ТОРЖОК

так будто
не было вовсе
прошедшего дня
исчезают в сумерках
резные палисады
вросшие в землю хрушевки
церкви крепостные валы
памятник Ленину супермаркет

неспешное время
движется бездумно
и равнодушно
вдоль берегов
кипящих сиренево
ничего после себя
не оставляя

цикады в траве
возле теплой пыли
бензоколонки бессонный свет

ПЕТЕРБУРГ

оживут круглые
остекленевшие глаза города
когда зазвенят
в широкой пустоте
невидимые копыта

дрожат в черноте
чугунные узоры
и небесная голубизна

над рекой растворяются
в дымчатом сиянии шпили

ИВАН-ГОРОД

время плутает
опустевшими деревнями
разросшимися дачными поселками
по разбитым дорогам
и скатертями шоссе

проносится не останавливаясь
мимо ларьков
хрущевок
военнопленных сталинок
низкорослых
скучного самому себе
приграничного городка

вдоль дороги раскинулась
ноябрьская тьма
на другом берегу которой
огни большого мира

ПСКОВ

перезвон и жертвенные
субботние дымы
возносятся
к майскому небу
с речных берегов

белизна стен
и чернота куполов
пепелища в цвету

безмолвно и отрешенно
взлетают церкви
с руин
оставляя людей
копаться в золе

АЛМА-АТА

свернешь
с раскаленного проспекта
во дворы
железобетонных громадин

а там сельские улочки
тяжелые ветви
над высокими заборами

серая пыль
трава сквозь гравий
играют дети

нажмешь
на тугой рычаг
в землю ударит
с гуденьем струя

обрызгает ноги
поднесешь
холодную горсть
к горячему лицу

холод ледников
шумит по камням
вот уже поднимаешься
по горному склону

ХАРЬКОВ

Где то в сердечной полости
Ноет Карл Густав Юнг
И просит просит
Давай займёмся психоанализом пожалуйста
Можно сбежать из кожи
В окружающие пространства
Во время процесса
Случайно встречаешь
Смерть
Она говорит привет привет
Давай пройдемся по мостику над рекой
Уходящей в подземное царство спинномозгового канала
Здесь портал
Из города-в-себе
Свернутого ракушкой на бедре сонной нимфы
В десять тысяч других городов
Знал ли ты что у всех
У всех улиц одинаковые лица
Вся обувь одинаково истоптана
А гамбургеры во всех Макдональдсах идентичны
Словно размножены конфигуратором Генри Каттнера
Пространство пахнет книгами
Желтыми страницами а на вкус как стихи
Откусываешь кусок пирога а там стихи
В стаканы разливают стихи высшей пробы
Строчки подают приправленными соусом терияки
Или чем-нибудь поострее
Даже когда дышишь можно поперхнуться текстами
Ибо они витают в воздухе
Как гранитная пыль в карьере
Вот такая вот проф деформация
Вот такое вот путешествие.

ХАРЬКОВ. БУКИНИСТИКА

3.
В букинистике _______
Книга поэзии Пабло Пикассо
____________________
Оказалось __ его стихи
_ слегка угловаты

4.
Заболоцкий ____30 гривен
Аполлинер ________триста
Что это: торжество французской культуры
или?____________________

5.
_________желтые книги
пожелтевшие зубы
торговля смыслами
личинками мыслей

КИЕВ

Киев, Киев
Мой возлюбленный
Я несу тебе кофе в постель улиц
Обнимаю плечи многоэтажек
Целую лоб
Голосеевского леса

Кровь трамваев бежит неспешно
Лимфа автобусов иногда вызывает отечность.
Но в целом все хорошо.

Врачи говорят болеешь
Гриппом, простудой или политикой
Прописали: теплые батареи и постельный режим.

Киев, Киев…
Этот город
Никогда не ответит
взаимностью.

АПОКАЛИПСИС

Нам позвонили, сказали, что город совсем разрушен,
Что город, пока мы спали, стал никому не нужен.
Иссякло асфальтное море, зубья домов поредели.
Город вспороли ночью, лежащим в своей постели.

Волос коммуникаций гордо щекочет горло,
Мы попадаем в триллер, но лучше бы, сука, в порно,
Ребра пустых развалин, глазницы глубоких ям,
Нам позвонили, сказали, что город убился сам.

Но мы, конечно, не верили — все это слишком грубо.
Мы бродили по улицам, и от них отдавало трупом.
Деревья глотали воздух, мутный как глаз слепца,
Нам запирало дыхание, но мы дошли до конца.

Рассвет разошелся в небе, как трещина портит лёд,
Наш с тобою любимый город больше никто не спасет.
Под заревом из пожаров со вкусом прогорклых шин,
Мы, как Адам и Ева, остались среди руин.

ИЗОБРАЖЕНИЕ РАСТЕНИЙ, КАМНЕЙ и ВОДЫ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Жены в гареме царя Сулеймана, ревнуя к очередной возлюбленной, заплатили старухе, чтобы та поссорила ее с царем. После того, как расхвалила старуха прелести красавицы, была та в ее власти, и потребовала, чтобы царь доказал любовь свою, отозвавшись на некоторые неслыханные просьбы. Поскольку Сулейман сведущ в птичьем языке и повелевает всеми животными на свете, легко ему, сказала старуха, выстроить ради возлюбленной дворец из перьев, парящий в воздухе. Поняла наложница намек, и в следующий визит царя выкрасила лицо свое шафраном и надула губки, словно грусть в сердце ее. Сулейман говорил к сердцу ее, чтобы открыла, что ее гложет. Повелел он тут же всем птицам предстать перед ним и найти средство, чтобы мог он утешить любимую. Все послушались, кроме филина. Но Сулейман велел передать, что если тот не перестанет прекословить, не сносить ему головы. И когда передумал филин и запросил пощады, обещал царь не гневаться при условии, что ответит тот на несколько вопросов.

Спросил его мудрый, отчего не явился он в первый раз. Ответствовал тот: «Ибо злодейка старуха замутила разум твоей красавицы и заставила ее просить невозможного, ибо кто в силах построить дворец без основания?» Указав на тысячи тысяч птиц, спросил царь: «Которая из птиц сих самая красивая?» «Сын мой», – ответствовал филин. «Кого более, живых или мертвых?» «Мертвых», – был ответ. «Чем сможешь доказать это?» «Все спящие мертвы во всем, что связано с житейскими делами». «Что огромнее, день или ночь?» «День, ибо если светит луна, то и это день». «Еще один лишь вопрос, – сказал царь. – Кто более числом, мужчины или женщины?» «Женщины». «Докажи это!» «Сочти всех женщин, а после добавь всех мужей, управляемых их капризами», – ответствовал филин. Мудрый царь рассмеялся и отпустил его с миром.

