1

Разнообразнейшие болезни посещали нас в детстве, среди них странные и необычайные, тяжелые и неизлечимые, против которых бессильны были наши матери. Они старались как могли, пичкали нас лекарствами, полученными от прежних поколений, обременяли нас всяческими заговорами против сглаза, чтобы отогнать ангела смерти и помешать ему собрать его жатву. Дикие травы, кипящий свинец, порошок из костей мертвеца, масло, ежовая шкурка, внутренности коровы – вот лишь немногие из лекарств, испробованных на нас. Источниками снабжения служили «сук эль атарин» (рынок благовоний в старом городе), и растения, которые выращивали наши матери в горшках, расставленных рядами на заборах и по углам дворов.

Эти лекарства иногда выполняли свою функцию, но к ним следует прибавить пылкую любовь матерей, сидевших у детских кроваток ночи напролет без признаков сна, с руками, воздетыми к небесам в молитвах и мольбах. Их сердечные улыбки ободряли детей, метавшихся от боли или жара.

Кто не болел лихорадкой? Время от времени, раз в две недели или раз в месяц эта болезнь возвращалась. Иногда лихорадка обрушивалась на нас каждые три дня («ла тирсиана», как ее называли), или каждые четыре дня («квартанас»). После этой болезни мы казались трупами, тела высыхали, а глаза вваливались. Санаториев мы не знали, и усиленное питание нам не доставалось. Куриный бульон или бульон из говяжей лытки, в который мы макали тонкие ломтики хлеба – вот и все наше питание после болезни. И даже это не всегда доставалось нам.

Если уши наполнялись гноем, их промывали горячим отваром растения с большими листьями, называвшегося «мальве». Это же растение шло в пищу, в особенности как добавка к салату.

Человеку, страдавшему сердечной недостаточностью, готовили клецки из печени черепахи. Мышиные трупы служили лекарством от глухоты. Мышь томили на масле и капали в больное ухо несколько капель. Было известно, что у мыши очень развит слух, и потому свято верили, что ее труп способен излечить любое оглохшее ухо.

Если ребенок спотыкался и падал, на то место, где упал, лили масло или сыпали сахар, а потом собирали их с земли и давали ребенку попробовать.

Если ребенок заболевал желтухой «амарийур», мать приготовляла ему «араза» – скатывала маленький шарик из говяжьей желчи, клала его на «сирино», то есть под открытым небом, чтобы его покрыла роса. Эту жидкость капали в горло больного три раза в день, поминая имена праотцов.

Проверенные лечебные свойства против чахотки («тикия») имела шкурка ежа. После тщательной просушки шкурку клали в изголовье больного или же кидали ее в огонь и давали больному вдыхать запах. Это лекарство называлось «ризо».

Велика была боязнь испуга, наши матери считали его причиной всех травм и болезней. Неожиданная и самая легкая боль считалась следствием внезапного страха. А как изгонять страх из тела? Срывают во дворе несколько листьев растения, называемого «майорана» и оставляют их на целую ночь в кувшине воды, которой с рассветом поили больного. При этом, как во время обрывания листьев, так и во время питья, произносили всяческие заклинания, вращали глазами и поминали имена праотцов. Другим лекарством для изгнания испуга из тела была «ла мумья», смолотая в порошок кость мертвеца. Эта кость называлась «финза» и привозилась из Салоники, и «болиса» Рахель Коэн, одна из иерусалимских знахарок, наделяла маленькими кусочками каждого нуждающегося, совершая богоугодное дело во имя спасения жизни. Кость тонко мололи и давали больному для излечения от страха. Иногда этот обряд устраивался в одном из святых мест Цфата или в пещере Илии-пророка на горе Кармель.

Другим лекарством, испытанным и более знаменитым, в которое верили даже ашкеназские женщины и заказывали его у сефардских соседок, были «ливьянос». Это были кусочки свинца, расплавленные в горшочке с водой, где они принимали различные формы. В горшок, полный кипящей воды, опускали несколько кусочков свинца и листья «майораны», а потом выплескивали все в большую лохань. Бурление раскаленной воды и скворчание кипящего свинца ошеломляли больного. По образам и формам, которые принимал остывший свинец, старая женщина, руководившая действом, объясняла сущность болезни, которой страдал больной. Если «майорана» оказывалась внутри свинца, это был знак, что больной страдает болями ног или рук. Оставшаяся вода служила для исцеления от всех болезней, обнаруженных и необнаруженных. Сперва вливали в горло больного несколько капель, а потом плескали во все углы комнаты. Это лекарство могла изготовить не всякая женщина, а лишь старухи-ведуньи.

Если у человека вздувало живот – это был знак, что он выпил воды «ткуфа». Четыре раза в году запрещено было пить воду из «тинажас», больших глиняных кувшинов, стоявших в углу жилой комнаты за дверью. Специальный человек назначался для провозглашения «ткуфа» (периода), и он назывался «шамаш ди ла ткуфа». Этот человек вставал в синагоге в субботу и произносил следующие слова: «Ирманос! Ки сипаш ки диа… ди ла ора… паста ла ора… но си поиди би бьяр агва… (Братья! Знайте, что в такой- то день с такого-то часа и до такого-то часа запрещено пить воду)». Служка заканчивал словами: «Всевышний хранитель Израиля». В такой день все остерегались пить воду – до тех пор, пока в кувшин не опускали ржавый гвоздь, символизировавший окончание запрета.

Если случалась тяжелая болезнь с евреем в Новый год, тотчас несколько женщин начинали собирать различную пищу «ди сайти кализьяс и ди сайти минзас» (с семи улиц и с семи столов), перемешивали все и давали больному по ложке с каждого стола как средство к выздоровлению.

Самым верным лекарством было «индолько» (карантин), к которому прибегали, когда исчерпаны были все прочие средства. Это лекарство требовало больших приготовлений. «Индолько» приготовляла старуха, приобретшая в этом огромный опыт. Прежде всего больного изолировали в комнате, где с начала болезни не готовили никакой пищи. Дверь комнаты мазали сахаром, плотно накрывали горшки с водой, собирали пищу семи соседей и разбрасывали ее в семи комнатах. Старуха-руководительница не отходила от больного ни днем ни ночью. И если через семь-девять дней больной не поправлялся, его поили водой с «мумья» (порошком из кости мертвеца).

Во все время «индолько» соседи воздерживались от посещения больного из страха перед чертями, бродившими в его комнате. Члены семьи не ели все эти дни мяса, рыбы и яиц.

Рассказывают, что бабка конструктора железной дороги Яффа-Иерусалим Йосефа-бея Навона специализировалась в устройстве «индолько».

Любое средство было пригодно, чтобы изгнать страх. Одно из них – отправление нужды на нееврейском кладбище, действие, зачастую опасное для жизни.

При легких ранах покрывали больное место папиросной бумагой или паутиной. Возможно, поэтому наши матери не спешили убирать паутину в погребах и во дворах. Наши царапины покрывали также луковой кожурой. Порезанные пальцы мы макали в рюмку арака, разведенного водой, вместо йода. К вискам прилепляли кусочки картофеля или ломтики лимона от головной боли. Верным средством от головных болей было венное кровопускание, но только специалисты знали, какую вену на руке нужно вскрыть. Было еще одно лекарство, которое можно было увидеть у парикмахера в высоких банках на полках парикмахерской. Это были пиявки «санджирбоилас», которых принято было приставлять к шее страдающего головной болью или повышенным давлением. Пиявка, насосавшись крови, раздувалась и отваливалась. Тогда ее подбирали и выбрасывали в мусор.

Большую ценность представляла баранья селезенка мильса ди кодриро , отвар которой употребляли в питье. Известный греческий врач, доктор Мазараки, говаривал, что все дни, когда он пил отвар селезенки, он словно получал порцию крови.

Лекарством от болей в животе служили пилюли из черного перца, обернутые в папиросную бумагу, обычно имевшуюся в доме. Кстати, наши родители курили сигареты, отличавшиеся от принятых в наши дни. Что делали? В кармане носили пачку табака с книжечкой из десятков тоненьких листков бумаги. Желавший закурить вырывал из книжечки один листик, подув на него, чтобы отделить от всех остальных. Листик держал между двух пальцев одной руки, а второй рукой втискивал в него щепотку табака. После этого подносил края листика к языку, смачивал их и склеивал. Так родилась сигарета.

Когда гостя угощали сигаретой, ему предлагали пачку табака с книжечкой бумаги, и он изготовлял себе сигарету по вкусу, т.е., толстую или тонкую. Метод изготовления сигареты отражал в известной мере нрав человека. Мне помнится, что отец всегда улыбался, когда его большой друг Авраам философ делал себе толстые сигареты. Когда моя курящая (что было необычно для женщины) бабушка гостила в нашем доме, сигарету по ее вкусу отеи всегда приготовлял сам. Это был знак любви и уважения к почтенной жидкость капали в горло больного три раза в день, поминая имена праотцов.

Проверенные лечебные свойства против чахотки («тикия») имела шкурка ежа. После тщательной просушки шкурку клали в изголовье больного или же кидали ее в огонь и давали больному вдыхать запах. Это лекарство называлось «ризо».

Велика была боязнь испуга, наши матери считали его причиной всех травм и болезней. Неожиданная и самая легкая боль считалась следствием внезапного страха. А как изгонять страх из тела? Срывают во дворе несколько листьев растения, называемого «майорана» и оставляют их на целую ночь в кувшине воды, которой с рассветом поили больного. При этом, как во время обрывания листьев, так и во время питья, произносили всяческие заклинания, вращали глазами и поминали имена праотцов. Другим лекарством для изгнания испуга из тела была «ла мумья», смолотая в порошок кость мертвеца. Эта кость называлась «финза» и привозилась из Салоники, и «болиса» Рахель Коэн, одна из иерусалимских знахарок, наделяла маленькими кусочками каждого нуждающегося, совершая богоугодное дело во имя спасения жизни. Кость тонко мололи и давали больному для излечения от страха. Иногда этот обряд устраивался в одном из святых мест Цфата или в пещере Илии-пророка на горе Кармель.

Другим лекарством, испытанным и более знаменитым, в которое верили даже ашкеназские женщины и заказывали его у сефардских соседок, были «ливьянос». Это были кусочки свинца, расплавленные в горшочке с водой, где они принимали различные формы. В горшок, полный кипящей воды, опускали несколько кусочков свинца и листья «майораны», а потом выплескивали все в большую лохань. Бурление раскаленной воды и скворчание кипящего свинца ошеломляли больного. По образам и формам, которые принимал остывший свинец, старая женщина, руководившая действом, объясняла сущность болезни, которой страдал больной. Если «майорана” оказывалась внутри свинца, это был знак, что больной страдает болями ног или рук. Оставшаяся вода служила для исцеления от всех болезней, обнаруженных и необнаруженных. Сперва вливали в горло больного несколько капель, а потом плескали во все углы комнаты. Это лекарство могла изготовить не всякая женщина, а лишь старухи-ведуньи.

Если у человека вздувало живот – это был знак, что он выпил воды «ткуфа». Четыре раза в году запрещено было пить воду из «тинажас» – больших глиняных кувшинов, стоявших в углу жилой комнаты за дверью. Специальный человек назначался для провозглашения «ткуфа” (периода), и он назывался «шамаш ди ла ткуфа». Этот человек вставал в синагоге в субботу и произносил следующие слова: «Ирманос! Ки сипаш ки диа… ди ла ора… паста ла ора… но си поиди би бьяр агва… (Братья! Знайте, что в такой- то день с такого-то часа и до такого-то часа запрещено пить воду)». Служка заканчивал словами: «Всевышний хранитель Израиля». В такой день все остерегались пить воду – до тех пор, пока в кувшин не опускали ржавый гвоздь, символизировавший окончание запрета.

Если случалась тяжелая болезнь с евреем в Новый год, тотчас несколько женщин начинали собирать различную пищу «ди сайти кализьяс и ди сайти минзас» (с семи улиц и с семи столов), перемешивали все и давали больному по ложке с каждого стола как средство к выздоровлению.

Самым верным лекарством было «индолько» (карантин), к которому прибегали, когда исчерпаны были все прочие средства. Это лекарство требовало больших приготовлений. «Индолько» приготовляла старуха, приобретшая в этом огромный опыт. Прежде всего больного изолировали в комнате, где с начала болезни не готовили никакой пищи. Дверь комнаты мазали сахаром, плотно накрывали горшки с водой, собирали пищу семи соседей и разбрасывали ее в семи комнатах. Старуха-руководительница не отходила от больного ни днем ни ночью. И если через семь-девять дней больной не поправлялся, его поили водой с «мумья» (порошком из кости мертвеца).

Во все время «индолько» соседи воздерживались от посещения больного из страха перед чертями, бродившими в его комнате. Члены семьи не ели все эти дни мяса, рыбы и яиц.

Рассказывают, что бабка конструктора железной дороги Яффа-Иерусалим Йосефа-бея Навона специализировалась в устройстве «индолько».

Любое средство было пригодно, чтобы изгнать страх. Одно из них – отправление нужды на нееврейском кладбище, действие, зачастую опасное для жизни.

При легких ранах покрывали больное место папиросной бумагой или паутиной. Возможно, поэтому наши матери не спешили убирать паутину в погребах и во дворах. Наши царапины покрывали также луковой кожурой. Порезанные пальцы мы макали в рюмку арака, разведенного водой, вместо йода. К вискам прилепляли кусочки картофеля или ломтики лимона от головной боли. Верным средством от головных болей было венное кровопускание, но только специалисты знали, какую вену на руке нужно вскрыть. Было еще одно лекарство, которое можно было увидеть у парикмахера в высоких банках на полках парикмахерской. Это были пиявки «санджирбоилас», которых принято было приставлять к шее страдающего головной болью или повышенным давлением. Пиявка, насосавшись крови, раздувалась и отваливалась. Тогда ее подбирали и выбрасывали в мусор.

Большую ценность представляла баранья селезенка мильса ди кодриро, отвар которой употребляли в питье. Известный греческий врач, доктор Мазараки, говаривал, что все дни, когда он пил отвар селезенки, он словно получал порцию крови.

Лекарством от болей в животе служили пилюли из черного перца, обернутые в папиросную бумагу, обычно имевшуюся в доме. Кстати, наши родители курили сигареты, отличавшиеся от принятых в наши дни. Что делали? В кармане носили пачку табака с книжечкой из десятков тоненьких листков бумаги. Желавший закурить вырывал из книжечки один листик, подув на него, чтобы отделить от всех остальных. Листик держал между двух пальцев одной руки, а второй рукой втискивал в него щепотку табака. После этого подносил края листика к языку, смачивал их и склеивал. Так родилась сигарета.

Когда гостя угощали сигаретой, ему предлагали пачку табака с книжечкой бумаги, и он изготовлял себе сигарету по вкусу, т.е., толстую или тонкую. Метод изготовления сигареты отражал в известной мере нрав человека. Мне помнится,что отец всегда улыбался, когда его большой друг Авраам Философделал себе толстые сигареты. Когда моя курящая (что было необычнодля женщины) бабушка гостила в нашем доме, сигарету по ее вкусу отецвсегда приготовлял сам. Это был знак любви и уважения к почтенной старой даме. Еще сегодня у арабов принято достать сигарету из пачки и поднести ее гостю в знак признания и уважения.

Летний сезон в Иерусалиме изобиловал плодами и овощами, которые приносили в город феллахи из ближних деревень. Рынки ломились от огурцов, «кокомброс» (кабачков), «мискавис» (абрикосов), чьи сладкие косточки мы любили съедать, разбивая камнями, инжира, а также винограда, арбузов и дынь, которые мы ели с кусками хлеба и творожным сыром. Эта привычка, изумляющая моих детей и внуков, у меня осталась до сего дня.

Эти фрукты мы ели обычно дома. А был один фрукт, который обычно ели на улице, около корзин и «сахар” (фруктовых ящиков) феллахов, и от которого сходили с ума все дети. Это была сочная, сладкая сабра, которую феллахи профессионально чистили собственноручно своими круглыми, ржавыми ножами. Душа взрослых тоже жаждала сабры, и они еще ранним утром, особенно в месяце Элуль, после покаянных молитв, успевали уплести десять или двадцать плодов, никогда не сознаваясь, что подходили к ним близко.

Сабра, которую ели в огромных количествах, вызывала сильные кишечные боли и высокую температуру. Немедленно мобилизовали соседских старух, «врачих”, денно и нощно готовых к услугам, и те спешили к постели больного и устраивали ему «истомагаль». И вот что такое «истомагаль»: берут вышедшую из строя сковородку, наливают в нее масло, кладут кусочки мыла, изготовленного в Шхеме, добавляют золу, бывшую в каждом доме, а также перец, смешивают все в подобие омлета. Этот омлет кладут на живот больного «а ла бока диль корасон» (т.е. перед сердцем). Когда больной вспотеет, немедленно меняют одежду. Когда жар спадал, его кормили ”уна джорба ди ароз» (рисовым супом). Банки («бьянтозос») устраняли простуду и сильный кашель, но оставляли на несколько дней круглые черные следы на спине.

Банки встречались в каждом доме и приобретались у арабов Хеврона, города, известного во времена турок как центр стекольной промышленности. И так же как банки, привозились оттуда цветные стеклянные браслеты, которые носили наши сестры на своих маленьких запястьях. Арабские торговцы называли банки «касат ава ахсан дава» (т.е., воздушные банки – испытанное лекарство), и так они выкрикивали, проходя нашим кварталом. Банки служили лекарством от «фонтада» (воспаления легких). Брали вату или листки бумаги, поджигали и совали в банки, которые затем прилепляли к спине. Иногда еще добавляли крахмал («нишисти»), оттягивающий кровь.

Но все эти лекарства были ничем в сравнении с испытанным средством от всех болезней – а именно с касторкой. Это лекарство встречалось почти в каждом доме. Если же его не оказывалось – посылали одного из детей в аптеку, и аптекарь за гроши выдавал ему полстакана касторки.

Нас охватывала дрожь, когда мы слышали, что приговорены к принятию касторки. От одного ее вида, еще не попробовав, мы впадали в панику и начинали лить слезы, умоляя матерей избавить нас от касторки. Но все наши молитвы были напрасны, и полный стакан стоял на столе – половина касторки, половина лимонного сока или вина. В этот момент мать демонстрировала весь свой дар убеждения, и, если это не помогало, звала на помощь отца, бабушку, а также тетушек и соседок. Она рассказывала истории, давала обещания, но страх не оставлял нас. Одну из таких историй _ПОМню до сих пор. «Твой покойный дедушка, – рассказывает моя мама с присущим ей очарованием, – не только выпивал стакан касторки до дна, но еще и вылизывал его пальцем». И она водит пальцем по воздуху и прикладывает его к губам. «Как же это?» – спрашиваю я себя в недоумении и с изумлением смотрю на маму. И так время от времени мне рассказывалась эта история про дедушку. Я любил своего деда, который умер, когда мне было пять лет, и чей статный облик я хорошо помнил.

Все средства убеждения испробованы, но я продолжаю сопротивляться. Тогда мама применяет последнее средство. Она говорит: «Скорее, ведь еда пригорает, и мне нечего будет подать вам на обед». Мамино лицо грустнеет. Тогда мне делается ее жаль, и я отдаю свой нос в ее руки. Она зажимает мне ноздри, и я опрокидываю в разинутый рот всю касторку до донышка.

