ON A BUS TO JERICHO

Under the leadership of golden trumpets
and other noisy brass,
that day I, skipping work, boarded a bus
with a cracked windshield glass

that went to Jericho. I sat next to an
orthodox monk
and three old women
with an old wooden trunk.

The isle was drafty, but by noon the city
еmerged as we arrived.
The monk and the old ladies exited,
and so did I.

A white‐robed mullah
came up, gave me a string of prayer beads,
wanted no money, mentioned Allah
and the importance of good deeds.

I bought some food from a street stall,
sat down by a shabby wall,
and kept staring at those yards
needlessly for what seemed like hours.

But then my heart opened its eyes,
by and by made me realize
that I had never felt so happy
ever before in my whole life.

From the sky a mystic glow
rained on the simple homes below.
In every speck of white sun dust
someone long gone arose at last.

And suddenly they were a row,
my shade among them, set to go.
And the gold trumpet blew again…
Wait. Put your baseball cap back on,

rise, shake the dust off your worn pants.
Catch the bus home, come out of your trance.
Meanwhile, the world has changed and the heart will
feel greater pity toward those living still.

ПОЕЗДКА

Под председательством труб золотых,
прочих в тот день духовых
я не пошла на работу, взамен
села в автобус один.

Был тот автобус с разбитым стеклом,
шёл он на Иерихон,
рядом монах со своим псалтырём
и две старухи с мешком.

Пыль поднималась, метался сквозняк,
заполдень город возник,
вышли старухи, и вышел монах,
и я прошла мимо них.

И подходил ко мне белый мулла
и говорил мне: «Алла»,
чётки какие-то в руки совал,
денег нечистых не брал.

В лавке одной прикупила еды,
вышла и села у стен
и всё смотрела на эти дворы,
даже не знаю зачем.

И всё смотрела и вдруг поняла —
к небу глаза подняла —
что никогда, никогда, никогда
счастлива так не была.

Свет был какой-то почти неземной,
пыль поднималась светло,
в каждой крупице пыли сухой
кто-то шагал сквозь село.

В дом возвращался убитый солдат,
в жизнь свою, в день-дребедень.
Но подожди, уже трубы гудят:
шапку-бейсболку надень.

Встань и иди, отряхнувши штаны,
мир уже будет иным,
жалости больше и больше вины
будет на свете к живым.

THEY SAY THIS WORLD…

They say this world is full of life, life, life…
But what I see is mostly slime, slime, slime…
Forests of voiceless and obedient women, men…
They’ll make a noise but leave into the cold night’s neon.

The only hero still seated in the hall, where
So many hands were raised and voices rang true,
Is a lifeless corpse: he continues to stare
at the state of affairs, disgusted at the view.

Hence the sort of smile that’s only found
on a dead face, underneath cold eyes,
as the head slowly, slowly wraps around
what’s known about us already – no surprise.

***
Вот говорят на свете, жизнь, жизнь, жизнь,
а я смотрю все чаще: слизь, слизь, слизь,
послушных и бесправных лес, лес, лес,
поговорят и выйдут. Ночь, стынь, блеск.

А в зале, где вздымалось много рук,
сидит один, один мертвец сидит,
и с удивленьем смотрит, смотрит, друг,
и с омерзеньем видит, видит вид.

Отсюда вот улыбка мертвеца,
отлив его красивых стылых глаз,
и в голове укладывается
то, что и сами знаем мы о нас.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на русском и английском языках.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский учила с детства, потом училась на инязе, но по-настоящему вошла в язык только по приезде в Штаты в 92-м году. Долгое время мне и голову не приходило ничего писать на нем, кроме курсовых работ в университете. При этом мой муж Филипп Николаев был полной моей противоположностью: он с отъезда из Москвы в 90-м писал только по-английски. Впрочем, еще в России он знал его как родной, говорил и читал английские книги с раннего детства, был переводчиком при Союзе писателей, перевел на английский Пильняка, потом том писаний русских философов про Индию. По сравнению с ним мое знание английского было, конечно, поверхностное. В один прекрасный день в 97-м году я вышла покурить в задний двор, бродила взад-вперед, была ранняя весна, в голове сам собой сложился стих. Я вернулась в дом и записала. Это было стихотворение про сумасшедший дом в Кишиневе, я его назвала “Paper Plane to Nowhere”.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

