совершенно точно погиб.
Разговор этот происходил
на том свете.


Из Мэйер Кунр

Эта книга о том, что было,
и о том, что могло быть,
если б этой книги не было.
Небо тяжело, словно закутанный
в тучи покойник.


Эльгрон /Elgron

Почему, сочиняя серьёзные стихи,
иногда листаю чепуху?
И когда перестал читать чепуху,
увидел живопись.
Она давалась легче, чем стихи,
и временами казалась даже лучше (их),
но не выражала так полноценно,
как слово.
И тогда Эльгрону пришла мысль
о Лонкрельте /Lonkrel’t/
(логотворческой поэзии).
По иной версии, Эльгрон услышал:
один срок тебе для писателя,
другой — для ясновидца.


Арфур/Arfur

Разбирая разных поэтов,
Арфур наткнулся на стих
неуклюже-скрежещущий
и корявый и, конечно, брезгливо
фыркнул.
Однако любимые шедевры
Арфуру разонравились,
и до конца жизни Арфур не понял,
что причина тому — тот гафорх /gaforh/,
стихотворение,
которое показалось Арфуру
неуклюже-скрежещуще-корявым
ввиду чрезвычайной сложности —
сложно — непривычно! — его эльханта
/el’hant/ —
образно-ассоциативных планов. Планов образно-ассоциативных.

После тетрадия (занесения в тетрадь) аверонновского гранха «Арфур». Это стихотворение персоны Аверонны Эльгрона стало так и называться: Гельгрон/Gel’gron/, что значит Гафорх Эльгрона.


Шишчи/Гранх Шаифа-Чимина

Павийские астармы
Шаиф и Чимин
параллельно пришли
примерно к следующему
выводу:
мир — секрет трагедии.
Чем менее вероятно
её решение, тем выше
уровень Богов,
потому что её решение —
это искупление Богами
человеческих страданий,
потому что Боги —
это микарты /mikartim/ —
Художественные миры,
выраженные в предельно
ёмких формах —
символах гронна/gron/
— посмертной эволюции
сознания — ;
искупление микартами
человеческих страданий
частично опирается
на частное решение Денларта
/Denlart/ — художественного
образа истории,
ибо, если искупление
было бы полным,
воскрес бы Единый Бог —
Танум /Tanum/, но НИКТО
не смог бы увидеть его
как гармонический
образ мира /kririmr/ криримр,
glarimr/гларимр, glamr/гламр/,
потому что все человеческие
лица стали б отпечатками
его слепых пальцев,
а теперь он сияет на вершине
загробного мира /Turimr,
Tumr/Туримр, Тумр/
ночного странника Барвура/Barvur/,
и ночной странник Барвур
знает, что небо —
это птичий хвост,
составленный из картин
маленькой Эльвиры (стихотворения)/El’vira/
Бога поэтов (Артьюна)
Игона Ронгима
/Art’un Igon Rongim/,
и маленькая цветная Эльвира (стихотворение)
Артьюна Игона Ронгима,
вращаясь, отнимает
у великого солнца
дневной свет,
и поэтому начинается ночь.


Из книги Киара

В ночной пустыне
изогнувшийся лист —
это тоска.
Таким увидел себя Бог
сжавшийся в точку
оставив чистый лист —
отголосок сожжённого пространства.
И возникла земля —
точка на чистом листе неба —
пересечение Божьей воли
и линии слововолны —
речью олицетворённого времени
и трещина во времени
распространила свет.
И Ангел Божий отделил его от тьмы.


***
Земля — пустыня,
откруглившая себя от самоцвета,
из света оветвившиеся звёзды
и на песке, вы знаете —
каскады — искры стрел.
А из окна знамением
озвученное знамя.

























Леонид Шваб: СТИХОТВОРЕНИЯ

In 1995 on 09.12.2014 at 13:57

***
Ах, чайки кружатся над фабрикой,
Слышится колокольный звон.
Я беден, я вычищаю сточные колодцы
В термических залах.

И первый подземный толчок
Я расцениваю как предательство.
Я обнаруживаю прогорклый запах
Природного газа.