2

Самой серьезной болезнью, которой мы страдали в детстве, была глазная болезнь. Иерусалимские улицы летом были покрыты пылью, зимой – глиной и грязью, воды не хватало. Мылись мы недостаточно. В летние дни раз в день по улице Яффо проезжала муниципальная повозка и «увлажняла» пыль на несколько часов. Как сейчас вижу эту медленно ползущую повозку, за которой следуют мальчишки и мочат руки и ноги под тонкими струйками воды, брызжущими из трубы. Иногда, в отсутствие повозки, брали бурдюки с водой и опрыскивали из них улицы. В переулках Старого города было гораздо грязнее. Каждая улочка и переулок служили нужником и сточной канавой. Когда мы проходили этими улочками, в нос ударяли столь ужасающие запахи, что приходилось зажимать ноздри. В 1910 году в городе разразилась эпидемия холеры, и в октябре муниципалитет решил запретить жителям Иерусалима выливать помои на улицу. Для осуществления этого запрета были назначены шестеро инспекторов с окладом в сто двадцать пять фошей в месяц.

Популярной глазной врачихой была «Ципора ла польбира» (Цилора-опылительница), или, как ее еще называли, «Ципора ла кордиа». Она была тещей хахама Рахамима Мизрахи и жила вблизи «Лас трис кеилот» (трех синагог), то есть Истанбульской синагоги, «Иль кааль джико» (Малой синагоги) и «Иль кааль ди талмуд тора».

Признанной врачихой была болиса Рика ди Панижиль, мать главного раввина Элиягу Панижиля. Болиса Рика занималась только «кайвер», т.е. знатью, семьями уважаемыми и почтенными, и своими родственниками. Она тоже пользовалась порошком, которым опыляла глаза.

Но не только сефардские женщины занимались лечением глаз. Рейзеле Файнштейн тоже была известной врачихой. Ее прозвали «Рейзл-капельница”, потому что она закапывала в глаза двухпроцентный раствор купороса для домашнего употребления. Эта многодетная Рейзеле лечила в основном младенцев. Ее муж раби Давид Файнштейн носил штремл. Он служил секретарем американского консульства в Иерусалиме.

Методы лечения Ципоры-опылительницы были разными, в зависимости от состояния глаз. Столь же разными были методы приготовления порошка. Например: брала хлебную лепешку, вроде питы, клала внутрь «канадский сахар» (колотые кристаллы) и ставила в печь. Когда сахар плавился, она тонко молола его и просеивала. Сахарную пудру смешивала с «польво ди Мицраим» (египетским порошком) белого цвета.

Кроме «польво», применялись и другие средства. Например, «катра». Брали яичный белок и пускали в глаза, чтобы вытянуть из них жар. Блаженной памяти Хаваджа Йосеф Баразани рассказывал мне, что он также однажды обратился к подобной врачихе. Он лежал три дня с закрытыми и залитыми яичным белком глазами и почти ослеп. Когда это стало известно градоначальнику Хусейну Салиму Альхусейни, тот прислал ему свой экипаж, который доставил его к доктору Кенту из шотландской больницы. В тот день больница была переполнена больными, пришедшими из Бейт-Лехема и Бейт- Джалла. Доктор Кент немедленно занялся им и сумел спасти его зрение.

Глазные врачихи имели обыкновение продавать порошок в пакетиках для «домашнего пользования». У них хранился камень аргентум синего цвета, которым натирали брови – лекарство не хуже других.

Ципора Мизрахи принимала больных также у себя в доме, в том числе арабов из соседних деревень, приходивших к ней со своим скотом и проводивших у нее день за днем с глазами закрытыми, «пока не выздоровеют». Старожилы рассказывают, что у нее была «легкая рука», «мано буэна и ливьяна» (т.е. ей улыбалась удача). У этих феллахов обычно с больших тюрбанов свисал шнурок с цветным камнем, «прикрывающим»больной глаз. Этот камень был подобием цветных очков, которые носят сегодня, чтобы предохранить больные глаза от солнечного света.

Черный порошок служил Ципоре для лечения покрасневших век и успокоения рези в глазах. Для успокоения Ципора подавала больным стакан молока с кофе, вместо наркоза. Женская половина синагоги «Талмуд тора», «риша диль кааль» сефардов, служила местом отдыха больных во время лечения, так как в ней был чистый и прохладный воздух. Иногда Ципора навещала больных на дому за небольшую плату. Эта женщина, которая также нянчила детей, служила поварихой в благотворительной сефардской столовой.

Кроме «опылительниц» и «капельниц», были и другие женщины, умевшие найти совет на любой случай, чьей помощью мы пользовались в тяжелую минуту.

Болиса Паломба Бецалель также занималась лечением глаз, но она пользовалась «йарбас ди кунджа», из которых приготовляла «палас» (компрессы) и клала на глаза. Кроме того, она занималась вправлением детских позвонков. Молодые матери в те времена не знали, как держать младенца, и его спина искривлялась («си испальдабья»). Тогда звали болису Паломбу, и та брала младенца, массировала спину и с улыбкой возвращала его в руки молодой и счастливой матери.

Но иногда лекарства не помогали, и свет мерк в глазах больных. Про такое говорили «ли авашо агва а лос ожос» (вода пролилась в глаза). Глаза казались на вид здоровыми, но на самом деле сетчатка разорвалась, и больной потерял зрение. В детстве я знал многих людей с открытыми глазами и полной слепотой.

Страх потерять зрение преследовал наших родителей. Они мечтали сохранить зрение («состинир ла бьиста»). На устах у них постоянно была молитва, чтобы Бог не допустил «инкантамиенто» (чтобы не померкли их глаза), и чтобы дано было им вернуть души Творцу с открытыми глазами.

Заработок Ципоры Мизрахи пострадал, когда в Иерусалим приехал молодой доктор Валах и открыл клинику в Дир Эль-Арман (армянском монастыре). Понемногу доктор Валах завоевал доверие народа. Необходимо было наладить рекламу, и он попросил моего деда рава Габриэля Шабтая Йегошуа, быть вроде «вакиля», уполномоченного представителя врача, чтобы убеждать народ лечиться у него. И постепенно стали приходить в его шнику. Хотя, говорили старухи, он заставлял больных долго ждать и много раз мыл руки, прежде чем подходил к больному, не то что Ципора, приступавшая к работе без лишних предисловий и с грязными руками.

Интересный случай произошел однажды с Х.Й. Баразани, страдавшим глазной болезнью, когда он отправился в Хеврон на свадьбу своего родственника рава Хаима Баджио. Как принято у евреев при посещении Хеврона, он завернул в пещеру Махпела. Увидел его смотритель пещеры и принял за мусульманина. Он спросил его о болезни, обмакнул перо в масло одного из светильников, горевших в пещере, и помазал ему глаза.

Многие еще помнят двух китайских женщин, прибывших в Иерусалим пятьдесят лет назад и показывавших свои фокусы, снимая с помощью двух стеклянных палочек с глаз жителей Иерусалима маленьких белых червячков. Рассказывают, что когда врач Сегаль из Цфата услышал о «китайской премудрости», то вызвал к себе двух китаянок, и те пришли к нему и проделали все то же с его глазами. Велико было его изумление. То же они проделали с глазами учениц школы «Коль исраэль хаверим».

Среди прочих болезней, которым мы подвергались в детстве, была сивьядика» (ячмень), одна из самых распространенных из-за отсутствия гигиены для глаз. Много дней мы ходили с ячменем, дома, на улице, в талмуд-торе. Испытанное средство против ячменя – натирание долькой чеснока, отчего боль делалась невыносимой. Для лечения «сивьядика» имелся специальный заговор на «испаньолит», и совершался он не в доме, а на дворе, около колодца, воду из которого мы пили. Сколь же терпеливы были наши колодцы! Они не только принимали на себя в Новый год все наши грехи и провинности, они еще помогали лечить все наши болезни.

Вот пример заговора, который я скопировал из маленькой черной записной книжки рава Эльазара Элиягу Мизрахи:

«В случае сивьядики.

Прошептать с тремя зернами ячменя над колодцем три раза, и каждый раз бросить по зернышку.

Во имя Г-спода Б-га Израиля. Истриа мои рилозиента. Уна дизи ки иста истри ки ариломбрава мае ди бьос. Дэла со сикора ки но тиенга риломблор жи аки лос скаманос а иль фузо ло иджамос. Дами ту фрискора тома ла долор ансо.”

А вот перевод этого заговора:

«Звезда весьма сияющая. Один говорит, что эта звезда сияет более тебя.

Дай же ему сухость, чтобы не было в нем сияния. Отсюда достаем мы его и бросаем его в колодец. Дай мне свою прохладу и забери сильную боль”*

[1] Марокканские евреи имеют обыкновение брать семь зерен ячменя, трут каждым зернышком «ячмень» на глазу, после этого зарывают семь зерен в месте, где не ступала нога человека, и в это время произносят: «Умрах ма тара ада» (никогда этого больше не увидишь).

Особым лекарством против любых болей было «прижигание», бывшее йеменским «патентом». Что делали? Накрывали больного одеждой, и двое сильных мужчин усаживались на него («си инвиньяван инривиа»), держа его как следует руками и ногами. К больному месту прикладывали раскаленный предмет, приготовленный заранее. После этого закрывали больного массой одеял и одежды, чтобы пропотел. Когда больной немного успокаивался, ему подавали горячий кофе.

К этому способу прибегали также для лечения ран. Мой покойный отец рассказывал, что в молодости страдал от «фистулы» на спине, гноившейся и кровоточившей. Его уложили и «прижгли» рану пылающим гвоздем, и рана зажила. Эту историю, в которой был элемент героизма, отец обычно рассказывал мне, когда меня ждала операция.

Как принято у мальчишек, во время своих игр мы получали тяжелые травмы, и тогда возникала необходимость доставить нас к «пригадорис» и «пригадирас» (массажистам и массажисткам), чтобы вернуть на место вывихнутые кости рук и ног. В роли «пригадорис» выступали обычно мясники, потому что они знали в подробностях все кости и внутренности скота. Я спросил Иссахара Царфати, чья лавка сегодня находится на рынке Махане Йегуда, кто занимался этой врачебной практикой, и он ответил: «Ицхак Шалом, который был «примо пригадор», прекрасный специалист, а также я сам.» А как же он овладел этой профессией? На это он ответил отрывком из Торы: «Человек и скот творения Господни», и, будучи специалистами в анатомии скота, мы с легкостью можем разобраться в строении человеческого тела.»

«Пригадирас» были в основном старые женщины, к которым нас посылали при болях в горле. Сперва они хорошенько массировали нам вены на руках, а затем пальцами сжимали миндалины в горле и оттягивали их назад, бормоча слова молитвы и просьбы по-испански, содержание которых мы не понимали, кроме слов на иврите «рефуа шлема» («полное выздоровление»).

Наши родители смертельно боялись операций. Само слово повергало их в ужас. Все средства были подходящими, лишь бы не дошло дело до операции. Они долгие годы тяжко мучились, только бы не позволить ножу прикоснуться к ним. Даже на операции, считавшиеся легкими и не опасными, вроде операций при переломе и аппендиците, они не соглашались.

Человек ходил с выставленным наружу открытым переломом «кван ла потра ди ахваира». Другие перевязывали его веревками, а когда в Иерусалиме появились ремешки для переломов, их надели дети и взрослые и носили их на себе всю жизнь. У меня был приятель, который в четырнадцать лет получил перелом, неся два бака, полные воды из колодца. Когда его родители услышали от доктора Мазараки, что ему необходима операция, то отказались, и только в возрасте двадцати двух лет, за год до свадьбы, он перенес операцию. Все эти годы юноша проходил с ремешком.

До первой мировой войны в иерусалимских больницах почти не делали операций. Те, кто в этом нуждались, плыли за море в крупные европейские города, вроде Парижа и Вены. Понятно, что только очень состоятельные люди могли позволить себе такие поездки. Только с прибытием медицинской миссии «Адассы» в начале британского владычества начали проводить операции.

Рахамим Нахма, которому сейчас девяносто девять лет, рассказывает:

«Однажды напали на мою жену сильные боли. Я взял ее в больницу Ротшильда. После проверки выяснили, что у нее «апиндис». Что сделали? Клали ей на живот куски льда, пока он не вспух и не стал «уна тарбука» (барабан). Пришел врач Сегаль и намазал живот каллодиумом, и опухоль спала. Через некоторое время моя жена поправилась.» Врач Сегаль в свое время лечил дочь турецкого главнокомандующего Рошам-бея, который потом откликнулся на просьбу спасителя дочери и освободил его от армии.

Страдающих переломом, а таких было много, Рахамим Нахма приводил в комнату и говорил ему: «Выбери себе подходящий ремешок». Я и сам до сего дня ношу ремешок для перелома.

К прочим домашним средствам, которые мы уже перечислили, следует добавить также арак, служивший бальзамом и лекарством при всех невзгодах. Бутылка арака не исчезала из дома. Само ее присутствие приносило успокоение. Стоило нам почувствовать зубы, и нам сразу делали «боджиджас ди раки» (пузыри из арака). Полоскали араком больные зубы, опасаясь, чтобы мы, не дай Бог, не проглотили ни капли, а то опьянеем. Арак облегчал боли в животе. Мягкая и заботливая рука мамы гладит живот и опрыскивает его подогретым араком изо рта. Насморк ли у нас – сейчас же мы наполняем ладонь араком и втягиваем в нос. Понятно, особого наслаждения от этого мы не испытывали, ведь арак обжигал ноздри.

Заменой склянке с араком служат сегодня таблетки аслагана или А.П.С., которыми снабжают врачи из поликлиники нас, наших жен и детей. А я как раз скучаю по «сакикира ди раки», компрессу с араком, который я клал на лоб, чтобы мне полегчало. Вот ведь, даже в этом вопросе существует какая-то романтика! Арак служил, в основном, для успокоения «болей сердца и души». Загрустившему «си тото сикора» тотчас же подавали рюмочку арака с водой «агва кон раки», чтобы успокоить его дух. Человек, стремившийся «продемонстрировать» свои боли и страдания, повязывал «уна сакикира» (белый платок, смоченный араком) на лоб, и это было «знаком» болезни любого свойства, что смягчало сердца ближних.ПЕРЕВОД С ИВРИТА: Некод Зингер

Когда бессонница – птицы, у Бога на иждивении, 
наводняют пространство еще до первых электробритв.
Малейшее ветерка дуновение 
об эту пору бодрит.

Птицы!.. Невесть откуда выпорхнувшие затемно, 
поеживаясь со сна, -
зачем они мне рисуются черными обязательно 
и ночь моя им тесна?

Когда бессонница, птицы – не самая плохая компания.
Кто-то вместо Эдема обещал им большой раздел 
музыковедения или языкознания,
а покуда – летают над сельским хозяйством, клюют жука в борозде.

"О ты, который чуть что – и ну сочинять историю!
Вот уши твои. Вон птицы. Весь этот абсурд и сюр 
проныривай – и считай их будущую траекторию, 
прищурившись, как авгур.

Вот-вот ты уснешь, и птицы – на грани исчезновения.
Зевок, и еще зевок", -
и тут я и впрямь уснул. Но были еще знамения, 
их видеть и спящий мог.

О, косточками среди сна взрывающееся солнце, обрушивающийся утиль!
Затихнет – и вот тогда: "Здравствуй, входи, бессонница!
Все птицы уже в пути."



***
Пока огонь румянил склоны гор 
и ветром распыляемое пламя 
тянуло соки из древесных пор 
и пухло золотыми куполами 
над язвами земной коры, 
пока лепились белые пары 
по руслам обмелевших рек, чьи мели 
к песку хребтами прикипели, – 
бельма закатного сургуч 
спаял земли пустое лоно 
с багровой створкой небосклона, 
затоптанной стадами туч.
И дунул тьмой больных трахей, 
предавшись грусти незнакомой, 
и выдул сивый суховей 
слюну из дудки тростниковой, 
и, верно, боль тому виной, 
что почернел лицом бескровным 
и краску шёпотом нескромным 
прогнал со сферы наливной.

Представьте себе, что у вас есть нога, которая может все.

Она может ходить, бегать, прыгать. Скакать, лазать, присаживаться на корточки. Танцевать, выкидывать коленца, пришпоривать упругого коня.

Но это – естественно. Тривиально для любой ноги. Здесь еще нет никакой тайны, никакого Божественного откровения.

Это все равно, что сказать: «свет – светит» или «растение – растет».

Сказать так – значит ничего не сказать. Проглотить язык, промолчать.

Уйти от ответа, устраниться от ответственности. Смалодушничать.

Отступиться. Оступиться и опуститься. Предать товарищей по борьбе.

Потерять чувство национального правосознания.

Однако ничего из вышеперечисленного вам не грозит. Вы можете не сомневаться в благодарной памяти потомков. С такой ногой вам простят любую подлость.

Потому что ваша нога действительно необычна. Особенна и своеобразна.

Уникальна.

Она может не только ход ить-бегать-прыгать. Скакать-лазать- присаживаться. Танцевать-выкидывать-пришпоривать.

Она, например, может еще и ползти. По-пластунски. Что – среди высокой травы – делает ее практически незаметной.

В этом деле она – непревзойденный мастер. Даже гадюка так не может.

Даже поползник, даже ползучка.

Даже чемпионка по пластунскому ползанию среди спортсменов высшей лиги Джоанна Рабинович.

У Джоанны совсем другая нога. Тоже, конечно, по-своему привлекатель­ная, но другая. И привлекательная совсем не тем, что залихватски ползает, а совсем другим.

Об этом знают все спортсмены по ползанию. Все члены высшей лиги. Все те, кому довелось побывать с нею накоротке.

У Джоанны нога гладкая, гибкая, ласковая. Очень, очень нежная.

Буквально тает во рту.

Но главное в Джоанне, разумеется, не сама нога, а сама Джоанна. А нога у нее – что нога? – нога как нога, ни больше, ни меньше. Левая, как правая, и наоборот.

Вот в этом, пожалуй, и состоит ваше коренное отличие от Джоанны, от миллионов других Джоанн. У всех у них – по две обычных ноги. В то время, как у вас – одна.

Которая может все.

Она может ходить, бегать, прыгать, скакать, лазать, присаживаться, танце­вать, выкидывать коленца, пришпоривать. Она может – ползти! Но этим далеко еще не исчерпывается весь диапазон возможностей.

И вот – иная грань ее дарования: она может приподниматься на цыпочки. Стоять на пуантах. И в таком положении выполнять все уже упомянутые операции: ходить, бегать, прыгать, etc.

На цыпочках. На пуантах. Представляете?

Это каким же самообладанием нужно обладать! Какой степенью ловкости, изворотливости!! По-пластунски – на цыпочках!!!

Да никакая Джоанна на подобное не способна.

Ваша нога воистину бесподобна. Ослепительна. Неповторима.

Она – просто чудо природы. Само сверх-сверх-сверх-совершенство. Божий дар, возведенный в степень «эн плюс бесконечность».

Она изысканна, как французская речь. Стремительна, как проявление страсти. Легка, как черт на помине.

Она возбуждает. Пробуждает к жизни то, что пробудить, казалось, уж никогда не возможно. Что лишено способности пробуждаться.

Глядя на эту ногу, лица старцев разглаживаются. Плечи отстраняются назад, грудь – вперед. Черная дума рассеивается и уступает место светлой.

Увядшие, выжженные солнцем и побитые градом стебельки распрямляются, наполняются соком. Их клетки начинают активно вырабатывать хлорофилл. Сморщенные виноградные ягоды набухают и с задорным звоном стукают друг о друга.

Ваша нога прямо-таки излучает живительные силы. Как речь адвоката на суде. Как дерзкая мысль о запретном.

Ваша нога – источник энергии. Бодрости. Положительного нравственного заряда.

Она может сдержанно, но метко ударить в пах.

Звучно-смачно. С треском и хряском. С хрустом ломаемой кости.

Такая нога у вас – одна. Вторая – может быть самой рядовой, самой посредственной, самой невзрачной. Но вам на нее – начхать.

