* * *
что
вечно
если
даже
тени
неба
имеют
преимущество
падения
перед
кузинами
земными
когда
смотрю
на вещи
и думаю подспудно
о своём
ловлю
себя на мысли
что я
смотрю
на вещи
плохо



ЯЙСКИЙ ФАРФОР

когда же он её обнимет мамочку худюшшую
и на одной ноге
вокруг которой
шныряют запятые головастиков
а от второй
вот вот
отвалится давыдов
а в волосах
две стрекозы
предполагают
стреножась
сострогать партер
о санкта
ё моё симплицитас
когда же он её обнимет
свою журавную жену
наверное
когда она докурит
и на пушистом темечке
закончат
оставив за собой
стрекозью стружку
так видно любят в азии
на в азах
веками
веки сузив



ФОРМА ФОРЫ

намекнуть
и
обратно
вот
форма форы
что смерти дана
пощечиной
камень точильный
из
за
пазухи оной выявив
в дюжину 
мертвых конвертов 
надорванных сбоку
в семи городах 
отыгрыш



* * *
может быть брат какой нибудь 
приедет быть будь рад брат
сердце какой нибудь удар
его тебе посвящен а если
быть едет рядом можешь
будь не фомой верь в удар
брат может быть добр
но
как штопором чистить ботинки
так равных ему не очень то 
шкрябать по коже сталью 
взвинчивать пыть столбами
стали бы лбами стукаться
дуры мойры вбей он им
по шанкерному каждой
в начала десятков третьих
долю штопором чистить ботинки
оправдав в своих 
фильтрующих пыль глазах

быть едет рядом готовься 
слушать терпи брат 
может быть краток верь



* * *
пол
полёт
истома
расщепление истомы
с него всё началось
но выдержит ли
глиняная ось
отсутствие истомы

брось камень
он поэт
пока летит
поэт
когда падет в сторонке
от стона
разочарования
всех тех
чьи первые макушки
не дождались
контакта с ним
тут и вторые макушки 
оказались не у дела



* * *
что
вечно
если
даже
тени
неба
имеют
преимущество
падения
перед
кузинами
земными
когда
смотрю
на вещи
и думаю подспудно
о своём
ловлю
себя на мысли
что я
смотрю
на вещи
плохо

Дома Конфедерации – оригинальный текст рядом с переводом на иврит. Я помню, как в мастерской перевода раздавали отснятые на ксероксе копии – страница из книги в черной рамке незатронутого копировальной прокаткой пространства. Мне показалось тогда, что автор сочинил первую строчку задолго до того, как сформулировал стихотворение целиком. Возможно, упомянутая строка существовала без продолжения очень долго, потому что разница интонаций огромна – «Все чувства у них – номерки» звучит, как приговор, горький и безнадежно верный, с полным авторским правом на каждую букву. Они везде, они – плотно самозащищены, и ни хлеба, ни зрелищ у них не доищешься, а с ними жить. Возможно я ошибаюсь, но чувство неприязни отсутствует – констатируется непреложный факт.

Всего строчек – тринадцать, и насколько единым целым является первая строка, настолько цельным представляется блок из оставшихся двенадцати. Автор принуждает себя очнуться и ведет речь угрюмо и чуть театрально, что порождает противоречие, на мой взгляд. Мощная высокая нота первой строки неожиданно резко снижается и хотя автор приводит в движение такие категории, как «мысль»,»смерть», «мираж» – связь нарушается, связной не доходит до своих.

Тем правомернее еще раз вслушаться: «Все чувства у них – номерки». Нумерация чувств по Бокштейну – это выбор без выбора. Непредсказуемость способна напугать до полусмерти, нумерация создает предпосылки для каталога. Каталог – это порядок, порядок – это покой, а значит гибель. Ситуация очевидно фольклорная — налево пойдешь, коня потеряешь, направо – голову и т. д. Поэтому, собственно, нумерация чувств может быть вполне пристойным занятием, если только… «недонумеровывать».

«Все чувства у них – номерки» – исключительной дерзости декларация, это слова человека, не умеющего и не желающего лгать. Они – не переменятся, даже если смутные времена на дворе, они разобьют клумбу на площади и наладят сортировку домашних отходов, у них не звериные морды, а приветливые лица, но – «Все чувства у них – номерки». Конфликт налицо, но было бы неверно, мне кажется, свести его к известному противостоянию «поэт — толпа», то есть горизонтальной связующей. Речь идет, в сущности, о линии вертикальной — «поэт – небо», поэтому нет в голосе автора ни сожаления, ни тревоги — автор предельно собран и сосредоточен. Илья Бокштейн не препирается с Создателем, но повествует о них для Него с невеликой долей недоумения — так ли задумано, Господи? В конечном итоге они — это всегда мы, несовершенные и агрессивные, и никто вместо нас не проделает изначально беспросветную работу по укрощению себя самих, и все же – так ли воплотилось, Господи?

Было бы уместным упомянуть и о самих «номерках» – раскладываются перед нами некие бирки или жетоны, истертые и скучные, с числовым рядом на сгорбленных спинках – пыльное зрелище, к тому же малопривлекательное эстетически. Но «номерки» суть носители информации, наряду с пергаментом и бумагой, и заслуживают уважительного к себе отношения, несмотря на естественную в нашем случае пренебрежительную реакцию. «Все чувства у них – номерки», – говорит Илья Бокштейн. «Все номерки у них чувства», – скажет школяр с биноклем, все перепутав, и будет прав по-своему.

И последнее – да простится мне эта неуклюжая попытка сказать доброе слово вслед ушедшему из жизни поэту.

Под куполом чудесной тишины 
во мне безумье радостное зрело:
Я — бездна глаз
Я — мысль морей
Я — истина
Я — Бога —
под куполом пресветлым веселилось 
в лучах резвилось Я отрадно.
А когда
раздолье бисером метнуло в ноги танец —
слова пробились и взлетели стаей:
Эй!
Сюда!
Раздача света!
Эй! Кто ещё живой!
Сюда! Сюда!
Здесь царство даром!
Горсти, горсти подставляйте!..

И вдруг —
ты слышишь, как накатывает шум?
нет? вслушайся
что, ты не слышишь лязга? скрежета не слышишь? —  
настырной желчной тенью воздух набухал.
И — опали крылья
оробело
сжалось
свернулось
стихло
Я.



