когда бы Вы не дева, я не Вы
когда чем Ваши песни благозвучней
летать не всё равно ль, а сесть сподручней
на берегах какой-нибудь Невы…

когда чем долго будет не смешно
не лучше ли, ах да, опять не лучше
в дешёвой синема на Бертолуччи
когда ещё нам будет суждено…

любимая! – как много в нём любви
для сердца иноверца – знал бы – не был
я заживо бы улетел на небо
когда б не Вы

чем кормить канарейку не лучше ль спросить –
чем кормить канарейку?
Чем купить телогрейку
цыгейку, пиджак
и пальто нараспашку
— но не баснями же право слово еси

лево слово мою
желтогрудую пташку
откуда ты
прелестная как я
прекрасные как ты
твои цветы в стакане
откуда и куда
два берега в тумане
натянутая на –
откуда что –
фигуру…
в столь поздний час без спутников одна

Ну почему
чему
чем
учим
знаем.
– песок, пока не сыпется песок –
мне так хотелось стать твоим трамваем
мне так…
а почему?
хотя бы колесом
размерами себя соизмеримым
как между римом
и ерусалимом
как между восковых мадам Тюссо

5

– Идем колядовать, – сказала как отрубила.
– Если не будет ветра – пойдем по бабам.
А крупные хлопья снега залепляли Святой Град, не оставляя надежды на просветление.
– Это чудо? – спросила.
– Мужайтесь, и да укрепляется сердце ваше, надеющееся на Господа, – пропелся тридцатый псалом. Чистый голос отразился от стен и пошел гулять по комнате, разгоняя пригревшихся под плинтусом тараканов. Они заметались – от плиты к кухонному шкафу; один вдруг, крупный, с черной спинкой и серыми усиками на полдороге застыл. Посмотрел, прислушался и свернул к окну.
– Там холодно? – крикнула.
– Иду подыхать, – ответил за него.
А снегу навалило уже до первого этажа. Тамошние жильцы пооткрывали двери и возопили о помощи. Потом крики превратились в хрипы, а двери разом хлопнули.
–Боюсь, – по щеке покатилась капля и успокоилась в ложбинке рта.
– Градинка, люблю, – другая капля тяжело взобралась на вершину пухлой щеки и сорвалась вниз. В ложбинке стало мокро и солоно, – люблю, сладко.
Сказал и посмотрел на снег. Он завалил жильцов второго этажа.
– Боюсь, – шептала.
– Если так будет продолжаться, то… – и вздохнул. Отвернулся, почувство¬вал боль и откинулся на подушку.
А в сознании запечатлелся образ зыбкий и прекрасный: тонко очерчено задумчивое лицо, замирающие пальцы еще манят своим жарким прикосно¬вением, в глазах – печаль, и губы сложены для поцелуя.
В дверь постучали. – Открыто. – Ворвался сосед; полоснуло колючим сквозняком. – Закрой скорее дверь! – крикнул.
– Все бегут, а куда бежать? сосед задыхался.
– К тараканам, – сказал, не открывая глаз.
– Куда? – спросил, очумело глянул и выбежал. Снова сквозняк пронял, колыхнул и плавно опустил покрывало на смуглые плечи.
– … тараканы бессмертны, – продолжил.
А снег занес в Святом Граде дороги, остановил автобусы, закрыл магазины, облепил детей. Он уже взошел до третьего этажа, но продолжал сыпать большими звездами. Из-под пола пробивались глухие голоса. Они рвались к свету и теплу. Неожиданно кровать заходила ходуном, в комнате погасли свечи. Мутная белизна снега заглянула в окно, явила голые стены, черные проёмы дверей и грязные пятна на потолке.
– Падаю, – охнула.
– Прижмись, – попросил.
– Боюсь, – повторила.
– Когда снег будет на уровне окна… – подумал, прижался и не ответил. Озноб прекратился.
Оставались считанные минуты, посему пришлось приподняться и открыть глаза. Образ стерся в мозгу и стал явью. Испуганные глазенки были прикованы к окну, руки уцепились за край одеяла. На стекло устало вползал давешний таракан, в поисках дырочки наружу.
– Пора, – сказал он и подошел к таракану. Из окна видны были крыши домов.
Невероятно: Святой Град лежал под снегом. Он притягивал и звал окунуться в чистоту бесконечного покоя. Таракан встрепенулся, вытянул усики и стал быстро-быстро перебирать ножками. И, действительно, в оконной раме была малюсенькая щель. Вдруг большой, прокуренный палец преградил ему путь.
– Подожди, дружище, – обернулся к кровати, а дорогого образа не было.
– Боюсь, – шептало покрывало.
– Чего?
– Боюсь таракана, – истерично взвизгнула.
– … – смех пробрал. И резким рывком распахнул окно.
Пошли, дружище, – и, крепко зажав таракана в кулак, перешагнул оконную раму и мягко ступил в снежную перину.
Последняя снежинка влетела в комнату, покружилась и упала на покрывало. Быстро оттаивал Святой Град, уносилась мощным потоком вся накопившаяся за две тысячи лет гадость. Звуки тридцатого псалма заполнял обновленные улицы. Было хорошо и радостно.
– Хочу колядовать, – несмело произнесла и повторила уже окрепшим голосом, – хочу колядовать.
И пошла.

8

Томочка хороша.
Томочка хороша и любима.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна и прелестна.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд, и грациозна, и величава.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд, и грациозна поступь, и величава красота. Изумительна она и притягательна.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд, и грациозна поступь, и величава красота. Изумительна она настолько, что дух захватывает, и притягательна сила ее очарования.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд, и грациозна поступь, и величава красота. Изумительна настолько, что дух захватывает, и притягательна сила ее очарования. Сколь много прекрасного в этой женщине! Но кто достоин быть сможет ее?!

10

Пусть это будет самая короткая повесть о любви, достоинстве и человеческой подлости.
И начнем ее словами: мело, мело по всей земле, во все пределы света, свеча горела на столе. А юная особа лет двадцати стояла перед зеркалом и в отсветах желтого пламени разглядывала свое молодое и здоровое тело. Ее круглое лицо с ярким румянцем во всю щеку светилось счастьем. «Я любима, я счастлива, я красива», – кружилась и пела она.
Но мы не зря начали это повествование словами известного поэта – ибо за окном буйствовала природа, закручивая в вихре вырванные с корнем деревья, чугунные ограды, каменные изваяния идолов и одиноких путников, затерянных среди разбитых временем домов.
Град, снег, колючий ветер сбивали нашего героя с пути, кидали его из стороны в сторону и били о стены. Но он был упрям и шел вперед. Туда, где, как он надеялся, его ждала обнаженная красавица.
Здесь мы вынуждены остановить наш рассказ и, отдавшись потоку свободного течения мысли, поразглагольствовать о тех невидимых нитях судьбы, связывающих в единый узел сумрак, надутые губки, увядший цветок левкоя и заливистый лай собаки. Ярко выраженный семантический дифференциал, возразит эрудированный читатель, а где гармония чувств, стану возражать я ему. И у нас пойдет легкий и грациозный разговор со сменой настроения и упоминаем про вещих мойр, расчетливого Тойнби и безумного Маркузе. Разумеется, кто-нибудь из нас процитирует: «Святость – не достоинство, а принуждение свыше». А все же оппонент мой прав – случайный выбор объектов диктуется в подсознании особым правилом единства, дифференциирован по какому-нибудь одному признаку. И внима¬тельный читатель сразу уловит связь между красотой, буйством и упрям¬ством. Недаром бытует в языке выражение — оголенное чувство.
Однако, пора нам последовать за утомившимся героем, присевшим отдохнуть на деревянных ступеньках внутри шикарного арочного подъезда большого дома, всего в нескольких кварталах от ее покосившегося жилища. Он достал сигарету, затянулся и задумался о превратностях судьбы, толкающей его в объятья совсем незнакомой ему девушки.
Они познакомились три ночи тому назад на праздновании Дня Благолепия. Тогда еще стояла прекрасная осенняя погода, выпадающая в этих местах раз в несколько лет. Взрывались петарды, тихие увертюры сливались с шумом разноцветных фонтанов и стайки бесноватых девиц мелькали в просветах листвы. Она выпорхнула неожиданно прямо на него, отряхнула платьице и уселась на пенек напротив. «Я знаю, вы маска добродетели, скрывающая самые большие достоинства, которые когда-либо существовали на земле, – щебетала она, – вы демон добра, и я хочу преклоняться перед вами». Но он был глух к ее мольбам, глух и слеп. Он взял ее руку, и она повела его, словно поводырь слепого, к залам дворца. По чистоте кожи и нежности дыхания он понял, что она юна и прекрасна.