Когда есть такая, как первая, на любую другую можно точно начхать. Наплевать, не глядя. Не думая.

Можете даже пойти к хирургу и попросить удалить ее. Она вам больше не понадобится. Что называется, оторви и выбрось.

Выплюнь и забудь. Сдай в зоологический музей. Подари, в конце концов, ребятишкам, не знающим, чем занять свой досуг.

Пускай забавляются!

Главная ваша ценность – та нога, первая. Единственная и неповторимая. Одна-одинешенька.

Нога с большой буквы «Н». Нога ног. Песнь песней.

Лебединая песнь.

Обратите внимание на линии вашей ноги. Они безупречны. Взгляните, как плавно бедро перетекает в голень, голень – в стопу.

Как великолепно венчается стопа пальцами.

О пальцах – отдельный разговор.

Они изящны и тонки. Удобны в обращении. Приятны наощупь.

Они выразительны – необычайно. Словно высечены из мрамора. Как бы живут сами по себе.

Цепкие. Хваткие. Надежные.

Могущие приласкать и защитить. Красивые пальцы. Верткие.

Способные взять травинку и выдернуть ее из земли. Но вы, конечно, не станете этого делать. Обладатель таких пальцев не может быть извращенцем – он не в состоянии губить родную природу.

Особенно примечателен первый палец – большой. Он по-настоящему могуч. Без хвастовства – мощен.

В нем чувствуется древнее дыхание истории. Взгляд, устремленный из вечности. Направленный в века.

Нечто стабильное, неизменное.

Как варан, распластавшийся на раскаленном камне. Как сердце матери. Как чувство брезгливости.

Как башкирский народный эпос.

Ваш большой палец может смело выполнять роль указательного. Да, им можно указать вперед. И – с таким же успехом – на дверь.

Задать необходимое направление. Обозначить перспективу. Ткнуть, так сказать, в цель.

Им можно погрозить.

Укоризненно. Снисходительно. Шаловливо.

Ваш большой палец – не просто некий функциональный отросток. Это – квинтэссенция вашей ноги. Без него она – ничто, ноль, пустое место.

Именно этот палец делает ее такой уникальной. Такой бесподобной. Такой достойной высокой поэзии.

Вы можете отрезать всю ногу целиком и изрубить ее на мелкие кусочки или, допустим, сжечь, но – остерегайтесь потерять большой палец. Он всегда должен быть при вас. В нем – ваша истинная сила, ваше непревзойденное величие.

Ни в коем случае не жертвуйте им. Остепенитесь. Побойтесь Бога!

Все остальные пальцы – перечеркните красным карандашом, отриньте без промедления. Отстригите. Отстегните.

Но этот, большой, оставьте. Не прикасайтесь к нему. Сохраните в первозданной целостности.

Он – самоценен, самодостаточен.

Есть люди, которые умеют пальцами читать. И есть специальные книги, предназначенные для чтения пальцами. Вам в этом всем нет никакой необходимости.

С таким пальцем, как у вас, вполне можно обойтись без чтения. Вы – выше этого. Ваш палец равносилен всевидящему оку.

На него, например, можно надеть колпачок. Разрезать пинг-понговый шарик пополам и одну половинку – надеть. И это будет уже не колпачок, а каска.

Каска, которая защитит ваш палец от внешних повреждений. От бурь и неурядиц, происходящих в мире. От воздействия враждебного окружения.

В том, что окружение будет враждебным, никаких сомнений нет.

Это ясно, как дважды два. Как «Вечная память». Как дамский (мужской?) сосок.

Такой палец прирожден быть предметом всеобщей зависти. Всеобщей недоброжелательности. Всеобщего притворства.

Конечно, никто не покажет явно, что завидует. Наоборот, все будут выказывать непомерное восхищение вами. Вашим умом и талантом. Вашим умением быть тактичным и обходительным.

Но – будьте же осторожны. Не поддавайтесь обману дружбой. Не верьте без особенной надобности.

Помните: все эти знаки внимания, все эти торопливо-угоднические кивки – лишь повод, маскировка, тонкий слой заманчиво шуршащей мишуры.

Не теряйте чувства реальности. Не заноситесь. Умейте быть к себе справедливым.

Все людское расположение к вам, преклонение перед вами – фикция. Видимость, к вам как к таковому никакого отношения не имеющая. Всего этого вы удостаиваетесь только потому, что вам посчастливилось иметь этот гордый, восхитительный палец.

Лишись вы его – лишитесь и всего остального.

Почет сменится презрением, уважение – плохо скрытой ненавистью. Бывшие приятели отвернутся от вас, перестанут спешить с рукопожатием, зарекутся в вашу сторону глядеть. Каждый третий не преминет бросить в вас камень, каждый второй – облить грязью, заулюлюкать, засвистать.

Поэтому в ваших прямых интересах – хранить этот палец.

Как зеницу ока. Как мир во всем мире. Как тайну размножения по любви.

Этому пальцу вам придется уделить максимум внимания, посвятить значительную часть оставшейся жизни. Которая уже, в общем-то, существует не для вас именно, а именно для него. Именно ему благодаря.

Вы соорудите из теннисного шарика колпачок и наденете его сверху. Для этого вы выберете, естественно, самый большой шарик. Подходящий к диаметру вашего пальца.

Каску, полученную таким образом, вы, разумеется, непременно захотите покрасить в какой-либо защитный цвет, дабы придать пальцу большую степень защищенности. Умоляю, покрасьте в красный. На фоне остальных злодейств это сделает его практически незаметным.

Поверх краски нанесите тонкий слой амальгамы. Что, во-первых, полностью закроет красный цвет, а во-вторых, оградит палец от перегрева и замерзания. В нашем климате, с нашими перепадами температур подобную меру предосторожности никак не назовешь излишней.

Отныне ваш палец абсолютно независим. Автономен. Самоуправляем.

Ему уже не страшны никакие грядущие события.

Теперь вы можете внимательно осмотреть всю ногу целиком.

Пройтись по ее монументальному, напоминающему многое бедру. Перевести дух на крутом, законченной формы, коленно-чашечном выступе. Собравшись с духом – так, что захватывает дух! – ринуться вниз по стремительной излучине голени, скользя по ней и опоясывая ее плотными близко расположенными витками – как спираль, по которой развивается человечество, обвивает стержень Божественной сути мироздания; как тонкий свистящий хлыст – белую лебяжью шею.

И вот вы – внизу. Вы прибыли. Никуда более спешить не придется.

Вы останавливаете взгляд на стопе. Меланхолично созерцаете ее. Мысленно цитируете Лукреция.

Или Конфуция.

Наверняка вас охватит желание повращать стопой. Три круга – по часовой стрелке, три круга – против. Туда – обратно.

Приятно похрустывают суставы. Если чешется пятка, можете потереть ею о землю и унять этот легкий зуд. Теперь вас не беспокоит ничто.

Вы приводите в движение пальцы. Волнообразно, один за другим. В строгой, упорядоченной последовательности.

Вы поднимаете и опускаете, раздвигаете и сжимаете их. Особенно интенсивно орудуете большим. Разминаете, подготавливаете его.

Проверяете, насколько плотно сидит на нем колпачок. Не слетит ли ненароком при первом же резком толчке. Случайном, непредусмотренном наклоне.

И убедившись, наконец, в полном, окончательном порядке, в незыблемости : 46

установившегося соотношения между наносным и сущностным, вы откроете верхний ящик письменного стола. Вы выдвинете этот ящик и заглянете без страха внутрь. Сколько же там понакопилось всего за эти годы!

Первые детские стихи, кляссер с марками, ветхий, почти полностью состоящий из праха гербарий.

Многочисленные почтовые открытки: пражская ратуша, желто-зеленое бескрайнее поле, кукольная амстердамская улочка с игрушечными п роституткам и.

Горное озеро в Швейцарии, осененное всполохом предсумеречного луча

Перспективы: уносящегося вниз водопада, возносящегося ввысь стеклянного чикагского небоскреба.

Площадь св. Марка, засиженная голубями и туристами, бескрайнее заснеженное поле, ночной Биг-Бен со стрелками на цифре «12»,

Морская бухточка, утыканная голыми мачтами стоящих на рейде яхт. Нагромождение черепов – репродукция картины художника В.В. Верещагина. Небо, полное птиц.

Торжественное шествие красочных королевских гвардейцев. Перспектива уходящего вдаль выжженного проселочного тракта. Бескрайнее моросящее небо, сливающееся с бескрайним черноземом, чавкающим под копытами понурой лошадки.

На обратных сторонах открыток – штемпели с датами их отправления и короткие, мимоходные тексты.

А вот – брошюрка о воспитании ребенка. Правила поведения в местах общего пользования. Текст «Марсельезы» с нотами.

Записка «Женя, я больше не буду». Инструкция по технике безопасности при работе с пистолетом «кольт». Сам «кольт», изрядно проржавевший.

Мундштук со следами губной помады. Рукопись неоконченного романа. Трусы.

Башкирский народный эпос.

Ложечка для размешивания клея. Значок с профилем Мао Цзэ-Дуна. Садовые ножницы.

Профсоюзный билет работника железнодорожного транспорта. Яблоко «джонатан». Презерватив с надписью «С днем рождения».

Сигарета с надписью: «Кури, кури, скотина, помрешь от никотина». Отвалившаяся от «кольта» памятка: «На тебе, козел вонючий, пистолет на всякий случай». Вырезка из газеты коммунистов «Морнинг Стар».

Заплатка из джинсовой ткани. Отвертка. Гребное весло.

Запасное колесо от автомобиля «Запорожец». Израсходованная чековая книжка. Дудочка для грусти.

Бутылка из-под вина с засохшей пчелой внутри. Керамическая фигурка тролля с огромным фаллосом. Фотография покойной мамы.

Масса любительских снимков. Черно-белых пожелтевших. Потускневших цветных.

Леночка в ситцевом платье, с туго заплетенной косой. Ричард Странг с обнимку с Альберто Хуаресом. Пол и Линда Маккартни.

Сценка из антиклерикального спектакля «Поп, мулла и раввин». Фрагмент совокупления спаниелей. Лешка, когда ему был год и три месяца.

Кружок молодежи у костра. Ирка, присевшая по нужде. Хохочущее золотозубое лицо незнакомого человека.

Вадик и Каня с двумя приезжими киевлянками. Высоцкий и Марина Влади. Пляшущая на столе, совершенно пьяная и нагая Джоанна Рабинович.

Тетя Лиза. Моше Даян. Сестры Раутенфельд.

Григорий Соломонович. Григорий Соломонович с Иваном. Иван бросает горсть земли на могилу отца.

Посмертная маска Пушкина. Рекс, держащий в зубах придушенного мышонка. Церемония бракосочетания Джоанны Рабинович с молодым израильским дипломатом.

Джоанна Рабинович с красным цветком в волосах. Джоанна Рабинович за рулем гоночной «альфа-ромео». Представитель клана французских Ротшиль­дов целует Джоанне Рабинович руку.

Джоанна Рабинович верхом на слоне. Джоанна Рабинович рекламирует гигиенические тампоны. Джоанна Рабинович ставит первый мировой рекорд по ползанию по-пластунски среди спортсменов высшей лиги.

Джоанна Рабинович – прыщавый подросток с неразвитой грудью. Джоанна Рабинович по пути в школу, сопровождаемая бабушкой. Джоанна ползает по полу, толкая перед собой пухлой ручонкой пузатый ночной горшок.

Вы с улыбкой перетасуете фотографии и отложите колоду в сторону, придавив, чтобы не унесло ветром, чугунной пепельницей-Люцифером.

Вы протянете руку еще дальше, пошарите глубже и оттуда, с самого дна, из-под груды канцелярских принадлежностей, извлечете блестящий японский карандашик – яркого зеленого цвета.

А затем достанете еще два, беспрецедентно рыжий и отчаянно, флюоресцирующе голубой.

Вы согнете ногу в колене и приблизите к себе стопу. Благодаря изумительным свойствам вашей ноги это не доставит вам никаких физических затруднений. Никаких страданий души.

Вы возьмете стопу и поднесете ее к лицу. Покручивая то так, то этак. Отделите большой палец от остальных и расположите его прямо перед собой. Так, чтобы было удобно.

И левой рукой, если вы левша, и правой – если правша, вы положите прямо перед собой три ярких карандаша. И, высунув розовый язычок, от усердия чуть дыша, придерживая пинг-понговый колпачок, вы не спеша приступите к делу.

На гладкой поверхности большого ногтя — голубым – сразу под колпачком-каской вы нарисуете два ровных эллипса, на одном горизон­тальном уровне и равном удалении от боков.

Чуть пониже, посередине Ц рыжим – изобразите веселую закорючку, похожую на математический знак «больше» или «меньше».

И непосредственно под этой загогулиной – зеленым й еще кое-что: словно новоявленный, тоненький месяц покачивается на выпуклой нежной спине. Теперь можете отстраниться и полюбоваться издали.

Гордые очертания. Мужественная стать. Цельность и верность идее. Плотно пригнанная каска.- Голубые улыбчивые глазки. Рыжий-прерыжий нос.

Зеленые расплывающиеся губки.

То ли гриб-Аль-Магриб, то ли солдатик-ребятик.

В любом случае вы теперь можете умереть спокойно: вы свое дело – сделали.

больной обречён
пока дышит и надеется
стальным обручем
на него надетым
дыхание сковавшим
шагает муха глаша
за солнечным плевком
туда где сердце
в обруч бьётся лбом
и заставляет пениться плевок
как пиво
выдворяющее боль
за двери тела

но не до пи ва

больной обречён
пока на нём
есть мухе
место под светилом
пока он мухам
раздаёт
красивые фамилии
медсестёр



***

в
корне
волоска
от боли
утро трон седлает

седая пери
силы ёк перед зарёю
и заклинаний перл облуплен
ГМ
так вот уже
и балом боли правит
похмелье
иск
ажая
в зеркалах

коля
и
гня
утря



***

память выпавшая пломба
от удара
грозной сциллы
от удара
об харибду
боль
свистящая в дупло
боль
рождающая числа
летка енка
две четвёрки
боль
прикуривать от солнца половину 
сигареты 
сон
до
нерва затянуться
радость
ласково прижечь
на запястии блоху

память
помнить
что куда
по коридору
уроду
в ур



***
приступ раздражения 
процент с усталости

раздвоению в принцип 
разность ног ввинчена

мало чего осталось
во мне птичьего

в слепом кружении
над шприцем



***
                             an und fur sich
                             в себе и для себя  
                                                          И.Кант
в себе и для себя
(тебе потом
потом когда у — у)
ношу итоги дегустаций
карающие сердце
совершенством
что есть открытость для всего 
включая боли

включаю волю
схожу с дистанции
у жеста
есть вечная зависимость
от бзика
наследственного
лишнего добра

в себе и для себя
включаю вкус цикория
так ты включаешь бра
над теснотой ущелья ведущего меня
в компроматорий
над плотностью
узла на память
о тебе
во мне
и для меня

ИТОГО:

и наконец методы какими
пользуются жорики скрывая
своё подлинное "я" заимствованы
ими из того что говорил ты
огдену ты говорил шизогония
как размножение есть то
что даст нам жориков как класс
в дроблении ядра сокрыта мелкоразменная интрижка
ценнейший микроклимат
и ты был прав
они тебя подслушали и вняли
далее
у жориков все вечно виноваты
политики священники и шлюхи имажинисты наркоманы и соседи животные и небожители
к тому же им границы
своей единственной клетушки
клетки клети не тесны никогда
как никогда не тесны мысли
о тачках хатах и мошнах
набитых и неподвязанных пыреем
и только только это
бродячие кладовки амолека (?)
далее
о жорики о материялисты
о ортодоксы генитива
я породил вас
я вас и убю
ты говорил когда то
щас ты просче
но не один
и в этом вся проблема
далее


***

я
в
йончотатсод
инепетс
чуен
ыботч
ыджандо
ьтяноп
отч
нетремс

с верблюдрами
из других жизней
завсегдатаями меня
когда про звею тре
требуем друг от друга
объяснений на этом
екызя
как говорит володя
феномен грани не в том
что она ускользает
но в том что она кричит
перешагни меня
этот кызя
и есть кызя её крика
ни что о нас так не заботится
как грань за которой
старо и знакомо
запретное
ждущее нас
мы как честные люди
крадём у себя
мягкий знак из глагола
буду
дуб в этом глаголе живёт
по законам того акызя
дуб неизбежный

Действующие лица:

Главврач – 50 лет
Соколов – пациент
Квинихидзе – пациент

ГЛАВВРАЧ (невидимому санитару): Приведите ко мне Соколова! Андрей Михайлович, Соколова! (себе) Что за жизнь протекает у меня? Вот, десятая должность… Или нет, тринадцатая. И все главврач. Главврач… (слышны шаги по коридору, стук в дверь) Да? Входите! Соколов?

ГОЛОС СОКОЛОВА: Соколов Петр Израилевич.

ГЛАВВРАЧ: «Израилевич»?

ГОЛОС СОКОЛОВА: А что – удивляет? Мой папа был этого имени.

ГЛАВВРАЧ: Ничего не хотите мне сказать? Аргентиныч?

ГОЛОС СОКОЛОВА: В нашей больнице все, что угодно может случиться.

ГЛАВВРАЧ: А откуда вы знаете, о чем я хочу вас спросить?

ГОЛОС СОКОЛОВА: А я вам ничего и не сказал.

ГЛАВВРАЧ: Вот что, Соколов! Я здесь человек пока новый, но не сегодня-завтра я во всем разберусь, и – горе виноватому!

ГОЛОС СОКОЛОВА: Вы зря это, начальник! Я ничего никому не делал!..   

ГЛАВВРАЧ: Где вы были, когда услышали, что главврач мертв?

ГОЛОС СОКОЛОВА: Мертв?

ГЛАВВРАЧ: Да не придуряйтесь!

ГОЛОС СОКОЛОВА: А я и не придуряюсь!

ГЛАВВРАЧ: Так где вы были?

ГОЛОС СОКОЛОВА: Я сидел в сортире.

ГЛАВВРАЧ: Хорошо. А что вы делали в сортире?

ГОЛОС СОКОЛОВА: Нужду справлял.

ГЛАВВРАЧ (кричит): Хватит придуряться! Какую нужду?

ГОЛОС СОКОЛОВА: Большую.

ГЛАВВРАЧ (невидимому санитару): Андрей Махалыч, приведи Квинихидзе! (Соколову) Соколов, сейчас Квинихидзе покажет, что вы, и именно вы зарезали главврача! И что тогда?

ГОЛОС СОКОЛОВА: Ну да – я его зарезал…

ГЛАВВРАЧ: Да?

ГОЛОС СОКОЛОВА: А потом в сортир пошел.

ГЛАВВРАЧ: Ты из себя, Соколов, дурака-то не строй! Думаешь, я не знаю, что ты его ненавидел?

ГОЛОС СОКОЛОВА: Как вас.

ГЛАВВРАЧ: У него семнадцать ножевых! Семнадцать! Садисты! Изверги! (другим тоном) Покайся, Соколов! Легче будет тебе!

(Шаги по коридору; стук в дверь.)

Квинихидзе? Войди!

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Начальник! (Квинихидзе говорит по-русски с тяжелым акцентом.) Гражданин начальник! Больной Квинихидзе пришел.

ГЛАВВРАЧ: Квинихидзе, скажите мне, можете ли вы с достоверностью вспомнить, на какой почве у больного Соколова и покойного главврача Бондина были конфликты?

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: На почве денег.

ГОЛОС СОКОЛОВА: Каких денег? Что ты несешь, курва?

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Ну извини. Нет, не денег!

ГЛАВВРАЧ: А чего?

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Санитарку одну любили.