ЯГОДЫ ИЗНАНКИ

                                                                          Анечке на тот берег

Ах, хороша черешня...
Нынче
а чтобы не соврать — 
вчера назавтра —
я опять
опять я вспомнил разговор ночной дорогой
в котором вереницу сцен имён непостижимых встрясок 
ты разворачивала жизни жаркой кожейвслед за своим уходом.
Затем
почти не задержавшись 
ушла внезапно
оставив острый оттиск, отпечаток.
А кроме метин — жалость.
И недоумень.

Но мы успели всё ж 
мы весело гуляли!
Оттуда долька, помнишь? 
—     Винт это как?
—	Я не аптекарша. Не знаю.
—	Я не о химии. Ну, он сильнее чем..?
—	Чем фаустгёте? В общем да. И ада.
—	Ну ты ввинтила! Прям... побеждает смерть?
—	Прям ещё как!
—	Да ладно, гонишь.
—    Скоро убедишься.
Вот убедился, голову ломаю — 
откуда это знанье?
Ты ясновидящая?
Или?..
Зато повсюду хор упрёков:
—	Во хватил!
—	Свихнулся!
—	Володя, ты переборщил.
—	Ты пьян, Тарасов, сядь!
(Во рту ни капли).
Пришлось на палец на зоилов наступить —
жестокий, правда?
От неожиданности прикусил себе язык
наш прыткий критик.
Дык, пускай заточит. Хотя бы палец.
Дык, пускай язык.
А вот другой
как будто друг который, да-да, тот самый 
так мне удружил — 
твои слова сошлись один в один —
в углу остекленевших, представляешь,
по-дружески, по-свойски — ноги вытер!
Мол, впопыхах, и разошёлся — 
все зеркальны!..
Ему ведь невдомёк — не все.
Не все.

Окей. Отлично.
Где мы? Где я?
Чуть было не забылось! Сделай одолженье 
живых приветов передай пакет коллегам — им 
собеседникам бесценным.
Конечно Александру — мы на ты с ним.
И Алексею Елисеичу поклон.
Я вызывал его (он явно помнит)
—	Вы знаете — спросил, —  у Соколова сгорела рукопись романа...
И что ты думаешь он вертанул в ответ?
—	Шоатно! — ну ехидина чудесник.
Азартен был в сеансе как никто.
И напоследок Маяку пошли улыбку, намекну
в с тебе природным мягким чарованьем,
что заливать с той стороны сюда — излишне. 
Здесь этого и так по самый рот.
Кто там ещё?
Ах Бродский этот, Бродский, Бродский.
Чего бы Бродскому?..
От семечек лузги. И ни привета.
Пускай позлится.

Он всегда отражается в лужах. 
Он двойной, а может, тройной. 
Он никогда не кончается. 
Отражается в стеклянных дверях и в окнах. 
 
И за оградой — ещё ограда 
и снова — сад. 
 
Деревья — те же, и ограда с шишечками. 
Деревья — тополя. У тополей листья не желтеют. 
 
Осенью сад зелёный, 
зимой — чёрный и белый, 
весной — серый. 
Летом я уезжаю. 
 
Он всегда отражается в лужах. 
Сад в лужах. 
Сад для детей. 
В нём гуляет девочка, 
и её голова в пупырчатой шапке 
уходит в высокую облачную воду. 
И никто не узнает, куда 
уходят её ноги в резиновых ботах. 
 
В середине сада стоит старый дом. 
Он тоже называется — детский сад. 
В доме высокие двери и окна. 
Я не люблю дом. 
Когда в него входишь, 
чувствуешь запах с кухни и сразу знаешь, 
что сегодня — рассольник или кислые щи. 
 
Я люблю сад, сад в лужах. 
И не жаль, что не разноцветный, 
не такой, как другие сады. 
Ведь для этого есть цветные осколки — 
жёлтые, зёленые и голубые — от молочных бутылок. 
Раз я даже красное стёклышко нашла. 
Никогда не видела красную бутылку. 
 


* * * 
Как не стыдно — такой большой мальчик — 
уже три года — и веришь всякой лжи — 
вжи-вжи-вжи — 
такой большой круг у точильщика на углу — 
вж-жи-вж-жи — ножи-держи. 
Ваш мальчик дружит с отъявленным лжецом. 
Мама, мама, послушай, что он мне рассказал — 
про мышек — 
они как люди, нет, как гномы. 
У них своя страна, и дом, и платья, 
и они приходят с ним играть, 
и чашки, и блюдца — вот такие маленькие, 
вот такие! Он сам видел и мне рассказал! 
Такой большой мальчик... 
Послушай, послушай, у них есть король, 
он в короне, и у него такой хвост, такой длинный, 
он им три раза может обернуться и ещё в носу почесать... 

 
 
* * * 
Вот видишь, все дети гуляют, а ты один здесь сидишь. 
Как не стыдно, такой большой мальчик — уже три года — 
и штаны намочил. — Намочила. — 
Точило-точило. 
А почему их в окно не видно? 
Дождь идёт, они в беседке играют. 
 
По окну ползёт большая капелюха. 
Ползёт, ползёт и расползлась на две слёзки. 
Назову их — Капа и Ляпа. 
Пусть ползут ко мне в гости. 
Дам им какао в кружке. 
Пейте, пейте — это не гадость, это — какао с молоком. 
А вдруг они в кружку бултыхнутся и станут какавными? 



* * * 
Это самая, самая чудесная вещь — прозрачный красный кубик 
и белая роза в глубине. 
Настоящая роза — с шипами. 
Кубик вынули из мешка с уличными игрушками. 
Кубик вынули вместе с пупсами с пришлёпками на макушках, 
ломаными машинами, совками, ведёрками, 
с кеглями — тремя красными, тремя синими и двумя жёлтыми. 
 
Как тебе не стыдно — такой большой мальчик — уже три года — 
и не играешь — сидишь в стороне — 
ножи-ножницы — ко мне — ко мне. 
Смотри сколько игрушек. 
Вот возьми куклу, её зовут Машенька. 
Эту куклу зовут Дунька. 
У неё вмятина на животе. 
 
Сяду, подумаю про красный прозрачный кубик 
и белую розу в глубине. 
Белая роза с шипами. 
Как она попала в самую сердцевину? 
Как семечки в яблоко, как горошины в погремушку? 


 
* * * 
На земле так много красных зёрен. 
С тополей. 
Как зёрна граната, только маленькие совсем и непрозрачные. 
Даже не знаешь — что внутри — может, пустота? 
Зёрна всё падают, падают, 
целыми гроздьями, 
потом рассыпаются. 
 
Как не стыдно — такой большой мальчик — уже три года — 
и с земли в рот тащить?! — 
кому точить? — точить? 
 
Если раскусить зёрнышко, то окажешься далеко-далеко. 
Вот только — где? 