А сейчас лютый ураган выгнал его из дома и погнал на поиски. Чутье подсказывало, а любовь вела по безлюдным улицам ночного города.

Только до каких пор можно любоваться плавными изгибами и наливающимися формами прекрасного тела?

Читатель опытный скажет – похоть всегда безудержна. Эх вы, похотливая поросль, зачем же вам стремиться к возвышенному, если с самого начала вы обрекаете себя на одно лишь чувствование! Мой друг, эрудит, наверняка поддержит меня. Эстетика разбаланса, горестно произнесет он. Та же мощность, но за счет высоких напряжений и с микроамперами тока, стану вторить я ему. Мы поймем друг друга и опрокинем стаканчик в честь этого.

А что же наш герой? Он пьет горячий чай в гостиной знаменитой куртизанки и наслаждается теплом и покоем. Меж тем горничные готовят будуар. Меняют подушки в спальне и греют ванну.

Что за метаморфоза? – спросите вы.

Ничего особенного, логика жизни, логика пути – которой не подвластны переплетения судьбы. Она строга и холодна, и ее закон – нет части жизни, которая была бы целой жизнью. Человек идет, не ведая пути, лишь в фантазиях своих он достигает цели.

Злобный фокстерьер, привыкший к ночным визитерам, даже не взглянул на него. Он упивался голосом своей хозяйки, сочным и грудным, пахнущим молоком и мясом. Да, этот пес ревновал ее, и всегда его свирепый лай звучал в одно мгновение с истошным воплем кончающей хозяйки.

Теперь ваша очередь, читатели, строить предположения. Не будь пурги, нашел бы он дорогу к ней? Ведь знаменитость города не осталась бы тогда одна в эту ночь и не вышла бы, скучающая, на лестничную клетку, где курил он. И не завлекла бы его на чай.

А после чая они уединились в спальне, оставив грустного фокса стоять на страже.

Где-то поник левкой. Затухла свеча. Ветер угомонился и дал снегу свободно посыпать землю белым нарядом. В углу каморки притулилась моя милая героиня, обиженно надув губки. Она уже не ждала, а снова мечтала о своем добродетельном принце.

Так кто же победил – красота, буйство или упрямство? Мораль сего мадригала проста: любовь – фантазия, достоинство – глухо и слепо, а подлость – порождение скуки. Вот и судите меня, друзья-эрудиты и читатели, обладающие большим житейским опытом.

Сокрытое присутствие Бога в различных посвященных Ему храмах не пробуждает одинаковых чувств в душах богомольцев.

Афиши уведомляют о существовании паломнических круизов и организующих их агентств.
Я приветствую, почитаю, люблю сие рвение святых пилигримов к познанию Бога в его множественных обличиях. Я не хочу видеть в них лишь сластолюбцев, завсегдатаев и гурманов переживания, как не вижу таковых в ученом перед истиной, в исследователе перед целиной. Воистину!

В божеском питомнике встречаются замечательные натуры… Я их знавал… Да и теперь знаком… В дьяволовом тоже… Быть может!.. Странно… Я не говорю о тех, сильных духом, кого надежда приблизиться к оку или сердцу Господа Нашего переносит за тридевять земель, в Испанию, в Италию. Я тем более не хочу говорить об усердных наших участниках католических праздников, что узнают друг друга, не здороваясь, в Сент -Женевьев третьего января, в Сакре-Кер на Монмартре в известные воскресенья, в Нотр – Дам де Виктуар во все времена. Я хочу поговорить лишь об одном – единственном паломнике, паломнике уединенных парижских церквей, я хочу о нем рассказать, потому что ‘больше никому это ни за что не придет в голову.
Он так невелик, у него так мало тела, что его совершенно не замечают. Он так конопат, краснолиц, его черты так заурядны, так округлы, так бесцветны, что кажется, их нет вовсе. У него нет ни волос, ни усов, ни возраста. Есть ли у него имя? «Он бывает здесь каждый день, – говорит мне привратник, у которого я осведомился о нем – слишком оживленно он обращался к священнику, называя его «месье», извиняясь, бубня. – О! Очень хороший человек, очень дающий. Ага! Вон он, в часовне святой Терезы, сейчас заплачет. И так он по всем церквям Парижа!»

Я смотрел на него: у него тонкий и злой рот, безжизненные глаза. Его костюм элегантен, но поношен. Серая шляпа, должно быть, стоила когда-то дорого, но она не его; пальто все еще великолепно, но ему не идет. Вот он говорит с привратником, пробует силы в лести: он улыбается; это филантроп. Право, он не похож на других. Я назвал бы его – маленький церковный человечек. Таков герой истории, которую мне рассказали.

Мелкими скорыми шагами он обходит неф церкви в предместье; он не молится; он суров и надменен. Он ищет ризницу, она перед ним, он все ищет, он близорук. Ризница — а! Вот она! Он все еще колеблется – входит – останавливается – ждет, пока его заметят.

– Это свадьба?.. Крестины… Похороны? – Церковный человечек елейно, почтительно вопрошает. – Я… это… нет… по сути… не так важно… простите… небольшую услугу… не могли бы вы… О! Прошу прощения… у меня в записной книжке… это не требник… А! А! А! Памятники Парижа… В моей книжке упоминаются только Сен – Жан де Бельвиль и церковь Сен – Жозеф де Менильмонтан. Есть ли здесь еще и другие?
– Есть бульвар де ла Билетт, капелла де ла Вьерж в типографии; улица Баньоле, фламандская церковь возле канала Сен – Мартен.
– Я ее знаю, знаю, знаю ее, о! Я так… Я безутешен… Но все равно!.. Не надо провожать меня, месье… отец мой…
Священник принял его за иностранца, а может, если увидел, как он заплакал при выходе, – за сумасшедшего.

С тех пор, как люди не связаны более военными обязательствами, они все чаще задумываются над обязательствами брачными, и таких, кто обращается к Богу с просьбой освятить свой союз, больше, чем можно было бы предположить.
В одну из суббот, около полудня, смешной церковный человечек вошел в Сен-Жан де Менильмонтан, новый, но уже замаранный толпами, как приходская школа, храм. Свадебных кортежей было больше, чем священников, которые должны были совершать обряд, и меньше, чем приделов в этой большой церкви.

(Молитва). «Крестная Богоматерь, – говорил церковный человечек, преклонив колена на ступенях часовни, – благослови всех христиан, пришедших сюда, чтобы приобщиться к таинству брака. Святой Иоанн, одели меня капелькой разума, и сегодня на завтрак я буду есть одни овощи, капелькой разума, потому что я ничего не понимаю. Святой Иосиф, внуши мне целомудренные помыслы, ибо скверна в глазах моих, в ушах моих, в голове и на губах моих. Святое Сердце Иисусово, внуши мне любовь к человечеству, ибо веселит меня несчастие его и жестокосердие. Истекаю я злобой, как фонтан водою. А! Господи, ведь становишься лицемерным, мечтая исправиться и не достигая этого.»

Так повторял он в половине часовен, пред половиной чтимых святых; он собирался поклониться и другим, но был остановлен свадебными кортежами. Тогда, стоя позади каждой новой четы, он размышлял о возможных ее несчастьях, моля Бога их отвратить.

Молясь и плача, он очутился у большой и закрытой двери, возле темной часовни с пыльными окнами. Две ступеньки вели в этот грот без чуда, едва освещаемый двумя зажженными свечами. Здесь трое несчастных ожидали священника. Он вошел без всякой торжественности, держа в руках книгу; за ним следовал черный служка, пригодный сопровождать скорее мертвых, чем живых. О! Вот жалкая свадьба! Ни стульев! Ни друзей! Один – единственный свидетель – горбун, присевший на скамеечку для молящихся, косоглазый и белобрысый.