ГЛАВВРАЧ: Вот это уже кое-что. Квинихидзе, а эта связь Соколова с ней была прочной?

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Очень прочной.

ГОЛОС СОКОЛОВА: Какая связь? Что ты несешь, курва?

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Ты сам курва!

ГЛАВВРАЧ: Идите, Квинихидзе! Я вас еще позову! (Соколову) Соколов, ну теперь вы прекратите отпираться? Сознайтесь, Соколов! Сознайтесь! Легче будет! Квинихидзе сказал, что вы убили его из ревности… Какая буря страстей, Соколов! Буря в провинции! Ну что вы, Соколов? Ну добавят вам еще с пяток лет… А какая разница-то, Соколов, вам? У вас прогрессирующий туберкулез.

ГОЛОС СОКОЛОВА: А действительно. Что я? Все равно загибаться тут. Ну да, любил я эту Любку, и он любил.

ГЛАВВРАЧ: Так, так… Очень интересно… Дальше!

ГОЛОС СОКОЛОВА: Тут я его и ухнул!..

ГЛАВВРАЧ: Я же говорил! Говорил!

ГОЛОС СОКОЛОВА: А потом только в сортир пошел. Чего ты от меня хочешь, курва?

ГЛАВВРАЧ: Чтобы ты сознался, Соколов! Сам сознался!

ГОЛОС СОКОЛОВА: Вы, бля, начальники, сами не знаете, чего хотите. Не убивал я!

ГЛАВВРАЧ: Убивал, убивал! Садистским способом. Из большой ревности. От большой любви. У тебя действительно были мотивы его убить.

ГОЛОС СОКОЛОВА: Вон куда ты клонишь? «Мотивы» – значит и убивать?

ГЛАВВРАЧ: Да, именно! Именно это!

ГОЛОС СОКОЛОВА: А может, того? Может, ты сам его и прихлопнул.

ГЛАВВРАЧ: Я ему о том, что он герой, что из большого чувства может совершить поступок, а он на аминазин просится!

ГОЛОС СОКОЛОВА: Может, того? Может, его Квинихидзе, пока я в сортире был? Откуда знать?

ГЛАВВРАЧ (кричит): Андрей Михалыч! Приведи Квинихидзе! (Соколову) А ты иногда верно мыслишь! Верно мыслишь иногда, Соколов! (Слышны шаги.) Квинихидзе, Соколов сказал, что, может, это и не он вовсе.

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ (поспешно): И не я.

ГЛАВВРАЧ: Не он вовсе, а ты?

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Зачем так говоришь, начальник? Зачем пугаешь Квинихидзе Гогу?

ГЛАВВРАЧ: Верно Вот ты, Квинихидзе, думаешь «Скажу я, что связь у них с Любой была, так, может, мою связь с ней не заметят?» А связь-то заметна. Заметна. Квинихидзе!

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Ай! Ай, как нехорошо!

ГОЛОС СОКОЛОВА: Что ж ты, курва, на меня свое дело валил?

ГЛАВВРАЧ: Отпустите! Отпустите его сейчас же. На вязки хотите? На аминазин? Ну вот это другое дело! Помиритесь! Пожмите руки! Обнимитесь! Не хотите, ну и не нужно А теперь я вам скажу, что это вы вдвоем

ГОЛОС СОКОЛОВА: Что «вы вдвоем»?

ГЛАВВРАЧ: Убили начальника Бондина.

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Что ты несешь, начальник? Соколов в сортире был, а я за ним подглядывал.

ГЛАВВРАЧ (поднимая кверху палец): О! В это время, господа хорошие, сортиры были закрыты! Вы не могли в них быть, потому что они были закрыты. Это все равно, как если бы их не существовало! (Пауза. Немая сцена) Отпустите! Отпустите меня сейчас же! Что вы делаете? Что вы делаете, я вас спрашиваю!

ГОЛОС СОКОЛОВА: Семнадцать ран тебе надо, паскуда? «Зеки, говоришь, от страха и живого за мертвого примут?»

ГОЛОС КВИНИХИДЗЕ: Театр он устраивает! Скучно ему, а мы должны как клоуны здесь.

ГЛАВВРАЧ: Плохо мне. Плохо мне, ребятушки!

ГОЛОС СОКОЛОВА: А если плохо, умри незаметно. Будь человек.

(Главврач падает. Постучав в дверь, осторожно входят живые, «настоящие» Соколов м Квинихидзе)

СОКОЛОВ (подойдя к телу): Умер. Умер гражданин Бондин. (Щупает пулъс)

КВИНИХИДЗЕ: Доигрался. Все, последнее время, греков читал. Идем отсюда, Петр Израилевич, как бы нам за это дело дело не пришили.

СОКОЛОВ: Так, может, помочь можно? Карету? Позвать кого-нибудь?

КВИНИХИДЗЕ: Идем, идем. Он умер. А нам жить нужно. Жить (Закрывает главврачу Бондину глаза)

1

ОРДИНАТОРСКАЯ

Ординаторская (в любом отделении любой больницы любого города) свела в своих стенах пять персонажей и переплела их действия и речи в тривиальную, но при всем том довольно приятную историю.

Тут доктор Гавел и медсестра Эльжбета (сегодня они оба работают в ночную смену), и двое других врачей (явившихся сюда под пустяковым предлогом, чтобы посидеть рядом с парой дежурных за парой бутылок вина): лысый главврач и миловидная тридцатилетняя женщина-врач из другого отделения, про связь которых знает вся больница.

(Главврач, конечно, женат и только что изрек свою любимую фразу, свидетельствующую не только о его остроумии, но и о его намерениях: «Дорогие коллеги, как вы знаете, я весьма несчастливо женат: моя жена столь совершенна, что у меня нет ни малейшей надежды на развод»).

Вдобавок к этим четверым есть еще и пятый, однако он не вполне здесь, так как его, младшего, только что послали за новой бутылкой. Есть также окно – важное, поскольку оно открыто и через него из наружной темноты проникает в комнату теплая, благоуханная, лунная летняя ночь. И наконец, здесь царит атмосфера согласия, выражающаяся в милой болтовне – общей, но, главным образом, все же, главврача, внимающего своим собственным сентенциям влюбленными ушами.

Чуть позже (и только тут, по сути, начинается наша история) становится заметным некоторое напряжение: Эльжбета выпила больше, чем рекомен­дуется дежурной сестре, и поэтому начинает вести себя по отношению к Гавелу с заметной игривостью, что идет вразрез с его настроением и вызывает обличительную отповедь.

ОТПОВЕДЬ ГАВЕЛА

«Дорогая Эльжбета, я вас не пойму. Каждый день вы копаетесь в гноящихся ранах, колете стариков в морщинистые зады, вы ставите клизмы, выносите горшки. Сама судьба дала вам редкую возможность понимания человеческой материальности во всей ее метафизической тщете. Но ваша витальность неисправима. Невозможно поколебать ваше упорное стремление быть плотью и ничем иным. Ваши груди знают, как прижаться к мужчине, стоящему в пяти метрах от вас. У меня уже кружится голова от этих восьмерок, которые ваш неутомимый круп выписывает при ходьбе. Идите к черту, отстаньте от меня! Вы должны были сделать инъекции десять минут назад!»

ДОКТОР ГАВЕЛ ПОДОБЕН СМЕРТИ. ОН БЕРЕТ ВСЕ

Когда сестра Эльжбета (с оскорбленным видом) покинула комнату, обреченная колоть две очень старые задницы, главврач спросил: «Скажите, Гавел, почему вы отвадили бедную Эльжбету?»

Доктор Гавел глотнул вина и ответил: «Сударь, не ломайте голову по этому поводу. Это не потому, что она нехороша собой и не первой молодости. Поверьте, у меня были женщины поуродливее и гораздо старше!»

«Да, это общеизвестный факт: вы подобны смерти, вы берете все. Но если вы берете все, почему вы не берете Эльжбету?»

«Возможно», – сказал Гавел, – «это потому, что она демонстрирует свое желание столь настойчиво, что это напоминает приказ. Вы говорите, что в отношении к женщинам я подобен смерти. Но даже смерть не любит, чтобы ей приказывали».

ВЕЛИЧАЙШИЙ УСПЕХ ГЛАВВРАЧА

«Я думаю, что понимаю вас», – ответил главврач. — «Когда я был чуть моложе, я знал девицу, которая отдавалась всем, и оттого, что она была смазлива, мне полагалось ее поиметь. И представьте, она меня отвергла, Она отдавалась моим коллегам, шоферам, истопнику, повару, даже гробовщику, только не мне. Можете вы себе такое представить?»

«Запросто», – сказала докторша.

«Позвольте вам заметить, госпожа Новакова…» – рассердился главврач (перед людьми он называл свою любовницу госпожа Новакова, а не Анна). Он продолжал: «Это было года через два после выпуска, и я пользовался большим успехом. Я считал, что каждая женщина доступна, и мне удавалось доказать это в отношении, казалось бы, труднодоступных женщин. И гляньте-ка: я сел в калошу с этой всегда и на все готовой девчонкой».

«Насколько я вас знаю, у вас наверняка есть по этому поводу теория», – сказал Гавел.

«О да», – ответил главврач. – «Эротика – эго соблазн не только для тела, но и для самолюбия. Завоеванный вами партнер, любящий вас – ваше зеркало, мера того, кто вы такой и чего стоите. В эротике мы ищем образ собственной значительности. Но для моей крошки это было трудно. Она отдавалась каждому, так что этих зеркал было слишком много, и они создавали весьма путаный образ. И к тому же, когда вы отдаетесь всем подряд, вы перестаете верить, что такая заурядная чепуха, как секс, может иметь для вас значение. Поэтому вы ищете подлинное значение как раз в противоположном. Единственным мужчиной, способным доставить этой девушке ясное ощущение ее человеческой ценности, был тот, кто волочился за нею, но был ею самой отвергнут. И потому, что она явственно стремилась доказать себе, что она лучшая и красивейшая из женщин, она решила выбрать этого мужчину, которого почтит своим отказом, строгим и бесповоротным. Когда в результате она выбрала меня, я понял, что это была редкая честь, и до сих пор я считаю это своим величайшим сексуальным успехом».

«Просто удивительно, как вам удается превращать воду в вино», – сказала докторша.

«Вас что, оскорбило, что я не считаю вас своим величайшим сексуальным успехом?» – спросил главврач. – «Вы должны меня понять. Хотя вы и высоконравственная женщина, все же, для вас (а вы и не знаете, как это меня огорчает!) я не первый и не последний, а для той крошки я был им. Поверьте, она меня никогда не забудет и до сих пор ностальгически вспоминает, как отвергла меня. В конце концов, я привел здесь эту историю только по аналогии с Гавелом и Эльжбетой».

ВО СЛАВУ СВОБОДЫ

«Боже мой, сударь», – застонал Гавел. – «Я надеюсь, вы не собираетесь сказать, что в Эльжбете я ищу образ своей человеческой ценности!»

«Конечно, нет», – сказала докторша саркастически. – «Вы ведь уже объяснили нам, что эльжбетины провокации раздражают вас как приказ, а вы бы хотели сохранить иллюзию, что именно вы выбираете женщину».

«Знаете, хотя мы и говорим об этом в таком духе, доктор, но это не так». Гавел слегка задумался. – «Я только пытался пошутить, говоря, что ее вызывающее поведение меня раздражает. По правде, у меня были куда более вызывающие женщины, и это было мне на руку, так как приятно ускоряло ход событий”.

«Ну так какого черта вы гоните Эльжбету?» – закричал главврач.

«Сударь, ваш вопрос не так глуп, как мне казалось сперва, потому что я вижу, что не так-то легко на него ответить. Если быть честным, то я не знаю, почему я не беру Эльжбету. Я спал с женщинами более безобразными, более вызывающими и постарше нее. Из этого следует, что я во что бы то ни стало должен спать и с ней. Любая статистика работала бы в этом направлении. Все компьютеры вычислили бы это таким образом. И знаете, может быть, в этом все и дело. Может быть, я хочу избежать необходимости. Одурачить причинность. Сбросить предопределенность миропорядка, хотя бы благодаря странному капризу».

«Но почему вы выбрали для этого Эльжбету?” – воскликнул главврач.

«Только потому, что это безосновательно. Если бы была причина, ее можно было бы предусмотреть, и это бы позволило заранее предопределить мое поведение. К счастью, эта беспочвенность дарует нам крохотную толику свободы, к которой мы должны неустанно стремиться, так чтобы в этом мире железных законов оставался бы маленький человеческий беспорядок. Дорогие коллеги, да здравствует свобода!» – сказал Гавел, грустно поднимая бокал.

НА ЧТО РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

В это время в комнате появилась новая бутылка, что привлекло внимание всех присутствующих медиков. Очаровательный, высокий молодой человек, стоявший с нею в дверях, был Фляйшман, практикант. Он поставил (очень медленно) бутылку на стол, поискал (долго) штопор, затем (медленно) воткнул штопор в пробку и (довольно медленно) ввинтил его в пробку, которую затем (задумчиво) вытянул. Примечания в скобках свидетельствуют о медлительности Фляйшмана, коя однако определяется его убийственной самовлюбленностью более, чем неуклюжестью. Молодой практикант мирно и с любовью всматривался в себя, не замечая незначительные детали внешнего окружения.

Доктор Гавел сказал: «Все, о чем мы тут болтали, – чепуха. Это вовсе не я отвергаю Эльжбету, а она меня. К несчастью. Как бы то ни было, она без ума от Фляйшмана».

«От меня?» – Фляйшман поднял голову от бутылки, затем, медленно сту­пая, положил штопор на место, вернулся к столу и разлил вино по бокалам.

«Хороши же вы», – поддержал Гавела главврач. – «Все об этом знают, кроме вас. С тех пор, как вы появились в нашем отделении, с ней трудно сладить. Это продолжается уже около двух месяцев.»

Фляйшман посмотрел (продолжительно) на главврача и сказал: «Я дей­ствительно не знал». А затем добавил: «И к тому же это меня совсем не интересует».

«А как же ваши джентльменские речи? Это кваканье об уважении к женщине?» – Атаковал его Гавел. – «Вас не интересует, что вы причиняете Эльжбете боль?»

«Я чувствую сострадание к женщинам, и я не мог бы сознательно обижать их», – сказал Фляйшман. – «Но то, к чему я привел невольно, не интересует меня, поскольку я не имею на это влияния, и соответственно, не несу ответственности».

Тут в комнату вошла Эльжбета. Она определенно решила, что лучше забыть оскорбление и вести себя так, словно ничего не случилось, и поэтому стала вести себя крайне неестественно. Главврач придвинул ей стул и наполнил бокал: «Выпейте, Эльжбета, и забудьте все неприятности».

«Конечно», – Эльжбета послала ему широкую улыбку и опорожнила бокал.

А главврач снова повернулся к Фляйшману: «Если бы человек отвечал только за то, что ему известно, кретины были бы заранее освобождены от всякой ответственности. Только, дорогой Фляйшман, человек обязан знать. Человек ответственен за свое неведение. Неведение – грех. И поэтому ничто не освобождает вас от ответственности, и я заявляю, что вы грубы в отношениях с женщинами, даже если оспариваете это».

ВО СЛАВУ ПЛАТОНИЧЕСКОЙ ЛЮБВИ

«Интересно, нашли ли вы ту самую квартиру на съем для Клары, которую вы ей обещали?» – обратился Гавел к Фляйшману, напоминая последнему о его тщетных попытках завоевать сердце некоей студентки (известной всем присутствующим).

«Нет, еще нет, но я этим занимаюсь».

«Это доказывает, что Фляйшман ведет себя с женщинами как джентльмен. Наш коллега Фляйшман не водит женщин за нос», – заступилась за него докторша.

«Я не выношу жесткости к женщинам, потому что я их жалею», – повторил практикант.

«Все равно Клара вам не отдалась»,- сказала Эльжбета Фляйшману и расхохоталась самым непотребным образом, так что главврачу снова при­шлось вмешаться.

«Отдалась она, не отдалась – это совсем не так важно, как вы думаете, Эльжбета. Хорошо известно, что хотя Абеляра кастрировали, он и Элоиза тем не менее продолжали любить друг друга. Их любовь была бессмертной. Жорж Санд семь лет жила с Шопеном нетронутой девственницей, и у вас нет даже одного шанса на миллион, что вы можете сравниться с ними в любви. Я не хочу вводить в этот высокий контекст случай с девушкой, которая, от­вергнув меня, тем самым одарила меня высочайшей наградой любви, но за­помните хорошенько, Эльжбета: любовь отнюдь не так сильно связана с тем, о чем вы постоянно думаете. Безусловно, вы не сомневаетесь, что Клара лю­бит Фляйшмана! Она мила с ним, но, тем не менее, она его отвергает. Для вас это звучит нелогично, но любовь как раз и заключается в том, что нелогично».

«Что в этом нелогичного?» – Эльжбета снова непотребно расхохоталась. – «Клару интересует квартира. Вот почему она мила с Фляйшманом. Но она и не собирается спать с ним, может, потому, что спит с кем-нибудь другим, но тот парень не может найти ей квартиру».

В этот момент Фляйшман поднял голову и сказал: «Вы меня нервируете. Ведете себя как подросток. Что если стыд удерживает женщину? Это вам не понять, не так ли? Что если у нее есть какое-то заболевание, которое она скрывает от меня? Шрам после операции, уродующий ее? Женщины способ­ны страшно стесняться. Только вы, Эльжбета, ничего об этом не знаете».

«Или, когда Клара с глазу на глаз с Фляйшманом», – пришел ему на помощь главврач, – «она так переполнена любовной мукой, что не может заниматься с ним любовью. Вы, Эльжбета, не в силах себе представить, что можно кого-то так страшно любить, что именно из-за этого невозможно спать с ним?»

Эльжбета подтвердила, что не в силах.

СИГНАЛ

Здесь мы на время перестанем следить за беседой (они продолжали непрерывно обсуждать мелочи) и заметим, что все это время Фляйшман старался поймать взгляд докторши, так как он находил ее чертовски привлекательной с того момента (три месяца назад), как впервые ее увидел. Великолепие ее тридцати лет ослепило его. До сих пор он видел ее только на ходу, а сегодня впервые имел возможность находиться с ней в одной комнате. Ему казалось, что она отвечает на его взгляды, и это волновало его.

После одного такого обмена взглядами докторша без всякой причины встала, подошла к окну и сказала: «Как чудно. Полнолуние…» А потом снова бросила на Фляйшмана беглый взгляд.

Фляйшман не был слеп и сразу понял, что это сигнал – сигнал для него. Он почувствовал, что грудь его раздувает. Его грудь была тонким чувствительным инструментом, достойным мастерской Страдивари. Время от времени он чувствовал вышеупомянутое раздувание и каждый раз был уверен, что всякое раздувание несет в себе судьбоносное предсказание, возвещающее возникновение чего-то огромного и беспрецедентного, чего-то превосходящего все его мечты.

На этот раз он был частично парализован этим раздуванием, а частично (в том уголке сознания, на который паралич на распространился) изумлен. Как это его желание обладает такой силой, что заставляет реальность покорно и поспешно его исполнять? Продолжая дивиться своей силе, он был начеку, ловя момент, когда разговор накалится и спорящие забудут о его присутствии. Как только это произошло, он выскользнул из комнаты.

БЛАГОРОДНЫЙ ЮНОША СО СЛОЖЕННЫМИ РУКАМИ

Отделение, где происходил этот импровизированный симпозиум, находилось на первом этаже красивого павильона, расположенного (рядом с другими корпусами) в большом больничном саду. Фляйшман вошел в этот сад. Он прислонился к стволу высокого платана, закурил и уставился в небо. Было лето, воздух струил ароматы, и круглая луна была подвешена в черном небе.

