:

Archive for the ‘:4’ Category

Азриэль Е. Шонберг: ПЧЕЛА И МЁДОНОС

In 1995, :4 on 22.02.2021 at 22:01

(заметки  на  полях  русской  поэзии)

 
 Они не больше скажут,
 Чем эта лебеда.
 Ю. Тувим в переводе А. Ахматовой
  
 Когда б вы знали, из какого сора 
 Растут стихи, не ведая греха...
 А. А. Ахматова 

Предуведомление

Автор обязан предупредить, что метода, к которой он прибегает в данной работе, сомнительна и опасна. Конечно, она не есть атомная бомба, зона поражения гораздо уже, хотя и поражает она самого литератора вместо его случайного читателя.

Неосторожное использование нашей методы угрожает таким поня­тиям, как пародия, диалог, влияние, реминесценция, смена стиля…

Мы давно подбиваем славного Зэева Бар-Селла открыть, что «Один день Ивана Денисовича» настолько по всем показателям отличен от писания А.И.Солженицына, что вызывает подозрения в авторстве; рукопись, привезенная из лагеря, вполне могла принадлежать другому зэ-ка. Смотри историю написания «Наследника из Калькутты».

Строки из популярного стихотворения БЛ.Пастернака: «Скрещенье рук, скрещенье ног…» по нашей методе спровоцированы Пушкиным: «Смешались в кучу кони, люди…»; если вспомнить высказывание, если не Цветаевой, то Ахматовой: «Пастернак похож на арабского всадника и его коня одновременно» (впрочем, как гражданин ближневосточной страны, могу засвидетельствовать, что Борис Леонидович не похож ни на того, ни на другого. Он, пожалуй, красивее).

Сучок

В советской неформальной (как было принято писать) поэзии зарегистрировано следующее странное четверостишие:

 Я сижу на вишенке,
 Не могу накушаться,
 Дядя Ленин говорит:
 "Маму надо слушаться!" 

Все в нем на первый (непредубежденный) взгляд странно и непо­нятно. И особенно — связь между первыми двумя строчками и последующими. Или никакой связи? Просто в рифму? Чтоб склад? Ан нет, товарищи. Четверостишие имеет отношение к морально-воспитатель­ным установкам в Союзе нерушимых республик. Сейчас мы это докажем.

Согласитесь, что, хотя и нет ни одного грамматического на то указания, речь ведется от лица женского пола. Вас на это настраивает ссылка на «маму» и, как дополнение, упоминание «дяди».

В народной поэзии обращение дочери к «маме” во многих случаях связано с половыми проблемами: от «не твой черный чемодан» до «мама, я токаря люблю».

Как тогда увязывается требование легендарного Ильича «слушаться маму» с необыкновенным аппетитом девочки? Ну, во-первых, в сленге «накушаться» имеет и второй смысл. Подскажем параллельный вариант — «насытиться». И тогда у нас под вопросом остается лишь первая строчка.

Строчка сия указывает, что если автор четверостишия народ, то народ несомненно культурный, ибо отправляет нас к Баркову:

Коль можно было бы летать… подобно птицам,

Хорош бы был сучок… сидеть девицам.

от – к Державину:

Если б милые девицы 
Так могли летать, как птицы,
И садились на сучках, –  
Я желал бы быть сучочком,
Чтобы тысяча девочкам 
На моих сидеть ветвях... 

и – Пушкину: «Вишенка».

Теперь несложно догадаться, на какой вишенке сидит девочка, на сучке с двумя ягодками. Нарисовать, что ли? И становится понятно, чем недовольна мама и чем обеспокоен дядя Ленин. См. собр. соч.

Загадка портрета  А.Т.

Надеюсь – читатель убедился в возможностях нашей методы. Пользование ею приносит радость победы читателю и радость общения автору.

А если это так, давайте займемся еще одним забавным случаем, имевшем быть на полях русской поэзии.

Перед нами два стихотворения. Первое из них принадлежит поэту-сатириконовцу Потемкину и написано в 1912 году.

ПОРТРЕТ КРАСАВИЦЫ-ТЁТКИ
  
 Мне не очень нравится
 На дагерротипе:
 Я была красавица,
 А теперь вся в сыпи.
  
 Мухами засижена,
 Точно в оспе чёрной,
 Я живу, обижена 
 Жизнию упорной.
  
 Но увы, из плюшевой 
 Рамки нет исхода.
 Знай сиди выслушивай
 Колкости урода.
  
 А урод-племянница 
 Тётку ненавидит,
 Всё-то к рамке тянется – 
 Снимет и обидит.
  
 Застрекочет колкою 
 Речью стрекоза,
 Выколет иголкою
 В пятый раз глаза.
  
 Разольётся хохотом, 
 Радостью спесивой:
 "Что, старушка, плохо там,
 В рамке, быть красивой"?
  
 Долго ль ей забавиться?
 Чем я виновата,
 Что была красавица,
 А она горбата?
  
Ничего стихи, но мы бы с вами их не заметили, когда бы другой поэт не написал "Портрет":
  
 Никого со мною нет.
 На стене висит портрет.
 По слепым глазам старухи
 Ходят мухи,
 мухи,
 мухи.
 – Хорошо ли, – говорю, –
 Под стеклом в твоём раю?
 По щеке сползает муха,
 Отвечает мне старуха:
 – А тебе в твоём дому
 Хорошо ли одному? 