это
ему
ясно
вышло
ещё
а за то вышло
что ногти стричь
не хотел
корабль
не строил
это ему
поделом дала
полная луна — хорёк
"вот тебе домашнего
задания
пригоршню
в подол
угольков"
живой уголок
за волосы волокут
по щекам хлещут
луна
смотрит в окошко кто 
сильнее твоего 
бритого платья а на 
нём — волоски прийдут старшие 
братья поедем 
кататься в парке на 
колесе защемят руки-
ноги горячими 
щипцами в парке на 
колесе
прийдут страшные сёстры подымут юбки
выйдут на крыльцо
"эй прохожие —  
мы на кого похожие?"
а кто приглянется —  
с тем поедем кататься
в парке на хорьке
кататься в парке
на колесе
живой уголок
ночью
да ты красавица
хорёк в углу
мы с тобой катаемся
в парке на колесе
руками хватаемся
крепче прижимаемся
пойдут младшие братья
задёрнут зелёные шторы
ревут ревмя штормы
бури будут
но корабль
из ногтей мёртвых
плывёт-плывёт
из наших ногтей
плывёт-плывёт
по снегу-по полю
плывёт-плывёт
лёд крошится-трещит
а лес растёт-молчит
а небо расколется-зазвенит
приплывёт прямо в парк
к колесу
колесо вертится-скрипит
а хорёк грызёт-грызёт
ой, страшные братья,
ой, страшные сёстры
ой, помогите, не хочу, не могу,
ой, нету больше силы!
так ему было
а за то и было
что ногти не стриг
корабль мёртвых не строил 
время прошлый сапог 
заключено в
молчании
(то есть скрывающийся метафизический соловей дважды в день
он клюёт глаза
непослушным детям
у монастырской ограды)
время прошедший
сапог
заключено
в молчании
прозрачные
детские тела
стеклянный корабль
матовые кубики льда
их глаза
покраснели от Божьего гнева
но уже
сломана ось
проглядывающих законов
как всё спутано
для них
или статуи
обрубленных рук
в лесу говорящих деревьев
или плюшевого медведя 
начертательная геометрия
но уже
время прошедший сапог 
пришло к стеклянным детям 
погасли
слюдяные колокольчики 
сломанных законов
у них над головой
мама далеко
мама ускакала
на деревянной лошадке
убить Марселя Пруста
в темноте
звенят колокольчики
хрустит стекло летит соловей 
потому что время — 
прочный сапог молчания.

она подглядывала
в щели
ущербной 
луны
она двигалась 
под землёй

сто миль на запад это
Солт-Лейк сити
имени
вечного сходства 
неизвестных имён
это берег слоновой кости 
Катя Маркина
из младшей группы
все женщины
описалась прямо в постель
а чёрные люди
ходят совсем без одежды
все женщины
все женщины
с которых я
снимал трусы
становятся чёрными
как розы в Каирских садах 
когда они раскрываются 
навстречу солнцу 
подземного движения
так ненавидеть
всегда
крупная белая соль
так и стоять на ветру
пять миль к Западу
но с самого детства
она смотрела в щель 
я сказал ей "двигайся под землёй"
в мире слишком узко
ты заслонила мне небо
ты заслонила мне землю
женщин
с которыми я спал —  
их кожа нежна
как дыхание
Изиды
их почки
полные крупной белой солью 
нераспустившиеся листья
чёрной весны
и лопаются
навстречу

майскому солнцу
плавно покачивая бёдрами 
отпечаток резинки
на узкой набережной
это Москва Москва Москва 
Воронеж
ворон
нож
босые ноги
на полоске песка
но отчего
на берегу Солёного озера
пушечные ядра
разрушили все
фортификационные укрепления
в самые глубокие дни
она заглядывает
через щели луны
слишком узко
слишком слишком узко
прямо в постель

неправда 
что все 
женщины



это одна
и та же
женщина













это 
две
разные
женщины



неразличимо
похожие
друг на
друга






















Солт
Лейк 
Сити

Так она и попала в наш детский сад. У нас детский сад не простой, а специальный — для мёртвых детей. А её к нам взяли воспитательницей.
Нам иногда кажется, что мы не совсем дети. Смерть всё-таки многому учит. Но наш детский сад — это последний причал, обетованный для нас, потому что здесь все предметы навсегда остаются на своих местах. Она не просто так к нам пришла — к нам так просто не приходят. Она принесла хорька.
И мы, когда её увидели, стали спорить — брать её или не брать. Но я сразу её узнал. И задумал кое-что. Но никому не сказал. А вместо этого сказал, что хочу хорька. И её к нам взяли. А хорёк стал жить вместе со мной.
Мне с хорьком было хорошо. Потому что его боятся мыши. А у Катьки Маркиной мать — ведьма. И она, каждый вечер, когда никто не видит, выкалывает себе глаза шпилькой, и тогда её глаза превращаются в двух серых мышей. Эти мыши везде бегают и смотрят, как мальчики в туалете раздеваются. И Маркина всё видит. А когда хорёк со мной в туалете, они боятся и не забегают туда. И Маркина злится, а сделать ничего не может.
Ну, вот.
Хорёк, значит, живёт со мной, а она и начинает ко мне раз от разу заходить. Потому что скучает она без хорька. И так, слово за слово, подружились мы. То есть, это она так думает, что подружились. А я всё помню.
И однажды, — а было это в декабре, в декабре ненастном это было, в декабре сумеречном...
"Как тебя зовут?" — спросил я.
"Линор", — сказала она, застенчиво улыбаясь.
А на следующий день в песочнице ко мне подошли братья Одины. "Что это?" — спросили они, указывая на башню из песка.
"Башня", — отвечал я задумчиво.
"Нет, — сказали они. — Нет. Врёшь. — сказали они. — Это не башня. Это — пиписька".
И старший Один, прыгнув на башню, растоптал её ногами.
И я был бессилен. Что я мог сделать?
На следующий день её нашли мёртвой в кладовке. Все, кто умирал у нас в детском садике, умирали в кладовке. Её нашёл хорёк.
Она умерла молодой.

В сфере культуры, наилучшей вещью, которую Израиль и еврейский народ должны были бы предложить, является КНИГА. Книга – это проходящая через все поколения вершина еврейско- израильской мудрости, духа и культуры. Книга – это великая тень, нависающая над израильским искусством, но собеседование с ней содержит в себе бесконечные возможности. Пространственной квин­тэссенцией еврейско-израильской книги является подвал Нацио­нальной Библиотеки, его хранилища и отделы, и зал манускриптов всех bibliotecas и источников – «Святая святых». Его совершенно бездонные глубинные недра вмещают сейфы Библиотеки.