Я обращаюсь к бегущим товарищам:
«Который час, дорогие мои?»
Они отвечали: «Прощай, Александр,
Мы погибли, нам нужно идти».

Они провидчески отвечали:
«Ты распрямишься, станешь субподрядчик, Александр!»
Я пританцовывал, обмирая от страха,
Я не был Александром.


***
Мы будто бы спим, и будто бы сон,
И Фридриху чёрного пива несём.

И Фридрих торжественно, неторопливо
Пьёт, как вино, чёрное пиво.

Хмельное молчанье неловко хранит.
На Эльзу Скифлд, волнуясь, глядит.

Мы будто совещаемся, пусть, мол, их –
И оставляем влюблённых одних.

И ждём, и ждём, и ждём до утра,
И она выходит — пойдёмте, зовёт, пора.

А Фридрих спит и дышит покойно, тихо,
Как будто бы обнимает Эльзу Скифлд.


***
Часы звонят, сердяся и пугая,
Мужчина болен, кожа и скелет,
И женщина, как дерево, нагая,
Переломившись, подаёт обед.

Суп фиолетов, сельдь поёт на блюде,
Мужчина вилкой трогает укроп,
И женщина, прикрыв рукою груди,
Глядит в окно, как в мощный телескоп.

Летает сор, вселенная безлюдна,
Ветра гудят и ходят колесом.
Мужчина дышит осторожно, трудно,
И не сопротивляясь, видит сон.

Он спит помногу, сон приходит часто –
Как будто в доме танцы и кутёж,
И он выводит женщину на чарльстон,
И со спины в неё вонзает нож.


***
На нашей Энской улице
Был исправительный дом,
С копьевидною оградою,
Готическим окном.

Там, заградивши проходную,
Дежурил часовой,
И нашу улицу родную
Считал своей родной.

И днём и ночью музыка
Играла в замкнутом дворе,
И заключённые, как девушки,
Пританцовывали при ходьбе.

И взгляд холодный и сторонний
Через барьер не проходил,
И с неба ангелы Господни
Бросали мишуру и серпантин.


***
Камнями девочки играли в бриллианты,
Заканчивалась Тридцатилетняя война,
И словно перочинный ножичек,
По мостовой катилась рыбья голова.

Дальние овраги фосфоресцировали.
Продовольственные склады тщательно охранялись.
Караульные исполняли комические куплеты,
Как будто артисты.

«О, Господи, — шепталися в домах, —
Мы что-то не очень хорошо себя чувствуем.
Мы, в сущности, наповал убиты,
Как подсказывает сердце.

Предназначения судьбы не применяются в точности,
Отсюда страшная неразбериха.
Мы перекувырнёмся и станем Габсбурги,
Нам хочется блистать, кощунствовать».

На заставах ещё постреливали,
Свободные передвижения были запрещены.
В войсках беспрерывно жаловались на самочувствие:
«Мы не очень хорошо себя чувствуем».


***
Филипп выходит. Ночь бедна, убога,
На перекрёстках мёрзнут патрули.
Жизнь не злопамятна, и дальняя дорога

Дрожит и не касается земли.

Филипп кричит. Испуганная птица
Скрипит крылом и светится впотьмах.
Патруль стреляет, воздух серебрится,
И шторы раздвигаются в домах.

И месяц падает, и, видимо, светает,
И нужно знать, и повторять помногу –
Когда Филипп кричит, патруль стреляет,
И все живые, вот что слава Богу.





























Макс Жакоб: БАЛЕТ, СВЕДЕННЫЙ К РЕАЛЬНОСТИ

In 1995 on 09.12.2014 at 13:38

СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ

СЛАВА, КРАЖА СО ВЗЛОМОМ ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ

Мы прибыли на возвышенность в коляске; леса — оптика заката: замок, колоннада под гнетом герани. Здесь должны играть синтетическую пьесу из всего Шекспира. Какие места, стены, башенки! все эти господа в пенсне, которых я повстречал на верхушке башни! эти ювелирные выставки! эти дамы! (одеваются здесь лучше, чем в Париже). Наконец наступает вечер. Зала в Ланкаширском замке — род Версаля и набита битком. Дамы, полу-Офелии, полу-мещанки; вот пирог с паштетом по-страсбургски, в обличии Ромео — это я! Были и Муне-Сюлли в утренних мятых простынях. Назавтра в стеклянные двери столовой залы ломились друзья; пировали весь день; слуги должны были быть начеку, чтобы они не ворвались. Что это — слава? Кража со взломом или революция?