Даже не овладевший нашей методой читатель заметит не просто сходство двух "Портретов", но и зависимость второго от первого:
По слепым глазам старухи
 
 
Ходят мухи,  
мухи,
мухи
 
– Хорошо ли, – говорю,
Под стеклом в твоём раю?
Выколет иголкою
в пятый раз глаза
 
Мухами засижена
 
 
 
– Что, старушка, плохо там,
В рамке, быть красивой?

Колкости урода.

– Что бы это значило?! – Воскликнула княгиня Мария Андреевна, увидев меня со спущенными штанами, а Зойку с поднятой юбкой.

Ах, княгиня, дорогая наша княгинюшка, разве Вам до сих пор неведомо было, что все в мире имеет не меньше объяснений, чем гитик у Науки. (Я однажды подошел к Науке, спросил: «А много у тебя гитик?», ничего Наука не ответила). Из этих объяснений мы и составляем версии, которые впоследствии в законе корим интерпретациями. Может быть, мы в бассейн собирались, а, может быть, на карнавал в Бразилию. А может быть, что еще. Интерпретируйте, княгинюшка, в терпении.

И то: как называется картина – «Исповедь” или «Отказ от исповеди», как называется опера «Жизнь за царя» или «Иван Сусанин», как называется книга… а, впрочем, и кто написал. Разве ФИО автора не входит в текст? (Притом заметим странную вещь, иногда «автор» нас не устраивает; я буду весьма огорчен, если сумеют доказать, что Шолохов – автор романа «Тихий Дон», вот, не проходит оно, несмотря на сундучок, отрытый журналистом Л. Колодным, не ложится имя М.А.Ш. в строку, и все…)

Второе стихотворение, стихотворение-конспект, принадлежит Арсению Тарковскому. Тому самому А.Т., к которому вернулись шестидесятники, будто к истоку, после авангардной музы Е. Евтушенко, Р. Рождественского и схожих.

О самом поэте ходило (бродило) много разных; в том числе о столкновении с Осипом Мандельштамом. Но Сева Лессиг, например, редко хваливший кого-либо без умысла, об Арсении Тарковском отзы­вался с восторгом плюс уважением. Правда, это было в конце 60-х.

Стихотворение написано еще до войны. Если мы признали, что ФИО автора есть часть текста, то должны признать, что и дата, проставленная под произведением тоже. Опять в скобках иногда поэт, более озабоченный проблемами своих будущих биографов, чем самим текстом, ставит под стихом Мышиная Возня, утро, 1996, или 1996, вечер, Берцовый Кость – скобки закрыть. А.Т. публиковал Портрет неоднократно, но только раз (ах, только раз бывают в жизни), проставил дату. 1937. Год репрессий, оговоров, клеветы.

Марья Андреевна, уж коли задалась вопросом, сама должна понимать, что здесь мы имеем дело с семью возможными интерпретациями, которые соответственно обозначим.

Итак: какова связь между стихами двух поэтов?

1. Никакой. (Так, например, у Ахматовой встречаются некоторые образы из моих стихотворений, но поскольку ни я Анну Андреевну, ни она меня не читали, то мы можем говорить о простом совпадении.)

2. Случайно слышанное (читанное). Когда-то забылось, потом проросло, как будто сам сажал, лопух. Бывает. Лебеда. Однажды я и Валька Семенов… Впрочем, не будем отвлекаться.

3. Просто игра, каприз поэта, а возьму и. Вроде как перевод, вроде как переложение, вроде как связь времен, вроде как.

4. Промолчим.

5. Слепая старуха Потемкина показалась Тарковскому, и он решил обзавестись своей.

6. Не смея описать происходящее в 37-ом, А.Т. через свой «сжатый конспект» отправляет нас к основному тексту, который, как ему казалось, вполне соответствовал. И отражал.

7. Или – таким образом – закреплял, словно тайнописью, некое конкретное событие, происшедшее с кем-то. Скорее всего – с ним самим. Тогда: какой автор без особых на то соображений, подставит «я» на место уродливой племянницы, «выцарапавшей глаза» тетке, и теперь — каково ему одному в пустом доме? И еще: это избегание даты, 1937-го. Но ведь пришлось проставить – иначе к чему вся игра?

Вот такие интерпретации, княгиня. А Вы уж выбирайте – на слух, на вкус, на поражение.

Помните, как Вы подрядились в няньки? И как-то, сидючи в парке, покачивая коляску, Вы обратились к няне бабе Дусе: «Мой – просто красавец!», на что та ответствовала: «У моего – происхождение нашенское, и даже по пьяни – побьет – ух, как побьет — но отоварит». Интерпретации. Они же – наши понимания. Кто как дышит (почти цитата – А.Ш.).

Что бы это значило? Чтобы это значило?

 

 

Свободные игры

Теперь нам кажется, бывший читатель, а ныне – вот-вот автор, может приняться самостоятельно за исследования белых полей русской поэзии. Стоит начать со сравнения различных стихов, первые слова которых: «Я не…» (в частности, у О.Мандельштама, Ахматовой, Бальмонта) или «Я читаю стихи…» (Гумилев, Есенин).

Но наиболее оригинальной работой для начинающего иссле­дователя является сравнительный анализ «Ленинграда» О.Мандельштама и «Мой адрес – Советский Союз» Харитонова. Такую работу примет к печати любое современное издание.