Каждый раз, когда царь Сулейман выезжал из страны, птицы небесные парили свитой над его головой, подобно огромному шатру. В честь своей помолвки велел царь пернатым рабам своим оказать такую же честь его невесте. Все послушались, кроме удода, который предпочел спрятаться, чтобы не угождать женщине.
В день помолвки заметил царь отсутствие своей милой птицы и повелел птицам разыскать удода. Полетели птицы на север, на юг, на запад и на восток. Лишь спустя многие месяцы нашелся беглец, затаившийся в горном ущелье дальнего острова за семью морями. «Много вас, а я один, – сказал удод. – И раз уж нашли меня, и не в силах я скрыться, поневоле пойду с вами к Сулейману. Сердит меня и возмущает глупость его, ибо требует он оказать почет ничтожнейшему из созданий. Но прежде, чем отправимся, поведаю вам три истории о женской натуре, дабы могли вы рассудить между нами».

У одного человека была красавица жена и весьма он любил ее, а она любила его еще более, ибо был он богат. «Если умру, – говорила ему на ухо, быстро осушишь ты слезы свои и возьмешь себе жену достойнее меня. Если же ты умрешь прежде, изведу жизнь свою в горе и слезах». «Нет, клянусь Аллахом, – вторил муж, – если ты умрешь, брошу все дела свои и буду плакать над твоей могилой семь лет». «Правда ли сделаешь так? – восклицала она в восхищении. — Ой, я готова сделать более ради твоей дорогой памяти!»

Суждено было жене умереть первой. Муж, верный обету, оставил все дела и день и ночь в течение семи долгих лет предавался горю над могилой, питаясь кусками мяса, которые бросали ему милосердные и благочестивые. Одежды его превратились в лохмотья. Борода и волосы окутали его, словно девичьи кудри, ногти его отросли и стали похожи на когти орла, и все тело его стало кожей и костями, подобно богомолу.*

К концу седьмого года узрел его Эль-Хадер. Спросил его святой, вправду ли верит он, что жена сделала бы не менее его, умри он прежде. «Конечно», – ответствовал тот. «Думаешь ли ты, что если б жива была, то по-прежнему любила бы тебя?» «Конечно, я уверен в этом». «Что ж, проверим», – сказал Эль-Хадер. Взял он посох Моше, перекрестил им могилу и велел ей раскрыться. Встала жена в саване своем, молодая и прекрасная. Спрятался святой за надгробьем, и жена увидела лишь своего мужа. Содрогнулась она и возопила: «Кто ты, ужасная тварь? Отчего я здесь, на кладбище? Если ты Уль**, то умоляю, не погуби меня!» Она задрожала пуще, когда узнала, что чудовище – никто иной как ее верный муж, и отказалась идти с ним домой прежде, чем стемнеет, сославшись на людскую молву. Он сел рядом, склонил голову ей на колени и уснул с легкой душой сном праведника.

Султан, проезжавший мимо, увидел их у раскрытой могилы и, прельстившись красотой женщины в саване, предложил ей быть его возлюбленной. Она положила голову мужа на землю и вошла в приготовленный для нее паланкин.

Когда отъехала процессия, пробудил Эль-Хадер мужа, поведал ему обо всем и дал совет следовать за женой. Они прибыли во дворец чуть позже султана. Долго не мог султан поверить рассказу и сильно разгневался, когда открыл ему святой, кто та красавица, клявшаяся, что старое чудовище никогда не было ее мужем. Повелел ей Эль-Хадер вновь облачиться в саван и вернуться на кладбище. Султан, преисполненный ужаса и почтения к святому, согласился, и жену привели к раскрытой могиле. Она упала в нее внезапно без признаков жизни. Одни говорят, что случилось это из-за страшного взгляда, который бросил на нее Эль-Хадер, а другие – будто бы упал с неба вдруг огромный орел и ударил ее клювом.
Тогда затворил Эль-Хадер могилу ударом посоха, и по велению Аллаха возвращены были мужу потерянные семь лет. Смог он жениться вновь и жить счастливо долгие годы с другой женой, и поскольку не было у него более прежних заблуждений, знал он как блюсти ее в подобающем ей месте.

Два добрых друга, купца, торговали вместе. У одного, толстого, была жена, любившая его; второй, худой, был женат на стерве, отравлявшей его жизнь. Когда пригласил толстый друга своего провести вечер в его доме, приняла их жена его с сердечной радостью. Однако, когда худой попытался ответить на гостеприимство, наткнулся на поношение и был с позором изгнан вместе с гостем. Посмеялся толстый и сказал: «Вижу я ныне, в чем причина худобы твоей, и, мнится мне, знаю хорошее лекарство. Прими мой совет – поезжай с нашим товаром месяцев, скажем, на шесть, и отправь мне послание, что ты умер. Тогда поймет жена, какое сокровище потеряла и пожалеет о своем отношении к тебе. Когда узнаем мы с женой, что дух ее смирился, сообщим тебе, что можешь ты вернуться».

Согласился худой, и вот по прошествии шести месяцев получено было письмо с сообщением о его смерти. Тогда объявил толстый вдове, что лавка со всем товаром принадлежит теперь ему одному. Он также лишил ее всего имущества, утверждая, что худой задолжал ему, и оставил ее без гроша. Дурной нрав ее был известен, и она не нашла себе никакой работы и принуждена была, наконец, просить у толстого помощи. Он холодно припомнил ей грубое ее повеление. Только из уважения к памяти покойного друга, якобы, убедил он свою жену, чтобы взяла ее в услужение. Добрые супруги довели ее в своем доме до того, что она почитала прежнюю жизнь раем, а мужа своего – ангелом света. Посему, когда вернулся худой и предстал перед ней, упала она ему в ноги и с тех пор всегда была послушной.

Жил-был торговец, понимавший язык зверей. Знание это дано ему было при условии, что если поведает кому тайны, почерпнутые от зверей, – умрет на месте. Никто не знал, что владеет он такими особыми талантами.