Он пытался представить дальнейшее развитие событий: докторша, незадолго перед тем подавшая ему знак выйти, будет тянуть время, пока лысый не увлечется разговором больше, чем ею, а затем, возможно, она невзначай объявит, что маленькая приватная надобность заставляет ее на время покинуть общество.

А что еще случится? Он абсолютно ничего другого не хотел себе представлять. Его раздуваемая грудь возвещала ему любовное приключение, и этого было достаточно. Он верил в свое везение, верил в свою любовную звезду и верил в докторшу.

Испорченный самоуверенностью (самоуверенностью всегда несколько изумленною) он пребывал в пассивном довольстве. Кстати сказать, он всегда виделся себе привлекательным, преуспевающим, располагающим к себе мужчиной, и это позволяло ему ожидать любовного приключения сложа руки, так сказать. Он верил, что именно эта позиция провоцировала и женщин, и судьбу.

Возможно, в этой связи стоит упомянуть, что Фляйшман очень часто, если не непрерывно (и с любовью) видел себя; таким образом, его постоянно сопровождал двойник, что делало его одиночество весьма приятным. На этот раз он не только курил, прислонясь к платану, но одновременно наблюдал за собой с любовью. Он видел, как он стоит (славный и юный), прислонясь к платану, беззаботно куря. Некоторое время он услаждал себя этой картиной, пока, наконец, не услышал легкие шаги, приближающиеся от павильона. Он

специально не обернулся. Он еще раз затянулся сигаретой, выпустил дым и посмотрел в небо. Когда шаги приблизились, он сказал спокойным, уверенным голосом: «Я знал, что вы придете…»

МОЧЕИСПУСКАНИЕ

«Это было нетрудно вычислить», – ответил главврач. – «Я всегда предпочитаю отлить на природе, а не в грязных цивилизованных удобствах. Здесь мой маленький золотой фонтанчик чудесным образом не замедлит соединиться с травой, с почвой, с землей. Ибо, Фляйшман, из праха я был взят и теперь частично я вернусь в прах. Отливать на природе – религиозный обряд, исполняя который, мы обещаем земле, что в конце мы вернемся в нее целиком.»

Так как Фляйшман молчал, главврач спросил его: «А вы как же? Вы вы­шли полюбоваться луной?» И так как Фляйшман упорно продолжал молчать, главврач сказал: «Вы настоящий лунатик, Фляйшман. И я вас за это люблю.» Фляйшман счел замечание главврача издевательством и, желая не уронить себя, произнес сквозь зубы: «Оставьте луну в покое. Я тоже вышел пописать».

«Дорогой мой Фляйшман», – сказал главврач мягко. – «Я считаю, что с вашей стороны — это демонстрация исключительной доброты к стареющему шефу».

Затем они встали под платаном, исполняя действие, которое главврач с неутомимым восторгом и в вечно новых образах описал как богослужение.

2

БЛАГОРОДНЫЙ И САРКАСТИЧЕСКИЙ ЮНОША

Потом они шли обратно по длинному коридору, и главврач обнял практиканта по-братски за плечо. Практикант не сомневался, что лысый ревнивец уловил сигнал докторши и теперь дразнит его излияниями своей дружбы. Конечно, он не мог убрать руку своего шефа с плеча, но тем больше злости накапливалось в его сердце. Единственное, что утешало его, это то, что он не только был зол, но также немедленно увидел себя в этом сердитом состоянии и был доволен юношей, вернувшимся в ординаторскую, ко всеобщему удивлению, совсем другим человеком: едким, саркастичным, с агрессивным юмором, почти демоническим. Как раз, когда они вошли в ординаторскую, Эльжбета стояла в середине комнаты, ужасающе извиваясь и издавая какие-то певучие звуки низким голосом. Доктор Гавел смотрел в пол, а докторша, словно желая смягчить шок двоих новопри­бывших, объяснила: «Эльжбета танцует”.

«Она немного перебрала», – добавил Гавел.

Эльжбета, не переставая вращать бедрами, стала крутить торсом возле опущенной головы сидящего Гавела.

«Где это вы научились такому прекрасному танцу?” – Спросил главврач.

Фляйшман, брызжа сарказмом, демонстративно рассмеялся: «Ха-ха-ха! Пре­красный танец! Ха-ха-ха!»

«Я видела его на стриптизе в Вене”, – ответила Эльжбета.

«Ну, ну», – мягко пожурил ее главврач. – «С каких пор наши сестры посещают стриптиз?»

«Надеюсь, это не запрещено». Эльжбета начала крутить верхней частью своего тела возле главврача.

Желчь, переполнявшая Фляйшмана, рвалась наружу. Поэтому он сказал: «Вам следует принять брома, а не заниматься стриптизом. Не то мы станем бояться, что вы нас изнасилуете».

«Вам нечего бояться. Я не трогаю младенцев», – огрызнулась в ответ Эльжбета и стала крутить торсом возле Гавела.

«И понравился вам стриптиз?» – продолжал отечески спрашивать главврач.

«Да. Там была шведская девушка с гигантскими грудями, но, знаете: мои красивее» (с этими словами она погладила свои груди). «И еще там была девушка, которая изображала, что купается в мыльных пузырях в бумажной ванне, и цветная девушка, которая мастурбировала прямо перед публикой – это было лучше всего…»

«Ха-ха», – сказал Фляйшман на пределе сарказма. – «Мастурбация, это как раз для вас!»

СТРАДАНИЕ В ФОРМЕ ЗАДНИЦЫ

Эльжбета продолжала танцевать, но ее публика была, вероятно, гораздо хуже, чем на венском стриптизе: Гавел опустил голову, докторша наблюдала насмешливо, Фляйшман – осуждающе, а главврач – с отеческим долготерпением. И эльжбетин зад, обтянутый белым полотном халата, крутился по комнате подобно прекрасно очерченному, но угаснувшему солнцу (завернутому в белый саван), солнцу, обреченному на жалкое мельтешение перед безразличными глазами присутствующих врачей.

На мгновение, когда похоже было, что Эльжбета действительно начнет сбрасывать с себя одежды, главврач озабоченным голосом запротестовал: «Ну Эльжбета, дорогая! Я надеюсь, вы не хотите демонстрировать здесь для нас венское представление!»

«Чего вы боитесь? По крайней мере увидите, как должна выглядеть голая женщина!» – завопила Эльжбета и снова повернулась к Гавелу, угрожая ему грудями. – «Что с вами, Гавел, крошка? Вы ведете себя как на похоронах. Выше голову! Что, кто-нибудь у вас умер? Кто-нибудь у вас умер? Смотрите на меня! Я-то живая! Я не умираю! Я пока еще жива! Я жива!»

И при этих словах ее зад был уже не задом, но самим страданием, страданием прекрасной формы, танцующим по комнате.

«Вам нужно успокоиться, – Эльжбета», – сказал Гавел, уставившись в пол.

«Успокоиться? В конце концов, я танцую ради вас. А теперь я исполню для вас стриптиз! Великий стриптиз!» Она расстегнула халат и, пританцовывая, бросила его на письменный стол.

Главврач снова робко воспротивился: «Эльжбета, милая, было бы прекрасно, если бы вы исполнили ваш стриптиз для нас, но где-нибудь в другом месте. Поймите: здесь мы на рабочем месте».

ВЕЛИКИЙ СТРИПТИЗ

«Я знаю, сударь, что мне позволено!» – ответила Эльжбета. Теперь она была в бледно-голубой форме с белым воротничком и не переставала извиваться.

Потом она положила руки на бедра и провела ими по бокам. Потом пробежала правой рукой вдоль поднятой левой, а потом левой рукой – вдоль правой, затем обеими руками сделала резкое движение в сторону Фляйшмана. Тот от неожиданности вздрогнул. «Молокосос, ты его уронил!» – заорала она на него.

Затем она снова положила руки на бедра и на этот раз провела ими вниз по обеим ногам. Когда она совсем склонилась, то подняла сперва правую, а потом левую ногу. Потом, глядя на главврача, сделала резкое движение правой рукой. В тот же момент главврач вытянул руку с растопыренными пальцами и моментально сжал их в кулак. Затем он положил руку на колено, а другой рукой послал Эльжбете воздушный поцелуй.

После дополнительных извивов Эльжбета поднялась на цыпочки, согнула руки в локтях, заложила их за спину, стараясь достать пальцами как можно выше. Танцуя, она вытянула руки вперед, скользнула по левому плечу правой кистью, по правому – левой и снова сделала бросающее движение рукой, на этот раз в сторону Гавела. Тот тоже смущенно двинул рукой.

Теперь Эльжбета выпрямилась и стала величественно вышагивать по комнате; она подошла по очереди к четырем зрителям, простерев над каждым символическую наготу своего торса. Внезапно она остановилась напротив Гавела, снова начала вращать бедрами, и слегка наклоняясь, провела руками по бокам и снова, как раньше, подняла сперва одну, потом другую ногу. После этого она торжествующе выпрямилась, подняв правую руку со сложенными вместе большим и указательным пальцами. Этой рукой она снова плавно взмахнула в сторону Гавела.

Потом опять стала на цыпочки, позируя в полной красе своей воображаемой наготы. Она уже ни на кого не смотрела, даже на Гавела, но полузакрытыми глазами, полуопустив голову, наблюдала за собственным извивающимся телом.

Внезапно ее картинная поза сменилась расслабленностью, и Эльжбета опустилась на колено доктора Гавела. «Уморилась», – сказала она, зевая. Она протянула руку за стаканом Гавела, сделала глоток. «Доктор”, – сказала она, – У вас нет какой-нибудь стимулирующей пилюли, а? Я же ведь не собираюсь спать!»

«Все, что пожелаете, милая Эльжбета», – сказал Гавел. Он поднял ее со своих колен, усадил на стул и вышел в амбулаторию. Там он нашел в аптечке сильные снотворные таблетки и дал две Эльжбете.

«Это меня взбодрит?» – спросила она.

«Так же точно, как то, что меня зовут Гавел», – сказал Гавел.

СЛОВА ЭЛЬЖБЕТЫ ПРИ РАССТАВАНИИ

Проглотив две таблетки, Эльжбета снова хотела усесться Гавелу на колено, но Гавел отодвинул ноги в сторону, и она свалилась на пол.

Гавел тут же раскаялся, потому что он вовсе не хотел, чтобы Эльжбета упала, и то, что он отодвинул ноги, было лишь непроизвольным движе­нием, вызванным простым нежеланием дотрагиваться ими до эльжбетиного зада.

Поэтому он попытался ее поднять, но Эльжбета с жалобным упорством всем весом прижалась к полу.

В этот момент Фляйшман встал напротив нее и сказал: «Вы пьяны, отправляйтесь спать”.

Эльжбета устаилась на него с пола взглядом, полным безграничного презрения, и (смакуя мазохистский пафос пребывания на полу) сказала: «Скотина ты. Идиот». И снова: «Ты идиот».

Гавел снова попытался поднять ее, но она яростно вырвалась и начала всхлипывать. Никто не знал, что сказать, поэтому ее всхлипывание разносилось по комнате подобно солирующей скрипке. Только немного позже докторше пришло в голову начать спокойно насвистывать. Эльжбета тяжело поднялась, подошла к двери и, нащупывая дверную ручку, вполоборота произнесла: «Вы скоты. Вы скоты. Если б вы только знали. Вы ничего не знаете. Вы ничего не знаете».

ГЛАВВРАЧ ОСУЖДАЕТ ФЛЯЙШМАНА

После ее ухода воцарилась тишина, которую первым нарушил главврач: «Ну-с, Фляйшман, мой мальчик. Вы говорите, что жалеете женщин. Но если вы их жалеете, почему вы не жалеете Эльжбету?»

«Какое мне до нее дело?» – запротестовал Фляйшман.

«Не прикидывайтесь, что вам ничего не известно. Мы вам уже недавно говорили. Она сходит по вас с ума».

«Разве я могу с этим что-нибудь поделать?»

«Не можете», – сказал главврач. – «Но вы можете постараться не быть с ней грубым. Весь вечер ее страшно занимало, как вы себя поведете, посмотри­те ли на нее с улыбкой, скажете ли ей что-то. И что же вы ей сказали?»

«Я не сказал ничего страшного», – запротестовал Фляйшман, но голос его звучал как-то неуверенно.

«Ничего страшного, а? » – возразил главврач. – «Вы высмеяли ее танец, хотя она танцевала только для вас, вы посоветовали ей бром, вы заявили, что ей ничего не светит, кроме мастурбации. Ничего страшного? Когда она делала свой стриптиз, вы дали ее халату упасть на пол».

«Какому халату?» – протестовал Фляйшман.

«Ее халату. И не стройте из себя дурачка. Под конец вы отправили ее спать, хотя за минуту до того она приняла стимулятор».

«Но ведь она увивалась за Гавелом, а не за мной», – продолжал протестовать Фляйшман.

«Не увиливайте», – строго сказал главврач. – «Что ей было делать, если вы не обращали на нее внимания? Она пыталась вас провоцировать. И добивалась только капельки ревности с вашей стороны. Вот так джентльмен!”

«Не третируйте его больше», – сказала докторша. «Он жесток, но ведь он еще молод».

«Он – карающий архангел», – сказал Гавел.

МИФОЛОГИЧЕСКИЕ РОЛИ

«Да, именно», – сказала докторша. – «Гляньте на него: злой, благородный архангел».

«Мы – настоящая мифологическая группа», – сонно заметил главврач, – «потому что вы – Диана. Холодная, спортивная и язвительная.»

«А вы – сатир. Состарившийся, распутный и болтливый», – снова заговорила докторша. – «А Гавел – Дон Жуан. Не старый, но стареющий».

«Вовсе нет. Гавел – смерть», – возразил главврач, выдвигая свой старый тезис.

КОНЕЦ ДОН ЖУАНОВ

«Если бы мне пришлось выносить решение, Дон Жуан я или смерть, то должен, к несчастью, присоединиться к мнению главврача», – сказал Гавел, сделав большой глоток. – «Дон Жуан. Он, в конечном счете, был завоевателем. С большой буквы. Великий Завоеватель. Но скажите-ка, как можно быть завоевателем в области, где никто вам не отказывает, где все возможно и все позволено? Эра Дон Жуанов закончилась. Сегодня потомок Дон Жуана больше не завоевывает, а только коллекционирует. Фигура Великого Коллекционера заняла место Великого Завоевателя, только Коллекционер уже вовсе не Дон Жуан. Дон Жуан был трагической личностью. Он был отягощен своей виной. Он весело грешил и смеялся над Богом. Он был богохульником и кончил в аду.

Дон Жуан несет на плечах драматическую ношу, о которой Коллекционер даже не подозревает, ибо в его мире всякая ноша потеряла свой вес. Булыжники стали перьями. В мире Завоевателя один взгляд был важен, как десять лет самой пылкой сексуальной жизни в реальности Коллекционера.

Дон Жуан был господином, в то время как Коллекционер – раб. Дон Жуан бесстрашно нарушал законы и конвенции. В то время как Коллекционер послушно, в поте лица своего, исполняет законы и конвенции, ибо коллекционирование стало признаком хорошего тона, хорошей формы и почти обязанностью. В конце концов, если на мне и есть какое-то прегрешение, то это – исключительно отказ от Эльжбеты.

Великий Коллекционер не имеет представления ни о трагедии, ни о драме. Эротика, бывшая некогда поджигательницей великих катастроф, стала, благодаря ему, чем-то вроде завтраков и обедов, собирания марок или пинг-понга, если не поездкой за покупками. Он ввел ее в обычный распорядок вещей. Он вывел ее на сцену, с которой подлинная драма уже сошла.

Увы, друзья мои, мои любовные приключения (если их можно так назвать) – это сцена, на которой ничего не происходит.

Дорогая коллега и вы, милейший шеф, вы поместили Дон Жуана и смерть друг против друга. По чистой случайности, вы уловили самую суть вопроса. Смотрите, Дон Жуан боролся с невозможным. И это так по-человечески. Но в реальности Великого Коллекционера нет ничего невозможного, потому что это реальность смерти. Великий Коллекционер – это смерть, пришедшая, чтобы унести трагедию, драму и любовь, унести Дон Жуана. В пламени, куда Командор отправил его, Дон Жуан жив. Но в мире Великого Коллекционера, где чувства и страсти порхают в воздухе, как перья, – в этом мире он навсегда мертв.

Нет, вовсе нет, дорогая коллега, – сказал Гавел грустно, – Дон Жуан и я – вовсе нет! Чего бы я ни отдал, чтобы увидеть командора и почувствовать в сердце тяжесть его проклятья и величие трагедии, зреющей внутри меня. Но нет, коллега, я скорее комедийная фигура, и даже это я считаю не своей заслугой, а заслугой Дон Жуана, потому что только на историческом фоне его трагического веселья можно с натяжкой заметить комическое уныние моего волокитства, которое без этого эталона было бы не более, чем серая банальность в занудных декорациях.»

ДАЛЬНЕЙШИЕ СИГНАЛЫ

Гавел, утомленный длинной речью (в продолжение которой утомленный главврач дважды успел задремать) замолк. Только после подобающей эмоциональной паузы докторша нарушила тишину: «Не подозревала, доктор, что вы способны так складно говорить. Вы выставили себя комедийным персонажем, серым, скучным, сущим нулем. К несчастью, вы говорили слишком возвышенно. Вы чертовски хитры: называть себя нищим, но выбрать для этого такие роскошные слова, что в результате вы станете напоминать короля! Вы пройдоха, Гавел. Тщеславный даже в самоуничи­жении. Вы просто пройдоха!»

Фляйшман громко рассмеялся, так как вообразил, к собственному удовольствию, что в словах докторши он различает презрение к Гавелу. Ободренный ее насмешкой и собственным смехом, он подошел к окну и со значением сказал: «Что за ночь!»

«Да», – сказала докторша, – «чудесная ночь. А Гавел собирается играть смерть. Вы заметили, Гавел, какая прекрасная ночь?»

«Конечно, нет», – сказал Фляйшман, – «для Гавела одна женщина не отличается от другой, одна ночь – от другой, лето – все равно что зима. Доктор Гавел отказывается различать детали во всем».

«Вы видите меня насквозь», – сказал Гавел.

Фляйшман решил, что на этот раз его рандеву с докторшей будет успешным. Главврач изрядно выпил, и сонливость, одолевшая его в последние минуты, основательно ослабила его бдительность. В связи с этим, Фляйшман заметил: «О, мой пузырь!» и, бросив взгляд на докторшу, вышел за дверь.

ГАЗ

Проходя по коридору, он вспоминал, как в течение вечера докторша иронически высмеивала обоих, главврача и Гавела, которого она только что очень метко назвала пройдохой. Он снова был поражен происходящим: каждый раз, когда это случалось, он был заворожен вновь, хоть случалось это так часто. Он нравился женщинам, они предпочитали его опытным мужчинам (в случае с докторшей). Это был новый, великий и неожиданный триумф, потому что он был на редкость разборчив, умен и немного (но приятно) дерзок.

С этими приятными мыслями Фляйшман шел по длинному коридору к выходу. Находясь почти у самых дверей в сад, он вдруг почувствовал сильный запах газа. Запах шел от двери, ведущей в комнату медсестер. Внезапно Фляйшман почувствовал, что он ужасно напуган.

Сперва он хотел быстро бежать назад и привести Гавела и главврача, но потом решился взяться за ручку двери (возможно потому, что предполагал, что дверь будет если не забаррикадирована, то закрыта). Но неожиданно дверь оказалась открытой. В комнате горел яркий верхний свет, освещавший большое голое женское тело, лежавшее на кушетке. Фляйшман окинул комнату взглядом и поспешил к плите. Он выключил открытую газовую конфорку. Потом подбежал к окну и настежь распахнул его.