Советуем обратить внимание на отдельные совпадения или отталкивания, на понятийные уровни, на точку зрения. Особо подчеркните стремление одного из поэтов к сужению пространства, и противоположное другого. Тему «телефонных адресов» в обоих стихотворениях. И вы докажете, что Харитонов, через годы, споря со злоказненным Мандельштамом, отрицает его пессимистичный взгляд на действительность.

Возникнет вопрос: а читал ли Харитонов Мандельштама? Собственно говоря, это никакого значения не имеет, но – для чистоты исследования – укажите, что уже в конце пятидесятых стихи Мандельштама имели широкое распространение в списках (у меня были), и можно предполагать, что Харитонов был знаком с ними или с Межировым. Так или иначе.

Все.

Н. Мушкин: НАПРАВЛЕНИЕ ЛИЦА

In :4 on 30.11.2019 at 13:49

«И каждый шел в направлении лица своего; туда, куда возникнет желание идти, туда шли; в шествии своем не оборачивались».
(Йехезкель 1,12)

По сравнению с тем же Штокхольмом интенсивна и разнообразна литературная жизнь Иерусалима. Едва лишь отшумит в столице Швеции очередной нобелевский ритуал, смолкнет церемониальный марш — и вот уже угасло чувство пятна в зрачках обитателей шведской столицы, и уже разъезжаются они по дачам, каждая персона в свою Аверонну, и все стихает до следующего нобелевского сезона.
Иначе обстоят дела в Иерусалиме. Еще и года не прошло после вручения литературной премии «И.О.», а в доме Конфедерации (быв. Сионистской) по улице Эмиля Боты собрались виднейшие представители нашей многоязычной литературы и литературной критики. Вечер, инициированный Петром Криксуновым и носивший название «Миф поэта», вел Амир Ор — поэт, переводчик, редактор альманаха «Гели кон», едва поспевший к началу мероприятия после церемонии получения другой довольно престижной награды — премии премьер-министра. Запыхавшийся поэт-лауреат ввел публику в курс проблемы, то есть, обрисовал задачу, стоявшую перед участниками симпозиума, — прояснить русскую и израильскую позиции в отношении мифа поэта и проследить возможные точки соприкосновения и отталкивания сторон.
Майя Каганская согласилась поделиться с собравшимися своими и русской литературы взглядами на миф поэта, каковые оказали столь всеобъемлющее влияние на взгляды общества, что последние стало фактически невозможно отличить от первых. (В скобках заметим, воспользовавшись определением местного исследователя, характеризовавшего отношение пророка Шмуэля к царю Шаулю, что госпожа Каганская от слова «миф» решительно открестилась, справедливо сетуя на то, что в Израиле, где миф, там и демифологизация, ибо миф есть неправда. Всякий согласится, что русская литература с неправдой за один стол не сядет). Принимая концепцию Каганской, отсюда и до предоставления слова следующему оратору, слово «поэт», ранее писавшееся нами попросту, без затей, будем писать следующим образом: Поэт. Ибо в русской литературе и в русском обществе Поэт всегда один, то есть имя собственное, а не нарицательное. Понятно, что в такой системе все прочие стихотворцы оказываются графоманами. Таким образом, под эту усушку и утруску оказалась успешно списанной вся русская поэзия от Батюшкова и Баратынского до наших дней. С течением времен Поэт принимает в своих воплощениях последовательно имена Пушкина, Лермонтова, Маяковского (посмертно). Зияющая в этом построении брешь лет примерно в девяносто заполняется советским учебником родной литературы поистине мафусаиловой тенью Некрасова, которую докладчица предпочла утаить от доверчивой и плохо знакомой с русской поэтической хронологией публики.
Что же отличает фигуру Поэта? Поэт стоит над земной властью, но тесно связан с ней постоянным выяснением отношений. Он — тот, кто будет судить властителей и свою эпоху, и тот, кто определит их судьбу и место в мире. На эту тему были процитированы три строки из первого четверостишия известного стихотворения Поэта, которые в обратном переводе с иврита звучат следующим образом:

Я воздвиг себе монумент, не являющийся деянием рук.
Он возносится семикратно (многократно) выше, чем столп Александра Первого.

Недаром Сталин, хорошо знакомый с выше процитированным стихотворением, по смерти Лучшего Талантливейшего начал побаиваться Мандельштама, подозревая, что Поэтом (Мастером) может оказаться именно он, и требуя от Пастернака, другого претендента на роль Поэта, однозначного опровержения или подтверждения своих подозрений.
И вот здесь и там ныне происходит что-то неладное. Миф умер, Поэту, которого днесь звать Генделев М.С., не удается быть тем, чем спокон веку русскому Поэту быть надлежит. Не удается быть Поэтом, а роли поэта Поэт себе не представляет. Поэт безмолвствует.
На этой пушкинской ноте завершилось первое выступление.
Исстари в многоязычном Иерусалиме дело поставлено на научные рельсы, и по незыблемой логике причинно-следственных связей соль и боль загадочной русской души поручено представлять местным носителям русского языка, в то время как поэзию на непереводимом языке иврит пристало разжевывать на обозрение публики тем, кто всосал ее с молоком матери (кооператив «Тнува» тут ничем помочь не способен). Поэтому Гали-Дана Зингер, быв спрошена ведущим о русском взгляде на миф поэта, была вынуждена отдать Хези Лескли стороне супротивной и обратилась к истокам — к славянской мифологии.*
Древнеславянский и.о. Орфея Боян был внуком Велеса — божества стад и загробного мира.**