ДЬЯВОЛЬСКАЯ НОЧЬ

Что-то ужасно холодное падает мне на плечи. Что-то липкое цепляется за мою шею. С неба доносится голос: «Чудовище!», и я не знаю, говорится ли обо мне и моих пороках, или то указывают мне на клейкое существо, цепляющееся за меня.


КОЛОНИАЛЬНАЯ ВЫСТАВКА

Сейсмограф! сейсмограф для измерения колебаний земли.
Моя одежда на стуле была паяцем, мертвым паяцем.



ФАНТОМАС

На дверном молотке потемневшего серебра, грязном от времени, в пыли веков — чеканная голова, подобие Будды, с очень высоким лбом, висячими ушами, на манер матроса или гориллы: Фантомас. Он тянет за два шнура, втаскивая наверх что-то, уж не знаю что. Его нога скользит; его жизнь в опасности; нужно дотянуться до крыши звонка, опередить крысу с ее острыми зубами. Но может, все это лишь чеканное серебро дверного молотка.



ЕЩЕ ФАНТОМАС

Господин и дама, большие гурманы, были вдобавок и очень горды. Когда шеф-повар, с колпаком в руке, приблизился к ним в первый раз и спросил: «Прошу прощения, всем ли довольны месье и мадам?», ему ответили: «Мы сообщим вам через метрдотеля.» На второй раз — ему не ответили. На третий они намеревались было выставить его за дверь, но не решились — ведь то был уникальный шеф-повар. Когда же он подошел в четвертый раз (мой Бог, они жили в Порт-де-Пари, все время одни, скучали ужасно!), они наконец заговорили: «Соус из каперсов восхитителен, но пирог с куропаткой несколько жестковат.» После перешли на разговор о спорте, политике, религии. Этого-то и хотел шеф-повар — ни кто иной как Фантомас.



ПЕРИСКОП МЕНТАНЫ

Перископ Ментаны — подземный грот: изящный прямоугольник в обрамлении скал. В эту рамку попадает и озеро китайских чернил; два ангела, черных лицом, покачивают головами направо, и налево, и наискосок; с краю, у подножия каменной колонны и на уступе скалы — бюрократ в пиджаке, уступающем своим величием природе, почесывает лысый череп. Все это отдает витриной; таков перископ Ментаны.



ПЕТУХ И ЖЕМЧУГ

Пожар, роза на развернутом хвосте павлина.
Большие плоды на карликовом дереве, слишком большие для него. Дворец на утесе крошечного острова. Искусство, слишком чистое для народа.
В Андах на Кордильерах, во хмелю растет виноград, никто его не видит.
Чтобы отомстить писателю, герои, им созданные, прячут его перо.
Поверженный архангел успел лишь распустить свой галстук, а то сказали бы: он еще молится.
Туман, звезда паука.
Ты ошибаешься, добрый мой ангел, зачем эти слова утешения: я плакал от радости.
Так много людей, любящих меня, ждут на палубе корабля, но как туда взобраться?
Перед рассветом собака лает, ангелы начинают шептаться.
Балет, сведенный к реальности: колесницы на алых колесах, боевые пушки, толпа, но превыше всего — небо! небо! настоящее небо! реальность, сведенная к балету.
Тайна в этой жизни, действительность — в другой; если вы меня любите, если вы меня любите, я покажу вам действительность.
Увиденный против света или по-другому, я не существую, и все-таки я дерево.
Пятна на потолках домов суть символы жизни их обитателей: вот два медведя, читающие газету у огня.
Я привел к вам двух своих сыновей, сказал старый акробат Деве на Скалах, игравшей на мандолине. Младший, в хорошеньком костюмчике, преклонил колена; другой нес, на конце палки, рыбу.