По-русски начала писать в девятилетнем возрасте, но это было временное увлечение, потом опять взялась за стихи в шестнадцать лет из-за обычных обстоятельств, из-за которых большинство начинает заниматься сочинительством – из-за неразделенной любви к однокласснику в новой школе.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Вот трудно ответить. Само написалось, а потом понравилось. Новая легкость писания на английском по сравнению с родным, где написала уже так много, где боишься повторений.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбор простой – пишу на том языке, на котором думала о предмете, о котором пишу. Иногда влияет язык сна. Я обычно пишу по утрам, на раннем рассвете. Если в голове английский, то на нем хочется писать.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс отличается. По-русски – это как дышать, по-английски – как дышать в трубку под водой. Осторожность и размеренность вздохов. И еще одно – по-английски я продумываю стихотворение практически до конца перед тем, как начать писать. По-русски оно само растет, как кристалл. Но другим человеком я себе не чувствую.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Нет, не случается. Если не хватает понятия, значит его там не должно быть.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Вот это очень интересный вопрос для меня лично. Английский язык для меня гораздо более аналитический, он дает дистанцию по отношению к предмету. Английская традиция сухого письма меня научила «отжимать» и русские тексты. В стихах на английском не размазываешь лирические сопли, а думаешь. Плохо это или хорошо – не мне судить.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Я не перевожу, потому что мне скучно. Но иногда мне хочется написать о том же на другом языке, и тогда я беру тему и развиваю ее. Зачастую стихи получаются похожими, но никогда не идентичными.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Нет, макароническое письмо мне как-то не близко.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Да, конечно. Набоков. Я очень люблю его поэму из “Pale Fire”.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Наверное, на русские стихи уже мало что влияет. Раньше было. А на английские изначально почти ничего не влияло, потому что наследия как такового не было.

BEFORE DAWN

a bird of glass,
a bird with a scratched throat,
a bird that tries to tell it all at once,
a bird that turns its head when called,
a bird that’s pinned with hopes,
a bird O Woe,
a bird that must be turned up louder,
a tip-toed bird,
a bird that types,
a bird that strikes a match.

IT’S JUST…

…a note
from here which I can define as here
to dear you there, in the Land of Names.

So, here in the hills
under my feet
a rapid river –
as if alive –
eats gravel,
swirls
leaves and twigs,
avoids all common places,
doesn’t
— can you believe it? —
name names
say, freedom.
What’s freedom? you asked
(sarcastically, I guess).
– A lot of empty space,
not masked by names
or gender, like verbs in the local language.

Air alone above me,

and if there is a border –
it’s this transparent, braided, quick
between that grass
and more grass to the west.

THE SAGA

1st entrance:
the Chekhovs, the Priatkins, the Derzhavin twins, the practical Kotovs, every day shrinking babushka Dora, uncle Yura with a big dog, the Slivkins on the second floor, their parents on the third.

2nd entrance:
the Kitaikins, bandit Bludov with mother and grandmother, aunt Zoia from the “Sports goods” (with uncle Alyosha), Vanya Karamazov, us, Yadviga Kazemirovna, the Mandelstams, Natasha and Beso Orphanashvili, the crazy Rutkovskys, aunt Sonya with a sister just like her, the Margolins, the Bloks.

DOUBLE EXPOSURE. MOSCOW – NEW YORK

It’s time to go back to the beginning,
like in a tightly knit elaborate novel,
it’s time to go back to the beginning,
to get in, to stop at the car’s far end,
to drop the bag against the scary door,
and, keeping balance, hover
over the Map of Our City Subway.