ЗАМЕЧАНИЕ В СКОБКАХ

(Можно сказать, что Фляйшман действовал собранно и с большим самообладанием. Но было, однако, нечто, что он не в состоянии был осознать хладнокровно. Действительно, он несколько мгновений стоял, уставившись на голое тело Эльжбеты, но шок владел им в такой степени, что он не понял того, что мы, имея преимущество отстраненности, можем оценить в полной мере.

Тело Эльжбеты было великолепно. Она лежала на спине, немного отвернув голову и слегка направив одно плечо к другому, так что ее красивые груди прижались одна к другой, демонстрируя свою форму. Одна ее нога была вытянута, а другая немного согнута в колене, так что можно было видеть замечательную полноту ее бедер и исключительно густую черноту волос на лобке).

ПРИЗЫВ К ПОМОЩИ

Раскрыв настежь окно и дверь, Фляйшман выбежал в коридор и начал кричать. Все, что происходило дальше, носило обыденный характер: искусственное дыхание, звонок в отделение реанимации, кровать на колесиках, доставка ее к дежурному врачу, еще искусственное дыхание, переливание крови и, наконец, глубокое пропаривание, в результате чего жизнь Эльжбеты была, вне всякого сомнения, спасена.

3

КТО ЧТО СКАЗАЛ

Когда четверо врачей вышли из реанимационного корпуса во двор, все они выглядели измученными.

Главврач сказал: «Бедняжка Эльжбета испортила наш симпозиум”. Докторша сказала: «Неудовлетворенные женщины всегда приносят несчастье».

Гавел сказал: «Странно. Ей пришлось открыть газ, чтобы мы обнаружили, что у нее такое красивое тело».

На это Фляйшман сказал, наградив Гавела долгим взглядом: «Я больше не расположен к краснобайству и остроумию. Спокойной ночи.» И пошел к выходу.

ТЕОРИЯ ФЛЯЙШМАНА

Слова коллег возмутили Фляйшмана. Он почувствовал в них бессердечие стареющих мужчин и женщин, жестокость их зрелых лет, выросшую, словно непреодолимый барьер, перед его юностью. Поэтому он рад был остаться один и нарочно пошел пешком, чтобы продлить переживание и насладиться возбуждением. С приятным ужасом он продолжал повторять, что Эльжбета побывала в объятиях смерти и что вина в этой смерти лежала бы на нем.

Конечно, он прекрасно знал, что у самоубийства не одна причина, но, как правило, целый ряд, однако, с другой стороны, он не мог отрицать, что одной (и, вероятно, решающей) причиной был он сам, частично благодаря простому факту собственного существования, частично благодаря его поведению этой ночью.

Теперь он трогательно обвинял себя. Он называл себя эгоистом, тщеславно увлеченным собственным любовным успехом. Он казнил себя за то, что поддался ослеплению, вызванному интересом докторши. Он обвинял себя в том, что превратил Эльжбету в неодушевленный предмет, в сосуд, в который он излил злость, когда ревнивый главврач сорвал его ночное свидание. По какому праву, по какому праву он вел себя так с невинным человеком?

Практикант, однако, не был примитивным существом. Каждое его душевное состояние состояло из диалектического единства тезы и антитезы, поэтому сейчас же его внутренний защитник начал возражать внутреннему обвинителю: Конечно, саркастические замечания по поводу Эльжбеты были неуместны, но они вряд ли имели бы столь трагические последствия, если бы она не любила его. Неужели можно винить Фляйшмана в том, что кто-то влюбился в него? Делается ли он в результате этого ответственным за все?

На этом вопросе он остановился. Ему казалось, что в нем содержится ключ к загадке человеческого существования. В конце концов, он собрался со всей серьезностью ответил себе: да, он был неправ, пытаясь убедить главврача, что он не несет ответственности за невольно вызванные чувства. Но можно ли сводить свою личность только к сфере сознательного и преднамеренного? В конце концов, то, что он вызвал ненамеренно, тоже относится к сфере его личности, и кто кроме него может нести за это ответственность? Да, это его вина, что Эльжбета любит его, это его вина, что он этого не знал, это его вина, что он не обращал на это внимания, во всем его вина. Еще немного – и он мог убить человеческое существо.

ТЕОРИЯ ГЛАВВРАЧА

Покуда Фляйшман был погружен в самокопание, главврач, Гавел и докторша вернулись в ординаторскую. Пить им больше не хотелось. Некоторое время царило молчание, а потом Гавел вздохнул: «Интересно, что это натолкнуло Эльжбету на такую безумную идею?»

«Пожалуйста, без сентиментальностей, доктор», – сказал главврач. «Когда кто-то ведет себя как осел, я отказываюсь сочувствовать. К тому же, если бы вы не упрямились и проделали с ней давным-давно то, что, не задумываясь, проделываете со всеми прочими, до этого бы не дошло». «Спасибо вам за то, что вы делаете меня причиной попытки к самоубийству», – сказал Гавел.

«Давайте-ка будем точны», – ответил главврач. – «Речь идет не о самоубийстве, а о демонстрации самоубийства, устроенной таким образом, чтобы несчастья не случилось. Дорогой доктор, когда хотят отравиться газом, для начала запирают дверь. И не только это – осторожненько затыкают щели, чтобы газ не был обнаружен как можно дольше. Только вот в случае Эльжбеты целью были вы, а не смерть.

Неизвестно сколько недель она ждала ночного дежурства с вами вместе, и с самого начала вечера настойчиво атаковала вас. Но вы были жестокосердны. И чем более жестокосердны вы были, тем больше она пила и тем более несносной становилась. Она молола чепуху, танцевала, собиралась устроить стриптиз…

Смотрите, возможно, в этом даже есть что-то трогательное. Не сумев привлечь ни ваши уши, ни ваши глаза, она поставила на ваше обоняние и включила газ. А перед этим разделась. Она знает, что у нее красивое тело, и она хотела заставить вас это обнаружить. Вспомните, как стоя в дверях она сказала: «Вы ничего не знаете. Вы ничего не знаете». Так вот, теперь вы знаете, что у Эльжбеты неказистое лицо, но красивое тело. Вы сами это признали. Видите, она совсем не так глупо рассуждала. Может быть, теперь вас, наконец, удастся убедить».

«Может быть», – Гавел пожал плечами.

«Конечно», – сказал главврач.

ТЕОРИЯ ГАВЕЛА

«То, что вы говорите, не лишено правдоподобия, но в ваших рассуждениях есть одно упущение. Вы переоцениваете мою роль в этой драме. Не во мне было дело. В конце концов, не я один отказывался спать с Эльжбетой. С Эльжбетой никто не хотел спать.

Когда раньше вы спросили меня, почему я не пожелал Эльжбету, я нес какую-то чепуху о прелести каприза и как я хотел отстоять свою свободу. Но это были лишь глупые шутки, которыми я прикрывал правду. Потому что правда прямо противоположна этому и отнюдь не лестна. Я отказывался от Эльжбеты, потому что не умел быть свободным. Не спать с Эльжбетой – это же мода. Никто с ней не спит, а если даже и спит, он никогда в этом не признается, потому что его все засмеют. Мода ужасно требовательна, и я рабски подчинился ей. В то же время Эльжбета – зрелая женщина, и это ее изводило. И, возможно, мой отказ изводил ее больше всего, ведь вам хорошо известно, что я беру все. Но мода была мне дороже, чем состояние Эльжбеты.

И вы правы, она знает, что у нее красивое тело, поэтому она считала свое положение чистым абсурдом и несправедливостью и протестовала против этого. Вспомните, как весь вечер она безостановочно вспоминала свое тело. Говоря о шведке в венском стриптизе, она погладила свою грудь и заявила, что та красивее, чем у шведки. Вспомните, как ее грудь и зад заполняли комнату весь вечер, словно толпа демонстрантов. На самом деле, это и была демонстрация!

А вспомните этот ее стриптиз, вспомните-ка, как она глубоко его переживала! Это был грустнейший стриптиз, который я когда-либо видел. Она страстно старалась раздеться и одновременно оставалась в ненавистном облачении медсестры. Она пыталась раздеться и не могла. И хотя она знала, что не разденется, она все же пыталась, потому что она хотела донести до нас свое отчаянное и неосуществимое желание раздеться. Сударь, она не раздевалась, она пела о раздевании, о невозможности отдаться, о невозможности жить! А мы этого даже не хотели слушать. Мы бесчувственно смотрели в пол».

«Романтический бабник! Вы и вправду верите, что она хотела умереть?» – закричал главврач.

«Вспомните», – сказал Гавел, – «как, танцуя, она продолжала говорить мне: «Я еще жива! Я пока еще жива!» Вы помните? Начав танцевать, она уже знала, что собирается сделать…»

«А почему она хотела умереть голой, а? Как вы это объясните?» «Она хотела прийти в объятья смерти, как приходят в объятия возлюбленного. Поэтому она разделась, причесалась…»

«И поэтому она оставила дверь незапертой, как с этим-то быть? Пожалуйста, не пытайтесь убедить себя, что она действительно хотела умереть!»

«Возможно, она сама точно не знала, чего хочет. Вот вы разве знаете, чего хотите? Кто из нас это знает? Она и хотела, и не хотела. Она искренне хотела умереть и в то же время (так же искренне) хотела продлить состояние, в котором находилась, вовлеченная в действие, ведущее к смерти, и любуясь собой, совершая его. Знаете, она не хотела, чтобы мы видели ее, когда она почернеет и станет дурно пахнущей и бесформенной. Она хотела, чтобы мы видели ее во всем великолепии, видели ее

удаляющейся в своем прекрасном, неоцененном теле на свидание со смертью. Мы были нужны ей, во всяком случае, в такой важный момент, чтобы ревновать это тело к смерти и мечтать о нем».

ТЕОРИЯ ДОКТОРШИ

«Дорогие господа», – возмутилась докторша, до сих пор молчавшая и вни­мательно слушавшая обоих докторов. – «Насколько я, женщина, могу судить, вы оба говорили логично. Сами по себе ваши теории убедительны и изумляют выказанным в них знанием жизни. Но они содержат одну маленькую ошибку.

В них нет ни на йоту правды. Дело в том, что Эльжбета не собиралась совершать самоубийство. Ни настоящее, ни разыгранное. Никакое.»

Мгновение докторша следила за эффектом от своих слов, а затем продолжила: «Дорогие господа, я замечаю, что у вас совесть нечиста. Когда мы возвращались из реанимации, вы избегали эльжбетиной комнатки. Вы не хотели больше видеть ее. Но я произвела тщательный осмотр, пока ей делали искусственное дыхание. Кастрюлька была на конфорке, Эльжбета готовила себе кофе и заснула. Вода вскипела и залила огонь».

Оба мужчины поспешили с докторшей в эльжбетину комнатку. И действительно, на плите стояла маленькая кастрюлька с ручкой, и в ней даже оставалось немного воды.

«Но почему она была голая?» – спросил главврач с удивлением.

«Смотрите!» Докторша указала на три угла комнаты: на полу под окном лежала бледно-голубая униформа, на белой аптечке висел лифчик, а в противоположном углу лежали белые трусики. «Эльжбета разбрасывала одежду в разные стороны, что доказывает ее желание хотя бы для себя сделать настоящий стриптиз. Это вы предусмотрительно предотвратили его.

Когда она разделась, то внезапно почувствовала усталость. Это ее не устраивало, так как она еще не потеряла надежду на эту ночь. Она знала, что мы все собираемся уходить, и Гавел останется один. Ясно, что именно поэтому она попросила стимулирующие таблетки. Она решила сварить кофе и поставила кастрюльку на огонь. Потом она снова увидела свое тело, и это возбудило ее. Дорогие мои, Эльжбета имела одно преимущество перед всеми вами. Она видела себя без головы. Поэтому для себя она была абсолютно красивой. Она возбудилась от этого и, полная страсти, улеглась на кушетку. Но сон сморил ее внезапно, прежде чем она успела насладиться”.

«Конечно», – вспомнил тогда Гавел, – » я ведь дал ей снотворное».

«Это очень похоже на вас», – сказала докторша. – «Что-нибудь еще неясно?»

«Да», – сказал Гавел. – «Вспомните, что она говорила. «Я еще не умираю! Я жива! Я пока еще жива!» И ее последние слова, которые она произнесла так патетично, словно это были слова прощания: «Если бы вы только знали. Вы ничего не знаете. Вы ничего не знаете».

«Но, Гавел,» – сказала докторша, – «будто вы не знаете, что девяносто девять процентов всех заявлений – чистая болтовня. Разве вы сами не говорите, в основном, ради самого говорения?»

Доктора еще некоторое время продолжали вести свой разговор, а потом все трое вышли из павильона. Главврач и докторша пожали Гавелу руку и ушли.

АРОМАТЫ, ПЛАВАЮЩИЕ В НОЧНОМ ВОЗДУХЕ

Фляйшман, наконец, добрался до пригорода, где жил с родителями в семейном доме, окруженном садом. Он открыл калитку, но не вошел в дом. Он сел на скамейку, над которой вились розы, заботливо обихаживаемые его мамой.

В летней ночи плавал аромат цветов, и слова «виновен”, «эгоизм», «возлюбленный», «смерть» поднимались в груди Фляйшмана, наполняя его возвышенным восторгом, так что он ощущал растущие из спины крылья.

С первой волной меланхолического счастья он осознал, что любим, как никогда прежде. Конечно, некоторые женщины выражали свою страсть к нему, но сейчас он будет абсолютно честен с собой: всегда ли это было любовью? Не поддавался ли он иногда иллюзиям? Не занимался ли иногда самообманом? Не была ли Клара, на самом деле, более расчетлива, чем влюблена? Не значила ли квартира, которую он ей подыскивал, больше, чем он сам? В свете поступка Эльжбеты все бледнело.

В воздухе плавали только важные слова, и Фляйшман сказал себе, что любовь имеет только одну меру – и это смерть. В конце истинной любви стоит смерть, и только любовь, кончающаяся смертью, – действительно любовь.

В воздухе плавали ароматы, и Фляйшман спросил себя: любил ли его кто-нибудь так, как эта уродливая женщина? Но что значат красота и уродство в сравнении с любовью? Что значит уродливое лицо в сравнении с чувством, в чьем величии отражается сам абсолют?

(Абсолют? Да. Это был юноша, только недавно вошедший во взрослый мир, полный неопределенностей. Как бы он ни гонялся за девушками, более всего он искал утешительное объятие, бесконечное и безбрежное, способное спасти его от адской относительности только что открытого мира).

4

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОКТОРШИ

Доктор Гавел некоторое время лежал на кушетке, прикрытый легким шерстяным одеялом, когда вдруг услышал стук в окно. В лунном свете он увидел лицо докторши. Он открыл окно и спросил: «Что случилось?»

«Впустите меня!» – сказала докторша и поспешила к входной двери. Гавел застегнул рубашку, вздохнул и вышел из комнаты.

Когда он открыл дверь ординаторской, докторша без всякого объяснения вбежала в комнату и, только усевшись в кресло напротив Гавела, стала объяснять, что не в силах была идти домой. Только сейчас, сказала она, ей стало понятно, как она расстроена. Она не могла заснуть и попросила Гавела поговорить с ней немного, чтобы она могла успокоиться.

Гавел не поверил ни слову из всего сказанного и был столь невоспитан (или невнимателен), что это явственно читалось в выражении его лица.

Поэтому докторша сказала: «Конечно, вы мне не верите, вы убеждены, что я пришла нарочно, чтобы спать с вами”.

Доктор сделал отрицательный жест, но докторша, прикурив и рассеянно выпустив струйку дыма, продолжала: «Бедный Дон Жуан, не пугайтесь, я пришла не для того, чтобы вас мучить. Вы совсем не похожи на смерть. Это только шуточка главврача. Вы не берете все, поскольку не каждая женщина позволяет себя взять. Я гарантирую, что я, например, вполне невосприимчива к вам».

«Вы пришли, чтобы сказать мне об этом?»

«Возможно. Я пришла утешить вас, сказав, что вы не похожи не смерть и что я не позволю себя взять.»

НРАВСТВЕННОСТЬ ГАВЕЛА

«Это мило с вашей стороны», – сказал Гавел. – «Мило, что вы не позволите себя взять и что пришли сообщить мне. Я действительно не похож на смерть. Я не только не возьму Эльжбету, но я не взял бы даже вас».

«Ого! » – изумилась докторша.

«Я не хочу этим сказать, что вы меня не привлекаете. Напротив».

«Это уже лучше», – сказала докторша.

«Да, вы меня очень привлекаете».

«Ну так почему же вы меня не возьмете? Потому, что вы меня не волнуете?»

«Нет, я думаю, это тут не при чем».

«Тогда в чем же дело?»

«Вы живете с главврачом».

«Ну, и?»

«Главврач ревнив. Это его расстроит».

«У вас есть моральные запреты?» – рассмеялась докторша.

«Знаете”, – сказал Гавел, – «в своей жизни я пережил достаточно любовных приключений с женщинами, чтобы научиться ценить мужскую дружбу. Эти отношения, не отягощенные идиотизмом эротики – единствен­ная ценность, которую я обнаружил в жизни».

«А вы считаете главврача другом?»

«Он очень много для меня сделал».

«Для меня, безусловно, больше», – возразила докторша.

«Возможно», – сказал Гавел. – «Но это, в сущности, не вопрос благо­дарности. Он просто мне нравится. Замечательный мужик. И он действительно печется о вас. Я считал бы себя настоящим негодяем, если бы начал увиваться за вами».

ЗЛОСЛОВИЕ О ГЛАВВРАЧЕ

«Я не предполагала», – сказала докторша, – «что услышу от вас столь сердечные оды дружбе. Вы преподносите мне, доктор, новый, неожиданный свой образ. Вы не только, вопреки всем ожиданиям, способны на чувство, вы изливаете его (и это трогательно) на старого, лысого, седого господина, примечательного лишь тем, насколько он смешон. Вы обратили на него внимание сегодня? Как он постоянно выпендривается? Он постоянно пытается доказать некоторые вещи, в которые никто не верит. Во-первых, он хочет доказать, что он остроумен. Вы заметили? Он непрерывно болтал чепуху, он развлекал общество, он острил:»доктор Гавел похож на смерть», он стряпал парадоксы о своем неудачном браке (как будто я не слышала этого уже пятьдесят раз), он из кожи вон лез, чтобы одурачить Фляйшмана (словно это требует какого-нибудь ума).

Во-вторых, он старается показать, что он дружелюбен. В действитель­ности, конечно, он не любит никого, у кого есть волосы на голове, но именно поэтому он старается изо всех сил. Он льстил вам, льстил мне, был по- отцовски добр к Эльжбете, и даже одурачил Фляйшмана так осторожно, чтобы тот ничего не заподозрил.

И в-третьих, и это главное, он пытается доказать, что он невероятно крут. Он отчаянно пытается спрятать свой нынешний вид за прежним. К несчастью, тот вид больше не существует, и никто из нас его не помнит. Вы, наверняка, заметили, как он ловко ввернул происшествие со шлюшкой, которая ему отказала, только потому, что это давало ему возможность воскресить его юное, неотразимое лицо, заставить нас забыть его жалобную лысину».

ЗАЩИТА ГЛАВВРАЧА

«Все, что вы говорите, достаточно справедливо, доктор», – ответил Гавел. – «Но все это дает еще больше поводов любить главврача, потому что все это ближе мне, чем вы подозреваете. Почему я должен насмехаться над лысиной, которой мне не избежать? Почему я должен смеяться над этими его честными усилиями не быть самим собой?