Священник принимается очень быстро и тихо читать: «Бог Израиля… святость брачных уз… верной женой… Ребекка… праотцы… Иисус Христос… без насилия… всеблагий отче… дети…»
Смешной церковный человечек не слушает: сквозь слезы взирает он на скорбное человечество. Шляпка и платье – свадебный наряд, который эта служанка, следуя моде по мере сил, сшила сама; официант в воскресном костюме, простодушный и робкий.

– Положите правую руку на руку вашей жены. Вы соединены перед Богом, – говорит священник.
– Мои молитвы ценнее молитв равнодушных мирян, – думает смешной церковный человечек. – Дети мои, дети бедняков из Менильмонтан, мои молитвы сильнее, чем молитвы безбожников (гордыня, грех гордыни). На вашей свадьбе был друг, дети мои! Нет! То не была обедня для нищих; с вами были мои молитвы! Благослови их! Господи.

– Обождите меня здесь, – быстро говорит священник, – я схожу в ризницу за метрической книгой. Вы сумеете подписаться? В добрый час! Я не сказал о кольцах… Хм?.. Обождите, это дело нескольких минут.
Тогда супруг говорит пред Богом:
– Он давно уже к нам привязался, этот старый хрен – ты его, вроде, знаешь, а? Ага! Ты хорошо его знаешь, я тебе говорю! Ты их всегда, стариков, любила. Плачет, вроде? Ну-ка, ну-ка! Понятно! Это потому, что ты выходишь замуж.
– Ты же обещал, что перестанешь уже после свадьбы!
– А ты клялась, что у тебя никого еще не было! Сказала, поженимся в церкви, чтобы доказать. Со священником, чтобы я доказал, что я не гад. Ты десять раз гадина, паскуда!

Горбатый, косоглазый и белобрысый свидетель кладет пальцы в нос. Это сапожник с улицы Тлемсем, променявший утренние заказы и выручку на обещанные ему завтрак и аперитив.

«И всю свою жизнь я буду молиться за них; Господь осыпет их щедротами своими, а меня они так и не увидят. Они будут обязаны мне счастьем, и никто, кроме Бога, не будет этого знать. Святой Иосиф не был богат, когда взял Марию в жены… пред Богом… пред Богом… пред Богом…»

Так думал церковный человечек. Невзирая на свое горячее желание, он так и не осмелился подписаться, как это сделал белобрысый горбун, в книге, принесенной священником.

Часом позже, в окружении покорных судьбе и шумных рабочих, церковный человечек предавался грезам перед прибором из железа, столиком белого мрамора, тарелкой розовой фасоли и графином с водой. Он не видел стоящего у столика новобрачного, не слышал слов, которые тот произносил:

– Так мадам вас интересует? Можете с ней посидеть, если вы ее знаете, а мы сейчас пойдем пожрать. А, Шарль?
– Дети мои, бедные дети!
– Брось его, тебе говорят, Альфред! Не видишь, что это свихнутый?
– Не люблю, когда на меня плюют. Пусть идет к чертям со своим старикашкой. Пойдем, я тебя познакомлю с парой ребят.

Церковный человечек не осмеливался ни закончить свой скудный обед, ни бросить его, ни ответить на униженный взгляд одинокой новобрачной. Он смутно чувствовал, что всякое объяснение будет излишним, всякое вмешательство – вредным. Страх соблазна заставлял его потуплять глаза. Человеческое несчастье, исторгавшее слезы из-под его век, чертило на его тонких губах злобную или радостную усмешку. Первый шаг к святости — внутреннее спокойствие; считая это спокойствие утерянным, он безуспешно пытался вновь его обрести.

Тем же вечером, в номере гостиницы на улице Амандье, официант из кафе снимал рабочую форму.

«Я тебя заставлю сказать, паскуда! Я так тебе врежу, что ты сразу заговоришь! Придется тебе сказать, так я тебе врежу».

И в ночи слышался жалкий голос, исходивший из-под простыней: «Не с этим! Правда, Альфред! Не с этим!»

Церковный же человечек сосредоточенно рассматривает происшествие, всесторонне его оценивая.

«Там нет греха, где нет намерения сделать дурно», – шепчет ему его ангел – хранитель.

«Благоразумие и скромность суть христианские добродетели», – говорит ему его совесть.

Но Сатана, ужасный Сатана, который никогда не дремлет, ужасный Сатана усмехался где-то: «Она была совсем недурна, эта служаночка».

И маленький церковный человечек вытянулся на своей монастырской койке, тихо плача о человечестве, о его грехах и о своем одиночестве пред Богом, пред Богом, пред Богом!

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО: СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ, РУТ ЛЕВИН

Без десяти семь явился больничный служка – бородатый еврей с пейсами, и постучал в окно. Не знаю, почему он постучал именно в окно, а не в дверь. Может, он хотел заглянуть внутрь и узнать, дома ли я, а может, этот обычай остался у него с тех пор, когда он был служкой Большой Синагоги и будил своих «добрых евреев», как он их называл, на покаянную молитву. Мой сон прервался на середине, я открыл глаза, и в тот миг, когда увидел эту больную голову с большой всклокоченной бородой и моргающими глазами, прилепившуюся к стеклу, сон растворился, будто его и не было. Понял я смысл сего визита – Маленького Бога не стало, однако отказывался в это поверить.

Я выскочил из теплой постели, подбежал к двери и распахнул ее. Он вошел, не говоря ни слова, решительно уселся на стул и провел пальцами правой руки по бороде, засунул в рот ее кончик и пожевал его вставными зубами, его глаза шарили по всей комнате, пока на минуту не остановились на картине с обнаженной, опирающейся на локоть и равнодушно взирающей на зрителей. Лицо его омрачилось, и он поспешно перевел взгляд с картины на книжный шкаф. Рядом с пестрыми обложками карманных изданий высились шесть тяжелых старинных книг в переплетах коричневой кожи с потрепанными от времени углами. Секунду он колебался, потом встал, подошел к шкафу и вытащил одну из книг, а я поглядывал на него, готовый увидеть на его лице то выражение изумления, смешанного с разочарованием, которое должно было появиться на нем после того, как книга будет открыта. Ибо эти шесть книг, переплетенные в кожу, были не Гемарой, не Мишной, не молитвенниками, а шестью томами первого издания «Отверженных» Гюго, вышедших около ста лет назад в Брюсселе. По правде говоря, мои познания во французском языке не слишком велики, да если бы и были велики, какой смысл тратить деньги на приобретение первых изданий гойской литературы, в то время как все еще нет у меня книг, составляющих золотой фонд иудаизма? Не знаю, что на это ответить. Знаю только, что если и был смысл, то не принципиальный, а побочный, но такова природа побочного и пустячного, что именно они в итоге определяют существенное, а иногда решают нашу жизнь. По сути это ничто иное, как вопрос денег. Когда хотелось мне купить еврейскую книгу, у меня в кармане не оказывалось ни гроша, а на то, что находилось в моем кармане, можно было приобрести только английские карманные книжки. А когда однажды попались мне в руки настоящие деньги, подвернулось мне под руку это издание, и я его купил, так как было оно относительно весьма дешево. Я купил его у одного гоя, собиравшего вещи и уплывавшего к себе на родину, и все, к чему он стремился, было отделаться от своей недвижимости побыстрее, а мне повезло с находкой.

Больничный служка достал том из середины, рукавом отер пыль со старинного переплета и вдохнул исходивший от него запах старой книги. Украдкой метнул на меня взгляд, словно желая знать, готов ли я идти, или есть у него еще время заглянуть в книгу. Я приготовил две чашки кофе, одну ему и одну себе, а он открыл книгу на середине, вскинул брови и наморщил лоб при виде латинского шрифта, закрыл книгу и поставил ее на место с холодным и скучающим выражением лица привыкшего к странностям человека.