And I will also tell you, having grabbed
the silver handle covered by a dozen
glittering fingerprints, and leaning over
(for I am near-sighted)
the Mighty Subway Map,
as if it were a star map – I will tell you:
an idle rider remembers nothing,
saves only losses.

I like the clear names of passing stations:
now it’s Seventy Seventh, and now –
already Forty Second, look.
How sweet the things that rest unnamed!
— like fingers running down the spine,
like rain that runs around but never names,
and washes off the dust of false resemblance.

In places, where rhymes don’t stay for long
– how sweet, how fresh these repetitions!
And if you see a ghost of message or,
God forbid, some hidden meaning – sweep
it away, like an annoying rhyme. Repeating
myself, I’ll say that as for repetitions,
for senseless similes, returns
and goings-back –

there’s nothing to them.
They’re but a warm light,
but precious stitching mutter.

… One day go down Fifth Avenue and find
a greenish goddess
(a hornless wreck, a bench, a shade)
with arms half-open, in a semi-circle.
Into the middle of this solemn gesture
a joker stuck a paper
– don’t you know the joke?
The headlines look Soviet.

How foggy this fall is! How badly
we’re bothered by the billboards on the road!
Nightmare can be magnificent, and more so,
if watched from an iron bridge with peeling paint,
and a maroon and huge and dusty sign
of the hotel looks like a board
“AHEAD TO COMMUNISM!”

Look, neither wandering, nor a sad attraction..,
like raindrops to a bird, like fingers to the spine –
quick, look here: feels funny, ticklish…
And I will also tell you that no one,
or so it seems – no one
is watching us from
above

IN MEMORIAM

Let me lose my loop, let a forest path fool me, let me be no good.

Let me lose the way to utter, that is, write, Hi, dear – again.

Let me lose the right to call you by that same Armenian name.

Let there be no mail, nor mailman, no common alphabet, no

letters, paper, stamps. Let me dig canals in monsoonal camps,

cut cedars and build pyramids. Let me sink in sand —

the last grain of what used to be you

THE RUSSIAN SENIOR BUILDING. NEWARK, NJ

Those who are younger-younger play their bingo,
those older-older dance their tango,
while the tan hallway rolls its carpet toward
the elevator with no final flight.

Stop – those revolving won’t all stop together
as they would want. As we would, I gather.
But – look: no, seriously, I’m no coward –
I just can’t stand fluorescent light.

All talking – stop! We just repeat verbatim.
(Remember – soul? Sounds like Art Tatum).
These hawks are going vegan
and their descent is slow.

I love them all, look up at them, unfolding
their otherworldly plumage, wings of matchless molding –
in sunset dust when feathers – stiff, unyielding –
lisp listlessly.

The 40-watt bulb swings – a hallway prefect –
while present turns into past perfect,
and perfect weather rolls, unopened, westward,
to that shining, shining clasp.

NEWSPAPERS ON THE PLATEAU

“Ah, Nature… Sure, Nature… And how about us?”
That’s Guildenstern and Fortinbras, they mutter
while dawdling by the door,
blocking the exit.
Behind the door – one hears hooves, a clatter.

Just like movers, carrying a grand-piano
upstairs – the glare, shine, and glow
of a big dead animal –
for those who’d play are gone.
… Like silt that horsemen plough

(I hear them beat the earth’s breast cracked with heat
the way children do)… that dust compressed and baked
plus Sunday papers blow away like sand – not now, no, later –
return to the valley’s groin, yet later, later
are squeezed from craters stained by red

So cover floors with papers, throw them on the basalt plateau,
or town square,
repeat your chords,
like a beginner jukebox, play:
all that you want, Horatio, is in the morning papers,

Yep, I am stubborn. Yep, I insist upon
and only sing what I’m standing on,
fall on the ground and hear the hollow heart below
encrusted granite shield —
Earth!