Однажды услышал он у яслей, как вол, вернувшийся с пахоты, жалуется на тяжелую работу и спрашивает осла, на котором ездил торговец на работу, как ему избавиться от ярма. Посоветовал ему осел притвориться больным, не касаться еды и, когда явится пахарь за ним, распластаться в пыли, словно мучим болью. Послушался его вол. Назавтра доложили хозяину, что он болен. Велел хозяин дать ему отдых, да заодно запрячь в ярмо сильного и упитанного осла.

Вечером встал торговец снова у яслей и стал слушать. Когда вернулся осел с пахоты, стал вол благодарить его за добрый совет.

«Не советую тебе повторять это завтра, – сказал осел, – если жизнь тебе дорога. Сегодня велел господин твой пахарю отвести тебя к мяснику побыстрее, ибо выглядишь ты больным, и если не поторопиться, то он потеряет стоимость твоей туши». «Что же мне делать?» – В ужасе вскричал вол. – «Завтра ты должен быть сильным и здоровым».

Слыша эти слова, рассмеялся торговец, не замечая, что жена примостилась с ним рядом, и смех пробудил ее любопытство. Уклончивые ответы только разожгли это чувство, и она вышла из себя и отправилась жаловаться родственникам, которые вскоре уже грозили ему разводом. Бедняга, любивший жену свою, решился в отчаянии рассказать ей все и умереть. Посему привел он в порядок дела, подготовил завещание и обещал назавтра порадовать ее.

Назавтра утром, заглянув в птичник, увидел он петуха, увивающегося за многими курами сразу, и услышал, как пес порицает его за легкомыслие в столь траурный день. «Хозяин наш простофиля, – сказал петух. – Он не справляется с одной женой, в то время как я не затрудняюсь с двадцатью. Все, что ему необходимо, – это только взять палку и задать своей госпоже приличную трепку». Эти слова развеяли отчаяние торговца. Он тут же позвал жену в комнату и там отвесил ей столько ударов, что душа ее едва не оставила тело. И с тех пор она ничем не огорчала мужа.

«Из этих историй видно, – заключил удод, – сколь безмозглые, высокомерные и несносные создания эти женщины, и сколь ошибался Сулейман, требуя от нас знаков почета для одной из оных. Когда найдете добрую жену, подобную жене толстого купца, можете быть уверены, что достоинства ее – плоды палки». Птичье собрание согласилось с ним, что, будь эти истории известны Сулейману, он изменил бы свое отношение к женскому полу, да еще был бы благодарен удоду. Все вместе они вернулись к царю, и когда выслушал он эти три истории, то снял царский венец с головы своей и возложил на голову птицы, чьи потомки носят его до сего дня.***

* Mantis religiosa. Жителями иерусалимского района называется «лошадкой св. Георга» или «еврейской лошадкой», а также «верблюдом Соломона».
** Один из демонов, потомков Адама и джиньи.
*** Поэтому феллахи называют удода (Upupa Epops) «птицей мудреца» или «птицей Сулеймана Аль-Хакима».

(Из книги Джеймса Эдварда Хэнауэра «Фольклор Святой Земли».)
ПЕРЕВОД С ИВРИТА: НЕКОД ЗИНГЕР

(БЕСЕДА О ТВОРЧЕСТВЕ А. КИЛЬКИ)

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: «Никогда бы не поверила, что займусь этим проклятым женским вопросом», – писала Адель Килька в поэме «Всё, что есть хорошего в мужчинах», но поскольку тема нашего круглого стола – творчество поэтессы (я бы предпочел польское слово роеtkа), видимо, «женского вопроса» нам не избежать. Очевидно, что «роеtkа» в отличие от поэта по-прежнему остается маргинальным персонажем в западной фаллоцентрической культуре.

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Как говорил Ролан Барт, «во Франции журнала «Эль»… вы можете быть свободной и слепой, играть в мужчину, заниматься, как и он, писательством, но никогда не отдаляйтесь от него, живите всегда под его присмотром, компенсируйте свои романы рождением детей…»

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: Да, заметьте, тут речь идет о женщине-романисте, но женщина-поэт – это всегда нечто скандальное, особенно, если она декларирует (как это делает Адель Килька в упомянутой вами поэме) свой гомосексуализм. Впрочем, современное демократическое общество, мне ка¬жется, вполне способно «переварить» любой скандализирующий феномен в силу его (общества) плюралистичности и цинизма. Просто его как бы отодвигают – move aside – отодвигают в сторону в культурную нишу, заранее отведенную для «аутсайдеров».

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Адель Килька вполне осознает, кажется, эту ситуацию и пользуется ею как «игровым полем». Например, после фразы «Что до меня, то мне девочки нравятся больше» следует: «Правда, в гетеро¬сексуальных отношениях присутствие смерти сильнее», – вот и думайте, что здесь декларация. Возможно, такого рода непоследовательность – это единственная возможность сохранить некоторую провокативность, не позволить читателю овеществить автора в тексте.

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Видимо, мы в принципе не можем заключить что-либо о личности автора, исходя лишь из текста. Другое дело, что текст обычно помещен в контекст биографии автора, что в большей степени обуславливает его интерпретацию. Но в случае с А. Килькой это не так. Нам лишь известно, что ее книгу издали и оформили в Израиле в 1993 году Гали-Дана и Некод Зингер. И вот, пожалуй, и все.
Итак, нам дан лишь текст. Что касается авторского «я», то нам о нем ничего не известно, но мы не можем произвольно отождествлять его с первым лицом, от имени которого пишется текст. Иначе нам придется считать, что, например, В.Тарасов серьезно утверждает, что он Нарцисс Саронский и лилия один. К тому же, тогда неизбежно встанет вопрос о роли местоимения второго лица единственного числа, к примеру, в поэме «Вернуться и легкость».
Мне кажется также странным выдумывать андрогина, называемого «лири¬ческий герой» и предоставлять ему заполнять зазор между автором и текстом.

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: Тексты А.Кильки пишутся от лица нескольких виртуальных «я» – так автор книги «Современно современно облако» псевдо¬дидактически, беззлобно посмеивается над советской реальностью, а в поэме «Что вы хотите от бедного еврея» он (автор) предается языковым играм, подразумевающим совершенно другое поэтическое сознание. По-видимому, игра в прятки-жмурки с читателем – особенность поэтики Адели.