Мы задумали осуществить «трансфер» некоторых из подвалов Национальной Библиотеки в израильский павильон на Биеннале. Гигантский экспонат «ready-made», представляющий гигантское духовное хранилище. Отдельно от воссоздания пространственных систем книжных полок, рукописных архивов, микрофильмовых аппаратов и компьютеров на столах, маленьких комнат, содержащих кипы на кипах книг, каталожных шкафов и пр. – живая кибернетическая связь будет установлена между павильоном в Венеции и подвалами Библиотеки в Иерусалиме. Дежурный библиотекарь будет принимать заказы посетителей на любой манускрипт, который они смогут изучить при помощи различных копирующих устройств. Израильский павильон – это некое «motto» всего венецианского проекта. Здесь, за громадным стеклом, сложены в огромные кипы книги – почти в точности дублируя подлинные подвалы в Иерусалимской Национальной Библиотеке. Но это «цитирование» единицы культуры содержит также дальнейшую библиотекоподобную цитату: из иерусалимских художественно­печатных мастерских мы привезли дополнительную культурную единицу, «каменную библиотеку», чьи деревянные полки содержат широкий выбор примерно тридцати старых литографских досок. Кроме книг и литографских досок в этой идеальной библиотеке появляется новый стиль печати: экраны видео демонстрируют рассказы, которые Давид Гроссман приготовил, чтобы выставить здесь. Печатные слова (в книгах) и образы (литографские доски), и электронные байты (мониторы) – три главные станции, излагающие уникальные двойственные отношения между словом и визуальным образом. Культурные единицы, перемещенные из своего первоначаль­ного контекста и перемешанные между собой, призваны трактовать главную тему Биеннале, «Identita e Alterita». Это «motto» находится в долгу перед Вальтером Биньямином, чей дух будет витать над израильским экспонатом в Венеции-95 – будь то «Культурная критика» Йегошуа Нойштейна или «Рассказчик» Ури Цайга.

Идеологический вызов: анализ отношений между вербальной и визуальной традициями. Йегошуа Нойштейн создаст двойственную среду вокруг стен павильона и внутри Библиотеки. Ури Цайг создаст пространство «мета-библиотеки» в прозрачном строении, которое должно быть возведено по соседству с павильоном. Давид Гроссман будет средствами текста реагировать на процесс писателя, принимающего вызов пластических искусств.

Три художника воспринимают Национальную Библиотеку как мудрость, гений и культуру, и, в то же время, как «силу» и историчес­кий авторитет; команда представит также индивидуальный отклик на Национальную Библиотеку. Библиотечные подвалы будут непрерывно функционировать как априорная средоносная данность и как источник громадной энергии, требующий реакции художников и одновременно активизирующий их.

Другими словами, Нойштейн, Цайг и Гроссман в подвалах Нацио­нальной Библиотеки – совместное приключение художников, писателя и куратора, занявших позицию в подвалах Национальной Библиотеки, чтобы принять вызов еврейско-израильского гения поколений. Впервые за много лет – попытка соприкосновения, здесь и сейчас, с духовными сферами культуры. Как искусство отвечает на культурный вызов подобного рода? Как мир отреагирует на подвалы Национальной Библиотеки через пятьдесят лет после Второй Мировой войны?

На предыдущем Биеннале мы экспонировали теплицу в качестве мирской Утопии. В этом году мы выдвигаем подвалы Национальной Библиотеки в качестве Утопии духа. Мы замыкаем круг.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: Некод Зингер

Киносценарий

Участники: старый ребе, конь, пес, птица, природа, водитель и грузовик.

1.            На лесную поляну выезжает самосвал.

2.            В кабине рядом с водителем сидит старый раввин. Машина останавливается.

3.            Ребе выходит, подает знак и

4.            бросается ловить высыпающиеся из накренившегося кузова книги.

5.            Самосвал уезжает. Ребе вылезает из-под книг.

6.            Книги на траве – толстые еврейские книги в позолоченных сафьяновых переплетах со сложным расположением на странице текста и комментария.

7.            Ребе строит дом из книг, их между делом читая. Увлекшись чтением, забывает, где находится, дремлет над страницей, внезапно просыпается на закате, продолжает строительство, шуршит книгами в темноте.

8.            Утро. В поле – стога. Один из них – книжный.

9.            Внутри. Ребе достает из стенки книгу, в открывшееся окошко проливается свет на множество книжных корешков, лицо и руки ребе.

10.         В окошке появляется птичка. Посмотрела на ребе, чирикнула и улетела.

11.         Ребе смотрит в окошко ей вслед.

12.         В поле – стога, один из них – книжный, в окошке – старый ребе, смотрит на мир.

13.         В мире что-то беспокоит его, он проводит взглядом по корешкам книг, но не находит нужной. Смотрит в окошко.

14.         Ребе выходит из стога помолиться. Он вешает мизрах с изображением оленей и других зверей на дерево возле шалаша, пятясь, отходит на три шага, кланяется, как вдруг…

15.         …из лесу выскакивает собака и лаем загоняет ребе в шалаш.

16.         Ребе смотрит в окошко и видит большого улыбчивого доброго пса.

17.         Пес смотрит в окошко, приветливо взвизгивает и уходит, потягиваясь.

18.         Ребе осторожно выходит из укрытия.

19.         Ребе у мизраха, пятится на три шага, – как вдруг…

20.         …на него снова со свирепым лаем набрасывается тот же пес.

21.         Ребе в доме. Выглядывает.

22.         Пес добродушно улыбается и уходит, помахивая хвостом и потягиваясь.

23.         Ребе готовится к молитве в шалаше. Он накладывает тфилин, осторожно накидывает талит и собирается уже отступить на три шага – как вдруг слышит рычание…

24.         …пса, заглядывающего в окошко.

25.         Ребе моментально снимает молитвенные принадлежности и сидит, как пойманный школьник, кося взглядом в окно.

26.         Пес удаляется.

27.         Ребе глядит в окошко.

28.         В природе что-то происходит: подымается ветер, гнутся деревья, летят листья.

29.         На ребе падает жук.

30.         Шмель кружит вокруг старика.

31.         Ребе выходит из книг и видит лошадь, пасущуюся в поле.

32.         Он приближается к лошади, обходит ее, хочет заговорить и не решается. Наконец он восклицает: «Лошадь!»

33.         Лошадь сгоняет хвостом мух и возвращается к траве.

34.         Старик тоже обращается к земному покрову и видит там маленький и многообразный мир.