КЕНТАВР

Да! Я встретил Кентавра! Это было на дороге, в Бретани: по склону рассыпаны круглые деревья. Он цвета кофе с молоком; у него похотливые глаза и круп, напоминающий скорее змеиный хвост, чем тело коня. Я был слишком утомлен, чтобы с ним разговаривать; мои домашние смотрели на нас издали, напуганные больше, чем я. Солнце! Какие загадки освещаешь ты своими лучами!



В БЕЗМОЛВНОМ ЛЕСУ (отрывок)

В безмолвном лесу не плещет больше волнами, кружится обмелевший ручей.
В безмолвном лесу есть дерево, черное, как сама чернота, и позади дерева — куст, похожий на голову и горящий, и полыхающий пламенем крови и золота.
В безмолвном лесу, куда уже не вернутся Дриады, есть три вороных коня, это кони волхвов — и нет всадников ни на конях, ни где-нибудь еще, и кони те разговаривают человечьими голосами.



ПОЭМА ЛУНЫ

В ночи — три гриба, и они луна. Столь же внезапно, как кричит кукушка в часах, они выстраиваются по-иному в полночь, каждый месяц. В саду — редкие цветы, и они лежат, маленькие человечки, сотнями отблесков зеркала, В темной моей комнате — светлый челнок, качается, ходит, потом два… сияющие аэростаты, отблески зеркала. В голове моей — пчела, говорит, говорит.



БИБЛИОФИЛ

Книжный переплет — золоченая решетка тюрьмы, где тысячецветные какаду, корабли, чьи паруса — почтовые марки, султанши, надевающие райские уборы, пыль своего богатства. Книга — тюрьма для очень бедных героинь, черных пароходов и жалких серых воробьев. Автор — голова, узница большой белой стены (я намекаю на его манишку).



БЕЛИ-БЕРДА

Японский генерал производит смотр армиям Европы. Его длинные рейтузы штопором завиваются к башмакам. В центре войск епископ, в кружевном стихаре, у кухонного стола. Епископ тучен, у него несколько волос на подбородке и налитые водой глаза. Японец проклинает епископа, но вдруг догадывается, что уже встречал его где-то на свете; смотрит на него, отдает честь и проходит.



УЛИЦА РАВИНЬЯН

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку», — сказал философ Гераклит. Однако, выходят-то из реки все те же! В одни и те же часы проходят они мимо, веселые и грустные. Всем вам, прохожие улицы Равиньян, я дал имена знаменитых покойников истории! Вот Агамемнон! вот мадам Ханска! Одиссей — это молочник! Патрокл уже там, в конце улицы, Фараон уже поравнялся со мной. Кастор и Полидевк — дамы с пятого этажа. Но ты, старый тряпичник, ты, приходящий волшебным утром собирать объедки, в тот час, когда я гашу свою добрую большую лампу, ты, которого я не знаю, таинственный, жалкий тряпичник, тебя, тряпичник, назвал я именем прославленным и благородным, я назвал тебя — Достоевский.



БЕЗ НАЗВАНИЯ

Стеклянный ларчик был выкрашен в розовый цвет, да так, что казалось — он красного дерева. Украшения, в нем находившиеся, были украдены, потом возвращены — но кем? «Что ты об этом думаешь?» — говорит мне мать. Я смотрю на драгоценности: несколько аграфов, украшенных одни — камнями, другие — акварельками. Думаю, что вор был просто оскорблен! Он вернул нам драгоценности, потому что они ничего не стоят. Я сам поступил бы с ними точно так же.
— Этот вор честный человек, говорит моя мать, тогда как ты…



МАЛЕНЬКАЯ ПОЭМА

Я вспоминаю свою детскую. Занавески на окнах — муслин, исчерканный узорами; я силился найти там азбуку и, узнавая буквы, превращал их в разные рисунки. Н — сидящий человек. В — арка моста над рекой. В комнате несколько сундуков и цветы, тонко вырезанные по дереву. Но я предпочитал два лепных шарика, скрытые занавесками: я принимал их за головы арлекинов, с которыми не разрешалось играть.