Он произнес благословение «ше а-коль» и стал медленно пить. После того, как и я допил свою чашку, пришло мне на ум прибрать в доме, только я не осуществил свое намерение, так как не хотел его слишком задерживать. Мы вышли из дома, и только на ходу охватили меня озноб, и жар, и ощущение лихорадочной спешки. Я должен бежать скорее, чтобы не опоздать. До самой автобусной остановки я шел огромными шагами. Мы оба вскочили в автобус, не обращая внимания на людей, стоявших в очереди. Возможно, они не протестовали и не поднимали крик потому, что выражение наших лиц говорило само, что наше время истекает и мы встревожены. А может быть, если бы стояли в начале очереди люди молодые, настойчивые и скорые на гнев, то попытались бы помешать нам. Только стояли там несколько старых и слабых евреев, умудренных горестями и невзгодами, привычных к притеснениям. Те не сказали ни слова. Взглянули на нас печальными глазами, пробормотали «ай, ай», а может, и поняли, что спешим мы в мертвецкую, где на полу под белой простыней лежит Маленький Бог, холодный и безмолвный, и вокруг него горят свечи.

В автобусе служка достал жестяную коробочку, которая некогда была украшена цветными картинками, но за давностью лет и частотой употребления, стерлись и цвета, и картинки, оставив ее в белой жестяной наготе. Открыл ее и достал половинку сигареты. Все сигареты внутри были разрезаны пополам. Вложил ее в янтарный мундштук и задымил. Я взглянул на него, и мне стало любопытно, что творится в голове у старого еврея, покрытой черной ермолкой, со сморщенным, коричневым, как древний пергамент, лицом, с вытянутым багровым носом, погруженным в море волос на щеках и бороду, с запахом застарелого пота, разбавленным табаком «Самсон», который он распространял далеко перед собой, с дырами на носках, которые виднелись над кромкой тяжелых ботинок. Весь он казался древним и безмятежным в пучине многих скорбей, бед и похорон – похорон моих сверстников и людей предыдущего поколения, он, похоронивший моего деда и сейчас провожающий в последний путь Маленького Бога, который умер – хоть и не в расцвете лет, как говорится, но в расцвете сил. Всю дорогу до остановки у больничного входа перед нами проходили люди, старики и старухи, мужчины, женщины и дети, и все были чужими, далекими, погруженными в свои дела. Лишь немногие лица были безмятежны, большинство – со следами забот и напряженного страдания. И только дети казались радостными и довольными. Я бегом ворвался в больницу», и он вбежал следом за мной. Я собирался подняться в отделение, где лежал Маленький Бог, спросить старшую сестру: «Как здоровье Маленького Бога? Полегчало ему? Вот я готов сделать все необходимое». Однако он потянул меня за руку и повел в мертвецкую, но, прежде чем я успел войти, одним рывком надорвал мне лацкан пиджака, потом достал из кармана маленькую черную кипу и надел ее мне на голову. Я понимал, что он знает и делает все необходимое – все, что нужно уладить с похоронным братством, и место захоронения, и все, что требуется для проводов покойника и похорон. Он был единственной твердой опорой в хаотической мешанине, бесформенной и размытой в бездне и тьме над бездною.

Входя в комнату, я увидел Маленького Бога, обернутого в саван, во всей худобе и длине его тела. Дрожь, бившая меня, исчезла, и меня охватило страстное желание вырваться из этого места как можно быстрее. Почти все свечи, окружавшие тело, погасли, и только несколько огоньков еще мерцали в заплесневелой комнате. В углу сидел слепой старик, струивший мутный поток псалмов, не иссякавший в его устах уже сорок лет, с тех пор, как он подрядился на эту должность.
Служка наконец нарушил молчание, в которое был погружен с того момента, как без десяти семь постучался в мое окно, он склонился к моему уху и прошептал на идиш: «А финфер» – то есть пятилировая купюра – и тут же поспешил наружу собирать миньян. «Отсюда вывод, – сказал я себе, – что миньян обойдется мне по крайней мере в пять лир, по поллиры на брата».

Я приблизился к телу и чуть сдвинул белую простыню, обнажив костлявую и холодную руку, которую смерть уже отметила зеленоватой желтизной. «Нельзя, нельзя», – как будто совсем рядом раздался протестующий голос. Какой-то еврей просунул красную физиономию в дверь и качал мне головой, словно нашкодившему младенцу. Я поспешил закрыть руку и вышел. «Ты что, – спросил меня тот, – плоть от плоти усопшего?» Не зная, как достойно ответить на этот вопрос, я начал озабоченно шарить в кармане, пока не извлек пачку сигарет. Я открыл ее, тот запустил в нее опухшие красные пальцы левой руки и живо вытянул сигарету. В правой руке он держал кружку для милостыни. Человек этот был памятен мне еще с детских лет. На похоронах он вышагивал со скорбным лицом, тряс кружкой и печально взывал: «Подаяние спасет от смерти, подаяние спасет от смерти». На свадьбах и других торжествах – обрезании, бар-мицве, выкупе первенца или внесении Торы – крутился в толпе, бренча кружкой, радостно кричал: «Зал зайн цу мицва, зал зайн цу мицва», и гости бросали ему мелочь, зная, что он хозяин двух домов на Махане-Йегуда и дома в Нахалат-Шива. Его дочь была здоровой и видной девицей, все парни сватались к ней, пока она не вышла замуж за английского полицейского, с которым и уехала в Англию, когда англичане оставили страну.

– Я был жильцом в его квартире, – ответил я ему.
– А? – бросил он вопросительно, зажигая сигарету.
– Я квартировал у него, – повторил я.
– Хороший человек был, – провозгласил он, выпустив облако дыма сквозь красный пористый нос. Он осмотрелся и, убедившись, что никого поблизости нет, наклонился ко мне и доверительно, словно старому другу, шепнул: «Хороший человек, но маленько, не про нас будь сказано… от избытка мыслей и размышлений».

Только после второй сигареты мне пришло в голову бросить ему в кружку монету. Поэтому, и потому, что никто из членов семьи покойного не пришел, и никто другой не пришел проводить его в последний путь, и кроме миньяна нищих, который собрал служка, не было никого – поэтому он повращал глазами, отвесил мне благодарственный поклон на французский лад и исчез. Л как исчез, один из миньяна подошел ко мне, испытующе смерил меня взглядом от носков ботинок и до кончиков волос и, наконец, разделяя со мной скорбь, сочувственно заключил: «Что, небольшая семья, а?» и на десерт добавил соболезнование философского рода: «Нехорошо человеку быть одному».

– Я не его родственник, – ответил я ему. – Я живу в его квартире. Была у него квартира из двух комнат, в одной из них я жил.
– Так… и от чего умер?
– Кирпич упал ему на голову, – сказал я.
Тот выкатил на меня изумленные глаза, будто я неуместно пошутил. Потом повернулся ко мне тылом и пошел себе.

– Ведь это, и правда, похоже на странную шутку, – сказал я себе. – Шел своей дорогой, проходил под лесами строящегося дома, который вознесется на высоту семи этажей, и один кирпич упал ему на голову. Он тут же потерял сознание и через два дня скончался, вот и все, конец – делу венец.

Так говорил он мне однажды, в миг душевной откровенности: «Мне кажется, что вся жизнь человеческая ничто иное, как шутка. Весь я ничто иное, как подстроенная кем-то хохма». И кто этот кто-то? Конечно, был в его словах намек на его маленького Бога. Ведь была у него целая теория о Боге, который мал. Однажды он собрал студентов и в течение двух часов излагал перед ними свою теорию божественного, и с тех пор звали его не иначе, как Маленьким Богом. Он даже оставил после себя брошюру, написанную крупным детским почерком, под названием «Исследование на тему воззрений человека и восприятия им размеров Бога в пространстве и во времени». За несколько дней до того, как упал ему на голову убивший его кирпич, начал он переводить эту брошюру на английский язык. «Видимо, – говорил он мне, – пока гои не согласятся со мной, еврейские ученые не примут мою систему». Он полагал, что совершает революцию в человеческой мысли и во всех философских теориях. Идеи его вытекали из занятий физикой. По специальности он был физик, и, пока целиком не отдался исследованию размеров Бога, которые, по его мнению, были гораздо меньше, чем предстают человеческому воображению (и не постигнет наш разум всю их малость) – пока не погрузился в свои великие мысли о маленьком Боге, он был, можно сказать, как все люди, или, может быть, точнее, как все те существа, занятие которых – наука во имя ее самой. Он был иссохшим, долговязым и сутулым, с серыми раскосыми глазами, вытянутым носом и глубокими морщинами, тянувшимися от носа к уголкам рта.