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Очевидно все же, что текст, написанный от первого лица имеет непосредственно выраженную коммуникативную интен¬цию. Здесь есть некая доверительность, исповедальность…

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Или, скорее, знак доверительности, испове- дальности…

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Да, по-видимому, та поэзия, которая явля¬ется предметом нашего обсуждения, – это поэзия, сознающая собственную обреченность на «непрямую речь».

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Но, тем не менее, творчество А.Кильки, которая надстраивает собственный поэтический язык над советской реальностью, принципиально отличается от творчества, например, медгерменевтов или московских концептуалистов, использующих в качестве своего материала актуальные идеологические клише.

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: Но возникает вопрос: возможно ли обращение к реальности, минуя идеологические клише?

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Адель Килька скорее создает собственную «идео¬логию», которую надстраивает над «базисом» советской реальности.

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Здесь следует заметить, что все известные нам стихотворения А. Кильки написаны до 1985 года и соотносимы с «реальностью», разрыв между которой и ее воплощением в официальной культуре этого времени провоцировал авторов-нонконформистов к «надстра¬иванию» собственного иронического языка поверх языка социальной пропа¬ганды. Были авторы-диссиденты, которые пытались «описывать чудовищную реальность как она есть» (что, очевидно, было вывернутым наизнанку соцреализмом), и, наконец, путь, по которому пошла А. Килька – попытка «отразить” реальность в собственном (индивидуальном) языке.

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: «Окрестности? Приемная врача // зубного. Девст¬венность и тучность унитазов, // и смертная от вкрадчивости горечь, // и тусклый запах отварной капусты. //Ты так тоскуешь по давно забытой // и навсегда ушедшей чистоте клозета. // О мудрые майора Пронина глаза! // Стерильные стада пасутся в коридорах. // Поместятся ли двое на одном стульчаке // иль Геллеспонт вторично имя примет // Геллеспонт. // Заис¬кивай, // так страшно лишь во сне // нам может быть.»
«Простите за пространную цитату», как говорит Адель, но, мне кажется, она хорошо иллюстрирует вашу мысль.
Кроме того, тут имеется еще кое-что, о чем мне хотелось бы поговорить – соседство «на одном стульчаке” нескольких поэтических модусов.

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Здесь уместно было бы упомянуть о влиянии, которое оказала А. Килька на Г.-Д. Зингер, кстати, вполне отрефлексированном, что декларировано в стихотворении «Как лорд Байрон ל»ז, вставший на сторону палестинских беженцев, поздравил себя по телефону в праздник Суккот» с подзаголовком «Подражание Адели Кильке».
Множественность языков призвана разрушить претензии каждого из них на тотальность, на то, чтобы быть «единственно истинным».
«В неизречённом (sic!) милосердии // к жизни понятий // Господь сокрушил Вавилонскую башню. // Что же, позвольте спросить, Господь сокрушит // в неизречённом милосердии // к жизни слов?» (А. Килька).

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: «Адель играющая» для некоторых авторов становится символом постмодернистского сознания. Так, в стихотворении Юлии Винер «Пост-пост-пост…», обращенном к Адели, мы читаем:
«Лестно думать: «Я живу в постмодерне» (или в post- post, post- post- post?)
// Вроде как «после потопа» // Вроде как «в загробном мире» // Вроде как по «ту сторону, а всё живу”.
Безусловно, игровой принцип построения этого стихотворения – постмо¬дернистский прием, что создает в данном случае забавную игру зеркал…

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: В этой связи мне хотелось бы сказать несколько слов об агоническом характере текстов Кильки. Возникает вопрос, в какую игру, или, точнее, в какие игры играет Адель с языком?

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: Мне кажется, это детские игры. Я уже говорила о жмурках, а ведь есть еще считалки, дразнилки, загадки, скороговорки…
«Берл в Берлоге Бере Брил // Бобр Брал БуБера Боря // Веня Веник обВарил // Внял Вранью В Вине Вершка // Горше Горя не Горя // Гирш Грешил с Грошом Грешка // Дан Даяна Драл Даря // Дно Дуршлаг и ДранДулеты…»

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Или, например, детская игра в «виселицу»: «Каков кратчайший путь от плоти к бляди // по клеткам ученической тетради, // сиреневое зябкое сквоженье, // таблица мер с таблицей умножения»…

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Я согласен с вами по поводу детских игр Адели и хотел бы напомнить, продолжая нашу игру в цитаты, что:
«Дети, они погибели Вашей хотят. // Так говорит свет, // Так говорю я, // Так говорит Заратустра».

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Кстати, Заратустра действительно говорит по этому поводу: «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения». Поистине, «дети погибели нашей хотят», и погибели нашей хочет Адель Килька, погибели нашей хочет каждый, кто делает нас свидетелями и участниками логомахии – битвы слов.

ПИСАНО В ПАРИЖЕ КИРОЙ САПГИР

Большой город
Париж –
В его приедешь –
Угоришь!!!

Сыр-рокфорт!
Первый сорт!
Берёшь
              в рот –
Ощущаешь конфорт!

Суп-буйябез –
Кому с хуем –
              кому без!

Барыни девицы!
Заходите подивиться!
В лавке сексшоп
Товар особ –
С заграницы
Самоёб,
Который французскую царицу
Досмерти заёб!

Налетай, мамзели!
Хуи подешевели!
Полтора – за грош!
                        не то
                             хошь,
Свой покажу? –
Да ты не бойсь,
не укусит,
Я ж его
                   держу!

Хорош
Париж
Дашь
Грош
Получишь
Шиш!

2
Пароход на речке-Сене
Под названием «Презент».
Становитесь, девки, раком,
К нам явился диссидент!!!

Диссидент
Важный,
Вид его
Вальяжный.

Хорош
Да удал –
Роман написал
«Я вас ебал»,
Издаёт журнал «Девятый вал».
Обращаясь к народу,
Диссидент таку речь держал:

«Ёб вашу мать!
Явился я сюды
Не ссать,
                                                           не срать,
Не пить,
                                                           не гулять –
А явился я сюды –
СТРАДАТЬ!

Сколько вас,
                                                           чертей,
Сушёных
На фунт идёт?!» –
От таких речей
Ядрёных,
                                                 мудрёных,
Диссиденту особый почёт.