Старый человек или будет гордиться тем, чем стал – скорбной развалиной своего прежнего образа, либо не будет. Но что ему делать, если не гордиться этим? Ничего не остается, кроме как притворяться не тем, чем он является. Ничего не остается, кроме того, чтобы тщательно притворяясь, воссоздать то, что больше не существует, что утрачено: придумывать, изобретать и демонстрировать свое веселье, жизнелюбие и дружелюбие: пробудить свой прежний облик и постараться слиться с ним, заставить его заслонить то, чем он теперь стал. В притворстве главврача я вижу себя, свое будущее, – если, конечно, у меня хватит сил, чтобы сопротивляться покорности, которая, конечно, большее зло, чем это грустное притворство.

Возможно, вы поставили главврачу верный диагноз. Но поэтому он нравится мне даже больше, и я не могу обидеть его, из чего следует, что у нас с вами никогда ничего не выйдет».

ОТВЕТ ДОКТОРШИ

«Милый доктор», – ответила докторша, – «между нами меньше различий, чем вы предполагаете. Я, признаться, тоже люблю его. По крайней мере, я его жалею – совсем как вы. И у меня больше, чем у вас, оснований быть ему благодарной. Без него я не заняла бы такого положения. (Конечно же, вы это знаете, все это прекрасно знают.) Вы думаете, что я вожу его за нос? Что я обманываю его? Что у меня есть другие любовники? С каким наслаждением ему донесли бы об этом! Я не хочу обидеть ни его, ни себя, поэтому я гораздо более связана, чем вы воображаете. Но я рада, что мы теперь друг друга понимаем, потому что вы единственный мужчина, с которым я могу себе позволить измену главврачу. Вы его действительно любите и никогда не обидите. Вы будете все тщательно скрывать. Я могу на вас положиться. Я могу заниматься с вами любовью…» И она, усевшись Гавелу на колени, начала расстегивать пуговицы на его рубашке.

ЧТО СДЕЛАЛ ГАВЕЛ?

О, это вопрос…

5

В ВОДОВОРОТЕ БЛАГОРОДНЫХ ЧУВСТВ

За ночью пришел день, и Фляйшман отправился в садик, срезать немного цветов. Потом он взял такси до больницы.

Эльжбета находилась в отдельной палате. Фляйшман присел у ее постели, положил цветы на тумбочку и взял ее за руку, чтобы проверить пульс.

«Ну вот, вам лучше?» – спросил он.

«Конечно», – сказала Эльжбета.

И Фляйшман сказал сердечно: «Вам не следовало валять дурака, девочка моя».

«Ну конечно», – сказала Эльжбета. – «Но я заснула. Я поставила воду для кофе и заснула, как идиотка».

Фляйшман сидел, уставившись на Эльжбету, потому что не ожидал такого благородства. Эльжбета не хотела отягощать его угрызениями совести, не хотела отягощать его своей любовью, она от всего отрекалась.

Он погладил ее лицо и, переполненный чувством, нежно сказал ей: «Я все знаю. Вам не нужно лгать. Но я благодарен вам за ложь».

Он понял, что не найдет такой утонченности, преданности и понимания ни в какой другой женщине, и ужасное желание немедленно просить ее стать его женой овладело им. В последний момент, однако, он овладел собой (для брачного предложения всегда найдется время) и сказал только:

«Эльжбета, Эльжбета, девочка моя, я принес вам эти розы».

Эльжбета уставилась на Фляйшмана и спросила: «Мне?»

«Да, вам. Потому что я счастлив быть здесь, с вами. Потому, что я счастлив, что вы вообще существуете. Дорогая Эльжбета. Но, может быть, именно поэтому пусть лучше все остается как есть. Возможно, мужчина я женщина ближе друг другу, когда они не живут вместе, и когда знают друг о друге только то, что они существуют и знают друг о друге. И одного этого достаточно для счастья. Благодарю вас, дорогая Эльжбета, благодарю вас за то, что вы существуете».

Эльжбета ничего не поняла, но глупая, блаженная улыбка смутного счастья разлилась по ее лицу.

Потом Фляйшман встал, погладил эльжбетино плечо (в знак тайной, бескорыстной любви), повернулся и вышел.

НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ ВСЕГО СУЩЕГО

«Наша очаровательная коллега, сияющая сегодня молодостью, вероятно, предложила наиболее верную интерпретацию событий», – сказал главврач докторше и Гавелу, когда все трое встретились вновь. – «Эльжбета варила кофе и заснула. Это то, что она утверждает».

‘Вот видите», – сказала докторша.

«Я ничего не вижу», – возразил главврач. – «Между прочим, никто не знает, как это на самом деле было. Кастрюлька и раньше могла быть на плите. Если Эльжбета хотела открыть газ, зачем ей было снимать ка­стрюльку?»

«Но она сама так все объясняет!» – возмутилась докторша.

«После того, как она удачно все для нас разыграла и удачно нас напугала, почему бы ей не свалить все на кастрюльку? Не забывайте, что за попытку к самоубийству в этой стране отправляют в сумасшедший дом. Никто не хотел бы туда попасть».

«Самоубийства заморочили вам голову», – сказала докторша.

А главврач рассмеялся: «Хочу, чтобы на этот раз Гавела изрядно помучила совесть».

РАСКАЯНИЕ ГАВЕЛА

Нечистая совесть Гавела расслышала в словах главврача зашифрованный упрек, с помощью которого небеса посылали ему мистическое предостержение, и он сказал: «Главврач прав. Это не обязательно попытка к самоубийству, но могло бы и быть ею. Кроме того, откровенно говоря, я не стал бы обвинять в этом Эльжбету. Скажите, где та ценность, которая заставит нас считать само­убийство принципиально недопустимым? Любовь? Или дружба? Уверяю вас, что дружба не менее переменчива, чем любовь, и на ней ничего нельзя построить. Самолюбие? Хотел бы я так считать», – сказал Гавел почти страстно, и это прозвучало как покаяние, – «но, клянусь вам, я совсем не люблю себя».

«Дорогие господа», – улыбаясь, сказала докторша, – «если для вас от этого мир станет прекраснее и ваши души будут спасены, пожалуйста, согласимся, что Эльжбета действительно собиралась покончить с собой. Договорились?»

СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ

«Чепуха”, – махнул рукой главврач. – «Бросьте! Гавел, не загрязняйте вашими речами чудесное утро! Я вас старше на пятнадцать лет. Я несчастлив в браке, так как никогда не смогу развестись с моей безупречной супругой. И я несчастлив в любви, потому что женщина, которую я люблю, – это, к несчастью, вот этот доктор. И, тем не менее, мне нравится быть живым, вы, греховодник!»

«Верно, верно», – сказала докторша главврачу с необычайной теплотой, взяв его за руку. – «Мне тоже нравится быть живой».

В этот момент к докторскому трио подошел Фляйшман и сказал: «Я навещал Эльжбету. Она удивительно благородная женщина. Она все отрицает. Она все взяла на себя.”

«Вот видите», – рассмеялся главврач. – «А этот Гавел соблазняет нас всех самоубийством!»

«Конечно», – сказала докторша. И подошла к окну. «Снова будет чудный день. Небо какое голубое. Что вы на это скажете, милый Фляйшман?»

Всего секунду назад Фляйшман почти укорял себя за лукавство, когда свел все к букету роз и нескольким милым словам, но сейчас он был рад, что ни во что ни ввязался. Он услышал сигнал докторши и прекрасно его понял. Нить романа восстановилась там же, где была прервана вчера, когда газ помешал его встрече с докторшей. Он не мог сдержать улыбку даже в присутствии ревнивого главврача.

Итак, история продолжается с того места, где она закончилась вчера, и Фляйшману кажется, что он вступает в нее более взрослым и сильным мужчиной. Он узнал любовь сильную, как смерть. Его грудь раздувало, и это было прекраснейшее и сильнейшее раздувание из всех пережитых им до сих пор. Ибо то, что накачивало его так приятно, была смерть; его одарили смертью, великолепной и подкрепляющей смертью.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: НЕКОД ЗИНГЕР

Я желаю передать Опыт лечения от обжога так, как мне пришлое спасти некоторых больных I и II степени обжог, личение без шрам и угошает боль.

1. Первая помощь погрузить рану в холодную воду, летом добовлять льдом и держать до тех пор, пока приготовят жир с яйца. Ест народности этот жир имеют всегда в доме.

2. Рану смазывать жиром, хорошо иметь не большое перо куриное или голубиное обработать спиртом.

3. Перо омокать в жир и легко как бы не касаясь раны покрыть жиром поражоное место, первый раз как-бы щиплет больно и труднее, повторное легко.

4. Котегорически запрещается бинтовать рану, там и так гаритъ, а главное в питывается в бинт и безжалости отрывают, все то, что организим саткал за сутки или двоя.

5. Этот жир ускаряет личение тем, что гатовый подкожный жир; мы помогаем организму ткать тело и кожу хотя организм сам с большою поспешностью желает востоновить тело; так-как человек наивышие живое существо на земле и подобие Божие вечное.

6. Если обжог в большой плоскости тела и чтоб ему не было холодно и чтоб не косалась одежда его; надо положить под каркас т.е. натянуть просты н над больным, холодно покрыть одеялом, мало того подвести лампочку.

7. Хорошо изготовлять жир медицинским способом лаборатоным, будет чище и не будет щипать рану, кустарным способом пережигает жир.

КАК ПРИГОТОВИТЬ ЖИР?

1. Мой кустарный способ на скавородке, не плохо зделать сосочик с алюменевой сковроды, ручку наделать длинше.

2. Сковородку хорошо прогреть не большую сталовую ложку масло растительное, из пяти яичек извлеч желток можно размешать, белок удоляеш совсем.

3. Зделаеш запеканку крепко уже жариш перережиш запеканку на 2-е и сложит друг на друга.

4. Держит с наклоном и когда замечает появляется жир виде «Алифа темное» сливаеш пригатовленый чистый флакон; последние запеканка темнеет сильно и много содержит жир приходится давить лутше деревяной ложкой.

5. Мне приходилос личить человека у каторого шрамы большие между ног и течет из ран.

6. Он умалил врачей чтоб отпустили дамой потому, что он моим жиром руки заличил быстро и без шрам, а там у него не хвотало на это силы разбинтовать.

7. Когда он показал мне все и принес сразу 50 яичек только пожалуста делай, вскоре все затянуло нестало загноение, и видел я пересадку кожи квадратные кусочки кожи. Я спросил где брали кожу? Он говорит с зади, так что на рану ише раны, шрамы осталис большие уже поздно.

8. Можно приспособит специальную духовку с термометром и дым выходяший пропустит через холодильник ище что-то можно взять.

УКУС САБАКИ ВОЛКОДАВ.

1. Укус левой руки ниже плеча сомой мышци мягкое место с обоих сторон раны. Женыцина пенсеонерка т.е. пожилая и несмотря это, быстро затянуло без шрам совершено не заметно ран.

2. Когда случилось это, я взял часть бинта и пропитал жиром с жолтка и забинтовал; жир кров не пропускает и очень быстро затянуло без боли, перевязку делали на этом жиру.

2. На ногах бывает сухой мазоль или шипы между пальцев так народное название.

1. У меня были эти шипы много ходиш ничего не чувствуеш, а вдруг, как бы оступился и такая боль? Я стал людям жаловотся мне говорят это шипы.

2. Я взял саляной кислоты и большой кусочек ваты напитал его кислотой и положил между пальцев на наге, одел насок и лег спать; утром повторил и пашол на работу, и забыл про боль.

3. А все хочется глянуть, что там заметил две точки белое, как хрящ, подозвал сына, а он отец подожди! Я не довижу, а ему видно от тела хрящи отделились; сын взял пенснеты и без боли свободно извлек. Я вату положил со спиртом, после следов нет.

4. Еще у одного сына сухой мозоль потихонько срезали и мазали кислотой также удолили.

ЛИЧЕНИЕ ЖЕЛТУХИ.

1. Сухое перо с лука натолкать в чайничек и залить кипетком ни в коем случаи кипетит нельзя.

2. Когда подстыло, пол стакана сахору и этой заваркой залить с одного раза убивает эту болезнь. Не плохо 3 стакана принять на тощак.

3. Есть название костоед на руках от простуды так болят пальчики, что у некоторых отподают косточки.

4. Простой способ лечения табак. Заварить кипетком 8 или 10 папирос, здес нет махорки. И этот пальчик опускать в кипяток как можно преодолевать боли надо терпеть, если много дней болел то на следующий день потечет гной и волос тащи пенснетами.

1. Жена моя хорошо знает личение рака особо женщин, и грудница после родов.

2. Гамарой очень простой способ.

3. Как лечить радекулит?

ЛЕЧЕНИЕ ЛЕГКИХ ТОЛЬКО, ЧТО ПРОСТЫЛ ХОТЯ ТЕМПЕ­РАТУРА ДО 40 ГРАДУСОВ.

1.Если малый ребенок вылить растырать трайной одекалон, вечером и втарую часть утром, из большого флакона быстро все тело натереть и хорошо завернуть водеяло вобщем создать тепло если есть постель хошмаль и + грелку на груд скипетком, грелку обернуть полотенцом по мере остывания отматывать полотенец.

2. Здесь нет одекалона есть спирт взрослому на майку ложиш марлю со спиртом в четверо сверху нейлон и грелку и крепко крепко укрываешся,

взрослый сам регулирует грелкой.

3.У меня 7 детей было живых жил на севере первую девочку застудили (врачи) врачи брали мозг для чего? Хорошо, что она умерла ато былаб глупая.

4. Остальных 6 дитей сами стали понимать, что делать.

ДЕЗИНТЕРИЯ В ЛЮБОЙ ФОРМЕ.

1. Нашатыр расыпной (хлористый амоня) для грудного ребенка доза сколько можеш взять на спичку на эту кводратную палочку и вложечку из згруди молока и этой спичкой размешать и дать ребенку и сраз грудь дать, чтоб он не плакал (оно кислить).

2. Взрослому половино чайной ложки в кипеченою воду хорошо растворить; 3 раза на тощак принять такую дозу.

3. (Олкаголика личил); кровавый дезинтерия; он спраси с чем можно я сказал сводой, можно немного вина, а сколько? Я говорю 50 гр. Он говорит это мало, я говорю но сто, это мало, я тогда говорю стакан вот это хорошо он сказал. Я вижу его натуру и у меня нашатыр вокурат куском стал, я ему отделил больше чем половина мизенца велечины и говорю за один раз прими; после увидел его, но как друг? получаю ответ; 24 часа утром пашол закрыл белютень.

Это дело было на севере 1956 г.

4. Второй способ принимать лук солью схлебом и немно прихлебовать суп или борщь, так как надо восстановить желчь, а полоскать марганцовкой, человек не бочка, а это самое нежное живое существо очень чувствителен ко всему если не грешим, ибо мы Божий образ.

ЛЕЧЕНИЕ БЕЗ ОПЕРАЦИ ГРУДНИЦИ.

1. Обычно у радильници почему? до потому почки работают на нижный орган. Почки отключены отвсего виду большие боли в низу, а женыцина особо в Израили не носят безгалтер не отепляют груди вот причина заболевание грудницы.

2. Легко и быстро лечит синий каминь т.е. медный-купарос, зделать раствор купороса и марлю в четверо сложить и намочить врастворе и зделать кампресъ раз и 2; откроются раны и потечет гной.

3. Жена моя Сара хорошо знает личение рака особо у женщин но некому передать.

ЛИЧЕНИЕ ГАМОРОЯ.

Причины заболевание; от тяжолой работы, от простуды и седячия работа «вадители мошин». У женыцин от натуги во время родов и + седят на битоне, а дети ея вокруг нея на сырой земле. Я на севере не видел колек, а вызраиле полно. Некоторые по радио просмеивали; «баня с веником да!» человек хотя и простыл за неделю за то спаром за один раз все выбьет веником в бани.

Подходим к делу гомароя.

1. Взять 2 половинки керпича из них в одной выбить т.е. высечь хорошию ямку, как можно больше.

2. Хорошо нагреть очень, до этого приготовить железное ведро; опустить обе половинки в ведро; пол стакана керосина влить в ямку в кирпичь и быстро накрыть не мении 2 мешка хорошо кропивные.

3. Больной садится на эти мешки и парит нижние часть тела, чувствует не пичет снимает мешок или половинку мешка открывает, после всего в постель.

Чтоб лучше помогло надо все делать быстро чтоб газ керосина не убежал, один или 2 приема и все впорядке.

4. Видь Богь сотворил человека сполным достатком; разве можно отрезать проходную часть тела самое главное и порезать все мышци и большинство не долго живут.

НАРОДНОЕ ЛИЧЕНИЕ БРЮШНОГО ТИФА.

1. Саляная кислота 25 капель на политра холодной т.е. комнатной температуры кепеченой воды.

2. Для взрослого по стакану 3 раза в день на тощак.

3. Для — женщин и для слабого человека пол-стокана.

4. Детям столовою лужку также 3 раза в день.

5. Ребенку чайной ложки 3 раза.

6. Главное не упустить, а что?

7. Перед употреблением хорошо говяжий жир слегка подогреть чтоб был густой и пальцем хорошо зубы смазать этим жиром извнутри и снаружи; эмаль надо сохранить, за не имением можно и другие жиры употреблять, но это не так полезно.

8. Хорошо прополоскать рот после приема.

НАРОДНОЕ ЛЕЧЕНИЕ ОТ ДЕЗИНТЕРИИ. «ХОТЯ КРОВАВОЯ».

1. Хлористый амония т.е. нашатырь.

2. Для взрослого чайную ложку полную, для женщин чайную ложку верх нажом счистить т.е. меньшая доза.

3. Для детей ище меньшая доза.

4. Для грудного ребенка сколько берет спичка на кводрат, а спичку взять за головку и згрудным молоком размешать в ложачки чайной этой спичкой и сразу дать груди.

5. Для взрослых с холодной водой кипяченой, 3 раза на тощак, и прополоскать рот.

Если это примитъ Израэль и плюс от обжога которое я писал не так давно и при правителе когда был Бегин — 2 раза пис на правителя, почему я так писал да потому когда я жил в плену у жестокого северного фараона то все писали на Сталина, а там было кому и чем занимаьться без Сталина вот так. Если это личиние примет Израэль все увидят, что есть Бог в Израиле. Кому не понятно, приежайте передадим на словах, чтоб мне собой не унести мне 72 года.