Клочковатые волосы цвета льна развевались вокруг загорелой лысины, и весь он как будто вечно просил прощения за свое длинное тело, длинные руки и растерянные ладони и вообще за то, что занимал место в этом мире. Определить его возраст было сложно. Иногда, когда его лицо расплывалось в улыбке, он выглядел как ребенок-переросток, младенец-великан. Однако, обычно был он совсем неулыбчив, и тогда глубокая скорбь покрывала его лицо, первобытная скорбь. Однажды коллега по работе, изумившись глубине его научного подхода, польстил ему, сказав: «Быть вам рыцарем науки». Тот ответил ему с легким смешком: «Рыцарем науки я не буду. Может быть, стану рыцарем печального образа. Ведь печальный образ у меня в крови». Странно, что когда он не грустил, то был радостен. Предавался пению и даже пускался в пляс, много выпив. Но, думаю, лучше я опущу подробности его поведения в часы веселья, ведь под конец он оказывался в объятиях толстой проститутки-гречанки, щебетал ей слова любви на идиш – почему-то он говорил на идиш всякий раз, когда сознание его сдвигалось, – пока не засыпал у нее на груди. В такие часы он произносил ужасные речи о своем отношении к человечеству. Он топал тощими ногами, размахивал кулаками и кричал во весь голос, что человечество ему ненавистно. «Я люблю людей, да, в особенности женщин, но человечество, клянусь Богом, человечество мне ненавистно!» Неудивительно, что бросал, среди прочего, тяжкие обвинения в адрес еврейства: «Я могу любить и Янкеля, и Шмерля, и Бэрла, – кричал он, бия себя в грудь, – но, гевалд гешригн, еврейство мне ненавистно!» Даже, когда с него слетал хмель, и сознание к нему возвращалось, он избегал всего, связанного с обществом и сборищами, и доходило до того, что бывали у него приступы страха перед людьми. Тогда он закрывался в своей комнате, опуская шторы и закрывая ставни, затыкал уши ватой, скорчивался в углу дивана и молился своему маленькому Богу за избавление от человечества.

Когда я пришел снимать у него комнату, примерно за год до того, как кирпич, прервавший его жизнь, упал ему на голову, он уже находился в весьма тяжелом состоянии. Так, во всяком случае, считали его коллеги по работе и все, кто его знал. Сам он был уверен, что восходит с каждым днем к наивысшим ступеням, которых способен достичь человеческий дух. Уже тогда он оставил работу в отделении физики «с целью предаться философским исследованиям», как он говорил, и его сотрудники качали головами и с тревогой рассказывали о «приступах», которые случались с ним все чаще. Уже давно стал он избегать любых мест общественного пользования, вроде автобусов, ресторанов, театров, кино. Выходил только рано утром или поздно вечером в бакалейную или другие лавки, без которых невозможно обойтись. Кроме этих выходов, которые совершал он словно по дьявольскому принуждению, просиживал он все время, закрывшись в своей комнате, погрузившись в размышления о божественных понятиях. Сидит две недели, сидит три, сидит месяц, пока радость не начинает бродить во всех его членах. Об этом мне становилось известно по куплетам, которые он сам себе напевал, по хмыканью и посвистыванью, которые все чаще доносились из его комнаты. Он был подобен готовому извергнуться вулкану – расхаживающий взад-вперед по комнате, включающий радио, раздвигающий шторы и растворяющий ставни, позволяя солнечному свету и шуму улицы одновременно ворваться в комнату, подобно речному потоку, выходящему из берегов. В конце концов он умывался, сбривал бороду, которой бритва не касалась со времени его уединения, надевал белую рубашку и «субботний» костюм – тот единственный костюм, что висел в его шкафу – и выбегал из дома, как узник, бегущий из тюрьмы. В последний год жизни его единственный доход составляла плата за комнату, которую он получал от меня, и маленькое пособие, которое выделяло ему какое-то учреждение. В течение всего года, что я прожил у него, лишь однажды мне удалось услышать из его уст обрывки воспоминаний о его прошлой жизни и семье, в тот раз, когда он вернулся домой, опираясь на плечо старой и толстой проститутки-гречанки.

От него я узнал тогда только то, что отец его был в свое время видным сионистом, обладателем известного положения, за что один из населенных пунктов получил его имя. У него были две сестры, одна из них была коммунисткой, вышедшей замуж за гоя. Вторая, оставшаяся незамужней, стала врачом по тропическим болезням и отправилась лечить болезни негров в Центральной Африке. Если бы он рассказал больше, мы, возможно, смогли бы постараться найти какое-либо объяснение жизненного пути дочерей сиониста, которому не довелось войти в Сион, но суждено было погибнуть от рук нацистов. И так в последние месяцы жизни сменялись циклы его душевных состояний и раскручивались с нарастающей быстротой, и весь он был во власти своих сменяющихся настроений, как глина в руках творца.

От уединения к чудаковатой сомнительной общительности, и от возвышенности и великой веры в гениальность своих оригинальных идей, граничащей со странной спесью, к бездне отчаяния. Однажды ночью, за две недели до того, как кирпич, прервавший его жизнь, упал ему на голову, он заставил меня испытать ужас, подобного которому я не знал никогда в жизни. Начиная с одиннадцати часов вечера зимний холод сковал старый мир, и тайный ветер нагнал низкие облака, которые, громоздясь одно на другое, угрожали совсем скрыть небеса и серп луны. Я поспешил закрыть окно и постелил постель. Я лег и съежился под одеялом, и уже через несколько минут меня охватил сладкий глубокий сон, в который я был бы погружен до утра, если бы меня не вырвал из него глухой крик ужаса, отозвавшийся трепетом в моих костях. Маленький Бог кричал в своей комнате и выл, как раненый шакал. Потом он встал и тихо постучался ко мне. Я собрался с духом, преодолев страх, и сообразил еще вооружиться линейкой прежде, чем медленно-медленно открыл дверь, готовый обрушить удар, если в своем сумасшествии он бросится на меня, чтобы убить.

Он стоял босиком, его долговязое тело было облачено в пижаму, которая была ему сильно коротка, ноги босы. Когда он предстал передо мной во всем своем смущении и замешательстве рук, я уронил украдкой линейку и подтолкнул ее ногой под кровать. Он стоял посреди комнаты и напоминал человека, бежавшего во весь дух от опасности к месту убежища, но, добежав, осознавшего, что опасность не была опасностью, а убежище не является убежищем.
– Простите меня, – начал он, заикаясь, – простите, право… я кричал во сне… вы, наверное, ужасно испугались… только я… на меня напал страх, иначе я не кричал бы… но теперь все кончилось, все прошло, и сейчас я вернусь в постель. Да, я должен вернуться в постель, и, конечно, вернусь. Но вот что – по правде говоря, я хотел бы остаться здесь, с вами… еще немножко, потому что я боюсь возвращаться в постель. Эти ночные кошмары хуже ада. Может, вместе пойдем ко мне, и я заварю чай! Посидим вместе, пока не придем в себя.

– Нет, – сказал я, – я заварю здесь. Посидите тут.
Он подчинился и сел в кресло. Он знал, что у него нет сил приготовить чай. Ведь его руки все еще тряслись. Он обхватил стакан обеими руками, и стакан дрожал, и брызгал ему на руки и на колени.

Отец явился ему во сне. На нем не было ничего, кроме майки и коротких трусов, и Маленький Бог расхохотался, а сердце его рыдало, зуб на зуб не попадал, и из глаз лились слезы.

– Как это, папа, – сказал он, указав на него пальцем, и голос его прервался от смеха и стука зубов, – что это ты вдруг изменил своим взглядам и надел короткие трусы, словно современный Тарзан, ведь все дни жизни своей носил ты шерстяные кальсоны по причине хронического насморка, которым ты страдал с юных лет?
– Здесь, в Земле Израиля, – отвечал ему отец, – человек не нуждается в шерстяных кальсонах.
– Что ты говоришь, папа, ведь это не Земля Израиля! Взгляни, поля покрыты снегом, а деревья стоят голые, и морозный ветер пронизывает до костей.
– Вздор, сын мой, ты говоришь несуразности.