Вызывает его декларация
Продолжительную овацию!
Кричали женщины «ура!»,
Бросая в воздух «фуа-гра».

3
Во Пасях да во Пасях
Плачет Фёкла на сносях,
Плачет-заливается,
Во шелков рукав
                                                         сморкается:
Вы Паси мои, Паси,
Господи, упаси!

Фёклины родители,
Болезные радетели
Роду славного,
                                                         дворянского,
Столбового,
                                                         эмигрантского,
Детище холили-оберегали,
Всяко с него пушинку сдували,
Хлеб-соль не доедали,
Воды не допивали,
Телевизею не доглядали!

Взросло детище резво
                                                         да пышно,
Вскормлено черемухой
                                                         да вишней,
Французскою булкою
Румяной,
Млеком
Да жирною сметаной.

Вы Паси мои, Паси,
Прости Господи, мерси!

Стали детище в путь-дорогу снаряжать,
В косу алу ленту вплетать,
Во Расею замуж провожать:

«Ты езжай, душа-Феклуша,
Добывай в Расее мужа
Себе во влюбление,
Нам – во утешение!

Только, милая девица,
Не ищи мужа в столице –

Там, в столице, бородатые
Пархатые,
Черти пейсатые
Станут девушку смущать,
Себя интеллигентами величать!
Ты на их блядки
Приходи с оглядкой:
Энти
Интеллигенты –
ЕВРЕИ-ЖИДЫ!
А где евреи-жиды –
Там жди беды,
Сиды
И протчей ерунды!

От ентой злодейской нации
Одни сплошные провокации –

Трясёт бородкой
Интеллигент,
А у самого-то хуишко
Короткий –
Обрезаный, стало быть,
Члент!»

Плачет Фёкла —
Уся Пася
Промокла:

«Не послушала я матушку!
Осерчала я на батюшку!
Остаюся я, дворяночка –
Во частом бору
                                                         поганочка!
Растекися мои сопли, как по зеркалу вода –
Во семью, семью боярскую рожаю я жида!» –

Вы Паси мои, Паси –
Накось, вы-ку-си!

4
Фигли-мигли-фортеля –
Железейския поля!!!

Краска на краску –
Гуашь на гуашь —
Нынче в Париже
Большой вернисаж!

Пришел на вернисаж
Тароватый купец –
Золотые яйца,
Серебряный конец!

Мишка-художник
Удачлив был –
Холсты его на вёрсты
Купчишка скупил!

Вышел художничек
Весел и пьян –
Сапка соболья,
Кафтан «Сен-Лоран»!

Расшит кафтан
Да набит карман –
Едут разгуляться
В красивый ресторан!

Трю-трю-трюфеля –
Фиглимигли-вуаля!

5
Красота да красота –
Пробивная
                                       сирота!

Вот на Железяке
Всем наперерез
Белая карета
Марки мерседес!

Тачка-тачанка,
Сильный мотор –
Крутит баранку
В кожанке шофёр!

Гей ты, халдей,
Отворяй ворота –
На той железяке
Ненила-сирота! –

Латка на латке,
Кривой каблук –
У ней на запятках
Еврей-гайдук!

ПРОБИВНАЯ СИРОТА,
КАЛИКА ПЕРЕХОЖАЯ,
РОЯЛЮ ДОЧЕРИ КУПИЛА
БЕЛУЮ, ХОРОШУЮ!

6
Тари-тари-тарарам –
Сапогом
                       по зеркалам!

В большом ресторане
Крутой разворот –
За перестройку
Шумит патриот.

Стой, патриот,
Стой, не балуй,
В рожу не плюй,
Не показывай
Чёрт-те что!

На небе чёрном
Мерцает пистон,
Чёрт с балалаечкой
Чешет чарльстон,

А на плясе
Этуальной,
Что под аркой
Триумфальной,

Баба
                       пьяная,
Рожа
                       окаянная –

НАХАЛЬНАЯ БАБИЩА!
ПАРИЖСКАЯ БЛЯДИШША!
САПОГ В ЕЯ ПИЗДИШШЕ УВЯЗ
ПО ГОЛЕНИЩЕ!!!

канец
не серебряный

когда бы Вы не дева, я не Вы
когда чем Ваши песни благозвучней
летать не всё равно ль, а сесть сподручней
на берегах какой-нибудь Невы…

когда чем долго будет не смешно
не лучше ли, ах да, опять не лучше
в дешёвой синема на Бертолуччи
когда ещё нам будет суждено…

любимая! – как много в нём любви
для сердца иноверца – знал бы – не был
я заживо бы улетел на небо
когда б не Вы

чем кормить канарейку не лучше ль спросить –
чем кормить канарейку?
Чем купить телогрейку
цыгейку, пиджак
и пальто нараспашку
— но не баснями же право слово еси

лево слово мою
желтогрудую пташку
откуда ты
прелестная как я
прекрасные как ты
твои цветы в стакане
откуда и куда
два берега в тумане
натянутая на –
откуда что –
фигуру…
в столь поздний час без спутников одна

Ну почему
чему
чем
учим
знаем.
– песок, пока не сыпется песок –
мне так хотелось стать твоим трамваем
мне так…
а почему?
хотя бы колесом
размерами себя соизмеримым
как между римом
и ерусалимом
как между восковых мадам Тюссо