MESSENGER (Из восьмидесятых)

Вчера я увидал вас в интернете.
Как трудно разойтись в сети на свете!
Вы – вправду вы?

Ну что?
Ну?
Как вы жили?
Куда же вы сбежали
и жили ль вы?

Вы помните ль,
Вы все конечно помните
фонарики с мороза в темноте
в той комнате
с наколкой трещины на сером потолке.
А ель внизу
с немецкою звездой?

И как тогда старухи пальцы загибали
когда вы проходили через строй
как на подбор стоявших в коридоре
в их коммунальном пристальном дозоре –
и каждая в передничке, в платке –
всех, кто до вас тут был накоротке.
Как только усмехнулись, помню, вы.

Та гимназистка скромная повеса
Дос Пассоса читали – вы?
а пассы кто раздавал направо и нале-
то были вы под елкой в феврале –
крутили Окуджаву, а, увы,
не Галича?

В раздельном санузле
смывали ли ль вы
из черной от чифиря
иль даже безнадежней – чифиря?

А этот, что под Бродского картавил,
«Воротишься на родину» читал –
Он вас, поди, не очень-то жалел.
Что сталось с ним – узнать хотели вы?

Ведь это ты – судьбу от фонаря
и от закладки в польском детективе,
учила, с января до января
как серебро на страшном негативе
звенела
и по краешку Москвы,
трамвайная катилась, как пустяк?
А универ, безумие оград
чугунных?
как бежали –
ограда не кончалась –
и как опять опаздывали вы.

P.S. Я почитал посты –
прости – без спроса.
Вот как. Мы снова одного карасса.
Я рад.

P.P.S. Уже светло.
Погуглил вот, нашел другие фото
и ожило, мой боже, ожило.

Я разглядел окно и подоконник
и дождь летит, пригнувшись, точно конник
на расстояньи локтя, на восток –
зачем одна сидите вы вот так?

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском и английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский выучен, причем это был второй язык, которому меня учили. Дело в том, что первые два класса я проучилась в очень хорошей «французской» школе, но потом родители переехали на окраину Москвы, и меня перевели в английскую, других там не было, и так начала французского были потеряны – и пока что еще не обретены вновь.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Ну, по-русски понятно – как научилась писать, так и продолжала (с 4-х лет). Английский – примерно с 37 лет, но в течение ряда лет это были, скорее, самопереводы стихов или то, что можно назвать этим словом.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Сдвиг освещения, мышления и звука в сознании человека, помещенного в отличную от родной языковую среду.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Бесконтрольно, неосознанно, сам собой. Наверняка есть подсознательные предпосылки, но я их не анализировала.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс, несомненно, отличается, какие-то другие приводятся в действие силы и немного иначе работает мышление, иначе с автором взаимодействует саморедактор. А человек, конечно, тот же, может, немного более сдержанный и точный в английском. То есть, я и в русском стараюсь особо не распускаться, а в английском это происходит само собой.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Случается, и очень часто, и вызывает короткую, но сильную панику. Особенно если речь идет не о выученном английском, а о родном русском – хорошо известный эмигрантам страх, что забываешь язык, что он становится менее автоматическим – то есть, слова не всплывают сами, их надо добывать.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Отношение то же, но способ выражения этого отношения немного другой (см. п.6)

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Перевожу – то есть пересочиняю, только когда это интересно (и именно потому, что это интересно и даже увлекательно, ибо в большой степени невозможно), хотя происходит это нечасто. Но вначале это наступление было скорее вынужденным отступлением со своих позиций. Я имею в виду пересочинение на английском уже бывшего по-русски, когда я училась в аспирантуре (MFA) – об этом опыте я написала в статье, опубликованной в издании Colta.ru. Там это перемещение из оригинала в оригинал я определяю как «путешествие в минус бесконечность».