35.         Вечер. Лошадь пасется, ребе спит на траве.

36.         Утро. В шалаше. Ребе берет тфилин, и сразу в окошке появляется песья башка. Ребе делает невинный вид, словно собирался лишь переложить тфилин подальше, но пес хватает тфилин и талит и убегает с ними.

37.         Ребе издает вопль отчаяния и гонится за псом. Он бежит за ним по полю и сквозь кустарник, пока не перестает там и сям мелькать полосатый его талит.

38.         Ребе выносит из шалаша русскую и еврейскую Библии, открывает их и читает двумя глазами в двух книгах, симметрично водя пальцами по строчкам.

39.         Портится погода, собирается дождь.

40.         Ребе быстро переставляет книги корешками наружу и вбегает в шалаш с побелевшими стенами.

41.         Гром, при свете молнии виден сверкающий сафьян переплетов и льющаяся по ним вода.

42.         Ребе видит молнию и в страхе кидается в нее книгой.

43.         Книга летит во тьму, падает раскрытая, листаемая ветром.

44.         Утром ребе раскладывает книги на просушку. В рукописных -смазаны чернила.

45.         Находит кинутую книгу. В ней смыт весь текст. Чистые страницы.

46.         Книги высохли и закурчавились, их не удается закрыть.

47.         Сложенный из них шалаш пенится, шелестит на ветру.

48.         Ребе подходит к дереву, которое тоже пенится, шелестит на ветру.

49.         Пытается читать на его листах.

50.         Обнимает дерево и зовет его: «Дерево!»

51.         Дерево не отвечает.

52.         Он пишет на речном песке «волна», и волна слизывает надпись, он пишет чуть дальше от воды – волна не достает.

53.         Он делает леску из пейсов и наживляет страницей. Закидывает. Ждет.

54.         По небу летает птица.

55.         Оторвавшись от птицы, видит сквозь прозрачную воду, как рыбы читают его приманку, и вдруг они расступаются, и большая рыба бросается на страницу и целиком ее заглатывает.

56.         Ребе в ужасе убегает.

57.         Он полюбил опустевшую книгу. Ему нравится чистота ее страниц. Он разглаживает их, сидя у воды, заботливо освобождает от соринок.

58.         Над водой кружится чайка. Ребе выгибает страницы волной и, мгновенно перелистнув их, ставит галочку наугад.

59.         Птица улетает в небо.

60.         Ребе смотрит ей вслед, потом на галочку, и осторожно закрывает книгу.

61.         Вечером он раскрывает ее – белую на черной траве – и смотрит на галочку.

62.         Видит птицу, кружащую в небе, и переворачивает страницу.

(Дама-экскурсовод и шофер показывают туристу национальную библиотеку — она же коробка спичек, висящая на ниточке)

ЭКСКУРСОВОД: А здесь, сударь, вы можете видеть нашу национальную библиотеку. (Турист смотрит в другую сторону.) ТУРИСТ (ищет): Где?

ЭКСКУРСОВОД (показывает на коробку): Вот!

ТУРИСТ (подходит к коробке, разглядывает ее, недоверчиво смотрит на экскурсовода, потом снова на коробку): Это… национальная библиотека?

ШОФЕР (нетерпеливо): Библиотека, тебе говорят!

ТУРИСТ: Это национальная библиотека?

ШОФЕР: Тебе же сказали – библиотека!

ТУРИСТ (экскурсоводу): Скажите ему, чтобы он не кричал на меня, пожалуйста!

ЭКСКУРСОВОД: Он шофер, и если он кричит – значит, он кричит…

ТУРИСТ: На меня нельзя кричать, я турист!

ШОФЕР: Ясно, что турист, кто же еще? Ну и гляди себе на библиотеку! (Как на петуха) Кш-кш-кш…

ТУРИСТ: Я не петух, я турист!

ЭКСКУРСОВОД: Турист и петух – одно другому не мешает.

ТУРИСТ (боится шофера, раздумывает, смотрит на коробку, бросает озабоченный взгляд на шофера, вновь глядит на коробку. Пауза.): Ваша национальная библиотека немного похожа на… немного похожа на…

ШОФЕР: На что?

ТУРИСТ (испуганно): Да нет, ничего… (внезапно осмелев) Она немного похожа на коробку спичек! (Ловит взгляд шофера, замолкает).

ЭКСКУРСОВОД: Что значит «похожа»? Это и есть коробка спичек!

ТУРИСТ (растерянно): А?

ШОФЕР: Коробка спичек, тебе говорят!

ТУРИСТ (перепуганно): Да, да, да. (Снова смотрит на коробку, чтобы умилостивить шофера.) Действительно, коробка спичек. (Фамильярным тоном, желая понравиться шоферу.) А не слишком большая у вас библиотека, а?

(Шофер смотрит на него и молчит.)

Не слишком большая библиотека, а? (Пауза) Не слишком большая библиотека, а? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза)

(Продолжает, пока шофер его гневно не прерывает)

ШОФЕР: У, зануда!

ТУРИСТ (экскурсоводу): Не слишком большая библиотека, а?

ЭКСКУРСОВОД: Не большая и не маленькая. Как раз то, что нам нужно.

ТУРИСТ: Действительно… И как вы ставите туда книги?

ЭКСКУРСОВОД: Книги?! (Шоферу, с ухмылкой) Он спрашивает, как мы ставим туда книги!

ШОФЕР (ухмыляясь): Вот я сейчас ему задам – будет знать книги!

ТУРИСТ: Почему он сердится?

ЭКСКУРСОВОД: Он шофер, и если он сердится – значит, он сердится!

ШОФЕР (распаляясь): Где это видано, чтобы ставили книги в спичечную коробку? Мы что, по-твоему, дефективные, что ли?

ТУРИСТ: Но вы же сказали, что это библиотека!

ШОФЕР: Ясное дело – библиотека, а не бордель твоей мамы – проститутки!

ТУРИСТ: Он назвал мою маму проституткой!

ЭКСКУРСОВОД: Он шофер, и если он говорит, что ваша мама проститутка, значит – она проститутка!

ТУРИСТ: Моя мама не проститутка, моя мама туристка, и сам я турист.

ШОФЕР (начиная уходить, зовет туриста): Кш-кш-кш!

ТУРИСТ (упорствует): А библиотекари?

ЭКСКУРСОВОД: Что библиотекари?

ТУРИСТ (глядит на шофера и отступает на шаг): Как… да нет, не важно!

ЭКСКУРСОВОД: Почему же, спрашивайте, я здесь нахожусь для того, чтобы отвечать на ваши вопросы!