Во время беседы они очутились в рабочем кабинете отца. Синяя копилка «Керен Кайемет» стояла на его столе с резными ножками. На восточной стене висела карта Палестины, и на ней зеленым цветом были обозначены земли «Керен Кайемет», а напротив, на западной стене, из золоченых рам смотрели портреты Герцля и Нордау. Маленький Бог приблизился к картинам, чтобы лучше рассмотреть их, и обнаружил на них двух своих сестер такими, какими они выглядели в первом классе гимназии. Отец подошел к столу и развернул на нем номер газеты «Мир», которая стала увеличиваться в размерах, пока не закрыла всю поверхность стола. И тогда отец уселся на стол, сложил руки на груди, покрытой тоненькой майкой, и сказал ему: «Ну, сынок, расскажи, что нового в мире». «Мир все растет, папа, а Бог все уменьшается». Отец откинул голову и засмеялся во весь голос, как, бывало, смеялся, когда был в хорошем расположении духа – жилы на его лбу набухли, живот колыхался, пока на глазах не выступили слезы, и не понять было уже, смеется он или плачет.

– Бог все уменьшается, папа, и сейчас выглядел бы рядом с муравьем, как блоха рядом со слоном. Все еще жив он, пыхтит и вздыхает, и мучается под тяжестью созданного им мира, но еще немного, и этот мир совсем задавит его. Он давно уже потерял всякую власть над своим миром, и сейчас это только вопрос времени – сколько продлится его агония под этой тяжестью.

– И через некоторое время исчезнет совсем? – спросил отец, и лицо его омрачилось.
– Недели через две-три, а, возможно, и раньше.
– Ведь это конец, если так.
– Да, это конец.

Отец подскочил, спрыгнул со стола и при этих словах начал биться головой об стену, прямо о карту Палестины, он бился и кричал от боли, бился и кричал, и с каждым ударом становился все меньше, и сын знал, что только в его силах спасти отца, но все его тело стало монолитом, и он не мог пошевелиться, весь закоченев от холода и великого ужаса, и так он стоял и смотрел, как отец продолжает уменьшаться, ударяясь головой об стену и исчезая, пока не осталось от него ничего, кроме этих ударов.



ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ЭЛИ ЭМ И Д.ЭНЗЕ

СИЗИФИК

У Сизифика рот всегда набит камушками. Сизифик мечтает стать косноязычным.
– Почему, – спросил он меня, – у одних – “Храни Короля”, а у других – “Спаси Царя”?
Когда, скрежеща панцирями, мы плетемся в ночи, Сизифик бежит за нами, изображая собаку. Он низко, к земле, опускает морду и так частит ногами, что кажется, их впрямь не более четырех.
(Мне рассказывал знакомый моего знакомого, что у них в саду Сизифик с этой же целью складывал задние руки и передние ноги на груди и животе).
Шутники утверждают, что запрещение использовать Сизификов в сельском хозяйстве снизило не только уровень сбора карпанов, но и умственный уровень сезонных рабочих. И не потому ли самые оригинальные философы находятся в тех кабаках, куда не запрещается приводить с собой Сизификов?
Отмечался рост поголовья Сизификов после эпохи Большой охоты, ибо они как никто обладают способностью к имитации и адаптации, т.е. к подражанию и приспособлению.

УКАЗАТЕЛЬ

“…Птица мемэн обитает к северу от царства Твердогрудых… Гора великая Юнь… находится к северу от птицы мемэн…
…Есть человек по имени Зубы-Лезвия. Охотник убил его…
…Труп Матери Второй был заживо сожжен десятью солнцами. Живет к северу от царства Мужчин. Правой рукой закрывает свое лицо…
…Долина Выплевывающей шелковую нить находится к востоку от Большеногих. /Там/ женщина стоит у дерева на коленях и выплевывает шелковую нить…
…царство Великанов… на вершине Горы стоит великан и тянет себя за уши…
…у твердогрудых твердые груди…
…Иные говорят: Труп Ганьюй живет к северу от великанов…
…Там ничего не растет, ничего не живет…
…Оттуда Вонючая речка течет на юг в Лету…”
/Каталог гор и морей/
– Жмын – /001,098 д. 45 анг. м, 15 сантимов 1 груш, 00, 134/…К
– Сарпа – /134,…7р/ к, 96 пять семь, 8 дыр, щуп, чеш., 0. 0.00,/ …Ю
– …люк – /тр,,,.бр/ 10.6 98а, Арт, оил, 896.65. 643, СТР ?0,1/ 1/…Ю
– хипарь /рик/ – /890.000.197 стартер,., 010 горсть ии 09 рбль, 5690.1/…Л –
Мармызик – /э-010188, а А, мелкий, симпат., яд, знак ам. рбль и пр./ …К

X
…по ночам парча отсасывает молоко из грудей рожалиц… купивший ананас в нефабричной упаковке должен убедиться, что в нем (в ананасе) не скрывается ол, который… женщина убила двух своих детей, ревнуя их к мужу… он по ночам покрывает коров, после чего те телятся одноголовыми телками с закрученным хвостом, жало которого может убить даже…
…увидев девочку пяти-семи лет, он начал призывно посвистывать… “открыв дверь, мальчик увидел цыганку с тощей открытой грудью и синим ребенком на руках, он пошел отрезать ей хлеба, а, когда вернулся, застал в коридоре целый табор, они одевали родительскую одежду, шляпы, пудрились, мазались и корчили рожи в зеркало…” “…его единственный зеленый глаз обладал способностью оставить на лице незатягивающиеся язвы…” “конский волос проникает через одну из пор на теле человека и, блуждая по венам, проходит в сердце и…” “…человеческая кожа с татуировкой ценилась…
…практикой руководил отставной офицер Напалков, через год он уже был начальником отдела кадров…” “они затащили…” “она оказалась небеременной, это был просто солитер, которого она кормила все десять месяцев…” “…если его раздавить…”
Из окна виден лес, что за асфальтовой дорогой. За лесом разлито море. Впрямь до самого горизонта. За горизонтом оно стекает в Швецию.
Но: до асфальтовой дороги, прямо возле дома растут две раскачивающие ветвями березы. И живут на них Гирей и Шах – так прозвали их в народе, потому что сидят они по-восточному, скрестив ноги булочкой-плетенкой.
Сидят они неподвижно, на самых-самых вершинах, будто бы сидят всегда тут, только с верхушками берез раскачиваются.
Но пролетит как что, быстрым (незаметным) движением, словят в кулачок и сжимают. А потом раскроют пальцы, и пустое тельце сухим листом слетает вниз (медленно и кружась).
И все равно им. Птица ли, комар ли, или душа человеческая.
За картофельным полем пастбище. Душный воздух, полный мошкары, пчел и смешных мушек, бездвижно висящих над, стоит по- над самой травой.
С картофельного поля пастбище кажется ровным, но на нем и корова ногу сломит. Трава скрывает канавы непонятно откуда. Траншеи – не траншеи, мелиорация — не мелиорация, но они собирают неглубокие воды то черные, то зеленые. В них вливаются влажные ужи и растворяются. И – вдруг – перед нами гриб, большой, розовый, с вывернутой шляпою. Это шампиньон. А вот еще один, и один, и один.
И уже лес. Темный, непроглядный, хвойный. Ни брусники, ни черники, только черная хвоя, мягкая, податливая ноге.
А шампиньон бледными телами продолжается, и еще, и еще. Неужто, говорим, ему и капли солнца не требуется. Экий, однако, мрак вокруг и безгласно.
А вот – на полянке – что такое. Никак сторожка, из мертвых досок сбитая, дверь на гвоздь изогнутый закрыта. Кому сторожка?
А в сторожке ни лешака, ни сесть, ни присесть, пол земляной, окна не пропилены.
Дверь закрыли – не открыть, а уже мчится к ней, аж земля скрипит, без рук-без ног, Ивашка. Губа мокрая, глаз мутный, рожа такая, будто только вчера с соски слез. А телом рыхл, розов.
Брызд появился прямо из скалы, все летит, крушится, крошится, сыпется, трещинами бежит. А глас! а огнь! из ноздрей! вонь! смрад!
Ногами топочет, хвостом бьет, зубами щелкает.
И мчится, все валит, опрокидывает, ломает.
И исчезает медленно в воздухе, чуть колеблясь изображением, и – словно не было. А был. Ли.
Жержель живет в песчаном дне реки, в самом истоке ее, где глубина едва достигает трех пальцев. Журчит вода среди редкой травы и чудом не уходит в песок.
Забываясь, думая лишь о себе, река промывает и углубляет свое русло. Она, не замечая поворотов своих, течет вдоль лугов и мшистых лесов. Люди ставят по берегам свои дома и живут в них, почти не старея.
Журжель винтом выходит из песчаного дна реки и плывет этаким червячком, проходя сквозь уклейку и форель, после чего просветленный трупик рыбы всплывает на поверхность, являя миру розовую точку на белом узком животе лодочкой.
А Жиржель уже далеко. Теперь он плывет, то сворачиваясь в кольцо, то резко распрямляясь.
Гариель находится в небе среди птиц. Даже с вершины горы его не отличить от сокола или воробья. Но помните — у него острый, как спица, клюв и дятловый язык, длинный, гибкий, с шипом на конце, проникающий через глазницы, ушные раковины, ноздри, рот в самый мозг зайца, газели, мыша.
Среди людей живут Разрызги.