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Иногда, но не как принцип или метод, то есть, только если есть необходимость. Как и в устной речи или переписке, особенно быстрой, как в Facebook.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Конечно. Тот же Пушкин с его очень естественным переливанием из одного сосуда (французского) в другой. Но двуязычие того века (тех веков) – органическое, поэтому его принимаешь как данность – оно впечатляет и радует, но не вдохновляет: там были другие условия игры. Вдохновляет же – и это, конечно, неоригинально, но для меня это очень личный выбор, так что чего скрывать: Набоков, но не потому что так мастерски и органически это им написано по-английски, а как раз наоборот, потому что мастерство (и естественность) давались ему так нелегко, огромным трудом, вопреки распространенному мифу (см., в частности, его письма к Вере).

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Оно определяет абсолютно все вокруг того достаточно герметического панциря (или раковины), в который заключен в момент письма пишущий, то есть, определяет контекст – в той степени, в которой он освоен автором. Внутри же этого пространства, ограниченного панцирем, сочинитель остается наедине с собой и своим опытом (несомненно косвенно включающим и опыт культуры, но в моем случае значение этого последнего достаточно ограниченно и присутствие опыта природного (ландшафтного) явлено в гораздо большей мере).

FEELING SONNET 7.

Time’s fool, you have a красный рот. You know what I’m saying.

Also the lipstick rubs off easily.

Your body smells like a woman’s body, sometimes quite strongly.

Your pupils are like the black pearls of Madagascar. Look at how they sit inside their oysters, that is at their desks.

A blazon is that what this is. A night watch.

Does it tell time. What does it tell time.

Stop, mighty time! For my body is falling.

I wake up in the middle of the night and my body is falling. The Babylon of my body is falling.

My body is multilingual. It sticks out its tongues. They say the same thing. Ah.

It signs signs. Sign, rot. Enter by gate and the inside is rot.

Unbowed towers and untoward bowers, rot. Horsemen on mute squares with never a river, rot. Pictures pilgrims once venerated, rot.

Dead fountains smothered with foliage.

O time’s fool. I worship at all your altars. I worship at your красный рот. Ist das mein Rot oder dein Rot. What are you saying.

My altars alter. My altars falter. My altars totter. My body, my body, my body, the Babylon of my body is falling.

FEELING SONNET 12.

A is for avant-garde. G is also for avant-garde. E is also for avant-garde.

E is silent. It has been silenced. It has been silenced by the avant-garde.

There is a guard in the avant-garde. It guards the E. The E has been silenced.

It is a hard guard. It bears an arm. It is possibly full of ardor.

It sits in the A. It stands in the A. It sleeps in the A.

It looks over the V. The V is a pen. There is E in it. The E has been silenced.

There is a van in the avant-garde. Is the van avant-garde. Is the van equal to the
avant-garde.

Is the guard in the van. Is the van before the guard. Is the guard behind the van.

Is there E in the van. Is the van being revved. It is being revved exhaustively. There is no E in the van.

T is also in the avant-garde. Is it also silenced. It is differently silenced from E.

It is silenced differently. It is silenced guardedly. It is a T. Its silence is guarded

я
зык
ты
зи
я
ешь
ме
ня
ешь
ку
шай
ме
ня
без
дна
мыс
ли
ца
ах
ты
о
род
in
K

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на английском. Английский у меня довольно сложный. Он — американский, но я его намеренно расшатываю, вставляя старые слои языка, а также куски по-русски, или межъязыковые каламбуры. Сейчас, правда, играю между английским и немецким, потому что живу в Берлине. У английского и немецкого много общих языковых форм, но с разными значениями. Их сталкивать легче, чем английский с русским, где даже алфавит иной.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский — родной. Английский стал учить в детстве. Эмигрировали, когда мне было десять, и я уже немного говорил.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