В полном соответствии с основным всемирным мифом о поэте, Боян связан с Мировым Древом — сакральной осью мира, уходящей корнями в царство мертвых (прошлое), тянущей ствол в земном пространстве и возносящей крону в небеса (будущее). Растекашеся по нему мыслию (расскакашеся мысью), Боян, как свойственно поэту, соединяет мир мертвых с миром живых и с миром неродившихся.
«Единство всех коранов утверждая», Г.-Д.Зингер высказала мнение о том, что классический миф поэта продолжает работать. Поэты по-прежнему являются подателями имен, создателями мира в его текстовом воплощении и посредниками между тремя царствами. Но на первый план выдвигается мотив наказания, изгнания поэта, вполне классический (Марсий, Лин, Орфей), хотя и менее укоренившийся в массовом сознании, чем «парадная» часть мифа. То же относится и к мотиву ущербности поэта (слепота Фемирида, Тиресия и Гомера; глупость Калидасы). Не переставая осуществлять связь с потусторонним миром, поэты ныне обращаются к самим себе, предаваясь тайной магии взамен публичного жречества, творят свои индивидуальные мифы в отсутствие сколько-нибудь вменяемого общественного. Это «ныне», вероятно, является некой константой. Не Пушкин ли сетовал полтора века назад, что ныне поэт должен писать для самого себя?
В качестве примера Г.-Д.Зингер познакомила публику с поэзией Ильи Бокштейна, прочитав несколько своих переводов из его «Персон Аверонны» и процитировав ряд высказываний поэта, выражающих «основные направления русской филартной культуры». («Создание искусства на основе индивидуальных мифотворческих философии и метафизики; разработка индивидуальных священных писаний как сюжетов для личных медитаций и творчества — с Божественно-случайной вероятностью его обнаружения другими».)
К свою очередь Амир Ор заявил, что лично он вообще не понимает, что такое миф поэта. Для него важнее всего то, что он, просыпаясь поутру, не должен чувствовать себя поэтом. Этого бы он просто не перенес. Одним словом, он старался быть простым хорошим парнем, знатоком древних наречий Средиземноморья. В полном соответствии с этой декларацией говорить о поэзии он не захотел и предоставил слово известному мастеру этого процесса Ариэлю Хиршфельду.
Хиршфельд говорил красиво, не хуже чем Г.А.Ваза. Он характеризовал положение поэтов, создававших новую ивритскую поэзию — Бялика, Черняховского и прочих — как весьма двусмысленное и щекотливое, а дилемму, вставшую перед ними как неразрешенную и поныне. По его словам, еврейская традиция оставляла все существенные функции, выполняемые европейской или русской словесностью, за религией, Священным писанием. Поэт не мог и не может с легкостью претендовать па роль пророка, говоря на языке пророков. Поэтому, открывая путь свободному поэтическому творчеству, основоположники новой ивритской поэзии должны были, хоть на минуточку, хоть понарошку, стать язычниками.
В целом же, израильская поэзия более умеренна и скромна. Она редко возвышает голос. Иногда это положение второстепенности по отношению к священным текстам сковывает ее. Но иногда поэты дерзают встать на путь мифотворчества, вступая в непростые отношения с традицией. В качестве примера было приведено стихотворение Йоны Волах «Йонатан»:

Я бегу по мосту
а дети за мной
Йонатан
Йонатан зовут они
немного крови
только немного крови для медовой сласти
я согласен на дырку от кнопки
но дети хотят
и они дети
и я Йонатан
они срезают мою голову веткой
гладиолуса и подбирают мою голову
двумя ветками гладиолуса и оборачивают
мою голову шуршащей бумагой
Йонатан
Йонатан говорят они
вправду прости нас
мы и не представляли себе что ты такой.
*

— И пусть Гали-Дана Зингер не думает, — обратился А.Хиршфельд к предыдущему оратору, — что Хези Лескли поэт ее мифа. Он-то как раз чувствовал себя пророком Йехезкелем. В одном из ранних стихотворений, которое покойный поэт, правда, терпеть не мог, он писал, что «его слова забьют фонтаном молока на площади».
Неудивительно, что сам автор впоследствии терпеть не мог этот образ, возможно, в силу его наигранного гастрономического оптимизма.
Вообще же, известный гастрономизм характерен для Лескли. Выскажу теорию н духе мифопоэтической картины мира, что его происхождение в творчестве поэта и балетмейстера коренится в «сладком как мед» свитке, которым «напитал чрево свое» его вещий тезка.
Кстати, о Йехезкеле. Кто он и откуда? Вот первая строфа: «И было: в тридцатый год, в пятый день четвертого месяца, — и я среди изгнанников при реке Кевар — открылись небеса, и я увидел видения Божьи».
И он среди изгнанников.
«Г-споди, Г-споди!» — думал я, — «может быть, с молоком Хези Лескли всосали мы все же непредусмотренную толику понимания ивритской поэзии?»
Что касается обещанной дискуссии, то она не получилась. Стороны друг друга не слышали. Складывалось впечатление, что все выступающие изъясняются на разных, взаимно непонятных наречиях. Публика реагировала живо, но как-то неосмысленно. Я же, давно разочаровавшийся в дискуссиях, подумал, что три монолога и сами по себе являются пищей для размышлений.
«Ибо не к народу с невнятной речью и непонятным языком ты послан, но к дому Израиля» (Йехезкель, 3, 6).