ТУРИСТ (прячась за спиной экскурсовода): Как библиотекари попадают внутрь?

ЭКСКУРСОВОД (шоферу): Он спрашивает, как библиотекари попадают внутрь.

ТУРИСТ (шоферу): Не бей!

ШОФЕР (гневно): Библиотекари в коробке спичек?! Ты что, смеешься над нами? Что, у нас библиотекари карлики? Или микробы? Гад! Гад ползучий из развитых стран!

ТУРИСТ: Я не гад, я турист, и не моя вина, что у вас такая крошечная библиотека.

ЭКСКУРСОВОД (добродушно улыбаясь): Он говорит, что она крошечная!

ШОФЕР: Ясное дело, крошечная! Если наш профессор кислых щей решил, что крошечная, значит — крошечная! Вопросы он задает! А ты здесь жил? Ты здесь что-нибудь построил? Поживи тут лет десять прежде, чем спрашивать! «А что она такая крошечная», «как библиотекари заходят», «книги»! Знаешь что? (Берет национальную библиотеку и кладет ее в карман). Все, нет больше библиотеки! Конец!

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: Дмитрий Сливняк

                                       Мы держим в своих руках неотвратимого времени контур.
                                       Кароль Войтыла


                                       Поэзия – великая госпожа.
                                       Иоанн Павел II

Поэтический мир – всегда загадка. Разгадать ее невозможно. Да и стоит ли? У поэзии свои законы, которые обнаруживают себя по- разному, бывает, что и под воздействием непредвиденного, так сказать, частного случая некоего явления, вдруг разом разорвавшего собственные границы, чаще всего – в результате событий, не имеющих, на первый взгляд, к литературе никакого отношения, а на самом деле, наоборот: литературе обязанных.
Дорога начинающего филолога-слависта, литератора и драматурга, позже польского священника, Краковского кардинала Кароля Войтылы и, наконец, папы римского Иоанна Павла II к Ватикану неотделима от его художественного творчества, запечатлевшего этот необычный путь: в богословских выступлениях и философско- этических трактатах, в проповедях и обращениях к пастве нашла отражение его социально-религиозная позиция; в драматургии – поиски своего места в жизни, обществе, возможностей максимальной самореализации и служения обществу, в стихотворениях индивидуальное мироощущение художника, познающего мир. Между первыми творческими опытами Кароля Войтылы и сегодняшними выступлениями главы католиков, всегда отмеченными литературным даром, чувством формы и владением правилами риторики, – целая жизнь в слове.
Говоря о его художественных произведениях, надо сознавать по крайней мере два момента – первый: они принадлежат глубоко религиозному человеку, и второй: они сочинялись в тиши, без всякого расчета на широкую аудиторию – лишь на тесный круг друзей и единомышленников, и не претендовали никогда на успех.
Вот что не без чувства юмора писал по этому поводу Иоанн Павел II: "Я был... несколько что ли законспирирован, соответственно, до выборов в папы. Зато с того дня расконспирирован не только перед Польшей, но и перед всем миром. Уж и не знаю, что с этим делать. Попросту: пусть идет как идет. Интересно, что некоторые даже полагают, что это чего-то стоит. А я подозреваю, не считали бы так, не случись то, что случилось".
Фактически его творчество стало достоянием читателя почти одновременно с понтификатом: он был избран в 1978 году, а в 1980 – издана в Польше первая книга избранного Кароля Войтылы, куда вошли почти все стихотворения (кроме раннего цикла, существующего в рукописи, "Ренессансная псалтирь"), а также драмы, философско- поэтические эссе, отдельные статьи.
Оригинальность поэтики Кароля Войтылы – в ее двойственности: с одной стороны, яркая поэтическая структура его в общем-то очень простого и доходчивого языка, где каждый образ-символ словно бы многоярусно разветвляется, взаимодействуя со всеми иными, а с другой – следование традиции: Средневековье, Возрождение, роман¬тизм – не говоря о Просвещении с его интеллектуализмом – прочитываются мгновенно, хотя нигде нет и намека на подражание. Взаимосочетаемость всех начал – вот условие прочного существования этой поэзии в контексте мировой культуры. И это еще одна тема: Войтыла и Польша, Войтыла и европейская литература.
За философичностью лирики Войтылы угадывается время ее создания, и в этом ее современность: возникшая в гуще идей, словно стремившихся вывернуть наизнанку мир после второй мировой войны и понять его ужас как трагедию индивидуальности (экзистенциализм, персонализм, феноменология), его поэзия художественно реализуется в приемах рецептивной эстетики, утвердившей право на существование в тексте того, кто этот текст воспринимает, на самостоятельность чи¬тателя как равного автору партнера. Речь, разумеется, идет не о прямом разговоре с читателем, а об особом конструировании поэти¬ческого высказывания. Образное мышление структурами у Войтылы близко семиотическому направлению: по знаковой содержательности семиотический символ, кажется, вобравший всю символическую энергию предыдущих веков, пожалуй, самый наполненный и выра¬зительный – семиотике мы обязаны способностью соединить в целое философию, эстетику, науку, изобразительное искусство, музыку, пение, живое слово, балет. Отчасти семиотика на уровне высоких философских обобщений стала возможна в поэзии Войтылы благода¬ря его обращению к устойчивым библейским метафорам. Поэт сам декларирует эти принципы.

Когда плод падает с дерева истории,
падает, зрелый, под собственной тяжестью,
знак остаётся.
И знак меня замыкает.*

Данную поэтическую конструкцию можно трактовать многообраз¬но, как любое иносказание (что свойственно историософской польской лирике, в частности Норвиду, Тетмайеру). Человеческая история в той или иной степени, в зависимости от глубины духовной культуры, находит свое отражение в судьбе отдельной личности, "замыкается" на ней — история живет "каждоразово", отсюда – особая ценность и значимость личности, мера ее ответственности (в сущности, это поэтическое переложение концепции персонализма).

В знаке ходим от века.
Знак заменил нам связи мира 
и запутанность человеческих судеб.
В знаке нашего расщепления нам является Твоя цельность.
Наша Земля превратилась в обряд, в знак обретённый, 
в котором себя Человек обнаружил.

Каждоразовость подразумевает новизну восприятия, остроту личностного самосознания: нет рецептов, проложенных путей – по ним надо "продираться", их надо искать.

Ни один человек готовых путей не имеет.
Мы на свет появляемся, будто бы в гости.
И подобно купине – кусту Моисееву,
Мы способны пылать. Или просто засохнем.