По-английски я стал писать в школе, классе в девятом, к нам на урок пришел поэт и провел занятие. Но читал я в основном на русском, в смысле, что с русской поэзией у меня всегда были отношения получше. Поэтому я всегда писал между языками, даже когда писал только по-английски, без языковых игр.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Мы эмигрировали в 79, когда эмиграция отрезала тебя начисто от прошлой жизни. Все русскоязычные, с которыми я вырос, были билингвами. Если писать по-русски, поймут только они, а если писать по-английски, поймут все. Я до сих пор, когда встречаюсь с русскоязычными, которые не билингвы, слегка удивляюсь, даже когда это происходит в России.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

—

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

—

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Все время, даже в том языке, на котором в данный момент пишу. Я работаю со словарями, тезаурусами и энциклопедиями. Вообще, нехватка слова или понятия для меня большая тема, так же, как и непонимание.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Ну да, конечно, но и в одном языке тоже меняется, в зависимости от регистра, ну, или контекста вообще. Когда сопоставляешь и сталкиваешь слова, когда их ставишь в звукоряд, конечно их значения начинают ползти.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Я участвую в переводах себя на русский, но один не перевожу. Я начинаю слишком сильно ломать язык, народ на дыбы встает, С другой стороны, когда при переводе меня используется переводческий русский — не живой язык, а конвенционально поэтический—я сам на дыбы встаю.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?
Аск!

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Карл Орлеанский, у него английский иногда живой, хотя французский конечно живее. Гертруда Стайн, когда у нее французские ходы видны, или даже когда не видны. Немецкий поэт Ульяна Вольф, моя близкая подруга и переводчица меня на немецкий, ее опыты многоязычного письма, пожалуй, меня вдохновляют больше всего.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

У меня русское культурное наследие сильно влияет на мой английский, но я не пишу по-русски на английском, как это иногда делают. Но я и не компартментализирую, как это тоже иногда делают. Я сталкиваю.

SENTENCES

How I love it let me tell you since you ask
As the dictyostelium we’ve collected under our collegial microscope
As a completely unmetaphorical voice of visceral childhood recollection
So our circle’s subsequent celebrant shall pronounce for the common edification
I wished for my very favorite flavor and however did you know
As the natural unpolished speech in the world
Any profession that demonstrates my strength of conviction
As a metaphor for how to write about memory
But remember it is all a simulation you can never know for certain
As like the travel magazine’s chirpily objective description
As I and you are he and me so we all come together
As mere form of poetic description, full of rhythm and soundplay
We all remain oxen free just so long as you can say anything we like
All we ask is give us a grey mist on the sea’s face that and merry yarn enough

LOVE POEM (The Object of Affections)

My love has lungs
and fingerprints
and microflora-filled intestines,
knuckled, white-pressed, nervy little fists,
and nary a gene
that’s not recessive.

My love has knees
and rounded calves
and crooked darling digits, splayed awry.
O, count the orifices!
– there’s that darting tongue
of birthdaycandle razorwire.

My love has tits
and shoulderblades
and little feet that inward turn,
ramrod hips,
a heart that beats,
the rending breath
that in my innards burns.

CRACKING

To be shorn well-locked and true
In the sheltering manifold of the unparted
Waves of what knot after knot is forever
Snarling out only the one false combination
To no other thing under the unrisen and sightless sun

To return to turn to look back in instinctive recognition
On and on to safe arbors and on the river
Running in tacit plastic peace a space
Rippling in place and on and through
That locus it is one still enfolded in jeopardy
Of murderous distended suspense of animation
Of the mechanical replaying of a simple dream
In which one keeps retracing steps to locate
A trace of one’s native neatly pale-limned figure
Stranded to the skull in sea-grass wafting
Stranded bones swaying in hypnotic concurrence
To the long practiced siren-call of the undistressed
Before wind on the water the turn of the sundial
Loosing the concealed antique tumblers
Granting prophecy or depravity
Tremulousness or temerity
You either will – or not.

ОПЫТ

Историю поведать нужно.
Из утробы тепла и от дней однотонных ушел,
От очага подальше – печенек, родни, милоты и уюта.