* В конце концов, нам не привыкать стать. Мы все учили историю СССР в 4-м классе церковно-приходской школы и хорошо помним, что «наши предки были славяне».
** А рrороs: деды — усопшие предки — в той же традиции считались заступниками и покровителями живых. Это относилось лишь к умершим своей смертью. Насильственно умерщвленные именовались мертвяками и постоянно пакостили. Такой вот мертвяк — насильственным вторжением чуждой западной идеологии приконченный образ Поэта, никак не может успокоиться, а ходит этаким зомби по Русской земли, а с падением железного занавеса также и призраком по Европе.
*** Подстрочный перевод мой — Н.М

Авот Йешурун: СТИХОТВОРЕНЬЕ РУЧНОЙ РАБОТЫ

In 1995, :4 on 20.04.2012 at 19:49

Моллюск влачит
свой дом-могилу,
и утроба матери –
ракушка гроба.

Подол платья –
долина члена.
Поднять платье –
ворота чрева.

Стихотворенье ручной работы –
не то стихотворенье, что говорят
люди, а то, что возносит в хаос
моя большая вилка

из «было», из «есть», из «будет».
То, что поднимается из нутра.
В конце концов, уж нет.

И то, что избегает вилки и видно
изо дня в день. Нпример,
выбросили

сгоревшую алюминиевую кастрюлю.
Дома сказали:
Не хотим ее видеть.
И впрямь, бедняга,

что стояла со мной. Что выстояла со мной кипяченье
и очищенье, огонь и воду,
булькающую на газу.

На его индифферентном глазу.
На глазу дурном и зеленом.
А чтобы кофе был горячим,
Газ, стоит забыть его погасить.

Случилось, что пошел я во двор «Адассы»
в Тель-Авиве получить результаты анализа.
Двор, полный забинтованных больных. И встретил
Двору Стави. Спросил: «Вместо поездки к морю?»
Ответила мне: «И это море».

Случилось, что Макс Брод зашел
к Францу Кафке и застал его пишущим.
Спрсил его: «Что ты пишешь, Франц?»
Ответил: «Я пока что пишу».

Случилось, что землячку из Краснистава увидел я во Нве-Шаанане
в Тель-Авиве. «Я весь вовне». – «Вернись домой и жив будешь!»- воскликнула.
И эту женщину я
ввел в стихотворенье ручной работы, потому что
это стихотворенье ручной работы не имеет конца.



ВЛАДЫКА ПОКОЯ

Я не за тем пришел, чтоб рассказывать тыщу ночей
о свете и солнце сквозь ставниночи.
Я был на месте и ко мне пришел свет
сквозь светсолнца ночи.

Своими глазами я видел звездную сыпь,
пожирающую звезду. Сверхъестественное,
что-то извне,
раздувало ее шелушащееся свеченье.

Владыко покоя
с конца мирозданья.
Что ж это – утро
или «глатт» утро.

Владыко покоя, возьму я свой посох.
Что ж это – утро
или олух утра.

Владыко покоя, свой посох возьму я.
Я только взял,
не знал покоя,

закружился, извертелся
посох на брюхе
своем деревянном.

Это было – поруганье
покоя.
Он знал, что такое
покой.

Владыко покоя
из мрака,
что ж это – посох ночи
или шмосох ночи.

Владыко покоя из ночи,
что ж это – ночь
или дрек ночи.

Владыко покоя
из седалища ночи,
что ж это – жэ ночи
или хер ночи.

Владыко покоя
из хвоста ночи,
что ж это – тухэс ночи
или хер, хер.

Владыко покоя
из паники,
что ж я – биться перестану
или я тебя достану.

Владыко покоя,
голубчик, прибежище.
Воссмердевший ночи
или штинкер, вонючка ночи.

Владыко покоя, голкбчик,
владыко покоя из убежища ночи,
я простерт пред тобою, милосердия
дураку ночи, он дрек ночи, грязь ночи.

Владыко покоя,
обосрусь
да подотрусь,
да почищусь,
да поброюсь,
да помоюсь, да и пойду с тобою.



ДА БУДЕТ В КАЙФ

— Я сержусь на тебя и люблю тебя.
— Я сержусь на тебя и хвалю тебя.
— Почему ты сердишься на меня?
— Ты сказал.

— Я сказал, чтобы быть причастным,
не быть фраером и чевихой не быть.
Да будет тебе в кайф природа,
сотворившая тебя.

я оставил страну. я оставил язык. я оставил народ.
я оставил город. я оставил перельмутеров евреев.
оставил их язык.
я оставил отца, я оставил мать, я оставил братьев и сестру.
пошел я в землю страны израиля тель-авивскую и взял язык
еврейский тель-авиврейский.

Сам уход – это точка.
Уход не вернуть.
После ухода всегда следует почто
меня оставил. И нет конца словам.
Они возвращаются ко мне словно росы пчел,
сверкают словно капли ос на восходе над простором реки.
Разве я взял чью-то землю?
И кто вернет мне землю Краснистава?