МЕХАНИЧЕСКАЯ МУЗЫКА В БИСТРО

У ворона Эдгара По — нимб, который он иногда гасит.
Бедняк рассматривает плащ святого Мартина и спрашивает: «Без карманов?»
Адам и Ева родились в Кимпере.
У лосося розовое мясо, потому что он питается креветками.



СТРАХ

Они спускаются с горы, ухмыляясь страшно, крича. Они выглядят пьяными, но не пьяны. Я пытаюсь бежать, хотя и знаю, что это невозможно. Тем хуже! конец всему! эти черные люди в масках! Последняя казнь: тех, что выстоят (как предпочитаете умереть?), опустят в кипящую воду. Даже в воспоминаниях нет утешения. Пробудите меня от этого сна, где пот и убийства, пробудите меня прежде, чем я усну.



КРОВАВАЯ МОНАШЕНКА

Исповедальня. Кафедра в форме чаши. Проносят закрытые ларцы, какие-то резные скамьи; тот, в стихаре, все говорит, убедительно двигая руками, но крышки приподнимаются, показываются и исчезают налитые кровью глаза и зеленоватые ладони.



ВРАГ ЦИТАДЕЛИ

Трудно было выстроить эту цитадель благодати. Задремал на часок — и ворвался враг, в черном шлеме, на вороном коне. За ним идет толпа крестьян с серпами и мотыгами: вот бледный, красноглазый, самый яростный из всех. Господи, спаси меня! но поздно.



В ГОМОНЕ БАЗАРА

Под аркады пришли двое чужих, не из города. «Это полицейские из Парижа», — говорили. Будь они из Парижа, они были бы лучше одеты, будь они из полиции — хуже. Их глаза оскорбляли веселье. Назавтра, на свадьбе, мы с Жаком держались за руки, было воскресенье, все гуляли; когда стали кропить святой водой, те двое сгинули, а из
мостовой, в том месте, где они стояли, вырвались языки пламени.

***
Сегодня города представляются мне единственно как рисунок пером или занавес из черных нитей. Крыши домов, верхушки угрюмых равнин. Вчера поля казались мне ковром подвижного шелка.



СМЕРТЬ

Подобно тому, как скисает молоко к грозе, теплая оболочка переваривается грязной водой.



ПОСЛЕДНИЙ ВИЗИТ

Старая барышня!
На ней пелерина из черного шелка; она появляется вместе со своей хромотой, несущей ее глуховатый смех и ее слова.
Она приходит в сад, на склон туманного сада.
Думали она лежит, очень больна.
«Полно! Доктор не приезжает! Вот я сама и приехала вас проведать, объявляю вам, что я умерла сегодня утром в… но я уже не нахожу слов… если в миске вы увидите пламя, это не воск будет таять… это моя душа… да! да!». И — смеяться, все такая же милая.
«Доброго вам здоровья! Я ухожу!»



ГОРОДСКОЙ БАРАБАН

Была загублена прекрасная душа, совершенно новая, чтобы отнести ее к Богу, ее владельцу.



***
Вот по какому признаку узнаете вы проститутку, недавно вышедшую из тюрьмы: три черных нити висят у нее на лбу, от корней бровей до волос.



ГРОБ ГОСПОДЕНЬ

И посреди цемента, совершенно белое, как сахар — цемента для скрепления гробницы — склоненное обнаженное тело, тело Господа.
«Я родился подле скота, умер подле ворья».