5

– Идем колядовать, – сказала как отрубила.
– Если не будет ветра – пойдем по бабам.
А крупные хлопья снега залепляли Святой Град, не оставляя надежды на просветление.
– Это чудо? – спросила.
– Мужайтесь, и да укрепляется сердце ваше, надеющееся на Господа, – пропелся тридцатый псалом. Чистый голос отразился от стен и пошел гулять по комнате, разгоняя пригревшихся под плинтусом тараканов. Они заметались – от плиты к кухонному шкафу; один вдруг, крупный, с черной спинкой и серыми усиками на полдороге застыл. Посмотрел, прислушался и свернул к окну.
– Там холодно? – крикнула.
– Иду подыхать, – ответил за него.
А снегу навалило уже до первого этажа. Тамошние жильцы пооткрывали двери и возопили о помощи. Потом крики превратились в хрипы, а двери разом хлопнули.
–Боюсь, – по щеке покатилась капля и успокоилась в ложбинке рта.
– Градинка, люблю, – другая капля тяжело взобралась на вершину пухлой щеки и сорвалась вниз. В ложбинке стало мокро и солоно, – люблю, сладко.
Сказал и посмотрел на снег. Он завалил жильцов второго этажа.
– Боюсь, – шептала.
– Если так будет продолжаться, то… – и вздохнул. Отвернулся, почувство¬вал боль и откинулся на подушку.
А в сознании запечатлелся образ зыбкий и прекрасный: тонко очерчено задумчивое лицо, замирающие пальцы еще манят своим жарким прикосно¬вением, в глазах – печаль, и губы сложены для поцелуя.
В дверь постучали. – Открыто. – Ворвался сосед; полоснуло колючим сквозняком. – Закрой скорее дверь! – крикнул.
– Все бегут, а куда бежать? сосед задыхался.
– К тараканам, – сказал, не открывая глаз.
– Куда? – спросил, очумело глянул и выбежал. Снова сквозняк пронял, колыхнул и плавно опустил покрывало на смуглые плечи.
– … тараканы бессмертны, – продолжил.
А снег занес в Святом Граде дороги, остановил автобусы, закрыл магазины, облепил детей. Он уже взошел до третьего этажа, но продолжал сыпать большими звездами. Из-под пола пробивались глухие голоса. Они рвались к свету и теплу. Неожиданно кровать заходила ходуном, в комнате погасли свечи. Мутная белизна снега заглянула в окно, явила голые стены, черные проёмы дверей и грязные пятна на потолке.
– Падаю, – охнула.
– Прижмись, – попросил.
– Боюсь, – повторила.
– Когда снег будет на уровне окна… – подумал, прижался и не ответил. Озноб прекратился.
Оставались считанные минуты, посему пришлось приподняться и открыть глаза. Образ стерся в мозгу и стал явью. Испуганные глазенки были прикованы к окну, руки уцепились за край одеяла. На стекло устало вползал давешний таракан, в поисках дырочки наружу.
– Пора, – сказал он и подошел к таракану. Из окна видны были крыши домов.
Невероятно: Святой Град лежал под снегом. Он притягивал и звал окунуться в чистоту бесконечного покоя. Таракан встрепенулся, вытянул усики и стал быстро-быстро перебирать ножками. И, действительно, в оконной раме была малюсенькая щель. Вдруг большой, прокуренный палец преградил ему путь.
– Подожди, дружище, – обернулся к кровати, а дорогого образа не было.
– Боюсь, – шептало покрывало.
– Чего?
– Боюсь таракана, – истерично взвизгнула.
– … – смех пробрал. И резким рывком распахнул окно.
Пошли, дружище, – и, крепко зажав таракана в кулак, перешагнул оконную раму и мягко ступил в снежную перину.
Последняя снежинка влетела в комнату, покружилась и упала на покрывало. Быстро оттаивал Святой Град, уносилась мощным потоком вся накопившаяся за две тысячи лет гадость. Звуки тридцатого псалма заполнял обновленные улицы. Было хорошо и радостно.
– Хочу колядовать, – несмело произнесла и повторила уже окрепшим голосом, – хочу колядовать.
И пошла.

8

Томочка хороша.
Томочка хороша и любима.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна и прелестна.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд, и грациозна, и величава.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд, и грациозна поступь, и величава красота. Изумительна она и притягательна.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд, и грациозна поступь, и величава красота. Изумительна она настолько, что дух захватывает, и притягательна сила ее очарования.
Томочка бесконечно хороша и вечно любима, нежна ее ласка и прелестна улыбка ее. Она мила до умопомрачения, и томен ее взгляд, и грациозна поступь, и величава красота. Изумительна настолько, что дух захватывает, и притягательна сила ее очарования. Сколь много прекрасного в этой женщине! Но кто достоин быть сможет ее?!

10

Пусть это будет самая короткая повесть о любви, достоинстве и человеческой подлости.
И начнем ее словами: мело, мело по всей земле, во все пределы света, свеча горела на столе. А юная особа лет двадцати стояла перед зеркалом и в отсветах желтого пламени разглядывала свое молодое и здоровое тело. Ее круглое лицо с ярким румянцем во всю щеку светилось счастьем. «Я любима, я счастлива, я красива», – кружилась и пела она.
Но мы не зря начали это повествование словами известного поэта – ибо за окном буйствовала природа, закручивая в вихре вырванные с корнем деревья, чугунные ограды, каменные изваяния идолов и одиноких путников, затерянных среди разбитых временем домов.
Град, снег, колючий ветер сбивали нашего героя с пути, кидали его из стороны в сторону и били о стены. Но он был упрям и шел вперед. Туда, где, как он надеялся, его ждала обнаженная красавица.
Здесь мы вынуждены остановить наш рассказ и, отдавшись потоку свободного течения мысли, поразглагольствовать о тех невидимых нитях судьбы, связывающих в единый узел сумрак, надутые губки, увядший цветок левкоя и заливистый лай собаки. Ярко выраженный семантический дифференциал, возразит эрудированный читатель, а где гармония чувств, стану возражать я ему. И у нас пойдет легкий и грациозный разговор со сменой настроения и упоминаем про вещих мойр, расчетливого Тойнби и безумного Маркузе. Разумеется, кто-нибудь из нас процитирует: «Святость – не достоинство, а принуждение свыше». А все же оппонент мой прав – случайный выбор объектов диктуется в подсознании особым правилом единства, дифференциирован по какому-нибудь одному признаку. И внима¬тельный читатель сразу уловит связь между красотой, буйством и упрям¬ством. Недаром бытует в языке выражение — оголенное чувство.
Однако, пора нам последовать за утомившимся героем, присевшим отдохнуть на деревянных ступеньках внутри шикарного арочного подъезда большого дома, всего в нескольких кварталах от ее покосившегося жилища. Он достал сигарету, затянулся и задумался о превратностях судьбы, толкающей его в объятья совсем незнакомой ему девушки.
Они познакомились три ночи тому назад на праздновании Дня Благолепия. Тогда еще стояла прекрасная осенняя погода, выпадающая в этих местах раз в несколько лет. Взрывались петарды, тихие увертюры сливались с шумом разноцветных фонтанов и стайки бесноватых девиц мелькали в просветах листвы. Она выпорхнула неожиданно прямо на него, отряхнула платьице и уселась на пенек напротив. «Я знаю, вы маска добродетели, скрывающая самые большие достоинства, которые когда-либо существовали на земле, – щебетала она, – вы демон добра, и я хочу преклоняться перед вами». Но он был глух к ее мольбам, глух и слеп. Он взял ее руку, и она повела его, словно поводырь слепого, к залам дворца. По чистоте кожи и нежности дыхания он понял, что она юна и прекрасна.