ИЗ ИНТЕРВЬЮ

Илит ЙЕШУРУН: Как ты приходишь к стихотворению?
Авот ЙЕШУРУН: Я никогда не прихожу к стихотворению. К шумам и содроганиям я прихожу, к расцарапанным и разбитым словам. Пока приближается кость (существительное) к кости (существительному), разлом к разлому, и слова составляют фразы, а фразы — стихотворе¬ние. Я не знаю, как взять чернила и ручку и написать стихотворение.
Я думаю, что иногда человек покинут самим собой, лишен уверенности в себе, связей с окружающим миром, и он жаждет соединиться с собой. Я не сказал уединиться — соединиться с собой. Когда он воссоединен, он сразу же достигает первичного пейзажа своей жизни — детства. И источник этой жизни связан с чем-то возвышенным, исчезнувшим. Ребенок в нужде. У ребенка нет надежды. Ребенок — это горькие слезы. Исходя из этого, ты начинаешь говорить об этом сло¬вами. Ты начинаешь писать строчки. Ясно, что потом все переменишь или напишешь другие строчки, но то что есть в одной строке — есть в стихотворении. Стихотворение уже содержится в первой строке, в ее сущности. В одном слове первой строки уже есть все волшебство, тот радий, облучающий все стихотворение. И от этой моторности, и от этих ускорителей приходишь к разным оборотам, будто бы не связан¬ным, но всякое слово — стихотворение, может быть, в иной форме, может большей, может меньшей, но большей ли, меньшей ли — не разберешь, прежде чем не минут годы. До сего момента я не уверен, была ли формулировка, выбранная для определенного стихотворения, наиболее правильной. Стихотворение пошло согласно своей динамике, пока все строфы не осуществили постройку, какую ни на есть.
Человек постоянно пишет стихотворение. Середина стихотворения — также и начало. Ты пишешь. Что ты пишешь, ты пишешь. У тебя ничего нет. Ткани нет. Ты начинаешь делать себе костюм. Ты не зна¬ешь, из чего начнешь шить. Ты должен снять мерку. Портной, какую мерку снимает с тебя? Меру строки, длину строки. Пока ты доберешь¬ся до строки. Ты пишешь строку. Строка — это уже стихотворение. В общем-то, человек не пишет длинное стихотворение. Он пишет одну строку. Эта одна строка приводит его к борьбе с удручающим, покуда не успокоится, пока не излечится от него на мгновение и не прекратит писать, но не закончит. Никто не закончил. Ни Шекспир, ни Гете, ни Альтерман, ни Бялик. Он пишет и пишет, и шьет костюм по этой строке. Вторая строка пишется по первой. Та же мера. И все, что про¬исходит с тобой на протяжении жизни между написанием первой и второй строки, все, что случается с тобой в твоей жизни и в мире, если ты чувствуешь мир и ответствен за него, входит и мешает тебе, и запутывает тебя, и тяготит тебя, и угнетает тебя, входит в поиски вто¬рой строки. После второй строки ты должен заполнить еще две строч¬ки, если минимум ты хочешь сделать строфу, а четыре строки — это строфа стихотворения. Если у тебя есть четыре строки — у тебя есть строение. Вторая строка ищет третью. С этого момента та жизнь, что вошла в твою жизнь, жизнь стихотворения, подвержена влиянию твоей личной жизни, все, что случится с тобой, присоединяется к поискам третьей строки, оттого так отличается первая строка от третьей. Три мира, но не разные. Они — один мир одного человека. Ты не пишешь стихотворение ради стихотворения. Есть только одна строка, и после большое сражение за вторую строчку, и как сделать третью, и как сде¬лать четвертую. Почему бы тебе не сделать шесть строк в строфе? По¬тому что тебе кажется, что это минимум. Потом ты борешься, чтобы достичь другой звезды — написать следующие четыре строки. Это сов¬сем другая звезда, но принадлежащая той же галактике. Ты обязан сделать вторую строфу, которая будет соотноситься с первой, ты отве¬чаешь за организацию. За строение. У него есть крыша, четыре стены, пол, в нем есть жизнь. Есть человек внутри или нет, но в закрытой комнате есть жизнь. Живет там человек или не живет, но если он зайдет в эту комнату, в эти четыре стены, то найдет там жизнь. Поче¬му? Не знаю почему. Нет никакой надписи — кто здесь живет. Комната — это жизнь. Есть мыши или нет мышей. Есть мухи или нет мух. Комната с четырьмя стенами — это жизнь. Это стихотворение. Это пример того, что я хотел тебе сказать. Что создание стихотворения — это образ жизни человека. То, что происходит в жизни человека — это его стихотворение.
И.Й: Предположим на мгновение, что стихотворение «о чем-то» что оно «на тему»; эта тема заложена в нем изначально?
А.Й: По-моему, нет настоящего стихотворения на тему. Стихотворе¬ние — это тело, окутанное душой, тема, окутанная стихотворением. Стихотворение растворяет необходимость в теме. Это происходит так: после того, как ты пишешь стихотворение, ты видишь, что оно получи¬ло свою пищу с другой стороны, о которой ты не подозревал. То, что ты приготовил ему поесть — не потребовалось. Оно съело свою пищу не из-за того, что чуралось того, что ты для него приготовил, просто у него не было потребности. Так ты спрашиваешь: «Нет ли темы в твоих стихах?» Есть темы, но само стихотворение определяет их согласно ли¬нии его жизни. Тема не рождается на мгновение, но не рождается и на долгое время, она тема на какое-то время, и в течение времени стихо¬творение поглощает потребность в теме, и тема сжигает себя сама. Стихотворение говорит: Луз мир, оставь меня, я уж позабочусь о теме, и все будет в порядке, если я буду здесь — в теме не будет нужды, если же будет нужда в теме — меня здесь не будет.