КЛАУСТРОФИЛИЯ

Итак: в очередной раз я приступаю к написанию этого текста, который уже неоднократно ломал рамки свои и исчезал.
Итак: это песня победы и поражения.
0.0. Никто никогда не покинет замкнутого пространства.
0.1. Мир и все другое в мире есть замкнутое пространство.
0.2. Бесконечность есть бесконечно замкнутое пространство.
0.3. С лица Бога мы увидим: степь, море, вселенная, космос есть замкнутые пространства. Каждое по себе самое.
2 кл.
1.0. Я положу во главу угла камень, под который вода не течет. И то: насколько нужно быть тупым – желать, чтоб под тебя вода текла, смоет ли, сточит ли.
1.1. Прославим сапожника Б., тачавшего под деревом сапоги, пока одни точильщики дырявили Время, а другие нарезали его, как колбасу, на циклы.
1.2. Кто на бегу заметит яблоко, устремившееся к Земле?
1.3. Выпущенный к путешествию писатель не покидает каюты.
1.4. Поставим памятник господину Беликову, погибшему в обороне замкнутого пространства. Памятник изобразит нашего героя, падающего с лестницы.
1.5. Ну зачем, зачем русские любят быструю езду и середину Днепра?
1.6. Обращаясь на “ты”, мы обращаемся на “он”.
1.7. Замкнутые пространства не пересекаются, не налагаются, не сливаются.
3 кл.
2.0. Истончающий границу своего замкнутого пространства стремится к собственному исчезновению.
2.1. Ибо нарушитель границы собственного пространства исчезает независимо от того поглощен ли он другим пространством, поглотил ли сам другое.
2.2. Так – гладиатор, вышедший на арену цирка.
2.3. Так – висельник и петля.
2.4. Так – студент, вступивший в партию.
2.5. Можно продолжить список, упомянув оркестранта в оркестре, кролика, бегущего в пасть ко льву, пророка во чреве, и лично меня, пьяненького, испанца, поглотившего инку, голубя в голубиной орде…
2.6. Дурно пахнет слово “диффузия”.
4 кл.
3.0. Момент обнаружения собственного замкнутого пространства совпадает с моментом рождения.
В глубоком детстве я, усыпая, натягивал одеяло так, что все были уверены: рано или поздно я задохнусь и покину замкнутое пространство.
Рисуем крылышки.

Под круглым столом располагался штаб-квартира Ильи Муромца. Шалаши ставились в углу двора под жасминовыми кустами и в лесу в секрете от полян.
Чердак.
Подвал.
Задние (маленькие) дворы.
Под кроватью.
За дверью в углу – кукольный театр одного актера без зрителя. При входе в квартиру, слева, образовался закуток, куда складывали ненужное нужное. В этой великолепной тесноте можно было скрываться (оставаться одному) до ужина. Впрочем, именно там мне впервые пришлось столкнуться с постмодернистским предметом. Это был высокий, до бедра, протез Айзика. Сочетание “живой” ноги, металлических замочков, пряжек и эфира.
Замкнутое пространство позволяло иметь или рассматривать собрания
пуговиц, кнопок, крючков,
гвоздей, винтиков, болтиков, электрических пробок, перьев, карандашей, промокашек, ластиков, облигаций, всякого.
5 кл.
4.0. Агорафил подобен жителю плота, не ведающему ни о дне, ни о покрышке океана. “Титанику” подобен агорафил.
4.1. Агорафил подобен богу, не имеющему своей вселенной.
4.2. Агорафил подобен банковскому работнику.
4.3. И еще уподобим агорафила детдомовцу
сифилитику энци клопедисту мусульманину
управдому, или участковому, или шпиону маслине в пицце.
4.4. И в самом деле, посмотрим, как устраивается на ночлег этот шутник, землепроходец, ходок, циник, покоритель и перекати-поле. Казалось бы, и в самом деле после длинного дня-перехода не должен кидать он кости на груду, а аккуратно разложить члены на стенах: левую ногу налево, правую – направо; левое яйцо – налево, правое – направо, а то, что между ними – между ними; размотать кишки, расправить желудок, завернуть в чистую тряпицу печень, селезенку, пересчитать почки; проветрить легкие; продуть сердце; левую руку – налево, правую – направо, распрямить пальчики; прошомполить гортань; разобрать лицо и уши; расставить мозг. Но нет, и в самом деле, они бросают груду своего тела на сеновал и под телегу, на груду гостиничного белья, громоздят на полку вагона, закрывают над собой бункера крышку, тонут в болоте.
4.5. Агорафил подобен человеку, распахивающему пальто на улице, с целью продемонстрировать свои синие причиндалы половых признаков. Нам.
6 кл.
5.0. Не пересекаются этот и тот, белый, свет.
5.1. Но тот, белый, свет отличается от нашего лишь тем, что там замкнутые пространства сливаются, пересекаются и налагаются. Но отражается тот в этом.
5.2. На том, белом, свете нет места ни клаустрофилии, ни отвратительному агорафилу.
5.3. Вот.
7 кл.
6.0.
Величайшим произведением человечества является Клаустролябия.

ЭХО

Меня разбудило эхо разговоров в соседней квартире. Все это ложь.
Нет у меня соседней квартиры.
И никто там не разговаривает.
Эхо разговоров этих никого разбудить не может.

ОСНОВЫ ГРАММАТИКИ

Одно из правил грамматики гласит: в начале слова пишем “о”, если в середине слова встречается “е”. Напремер: “олень”, “оселок”, “омера”, “осеть” и т.д. Причем, сколько раз в слове встречается “е”, столько же раз в начале слова пишем “о”. Например: “ооселедка”, “ооодлинношеее”, “ооперестройка”.
Иногда, начальное “о” переходит в конец слова, что связано, как правило, с невыясненными причинами и благозвучием. Например: “село”, “зеркало”, “озеро”.
Целый ряд правил устанавливает способы применения приставок. Приставки используются в начале слова, в конце слова и в середине слова. Основное назначение приставки — изменить первоначальный смысл корня. Например:”сматер”, “матерс”, “мастер”; “замервец”, “мервазец”, “мерзавец”; “поломой”, “ломойпо”, “лопомой”; “прапала”, “палапра”; “ксово”, “совок”, “сокво”; “долиби”, “либидо”, “лидоби”; “покомзитор”, “композитор”; “присюрз”, “сюзприр”, “сюрприз”.
Еще бывают всякие суффиксы, которые необходимо обламывать сразу, они от роскоши.
Я также обладаю способом определять, какого спряжения глагол. Но это требует наглядной демонстрации. При личной встрече.
1.17. Что касается междометий, то с ними – увы.

***
Голос, вопрошающий о месте времени,
подразумевает смысл времени.
Покинутый любовью дом оставляют,
чтоб заменить лукавые слова
теми, что обобщают краски заката над морем.
Мы продолжаем мысль соцветий,
рассеивающих сиреневую соль по подоконнику,
не укорачивая протяжённости прощания.
То же самое в опытах с акварелью
когда отделяют горы от дымчатого горизонта.
Таинственное пытается перенести
на синие оттенки, на запахи лимонных рощ,
которые будят тебя, смятённого, посреди ночи.