Публикация Анри Волохонского

ИЛИ К ВОПРОСУ О КОМПАРАТИВИСТИКЕ

Непосредственным поводом для написания данной заметки послужила статья в сборнике «Русская литература и зарубежное искусство» (М., 1986), в которой рукописи Достоевского сравнивались со средневековыми японскими картинами, содержавшими наряду с изобразительной частью, еще и стихотворные иероглифические тексты (сигадзику, «стихоживопись»). Сопоставление и обнаружение единой природы рукописей Достоевского, в которых помимо словесного текста были также графические наброски или каллиграфически выписанные отдельные слова, с японскими средневековыми свитками показалось мне не только неожиданным и забавным, но и по-своему характерным. Молодой и малоизвестный советский автор по сути дела следовал давней и по сию пору актуальной традиции сопоставления Востока и Запада – традиции, основанной на более или менее произвольном выборе сравниваемых текстов. При этом сравнения типа Полибия и Сыма Дяня, Горация и Лу Цзи в значительной мере оправданы тем, что рассмотрению подлежат тексты жанрово одно­родные и стадиально близкие. Однако чаще бывают сопоставления более далеких друг от друга вещей — Басё и Мандельштам, Го Си и Полайоло, Ван Гог и чаньская живопись. Авторов всех этих компаративных штудий объединяют в принципе общие основания для сближения разнокультурных текстов — а именно родство по духу. Как писал Б.М. Алексеев: «И тем не менее все эти несовпадения и разногласия тонут в общечеловеческой и в общепоэтической гармонии идей, образов, духа и тона». Но, как правило, «общечеловеческая гармония идей» эксплицитно не выражена в самой материальной ткани художественного текста. Представления о ней, или о некоем едином духе, проницающем разные оболочки, возникают в сознании читателя и зависят, как правило, от его нормативных установок и культурного запаса. Если оценивать две внешние совершенно несходные вещи с точки зрения общности их духовной на­правленности, образного содержания и т.п., то в таких оценках неизбежно присутствуют вкусовые характеристики, личные ассо­циации и предпочтения, и отсутствуют строгие формальные критерии, позволяющие последовательно сопоставить или развести. Сравнение вырванных из контекста мотивов (или мотива) или (иногда и до этого доходит) обращение к чисто формальным особенностям языка двух художественных произведений, принадлежащих к разным культурам, даже при наличии сходных приемов далеко не всегда выявляет их некую общечеловеческую значимость и одинаковость. Например, из тонкого наблюдения Е.В.Завадской над тем, что «расположение мазков и их ритм в картине Ван Гога «Поле пшеницы», по существу, тождественны характеру штрихов, изображающих волны, в свитке чаньского мастера XIII столетия Ли Суна, отнюдь не вытекает то, что тождественными были и интенции обоих художников, и что примерно одни и те же чувства испытывали их зрители. Тождественные мазки, рассмотренные в контексте принципиально различных технических приемов (пастозная живопись корпусными полихромными пигмен­тами с полным покрытием основы и – с другой стороны — тяготеющее к монохрому письмо полупрозрачной тушью с активной ролью чистого фона), воспринимаются, наверно, по-разному.

В сравнении листов рукописей Достоевского и японской стихо- живописи автор помянутой в начале статьи исходил из наличия внешних сходных элементов; они действительно есть, покуда речь идет о самых общих законах формальной связи слова и изображения. Но выводить из этого спефицику образного языка и объединять Достоевского и средневековых дзэнских монахов вряд ли возможно. Импульсом для попыток объяснения психологии творчества Достоевского (через анализ его рукописей) при помощи японской стихоживописи послужила одна моя работа, и, чувствуя себя отчасти ответственным за это, я хочу ниже продемонстрировать опыт формальной компаративистики на примере того же Достоевского и японцев. Сравнение виршей и вообще языка капитана Лебядкина с лирической японской поэзией кому-то может показаться кощунственным. По сути дела оно и является травестийным снижением – но не японских стихов, а методов сопоставительного изучения литера­туры. При отборе следующих примеров я строго придерживался прин­ципа формального сходства.

В самом начале романа Достоевский так аттестует своего героя: «Он только умел крутить усы, пить и болтать самый неловкий вздор, какой только можно вообразить себе». Сказано достаточно определенно, и все дальнейшее лишь иллюстрирует и подтверждает эту характеристику. Если же последовательно разобрать поэтику капитана Лебядкина и сравнить ее с основными приемами поэтики японской, то мы увидим здесь поразительные совпадения.

Прежде всего отметим слова двойного или неопределенного подчинения, например:

"О как мила она,
Елизавета Тушина,
Когда с родственником на дамском седле летает..."

или

"И вслед ей, вместе с матерью слезу посылаю".

Главный художественный эффект достигается здесь при помощи основных приемов традиционной японской поэтики – какэкотоба – «подвешенное слово». Какэкотоба образует различные фрагменты смысла, в сочетании с предшествующим и последующим словами. На этом зиждется и пресловутая многосмысленность, и краткость, и чарующая, не поддающаяся однозначному толкованию неясность классических японских стихов. Рассмотрим такую танку (запишем ее для удобства набора по горизонтали):

Признавая все несовершенство русского перевода, мы не решаемся привести его. Надеемся, что любознательный читатель сможет составить достаточно полное представление по транскрипции:

Каракоромо
химо юугурэ-ни 
нару токи ва
каэсу-гаэсу дзо
хито ва коисики
         ("Кокинвакасю", 515)

Подчеркнутое сочетание химо юу наполняет тесное пространство стиха горестной двусмысленностью^[1]. В стихах же к-на Л. этот прием вызывает совсем иные чувства.

Еще ближе к поэтике капитана Лебядкина прием какокэтоба в рэнга:

I    кими-о окитэ
     акадзу мо дарэ-о
     омофурану

II   соно омокагэ ва
     нитару дани наси

III  кусаки саэ
     фуруки мияко-но
     ураминитэ

помимо тебя
неизменно мне любить
можно ли кого?

С дивным обликом твоим
никому сравненья нет.

Даже травы, лес
града древнего судьбой
опечалены.

(«Минасэ сангин хякуин», 37-39)

Строфы I и II образуют танку любовного содержания, II и III – передают грусть по сожженной и покинутой столице. Таким образом, соно омокагэ ва нитару дани наси — это по-русски буквально – «с родственником на дамском седле», а также «вместе с матерью».

Следовательно, капитан Лебядкин – это штабс-капитан Рыбников!^[2]

Еще более разительно он выглядит в прозе: «… клуб человеколюбия к крупным скотам в Петербурге при высшем обществе». Или: «Приготовляется бунт, а прокламаций несколько тысяч, и за каждой побежит сто человек, высуня язык, если заранее не отобрать начальством, ибо множество обещано в награду, а простой народ глуп, да и водка».

Приводим совершенно идентичный (по грамматике, синтаксису и морфологии, а также образной структуре) японский текст: «Ицумадэ мо кими-га ё-ни сумиёси-ни мадзу итикэ арэ-нитэ матимоосан-то юунамино мигива нару ама-но кобунэ-ни утиноритэ» (Дзэами, «Аиои», сцена 5).

Использует Лебядкин и другие особенности японских какэкотоба, основанные на омонимии. Подобно японцам, он был «большой любитель словечек», но употребление им двусмысленно звучащих слов вызывало у слушателей отнюдь не восхищение, а напротив, требование объясниться: «Сударыня (говорит Лебядкин Варваре Петровне Ставрогиной), я приехал поблагодарить за выказанное на паперти великодушие по-русски, по-братски…

 – По-братски?

 – То есть не по-братски, а единственно в том смысле, что я брат своей сестре».

Русская генеральша не допускает ни панибратства, ни двусмыслен­ности, но ключ к сердцу японской красавицы был как раз в многообещающей неоднозначности:

транскрипция:

о уми-но
ама то си хито-о
миру карани
мэкувасэё томо
таномаруру кана

внешний смысл:

из мира морского
рыбачка!
тебя увидев,
хоть травою морскою,
подумал, может, накормишь.

внутренний смысл:

от жизни мирской
усталой монахиней
тебя увидел и чаю,
что хоть взгляд
мне пошлёшь.

                                                                                                           ("Исэ-моногатари")

Столь же точно соответствует нормам японского языка манера капитана обходиться без личных местоимений или существительных, обозначающих субъекта действия. Наиболее характерный пример: «Народ, почитая виновника, разоряет того и другого, и боясь обеих сторон, раскаялся в чем не участвовал, ибо обстоятельства мои таковы». Здесь, согласно здравому смыслу и правилам, следует понимать «народ, почитая… и боясь», однако из контекста следует, что боится сам Лебядкин, т. е. опущено местоимение «я». Синтаксичес­кий параллелизм конструкции «народ, почитая… и я, боясь» не выдержан. К эллипсисам, столь характерным для японцев^[3] и капитана,

я вернусь чуть позже, здесь же закончим примеры с отсутствующим субъектом действия: «Всех более жалею себя, что в Сева­стополе не лишился руки для славы…»; «Россия обладает великим баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвиг­нут памятник в Летнем саду для игры в детском возрасте».

Далее, эллипсис. Для эпистолярной манеры Лебядкина, ритмизованной и даже отчасти рифмованной, что приближает ее к раешному стиху, характерно опускание глагола и окончание фразы существи­тельным. Предложение «Может ли солнце рассердиться на инфузорию, если та сочинит ему из капли воды, если в микроскоп” кончается, говоря по-японски, на тайгэн, как это часто встречалось в танка и было принято для определенных строф в ранга. Например, знаменитое хокку Басе «Фуру икэ я (кавадзу тобикому) мидзу-но ото». «Мидзу-но ото – это все равно что «если в микроскоп».

Другой пример этого же типа:»Тут у меня еще не закончено, но все равно, словами» выводит нас к следующему, весьма показательному воззрению японцев и капитана Лебядкина на разницу аксиоло­гических статусов поэзии и прозы.

«Словами» Лебядкин хочет изъясниться и завершить то, что еще не выражено стихами. Таким образом, поэтический язык – это не «слова», а нечто качественно отличное от обычного языка, нечто такое, где слова приобретают какой-то иной смысл и перестают быть простым обозначением вещей и понятий. Отсюда, кстати, его убеждение в том, что «стихи все-таки вздор и оправдывают то, что в прозе считается дерзостью». Практически текстуально совпадающие высказывания можно найти и в классической японской литературе. Например, в прозопоэтическом памятнике X века «Ямато-моногатари», в 122 дане говорится после приведенного стихотворения: «Так написала она. Слов тоже очень много было в её послании».

Перекликается также с классической японской поэтикой и такое свойство вербальной продукции капитана Лебядкина как тенденция к ритмизации прозы, что сближает ее со стихом. Например, обращаясь к Ставрогину с поэтической речью, Лебядкин, помянув Шекспира, естественно переходит на торжественный мерный слог и произносит: «…Меня называют вашим Фальстафом из Шекспира, но вы значили столько в судьбе моей!»

Я же имею теперь великие страхи, 
и от вас одного
только и жду и совета и света.

Выделенные мною строки представляют собой четырехстопный дактиль (первая и третья) и двустопный анапест (вторая).

Для японского классического стиха характерно и такое употребление глагольных форм, которое не позволяет однозначно заключить о времени действия, что было раньше, что позже часто удается решить лишь из общего контекста. Такое же смешение, создающее комический эффект, есть и у Лебядкина:

"Но теперь, когда, пируя,
Мы собрали капитал,
И приданое, танцуя,
Шлем тебе из этих зал..."

Роднит Лебядкина с японским (а также китайским) сознанием и любовь к классификации. Принципы китайского перечисления мира, поразившие в свое время Борхеса и через него подвигшие Фуко на рассужденияоб особенностях самоописания культуры, оказались не чужды и российскому капитану. «Отечеству, человечеству и студентам» собирался он завещать свой скелет, выводя тем самым студентов не только из сынов отечества (что до некоторой степени оправданно, ибо «шкюбент» всегда за «врага внутреннего»), но и из человечества. (Напомним, о чем пишет Борхес со ссылкой на д-ра Ф. Куна: «Живот­ные делятся на а) принадлежащих Императору; о) набальзамирован­ных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдель­ных собак, з) включенных в эту классификацию» и т.д. Японские классификационные системы, может быть, не столь красочны, но, например, в десяти видах живых существ разделяются жуки и насекомые (кроме них еще – чешуйчатые (рыбы и пресмыкающиеся), пернатые (куры), собаки, быки, лошади, кабаны, бараны, люди).

Наконец, осталось обратить внимание на особенности сочинения и манеру исполнения стихов средневековыми японцами и нашим героем. Этикетный, «по случаю», характер версификаторства, особенно приемы декламации текста, присущие японцам, находят полное соответствие у капитана Лебядкина. Эту его особенность отмечали даже как нарицательную. Отзываясь об одном поэте, Блок писал:»[…] – потомок капитана и предок Игоря Северянина: по всякому поводу может сейчас же принять позу, произнести и записать стишок».

Итак, кажется, указано более чем достаточно совпадений в поэтике вака и Лебядкина, чтобы декларировать их удивительное формальное сходство.

Вооруженный этим, я бы мог поставить вопрос о заимствовании Достоевским чужих формальных приемов, чтобы: а) не слишком напрягаться, выдумывая что-то оригинальное; б) тонко ошельмовать азиатов, вложив их утонченную эстетику вкупе с поэтикой в косноязычные уста смехотворного антигероя. Можно также пуститься в противоположные по интенциям рассуждения о всемирной отзывчивости русской души и о гениальных прозрениях по части диалогичности в смысле диалога Востока с Западом.

Но воздержусь, пожалуй. Сравнить, конечно, можно все со всем, но для того, чтобы вывести сходство двух текстов, принадлежащих к разным культурам, часто совершенно необходимо обращение к их контекстам, т.е. к тексту всей культуры. Эти контексты – овеществленные Психеи народов – чаще всего разводят вроде бы похожие тексты и явления довольно далеко. Впрочем, оставим студентам и бакалаврам дальнейшие поучения. Скажем в финале по-простому, по-нашенски, по-русскоязычному – в одном случае бывает Божий дар, в другом же – яичница. (Vice versa).

^[1] Пожалуй, я все же приведу перевод, даже два:

а [я] нарядного платья	
шнуры затяну...	 
Вот тянется время,	
а [я] вновь и вновь	
люблю и тоскую.

Ах, платье нарядное! 
Клонится	к вечеру
день,
А [я] вновь и вновь
и т.д.

Т.е. химо юу, означая одновременно «завязывать шнур» и создает два смысла. Для самых любопытных даю парафраз, идя по стопам акад. Алексеева:

Ах, нарядное платье китайского шёлка...
Дело к вечеру, а мне
смысла нет развязывать шнуровку,
ибо, полон тоской,
буду спать я один.

^[2] Во всяком случае, не меньше, чем китайская ваза – золотой горшок.

^[3] В уже приведенной танке ни по местоимениям, ни по глагольным окончаниям нельзя узнать, кто кого любит и тоскует. Букв, значение хито ва коисики – «человек… тоска».

                                                  Наша Таня громко плачет,
                                                  Уронила в речку мячик.
                                                                                         А. Барто
                                                  Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
                                                                                         Гераклит

Нет стихотворения, которое не обрушивало бы на нас всю Литературу. Бесконечные реки Вавилонские (сидели мы и плакали) уносят в Лету Танечкины мячи (сферы Паскаля, круги Джотто, колеса Фортуны, шары Ксенофонта и Парменида). Качается бычок, приносимый в жертву Юпитеру… И только бесконечное повторение способно лишить значения значимое, что и происходит со звуковым сопровождением выставки «מיטב השיר כזבו» (Vice Verses).*

Агниво-БАртовские стихи (записанные на пленку с детской пластинки фирмы «Мелодия») являют собой монотонно-патетический фон для изысканных коллажей, развешанных в картонных рамках «строго в беспорядке» в «Trouble Space Studio» на улице Пророков, 61.

«Повторенье – мать ученья», – говорит народная мудрость. Путем многократного повторения «заезженных» в нашем сознании стихов про Танечку (Зайку, Бычка и Лошадку) мы можем научиться не понимать их значения. Попадая на выставку, зритель оказывается в ситуации, где постепенно исчезают значения слов, что подчеркивает смысло­порождающую способность изображения, и это, пожалуй, един­ственная функция фикции декламации.

Художник убивает «поэтичность» звучащего стиха, чтобы подчеркнуть поэтичность (многозначность) визуальных сопоставлений, на которых, собственно, и основан коллаж.

Деконструктивистская агрессия, направленная против Голоса- Логоса, которому противопоставляется смысловая «открытость» текста-коллажа – одна из тем экспозиции.

Обратимся к визуальному ряду. Представьте: бабочку Paolo Mahaon, фарфоровые головки (маленькие, с тонкими улыбающимися ртами, характерными для венской пластики), козодоя, ловящего летящих в воздухе шипоглавов, мохеровый свитер, славянский шкаф (нет, у нас только стулья), надгробный рельеф из Пальмиры, простые и массивные ключи XIV века, борхесовский Алеф в подвале дома на улице Гарая, серебристую паутину внутри черной пирамиды, лозы, снег, табак, многочисленные ручки и ножки «в чулках и без оных», дедушку Ленина (“Владимир Ильич Ленин очень любил балет, а оперу не любил”), одержимого страстью к перечислениям неоэклектика, видящего необходимость в умножении сущностей.

Представьте себе все это, а затем забудьте, ибо «то, что может быть показано, не может быть рассказано». Мы можем сказать только, что эти работы сродни поэзии тем, что нарративность в них- нечто несущественное, лишь следствие особого рода дискриптивности. Современная поэзия (точнее, то, что автор статьи почитает таковым) суть невизуальный коллаж, и выставка показывает нам механизм производства поэтических смыслов, а заодно и его фиктивность, так как достаточно простого соседства вещей, чтобы родилась метафора… Но сопоставления оказываются истинными, метафоры – безуслов­ными, и нечто сакральное открывается нам, зрителям… чтобы вновь обернуться обманом.

«מיטב השיר כזבו»  — «лучшее в стихах – обман» – так переводится название выставки, или, как гласит английский подзаголовок (Vice Verses) – вице-стихи; то, что могло бы стать стихами, если бы стихи умерли.

Обратимся же к методу создания поэтичности без стихов – методу коллажа.

«То, что картина изображает, – ее смысл», – говорил склонный к лапидарности философ. Нас будет интересовать метод, порождающий смыслы. Неоэклектик собирает визуальный материал, который ему в изобилии поставляет массовая культура. На этой, первой стадии своей работы он ничем не стеснен, так как ничем себя не ограничивает. Здесь царит случай, поставляющий газеты, рекламные проспекты, упаковки и тщ. Он вырезает по контуру фотографии, осуществляя определенный отбор материала, который приведет к созданию «проекта». Важно отметить, что не «проект» (замысел) предшествует сбору материала (промыслу), а наоборот, он является следствием, обусловленным материалом.

Каждое из имеющихся в запасе изображений получено из «вторых рук» и несет в себе отпечаток контекста, из которого оно было изъято. Автор коллажа имеет дело с визуальным материалом, от которого он отстранен, который не ему обязан своим возникновением. Далее следует стадия инвентаризации материала, и здесь я не могу не привести обширную цитату из К. Леви-Стросса:

«[Коллажист] побуждаем своим проектом, однако его первый практический ход является ретроспективным: он должен вновь обратиться к уже образованной совокупности инструментов и материалов, провести или переделать ее инвентаризацию; и, наконец, кроме того, затеять с ней нечто вроде диалога, чтобы составить перечень тех возможных ответов (прежде, чем выбрать среди них), которые эта совокупность может предложить по проблеме, постав­ленной перед ней.

Обозревая все эти разнородные предметы, составляющие его сокровище, [коллажист] как бы вопрошает, что каждый из них мог бы ‘значить», тем самым внося вклад в определение реализуемой целостности”.

Затем из означенных таким образом элементов создается компо­зиция, в которой решающим фактором являются цветовые ритмы.

Всегда возможно изменение в расположении элементов относительно друг друга, что, разумеется, изменяет смысл художест­венного высказывания. Только на этой стадии создается, разрушается и вновь создается «проект”, что принципиально отличает неоэклек­тический коллаж от модернистского, от работ Лисицкого или Лангмана, в которых очевидно стремление к окончательному результату, «к адекватному выражению пластической (или идеологической) идеи».

«Никогда не завершая своего проекта, [коллажист] всегда вкла­дывает туда что-то от себя». Разумеется, когда-то «проект» может быть завершен (выставка, очевидно, подтверждает это?), однако мы должны помнить, что видимый нами результат – это лишь одна из многих возможностей.

То, что окончание работы не имелось в виду, не исключает, а, наоборот, обуславливает композиционную безупречность коллажей.

Неоэклектический коллаж – это «утверждение мировой игры и невинности становления, утверждение мира знаков, лишенных истины и истоков, открытых для активной интерпретации». Это попытка выйти за пределы человеческого, слишком человеческого желания закрепить за миром устойчивый смысл.

* Имя автора экспозиции изъято редколлегией, как несущественное в данном контексте.