Мне остается только беспокойство и необходимость быть самим собой. Тогда я нахожу себя.
И.Й: Случается ли, что стихотворение приводит тебя к написанию того, что сначала не намеревался писать, и отторгает то, что думал сказать?
А.Й: Я не собираюсь писать то, что намеревался. Я собирался писать то, что нащупывают во сне.
И.Й: Состояние души, обнажившееся в стихотворении, таково, каким ты знал его, когда приступал к писанию?
А.Й: Я нахожусь в состоянии постоянной горячки, перманентного жара. Не изменяюсь. Есть многое, что приносит человеку жизненные услады: для меня они существуют, но отбрасываются, забываются, когда пробуждается вопрос о моей сущности, о моем человеческом положении. И все, что я тебе отвечаю, все, о чем я спрашиваю, коррек¬тируется моим внутренним состоянием. Я готов рыдать всякую мину¬ту, как шлюха, всегда говорящая «да». Таков я. О чем? О том, что случилось со мной, что плачет во мне. О том, что не ответил ни на одну просьбу и мольбу дорогих мне людей, которых не забуду, а они пошли на смерть, и кто знает, о чем думали в мгновение смерти, когда даже мгновение свободной от всего смерти я не дал им прожить сво¬бодно. Все это наполняет мою жизнь. Все это я. Вопрос не в том, что человек иногда грустит, да это и не вопрос грусти. Это постоянный жар. Не с кем говорить, кроме того, которому нечего тебе дать, потому что у него ничего нет. Я не мучаюсь этим, я знаю, что таково мое положение. С определенного момента это началось. Тонко, потом более ясно, утолщаясь и утолщаясь, захватывает все большие территории, пока не переполняет меня. Все пространство залито тем самым «что». Я не грустный человек, у меня есть все, но я не частный человек. Человек желаний, который должен их выполнять. Я — «что», а не «кто».
Стихотворение привыкло быть стихотворением. Привыкло к своему хорошему удобному положению, и не удобному, и не хорошему, трагическому иногда — быть стихотворением. Но привычка быть сти¬хотворением сама по себе против стихотворения: это антистихотворе¬ние. Потому что стихотворение приносит новое, что не было известно и прочувствовано человеком. И не появляется, чтобы выразить извест¬ное состояние — любовь, верность, смерть. Стихотворение, не знаю чье, не знаю, где живет мой ангел, где живет «что», где живет «кто». О чем говорит чистая лирика? О состоянии. О чем состояние? Стихотворе¬ние должно принести с собой себя само и состояние себя самого. И состояние, приведшее к нему, к стихотворению. Кто оно — состояние, приведшее к стихотворению? Стихотворение привыкло, что состояние это называется любовь, тоска, преданность, это привыкание, эта привычка умертвила стихотворение. Мои стихи не такие. Ни одно стихотворение не свободно от того, чтобы быть «о».
О чем и о ком. Каждое стихотворение должно быть о чем-то, и кто может понять, что поэзия ни о чем. И если «что», то что это «что». И если «кто», то кто это «кто». Что значит состояние души. Человек, вставший утром, начинает быть состоянием души. То, что я не пости¬гаю ничего другого, сокрушает меня. Я под этой подошвой. Однажды наступила подошва и уже убрана не будет. И не придет избавление. Избавление — это поругание. Так как оно не может прийти — невозможно избавление. Чем больше беда, тем больше я люблю мир. Чем больше измена, тем больше я люблю. Без меня нет этой подметки, есть просто подметка. А стихотворение? Нет стихотворения. То, что написано — это не стихотворение. Может быть, Сапфо с Лесбоса еще не знала, что такое стихотворение.
И.И: Как бы ты охарактеризовал систему своих отношений со словами во время писания?
А.И: Если есть несколько слов, которым суждено, что я влюблюсь в них, то они не знают, что значит спать спокойно, есть спокойно, они не раздеваются, они всегда одеты, спят в одежде, они никогда не уверены, что их не переведут за ночь с кровати на кровать, может, лягут спать в одном месте, а закончат ночь — в другом. Ни одно не знает, где его постель. Отчего? Оттого, что человеческий мозг искрив¬лен, не только это — мозг поэта искривлен семикратно. Он ищет себя в словах, и слово, которое он любит, он не покидает. Когда он отправ¬ляется на поиски, он берет это слово с собой, «может, посидишь тут, может, тут тебе будет удобнее, может, тут у тебя будет сосед получше», перемещает, перемещает.
И.И: Как бы ты охарактеризовал свой иврит?
А.Й: Мой иврит — это человек, не язык. А если язык, так есть у меня очень много счетов, долгов и обязательств. Я должен ивриту очень много денег, которые не возвратил. Мой иврит — это человек. […] Мой иврит — это человек, живущий здесь, в Израиле, в это время, так, как он обязан жить, потому что «проживает» эту обязанность. Это не иврит, это идиш, это польский, это и иврит, все, что я собрал по дороге. Элемента идиша мне очень недостает. Дыра в душе, оттого, что я не пишу на идиш, оттого, что нет у меня идиш. Она заполняется всякими обломками, способами выражения, точками, значками, чтобы успокоить это обвинение в недостаточности выражения. Может быть, это не иврит, может быть, это человек, живущий здесь и идущий по улице. Я думаю, что мой иврит в полном порядке, он не трагичен, он — язык. Он выражает себя. Он не заигрывает с понятностью. Но неважно. Он может появляться в обществе. Он одет, и ему есть, что сказать.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР























Михаил Король: ФИНДЖАН И НАРГИЛА

In 1995, :4 on 20.04.2012 at 19:38

* * *
в начале августа
завидую всему июлю.
соблазн доступный —
дослать лишь в патронник пулю.