Мир познаваем – в тишине, молчании, когда каждый шорох, шелест, стрекотание – все, что улавливает ухо, словно объято общим сознанием: находясь в единении с самим собой, человек ощущает столь же сильно и единение со Вселенной, с Богом. Именно тогда мир равен человеческому глазу – одному из самых насыщенных образов Войтылы. Глаз — и сгусток знаковой энергии, и связь одного Сердца -|со всеми сердцами.

Пока вбираешь море зрачком открытого глаза
кругами идущих волн,
Кажется, что утонут в тебе все глубины и все границы сразу – 
но лишь волн ты ногой коснулся,
и тебе показалось:
это Море во мне жило,
таким холодом вдруг пахнуло в тиши.
Тонуть, тонуть! Склониться, потом медленно опуститься, 
не ощущая в этом отливе ног, 
дрожью объятых, – 
только душа, душа человека, погружённая в маленькой капле,
душа, захваченная в поток.

Взгляд означает очень много – "взгляд помогает родиться мысли", но он сильнее ее и быстрее в своем побуждении схватывать часть, едва ли не самую главную, и усваивать – через нее – целостность увиденного. Глаза, взгляд, видение – волшебство, которым человек владеет, не сознавая этого. Глаза царят в тишине особой сосредоточен¬ности, погруженности в себя.

Дальние берега тишины начинаются тут, за порогом.
Их не достичь, даже если птицею быть.
Будешь стоять и смотреть пристальным оком, 
пока не поймёшь, что на дне душа твоя прочно лежит.
Там, в глубине, взгляд не насытится травами, 
глаз приковался пленённый.
Жизнь тебя прячет от Жизни Той – так думаешь, 
к бездне склонённой.
Из течения этого, знай, не бывает возвратов.
Вечность объемлет таинством своей красоты.
Длить, продолжать. Только не прерывать тех полётов 
теням, что стали знакомыми, 
проще, ясней.
Ты между тем будто слегка отступаешь пред Кем-то, пришедшим оттуда, 
тихо комнатки дверь за собой затворив, 
и, несмелой походкой шагая, – 
глубину в тишине ты постиг.

Взгляд как образ несет в себе поэтику отражений: целого – в частном, прошлого – в будущем, внутреннего – во внешнем. Отсюда – значимость явлений, способных отражать. Это, к примеру, солнце – оно играет на листьях деревьев, преображает светом день, уходит с последними лучами в ночь; вода – и море, и волна, и течение, и дно, что высвечивается, колодец, где она находится, ибо вода – прежде всего источник: питья, жизни, вдохновения, место, где человеку открывается смысл его предназначения. Один из циклов носит название "Песнь о неисчерпаемом солнце", другой – "Песнь о блеске воды”, оба словно соединяют солнце и воду: солнце отражается в воде, вода играет в его лучах, солнечный свет подобен течению воды, он также струится, переливается, как жидкость, как нечто тяжелое в своей наполненности и бесконечности.
"Песнь о блеске воды" – еще и свободное переложение известного по Евангелию эпизода, когда Иисус, оставив Иудею, вновь возвра¬щался в Галилею и, проходя мимо Самарии, в городе Сихарь, "близ участка земли, данного Иаковом сыну своему Иосифу", встретил у колодца Самаритянку...

У КОЛОДЦА

Посмотри – там серебряной змейкой без устали воды играют,
то глубины дрожат полнотою,
как зрачок, дна виденья достающий.
И вода всю усталость вокруг твоих глаз смывает, 
до лица твоего отраженьем широким листа прикоснувшись.
Так ещё далеко до источника –  
та усталость в глазах – это знак,
что тёмные воды ночи струились в словах молитвы
(неурожай, неурожай душ – ),
а теперь глубоко в колодце свет пульсирует в твоих слезах, вытеснивших – думает прохожий – дуновение сна...
А тем временем – 
этот колодец во взоре твоём предстаёт лишь мельканием листьев
и змейкой травы отражённой лицо твое скроет
там – в глубинах.
Разве ещё далеко до источника?
Ведь в Тебе столько людей трепещет,
просветлённых от слов Твоих блеском –  
как зрачок просветляется с блеском вод...
Тех людей Ты по этому свету и той же усталости знаешь.

"Солнце", "вода", "свет" – образы, трепетные в самом поиске, дви¬жении, стремлении к бесконечности, то есть к вечности, ключевые слова в поэтике Войтылы, как и, кроме названных, еще и "земля", "дерево", "камень", и каждое одновременно обозначает несколько явлений – увиденных, прочувствованных и произнесенных. Важно понять сложность и неоднозначность самого механизма восприятия (как неоднозначна – и в этом ее богатство, человеческая природа): "земля" как почва и как место, которое видит глаз, но и категория пространства, и всякий раз возникают сложные синонимические ряды, в первом случае – "трава", "почва" и т.д., во втором – Пустыня Иудейская, польское село, Отчизна.
Поразительна строго рационалистическая – а это уже отражение типа мышления! – образная многоуровневая система этих слов- фокусов, ее удивительная иерархичность. Один ряд – предметный – мира объективного, сотворенного: солнце, вода, земля, камень. Другой – зеркальный: лучи солнца, блеск воды, трава на земле, камень колодца – все это отражения. Третий – символический: солнце – свет, радость, покой; вода – море, река, влага, но и источник жизни, утоляющий жажду, источник знания; земля – Польша, отчизна, Святые места, но также основа, твердь, пол; камень – работа и нечто незыблемое – знак памяти и вечности, но и некий образ верующего, (напомню, Петр в переводе – камень, скала).
Есть еще один ряд – вербальный, на котором слово существует в своем чисто фонетическом облике. У Войтылы оно как часть поэтической речи нестандартно, ибо "держит" ритм, играет роль акцента, редуцируя ударение, благодаря чему звуковой строй стиха лишен привычной традиционной мелодичности, сохраняющейся лишь благодаря характерному для польского языка постоянному ударению на предпоследнем слоге, тогда как слово-знак высвечивает смысл во всех его оттенках и взаимосвязях, создавая аккордовое звучание и предельно сложную конструкцию подтекста в тексте, всегда имеющем и свой контекст. Вербальная техника Войтылы создавалась им под воздействием эстетики Рапсодического театра, моделирующего действие вокруг слова (ограниченные рамки статьи не позволяют остановиться на этом ярчайшем и практически уникальном явлении сегодняшней культуры).
Исключительную роль в его стихах играет пространство, поэт мыс¬лит пространственными категориями, даже время для него – истори¬ческое пространство, наряду с литературным и психологическим. Зрение и видение – пространство взгляда: от человека к Богу и снова к человеку – возникает сакральный мир – сама поэзия, которую первоначально сотворенный мир принимает естественно, ощущает органично, ибо Жизнь – когда зрачок видит, но и Он видит смотрящего: в соединении всех взоров общение душ – через отраженный свет. Войтыла сам подсказывает: "Зрачок – излучение сердца".