А сейчас лютый ураган выгнал его из дома и погнал на поиски. Чутье подсказывало, а любовь вела по безлюдным улицам ночного города.

Только до каких пор можно любоваться плавными изгибами и наливающимися формами прекрасного тела?

Читатель опытный скажет – похоть всегда безудержна. Эх вы, похотливая поросль, зачем же вам стремиться к возвышенному, если с самого начала вы обрекаете себя на одно лишь чувствование! Мой друг, эрудит, наверняка поддержит меня. Эстетика разбаланса, горестно произнесет он. Та же мощность, но за счет высоких напряжений и с микроамперами тока, стану вторить я ему. Мы поймем друг друга и опрокинем стаканчик в честь этого.

А что же наш герой? Он пьет горячий чай в гостиной знаменитой куртизанки и наслаждается теплом и покоем. Меж тем горничные готовят будуар. Меняют подушки в спальне и греют ванну.

Что за метаморфоза? – спросите вы.

Ничего особенного, логика жизни, логика пути – которой не подвластны переплетения судьбы. Она строга и холодна, и ее закон – нет части жизни, которая была бы целой жизнью. Человек идет, не ведая пути, лишь в фантазиях своих он достигает цели.

Злобный фокстерьер, привыкший к ночным визитерам, даже не взглянул на него. Он упивался голосом своей хозяйки, сочным и грудным, пахнущим молоком и мясом. Да, этот пес ревновал ее, и всегда его свирепый лай звучал в одно мгновение с истошным воплем кончающей хозяйки.

Теперь ваша очередь, читатели, строить предположения. Не будь пурги, нашел бы он дорогу к ней? Ведь знаменитость города не осталась бы тогда одна в эту ночь и не вышла бы, скучающая, на лестничную клетку, где курил он. И не завлекла бы его на чай.

А после чая они уединились в спальне, оставив грустного фокса стоять на страже.

Где-то поник левкой. Затухла свеча. Ветер угомонился и дал снегу свободно посыпать землю белым нарядом. В углу каморки притулилась моя милая героиня, обиженно надув губки. Она уже не ждала, а снова мечтала о своем добродетельном принце.

Так кто же победил – красота, буйство или упрямство? Мораль сего мадригала проста: любовь – фантазия, достоинство – глухо и слепо, а подлость – порождение скуки. Вот и судите меня, друзья-эрудиты и читатели, обладающие большим житейским опытом.

Сокрытое присутствие Бога в различных посвященных Ему храмах не пробуждает одинаковых чувств в душах богомольцев.

Афиши уведомляют о существовании паломнических круизов и организующих их агентств.
Я приветствую, почитаю, люблю сие рвение святых пилигримов к познанию Бога в его множественных обличиях. Я не хочу видеть в них лишь сластолюбцев, завсегдатаев и гурманов переживания, как не вижу таковых в ученом перед истиной, в исследователе перед целиной. Воистину!

В божеском питомнике встречаются замечательные натуры… Я их знавал… Да и теперь знаком… В дьяволовом тоже… Быть может!.. Странно… Я не говорю о тех, сильных духом, кого надежда приблизиться к оку или сердцу Господа Нашего переносит за тридевять земель, в Испанию, в Италию. Я тем более не хочу говорить об усердных наших участниках католических праздников, что узнают друг друга, не здороваясь, в Сент -Женевьев третьего января, в Сакре-Кер на Монмартре в известные воскресенья, в Нотр – Дам де Виктуар во все времена. Я хочу поговорить лишь об одном – единственном паломнике, паломнике уединенных парижских церквей, я хочу о нем рассказать, потому что ‘больше никому это ни за что не придет в голову.
Он так невелик, у него так мало тела, что его совершенно не замечают. Он так конопат, краснолиц, его черты так заурядны, так округлы, так бесцветны, что кажется, их нет вовсе. У него нет ни волос, ни усов, ни возраста. Есть ли у него имя? «Он бывает здесь каждый день, – говорит мне привратник, у которого я осведомился о нем – слишком оживленно он обращался к священнику, называя его «месье», извиняясь, бубня. – О! Очень хороший человек, очень дающий. Ага! Вон он, в часовне святой Терезы, сейчас заплачет. И так он по всем церквям Парижа!»

Я смотрел на него: у него тонкий и злой рот, безжизненные глаза. Его костюм элегантен, но поношен. Серая шляпа, должно быть, стоила когда-то дорого, но она не его; пальто все еще великолепно, но ему не идет. Вот он говорит с привратником, пробует силы в лести: он улыбается; это филантроп. Право, он не похож на других. Я назвал бы его – маленький церковный человечек. Таков герой истории, которую мне рассказали.

Мелкими скорыми шагами он обходит неф церкви в предместье; он не молится; он суров и надменен. Он ищет ризницу, она перед ним, он все ищет, он близорук. Ризница — а! Вот она! Он все еще колеблется – входит – останавливается – ждет, пока его заметят.

– Это свадьба?.. Крестины… Похороны? – Церковный человечек елейно, почтительно вопрошает. – Я… это… нет… по сути… не так важно… простите… небольшую услугу… не могли бы вы… О! Прошу прощения… у меня в записной книжке… это не требник… А! А! А! Памятники Парижа… В моей книжке упоминаются только Сен – Жан де Бельвиль и церковь Сен – Жозеф де Менильмонтан. Есть ли здесь еще и другие?
– Есть бульвар де ла Билетт, капелла де ла Вьерж в типографии; улица Баньоле, фламандская церковь возле канала Сен – Мартен.
– Я ее знаю, знаю, знаю ее, о! Я так… Я безутешен… Но все равно!.. Не надо провожать меня, месье… отец мой…
Священник принял его за иностранца, а может, если увидел, как он заплакал при выходе, – за сумасшедшего.

С тех пор, как люди не связаны более военными обязательствами, они все чаще задумываются над обязательствами брачными, и таких, кто обращается к Богу с просьбой освятить свой союз, больше, чем можно было бы предположить.
В одну из суббот, около полудня, смешной церковный человечек вошел в Сен-Жан де Менильмонтан, новый, но уже замаранный толпами, как приходская школа, храм. Свадебных кортежей было больше, чем священников, которые должны были совершать обряд, и меньше, чем приделов в этой большой церкви.