затвор чирикнет
воробьем сирийским.
под языком, конечно,
нет ириски.

но пасть наполнится
слюною сладкой.
мрак повиснет
над нашей палаткой.

луна безобразную
рожу скорчит.
и упадет за бугор.
там трактат «О порче»

будут долбать по строчке
забытые поселенцы.
пот с ума вытирая
ни тряпочкой, ни полотенцем.

бородищей дикорастущей
с корнями в ручьях Хермона.
(ни хера не поймут,
как и требует буква Закона.)

а свинья, кабан, сиречь,
захрюкает на границе.
ощущая шашлык,
голубые засветятся лица.

андрогенов из штаба ООН
за соседним оврагом.
и звезда упадет.
или выпадет медная фляга.

из на лифчик пародии
глупой моей портупеи.
пронесется в пыли,
на изгибе пути свирепея,

экспонатный скелетик
патрульного джипа.
оставляя на память
лишь харю недобрую типа,

что приклеен на час
к пулемету жевачкой.
указательный палец
поманит собачку.

та послушно вильнет
жестким черным обрубком.
и коротким огнем
уравняет волшебная трубка

все дни лета, патруль с дорогой
овраг с ООНом,
сирийца с птичкой, луну с жевачкой,
свинью с Хермоном.



* * *
После коктейля кошмарного,
в коем треть бренди, две трети пиво,
Абу Ясир, коллега мой, ожил.
Он расцветает как слива,
Санта-Роза, царица сортов.
Перламутровым майским мерцаньем
озаряются скулы его, украшая
ночную долину. Инь-яни
проступают в блудливых зрачках
и резвятся по кругу.
Черный живчик за белым
никак не угонится. Другу
Абу Ясиру явно не нравится
этот процесс оживленья.
Он за рацию держится,
чтоб не упасть на колени.
Арахмудин ва масмуах —
подобное что-то такое
он в коробочку черную,
смерти подобную, ноет,
проклиная жену, государство,
Баптиста Ивана,
серых змей, город Наблус
и букву Корана.
Он восходит на черные пики
такие Парнаса,
что уже не достанут его
ангелята с мечами Хамаса.
Абу Ясиру там хорошо
и спускаться не будет он к прозе.
Полный грусти и мудрости взгляд
посылает в кусты, где бульдозер
свой причал меж побегов каперсника
три, может больше, недели
оставлять не желает.
И пыльное это изделье
есть не просто объект сторожения,
слабый источник дохода,
но воронка, в которую
смерть и любовь, и свободу
затянуло навек —
до конца бесконечного лета.
Вот и нет Абу Ясира больше
однодневного в мае поэта.
Впрочем, что нам рыдать,
мы сидим на своей половине
и гадаем весь день,
из чего в предрассветной долине
образуется пар, покрывающий
склоны туманом.
И с ума мы не можем сойти,
потому что, наверное, рано.



* * *
Кишащая змеями
духами
богатырями
пророками
комарами
анисом
каперсником
ланями
осами пылью великанами и прочая
долина еще и солнце в себя всосала.
Бригадир по имени Шуки Дуду Шмулик
Нури Рами и прочая уже запустил чесало
по локоть в пруды лиловые братьев Левис.
Так ловись и ловись, лосось, идя на нерест.
Благословенно будь застывшее выраженье
параксизма ловитвы над золотым украшеньем
в виде толстой лапы пятипалой.
Вот висела твоя звезда и упала.
Волосатый сумрак закрыл долину —
то ли грудь праотца, то ли на морде щетина.
Бригада с лиан спустилась, залопотала.
Вот висела твоя звезда и упала.
И не ты, и не ты загадал желанье;
так и сиди в долине своей, где духи да лани,
да каперсник, да пара дурных пророков.
Вот сиди и смотри на звезду на цветную Морокко,
Курдистана, России, Алжира, семьи народов.
Не тебе весь бетон этот, сваи… Таких уродов
золотой не отметят лапой, не примут в стаю.
Без тебя, дорогой, лишь долина твоя пустая.
Так сиди и гляди, или этого тоже мало?
Вот висела твоя звезда и туда же упала.



* * *
                                                Брагинскому-Белкиной

Руки дрожат (впрочем, и мы — не в Мацесте).
Раздражает и то, что луна не стоит на месте.
А значит, и время проходит, и кофе стынет,
Уголь мутнеет, и рядом уже пустыня,
Та, в которой наш склеп, пантеон фамильный —
На ступенях обкуренный сторож. И червь наргильный
От губы простуженной тянется к медной вазе,
Как само совершенство причинно-следственной связи.
…Как погано и то, что нельзя задержать дыханье
До утра, до кофейных разводов в стакане,
По которым предсказано все: и тюрьма, и дорога,
И любовь, и война, и жена, и тревога —
В общем, братская, дружная, в целом, могила
В той пустыне, где папа — финджан и мама — наргила.