ИСПОВЕДЬ ЛУЖЕ, ИЛИ ЛУЖУ К ЧЕРТУ И ПРОЧЕЕ

Стрекоза — голубой штрих, подчеркивающий полуденный зной. Вывод из безмятежности равнин. Стрекоза, подвижная и неподвижная! Она перемещается параллельно девственным небесам, и могла бы служить — она это знает — основанием вечного треугольника. Какой урок абстракции для гнойной лужи! Ее траектория подобна траектории рыбы, но более прямолинейна. Она смиренно парит, словно дух университетского философа. Она не слышит ни жадного кваканья самцов-лягушек, ни шелеста пузырей самок. Стрекоза садится на коротенькую травинку и сливается с ней. Тишина! тишина.
Стрекоза, вы мне сестра! Впереди, словно с помощью тайного ключа, открылась новая лужа, и в первый раз я увидел черное чистилище. На поверхности лужи, на грязных мостках, я заметил
бесполезного епископа на носилках: себя. Невинно-белые ушки в виде тузов — уши демона — принадлежали одному из носильщиков. Нос другого напоминал о профиле чувственного животного — дромадера. О стрекоза, отвлеченная и безмятежная, вот же я — един в трех лицах.
Стрекоза — голубой штрих, подчеркивающий полуденный зной.



***
Стена! гора-стена, чьи корни теряются в страшной ночи. Стена, усеянная вековыми тополями с чужими корнями. Фейерверк или пожар высветил огромную тень, и тополя славы облились кровью.



ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО: РУТ ЛЕВИН И СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ














Н.Мушкин: К ВОПРОСУ О ПАЛЕСТИНОФИЛЬСКИХ НАСТРОЕНИЯХ В ПОЭЗИИ ИГОРЯ ТЕРЕНТЬЕВА

In 1995, :2 on 28.11.2012 at 18:04

«Змий искуситель, подобно клистирной трубке свисающей с Древа Познания Добра и Зла, — он первое начало зарайской жизни и творчества в человеках». Онеже сказано паэтым для тущей клентростепической выразительности. Отщерп смыкает следователь. Ибо досн.
Игорь Терентьев остокардически на хапу ступил и с года 1920 до наших дней при Тель-Альбионе укелеле стшипал. Вслушайтесь на Харбине ступалистыми ушками басмырей. Витеркативно слязил: «Резко очерченный круг сознанья и перепуханная курсистка в глубине комнаты за чертою оседлости Канта». И кустал амидалистически и ямом в ракуке стрыего глиориза.
Позднее заглинил с тарномористскими шлюверсами к кассиологическому сильветонизму Бухштейна и созелом по милу стрюхал, менталосюкая. Тентор этих стрюх саляет на пробу два кеммирических дуальных экзирика мендом брито-семитической калы. И ёмает — лэйви, роук хайл, джаккс уэй, уммаха а-хакир энд пипс. Но жайское бельце апится лоу-лоу и нет сгаломагнических индикрезов отще… Гитик в ощлосах ни бзынь, шагом метряем по Алленби от Белоставского к Лейбошице. Оул-Оул — Зева гундрасти человеческой. Восся а-карамел! Эхиля! Эхиля! Ступ.
Но рэскать талями условясь, нэдма дрюи эльхай.
Вириутально класся сендвсрические куки наляд карсив и метаклические петерпенательные харнгейвы, более манатические в перевензивности хартов, но вместе с тем каталактически чистые и люзиазивные. Не в силах унатареть карлом понтуры. (Базац).
Нестепмоиически кастеляют Бруки Терснтьева к мандаджизму Кукерэйля и Басса. Но мыта не клюп пола, дженкли сьют морэлейн эвейшн. Донс. Халалэнд. Прумис шокн. Свэтчи.
Снытчет паэт и цефата ляет выем. Цефата стогоминирует в коопатическое микрическое сознание даума нашего веросаптического нания соз (вектрисация — моя. Н.М.).
Блэм вам.
Сопоставим с кэдмом из грезинской эппа:

Пир там — мор здесь.
Мука там — отсев здесь.

Терентьев в тэнтот год шхавал в Тыфлыс-Бакуме, совсестро с Занденевичем-Курчаком. Ухал средь марэ Черемыхо дорт зюде, зюде — адла Палистрина. Итут шай-ах. Одеота цефата:

К Занятию Палестины Англичанами

Сойнека жынэйра
Липитароза куба
Вейда лейдэ
Цюбэ
Тука стука вэй
Ойок кйок
Эбь
Хэпцуп
Уп
Пи