(Молитва). «Крестная Богоматерь, – говорил церковный человечек, преклонив колена на ступенях часовни, – благослови всех христиан, пришедших сюда, чтобы приобщиться к таинству брака. Святой Иоанн, одели меня капелькой разума, и сегодня на завтрак я буду есть одни овощи, капелькой разума, потому что я ничего не понимаю. Святой Иосиф, внуши мне целомудренные помыслы, ибо скверна в глазах моих, в ушах моих, в голове и на губах моих. Святое Сердце Иисусово, внуши мне любовь к человечеству, ибо веселит меня несчастие его и жестокосердие. Истекаю я злобой, как фонтан водою. А! Господи, ведь становишься лицемерным, мечтая исправиться и не достигая этого.»

Так повторял он в половине часовен, пред половиной чтимых святых; он собирался поклониться и другим, но был остановлен свадебными кортежами. Тогда, стоя позади каждой новой четы, он размышлял о возможных ее несчастьях, моля Бога их отвратить.

Молясь и плача, он очутился у большой и закрытой двери, возле темной часовни с пыльными окнами. Две ступеньки вели в этот грот без чуда, едва освещаемый двумя зажженными свечами. Здесь трое несчастных ожидали священника. Он вошел без всякой торжественности, держа в руках книгу; за ним следовал черный служка, пригодный сопровождать скорее мертвых, чем живых. О! Вот жалкая свадьба! Ни стульев! Ни друзей! Один – единственный свидетель – горбун, присевший на скамеечку для молящихся, косоглазый и белобрысый.

Священник принимается очень быстро и тихо читать: «Бог Израиля… святость брачных уз… верной женой… Ребекка… праотцы… Иисус Христос… без насилия… всеблагий отче… дети…»
Смешной церковный человечек не слушает: сквозь слезы взирает он на скорбное человечество. Шляпка и платье – свадебный наряд, который эта служанка, следуя моде по мере сил, сшила сама; официант в воскресном костюме, простодушный и робкий.

– Положите правую руку на руку вашей жены. Вы соединены перед Богом, – говорит священник.
– Мои молитвы ценнее молитв равнодушных мирян, – думает смешной церковный человечек. – Дети мои, дети бедняков из Менильмонтан, мои молитвы сильнее, чем молитвы безбожников (гордыня, грех гордыни). На вашей свадьбе был друг, дети мои! Нет! То не была обедня для нищих; с вами были мои молитвы! Благослови их! Господи.

– Обождите меня здесь, – быстро говорит священник, – я схожу в ризницу за метрической книгой. Вы сумеете подписаться? В добрый час! Я не сказал о кольцах… Хм?.. Обождите, это дело нескольких минут.
Тогда супруг говорит пред Богом:
– Он давно уже к нам привязался, этот старый хрен – ты его, вроде, знаешь, а? Ага! Ты хорошо его знаешь, я тебе говорю! Ты их всегда, стариков, любила. Плачет, вроде? Ну-ка, ну-ка! Понятно! Это потому, что ты выходишь замуж.
– Ты же обещал, что перестанешь уже после свадьбы!
– А ты клялась, что у тебя никого еще не было! Сказала, поженимся в церкви, чтобы доказать. Со священником, чтобы я доказал, что я не гад. Ты десять раз гадина, паскуда!

Горбатый, косоглазый и белобрысый свидетель кладет пальцы в нос. Это сапожник с улицы Тлемсем, променявший утренние заказы и выручку на обещанные ему завтрак и аперитив.

«И всю свою жизнь я буду молиться за них; Господь осыпет их щедротами своими, а меня они так и не увидят. Они будут обязаны мне счастьем, и никто, кроме Бога, не будет этого знать. Святой Иосиф не был богат, когда взял Марию в жены… пред Богом… пред Богом… пред Богом…»

Так думал церковный человечек. Невзирая на свое горячее желание, он так и не осмелился подписаться, как это сделал белобрысый горбун, в книге, принесенной священником.

Часом позже, в окружении покорных судьбе и шумных рабочих, церковный человечек предавался грезам перед прибором из железа, столиком белого мрамора, тарелкой розовой фасоли и графином с водой. Он не видел стоящего у столика новобрачного, не слышал слов, которые тот произносил:

– Так мадам вас интересует? Можете с ней посидеть, если вы ее знаете, а мы сейчас пойдем пожрать. А, Шарль?
– Дети мои, бедные дети!
– Брось его, тебе говорят, Альфред! Не видишь, что это свихнутый?
– Не люблю, когда на меня плюют. Пусть идет к чертям со своим старикашкой. Пойдем, я тебя познакомлю с парой ребят.

Церковный человечек не осмеливался ни закончить свой скудный обед, ни бросить его, ни ответить на униженный взгляд одинокой новобрачной. Он смутно чувствовал, что всякое объяснение будет излишним, всякое вмешательство – вредным. Страх соблазна заставлял его потуплять глаза. Человеческое несчастье, исторгавшее слезы из-под его век, чертило на его тонких губах злобную или радостную усмешку. Первый шаг к святости — внутреннее спокойствие; считая это спокойствие утерянным, он безуспешно пытался вновь его обрести.

Тем же вечером, в номере гостиницы на улице Амандье, официант из кафе снимал рабочую форму.

«Я тебя заставлю сказать, паскуда! Я так тебе врежу, что ты сразу заговоришь! Придется тебе сказать, так я тебе врежу».

И в ночи слышался жалкий голос, исходивший из-под простыней: «Не с этим! Правда, Альфред! Не с этим!»

Церковный же человечек сосредоточенно рассматривает происшествие, всесторонне его оценивая.

«Там нет греха, где нет намерения сделать дурно», – шепчет ему его ангел – хранитель.

«Благоразумие и скромность суть христианские добродетели», – говорит ему его совесть.

Но Сатана, ужасный Сатана, который никогда не дремлет, ужасный Сатана усмехался где-то: «Она была совсем недурна, эта служаночка».

И маленький церковный человечек вытянулся на своей монастырской койке, тихо плача о человечестве, о его грехах и о своем одиночестве пред Богом, пред Богом, пред Богом!

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО: СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ, РУТ ЛЕВИН