Встать пред Тобой и глядеть теми глазами,
в которых встречаются линии звёзд.
Глаза, которым неведом Тот, Кто в вас пребывая, 
отнял у Себя и у звёзд бесконечный их блеск.
А, значит, ещё меньше знать, но ещё больше верить.
Медленно веки прикрыть от света, трепета полного.
Взглядом потом отряхнуть наплыв звёздной границы,
за которой день полнится.
Господи, Боже мой, преобрази
в зрение слепоту
и дуновенье дрожащей в расселинах роз души 
ветром большим обойми!

Религиозность в поэтическом толковании Войтылы подразумевает постоянную ответственность за себя, свои поступки и произнесенное слово, которое не должно раствориться в говорении. Слово – знак общения, когда-то его шептали губы, теперь произносит сама мысль.

Мысль – удивительное пространство.

Оно возникает в объеме слов-понятий, слов-ключей, слов- образов. Сосуществуя, элементы языка словно являют живую клетку со всей заложенной в ней информацией, поэт легко оперирует разнообразными цитатами – скрытыми и явными, в виде не только фраз, но и образов, концепций, философских понятий, что обуславливает множественность художественных моделей, бесконеч¬ных в своих вариантах, позволяя свободно жить воображению – в памяти.

Есть во мне прекрасная страна
в блеске озера Геннисарет –  
лодка... пристань рыбака, 
тихих волн удары...

И толпы, толпы сердец,
охваченных Одним сердцем.
Сердцем Одним, самым простым, 
наимилосерднейшим – 

или снова – вечер с Никодимом
- или снова – у берега моря, куда прихожу ежедневно,
красотою твоею влекомый.
А всё это: тот вечер с Никодимом,
та страна и рыбацкая пристань,
та прозрачная пучина
и Образ такой близкий
 –  а всё это – как бы одна белая точка из чистейшего белого,
в человеческом сердце схваченном кровавым приливом багряного.

Пластичность образов Войтылы – в застывшем движении, как в стоп-кадре, когда крупным планом момент неожиданно открывается в вечность. В таком движении обнаруживаются новые краски и новые образы – новые миры, где слово объемлет мысль, а поступок –  чувство. Движение души диктует проникновение в бытие.

Если испытывая недостаток зрения, прорываться станешь сквозь буквы и знаки
к тому, что лежит словно груз и как плод дозревает в словах.
Может быть, это и есть та самая тяжесть, что почувствовал однажды Иаков, 
когда гасли в нем звёзды усталые, будто у его овец глаза.

В названии стихотворения – "Опора для мысли, выраженной посредством слова" – концепция слова как знания, манифестация его знаковой природы, способной на уровне обобщения передать плод жизненных переживаний уже в законченной художественной форме. Слово несет на себе груз не только прожитого опыта, но и его осмысления. Мир постигается в молчании, но запечатлевается в слове, и чем многозначнее слово-понятие, тем плотнее его материя, весомее тяжесть, которой наливается мысль: "Волна мысли падает тяжело, будто сделанное из металла глазное веко". Веко отгораживает глаз от мира, закрывает его, замыкает взгляд, аккумулируя жизнь внутреннего пространства. "С помощью мысли к себе прихожу и от себя ухожу, в центре всего оставаясь, ибо тот центр для меня – это мысль". Опыт познания концентрируется вокруг того, что нельзя забыть.

Мир с помощью мысли не уходит в страну различных значений,
не уходят ни звери, ни люди, ни вазы с цветами.
Или те же цветы на лугах людского одиночества, или капли крови на лице измученного человека. 

Одиночество у Кароля Войтылы – не просто состояние, через которое проходит каждый, особенно сочиняющий или молящийся, но целый комплекс систем философии, этики, литературы – человеческой культуры ("Ни одно слово, жест или знак не передаст целого образа, который мы должны постигать в одиночестве"). Этому явлению он посвящает эссе "Размышления об отцовстве" (1964), поэтические циклы "Песнь о Боге Укрытом" (1944), "Сочельник 1966”, "Рассуждения о смерти" (1975) и др. "И хотя меня как человека можно взять в скобки, а потом снова вернуть в реальность – к людям, словно бы общий знаменатель, я остаюсь вместе с тем одиноким" ("Размыш-ления об отцовстве"). Рассматривая природу этого одиночества, поэт говорит о том, что когда-то и сам Адам стоял на границе обещанного отцовства и собственного одиночества: "Кто ж назовет это виной?" Что может приблизить к Богу больше, чем одиночество? И что такое одиночество, как не чувство абсолютной независимости от чего-либо: если отказ от собственности подразумевает отказ от понятия "мое", это слово ставит лицом к лицу с Богом.
Трудно подчас переводим стиль писателя – речь, обращенная к себе самому, полна скрытых символов, недоговоренностей, но вдруг она так круто выходит на дорогу ясности, что порой производит впечатление закодированности. Стиль несет информацию преодоления: как постичь Бога, "планы которого неотвратимы", но никогда не бывают направлены против человека – в этом логика веры – слышать Его, взбирающегося на те высоты, где и есть место подлинного одиночества (не истинного, а единственного в своем роде).
Поэтика отражений не существует сама по себе – глобально она заключает то, что – в поиске объяснения использую образ – пред¬ставляет радуга: свет, состоящий из множества составляющих, в том числе и тьмы, – символ, обладающий философской объемностью, уходящей истоками в испанскую поэзию XVI века — мистика Хуана де ла Круса. "Доктор ночи" утверждал: "Бог от нас скрыт, потому и душа должна видеть Его скрытым, и скрытого искать в укрытии". Согласно его представлениям, "темнота веры" – в ее непознаваемости в том понимании, в каком разум сознает, что его мысль – Бог – не является объективированной. Это признание невозможности объекти¬вации своего предмета – высшая ступень знаний о Всевышнем. Единственный критерий познания мира в Боге – художественность. И не формулируя его конкретно, Войтыла обосновывает именно этот принцип: философской художественности.

Если тот космос – от листьев тяжёлая ветка,
солнечным светом оплываемая.
Если взгляд – бездна спокойная,
открытой ладонью вбираемая –  
И пусть листья трепещут и падают,
в недалёкие глубины опрокинутые, 
бездна спокойная пристально смотрит, 
ищет в Тебе – Укрытого.



* Здесь и далее перевод Е.Твердисловой.