***
Оно приходит не как тоска, скорее —
как укол, разгоняющий кровь,
скорее — как нетерпеливость,
как мысли, отслаивающиеся от их покрова.
Ты глядишь на сменяющиеся пейзажи
меж Галилеей и Самарией,
фиксируешь беснующуюся действительность
и объясняешь мне окольными путями
случаи из своей биографии.

***
Страх перед нежданной стужей,
веющей от пронизывающих вопросов,
должен всё отражать в инфракрасном,
медленно отмеривать шаги,
не считая бесед в парадном.
Увидеть сон как преломление света
на выступах базальта.
Отправиться из сна к студёным небесам,
дробящимся зимнею радугой.
На море горят паруса,
волны сокрушают волны,
чайки расстилают сумерки на берегах.
Я говорю не о забывчивости,
но о тех местах, где пылающий холод,
и где деревья подавляют тень.
Зелёный забор за домом — это перегородка
между камнями, крошащимися под солнцем,
и крышей без неба да шаткою памятью.

***
Я — камень, сохраняющий равновесие относительных слов.
Сто выражений для серого, столько же — для зелёного,
для корней. Сколь тяжелы разросшие корни,
разрушающие основание дома?
Сколь весомы надежды, когда иссякают?
Я отсекаю прошлое, дабы прийти к заключению о будущем:
две подруги столкнулись в двери,
постороннему их не понять. Помещение пусто.
Любовь не нуждается в мебели.

***
Нет ничего неповторимее тебя, как нет календаря,
листающего дни в обратном направлении.
Иероглифы на гладкой стене всё ещё ждут расшифровки.
Ты пятишься, дабы увидеть, как прежде,
таинственное, крошащееся от времени,
как камень из тела скалы.
Я обращаю необратимое.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ВАЛЕРИЙ КУКУЙ

Над Пэ-бургом бра полнолунья
иль террора медовый месяц
в абажуре из гремучего студня
колокольных облаков балта.

Родись я лет эдак на сто раньше
наверняка мандражировал бы с устройством
взрывным на мосту перед Варшавским
под пролетку всем корпусом и solo:
«Я не идальго, а динамит!» Трах-тах…

2
Будь моя воля к баловству власти
отворил бы кингстоны Пэ-бургу жилы
в его кафешантанах отпировал я
юность, полную тоски веселья
нечеловеческую светало

По его проулочкам дегтярным
прогромыхала прошлого фура
как «женитьба фигаро» отгремела
мимо коптерок и кирки св. Михаила
по Тучковой брусчатке к Бирже.

3
Доконало меня обострение мнемонии,
от себя никуда на тот свет не деться,
овчинка страданья выделки не стоит,
оно вышито муслином или цветною нитью
по шерстяной канве моей биографьи.

Довольно тянул резину басенной жизни,
корчась от смеха, строил ей рожу,
укатали сивку крутые горки.
вырубил связной речи рубильник.
превратив себя в аварийные сигналы.

4
Я впал в гельдерлиновское детство,
оплела меня богиня бешенства Лютта
месмерическими нитями нерв, припадка,
истерику закатил такую, что от перегрузки
и динамометр отбросил б копыта.

Огниво спич, коробка пустил в дело,
и посписочные «героиды» женщин,
с кем делил одиночество — в пепел,
выбрасывал кинические коленца
и с эвклидового ума совсем спятил.

5
Оле-лукойе кастрюль повалил на пол,
перебил все неваляшки фужеров,
оловянной солдаткою-мясорубкой
крушил планетарии паутины,
загипсованные у притолок орбитальных.

Набросили смирительную рубаху
по винни-пуху половика в прихожей
проволокли в засвиняченную ванну,
под ваньку-встаньку душа впихнули,
не вода, а чиполлиновая плесень.

6
В карете везли по столбовой дороге,
на острова, в пансион для слабоумных,
в окне — брандмауэр и только,
но биде исправно, табльдот минута в минуту,
диагноз nevrose nationale — не подарок.

Хоть порядки будь здоров установили
и прижали к пальцу большого ногтя,
но цитатных каменных санитаров
я фраппировал манерами гостинодворца,
по васям с ними пил, по фене ботал.

7
Пронеслась слава, что скандалист я,
лезу в бутылку, в словесном гольфе
не премину козырнуть матом,
когда меня лярвы медперсонала
в луна-парк процедурной транспортируют.

Из пульверизатора газообразное пшикнут,
вколют дозу галлюцинаций,
с острасткой вздернут на колесо обозренья
прошлого: в его комнаты смеха
в пещеры ужасов замуруют.

8
На арапа с медициником практикантом
в ильмовом боксе резались в подкидного,
я ему сетовал: «Шокинг прессинг»,
крем-брюлле с арахисом уминая за обе,
он ванильным голосом подсластил: «Замётано, паря,

Я здесь кастеллян: должность на кон ставлю,
так что, Maestro, хоть на третье место
в твоей поэме дарственную оформи».
Я расписку ему вывел полууставом,
он скрепил печаткою с фридрихсдором.

9
Разработали мы раскадровку побега,
в кинолекторий фортки все просчитали,
по бетонке спустился я на дебаркадер,
не без труда застопил дредноут
и ту-ту-ту по канала одноколейке…

Е-ка-ла-ма-ны, будь я героем литературным,
прострелил бы висок себе подобьем визитки,
спрятал его в карман, вышел на воздух
навеселе, как от бублика дырка
облегчился и мыльным пузырем лопнул.

VISION

В Торжке, на сеточной койке,
я лежал в жару трёхдневном,
изучал сновидений спайки
по рецептам древних.

Снилось мне: обряженный в мертвядь,
я пожалован в медведи,
дали мне крестовину жерди,
обмазали ворванью мёда

За своей смертью послали,
быстрей орлана и серны
меня ноги несли сами
по стерне огнеупорной

Лейтенант сказал: «Ты обязательно пиши мне, а то я умру». «А если, – отвечала я, – самолет не долетит, парашют не раскроется, почтальона убьют?» «Ты, главное, пиши», – улыбнулся.

Вот тебе клен, вот тебе ясень – спроси.


 

Птицу били в лёт. Кувыркнувшись она падала наземь клювом вниз.

Потом развесили флажки и пошли, пуляя им на страх – себе на смелость. Слонам обрубали ноги, и они так оставались стоять в полях, и прохожие пользовались ими как пепельницами.

Что-там-за-окном?

За окном столб листвой царапает окно. Одинокий столб в пустом дворе с одним выходом.

Что-там-за дверью?

Там, за дверью – бинт.


 

Лейтенант сказал: «Люди, я вас не задерживаю. Живите.»

Простата душевная.

, что стропа парашюта зацепилась за хвостовое оперение самолета, и его потащило, сначала по земле,

, он понимал – это не самолет,

, кто-то пытался ухватить его за ноги, кто-то – перерезать стропила, он услышал крики и голоса,

, парашют, влекомый ветром, тащил не по камням, не по кустам – цепляя, по верхушкам крон деревьев – хлещущих,

, он обходился без парашюта,

, это его батарея била залпами,

, это его койка, привинченная к полу,

, это он, привязанный к койке,

, огонь!

Лейтенант утер пот и сказал: «Ты не пиши писемъ. Письма они не доходят. Пачтальоны гибнут. А мине от писемъ такая тоска берет, что в атаку наступаю. Это опасно, любимая, очень опасно».


 

Тех, которые отставали, забивали ногами и оставляли на дороге.

Те, которых били в сумерках, отползали с обочины и скатывались на свободу.


 

И пуля – не дура, и штык – молодец.

Потом их послали копать.

Чтобы земля оттаяла разложили костры. Мертвые время не имут.

Пролетая над спросила душа:

– Что это у них там? Посадочная полоса?

В ответ рассмеялись:

объяснили.

– У меня тоже было тело? – спросила.

– Тебе что?

– Любопытно взглянуть. Из чего оно?

Вот, блин, луна – дух вышибало.

Смотришься в нее.

И перестаешь узнавать свои, родные черты. Утомляешься бесконечным скитанием. В пустоте одной. А тело твое, ворованное у Природы, невидимо протягивает к тебе же руки.

Срочно переведи взгляд на звезды, успокой вой души и медленно вернись в очумевшую от тоски и страха оболочку, стараясь не повредить ее члены и душу не оцарапать, не ошкрабить.

Темна твоя жизнь, как и загадочна ее природа.