С копьем отправился туда, где произвол,
Гнев и смерть секлись люто,
Воином биться с братьями и забытьём.

Там с народом, таким мудрым и грубым, я вкупе
Опустился – вглубь, во мглу царской шахтной темницы;
Тут спящий глашатай роняет семя рождающейся бури.

Примкнул к кораблю экспедиции
В сердцевину тропической тьмы
Там, где слиты немытые мифы и люди.

В краю, где чужих и наших осаждают впритык,
Посреди обреченных повстанцев читаем
Как разыгрывается удел человеческий… стало быть.

Курятся холмы чужеродного края.
Умирал, молчалив – маниакально, от ревности,
Любопытнейшие феномены повторяя.

После огреха, плевка верховного (налицо околесица)
Скрылся в лесу, сомнительный, главарем-прощелыгой
Приступил к принципиальной правды вершению.

Островок одинокий на долгие страшно годины
На собственный лад ум устраивал жизни порядок
Там и снился мне старик с колокольчиком, свечкой и книгой.

Ведь на этом берегу кто-то да живет.

КТО В ТЕРЕМЕ ЖИВЕТ

Владимир Великий и Ярослав Мудрый,
Боголюбский, Большое Гнездо, Калита,
И где-то там Невский… и где-то Донской…
И Иван (иль Василий), кто Третий, Великий,
Да Иван наш Четвертый, да, тот же, что Грозный,
Из другой, простите, оперы – Борис Годунов…
А там Петр, – и первый, и снова Великий,
Екатерина Великая, хотя и вторая,
Александр Сергеевич Пушкин
И Гоголь,
Там за ним – Достоевский, а далее – Толстой,
Затем Чехов и Блок,
А потом же Ильич,
Вместе с Лениным – Троцкий,
Джугашвили, ну, Сталин,
И Хрущев, потом Брежнев,
Наконец – Горбачев,
Мельком – Ельцин, вот Путин…

[БЕЗ НАЗВАНИЯ]

Злободневностью звеня,
Нос вздерем перед зарёй
(о закатах нет и речи).
Речь о том, чего не делать –

То дело пылью коки бесит,
То не предвидится и плачем,
Или каркаем, как кречет,
Что потерянный в подотделе ипотек.

И холодильный список
Рябью песочной мерцает
Штабелем шпал озадаченных
Уходящей железно дороги
В царство мертвых и живых.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском, на английском, побаловался в разное время на французском, украинском, валлийском. Часто – на суржике из этих компонентов, впоследствии выстраивается сообщение на избранном языке.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Да, почти все. Если правильно подойти к родному языку, то даже и он подпадет под категорию «выученных».

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Или в университете/аспирантуре, или ситуативно, когда приходится по той или иной причине взаимодействовать с новым языком, или же просто так, для себя.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Постановка вопроса уже словно предполагает, что процесс течет от конца к началу. В жизни все наоборот, ответ один: побуждает к этому то, что возникла идея, замысел на этом языке.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Жизнь в мире этого языка – внутренняя, внешняя, общественная, личная, умозрительная, практическая, политическая, читаемая, воображаемая — приводит к возникновению интересу/желанию/необходимости что-то написать. На этом языке. В этом смысле собственно и не приходится ничего выбирать.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Пространный, широкий разговор, которым и является искусство на каждом языке, в мире этого языка – свой. Разговоры эти пересекаются сегодня больше, чем обычно бывает в истории, но суть при этом остается неизменной. Реплики на разных языках – разные, потому что разговоры разные.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Кажется, нет. А когда занимаешься переводом, то – да, конечно.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Наверняка. Надо об этом подумать!

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Нет, пусть это другие при желании делают. А бывает что-то, что могло бы показаться похожим на это. Иногда «суржиковые» произведения становятся произведениями на разных языках. Переводов в таких случаях нет, все тексты – оригиналы.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Почти никогда. Обычно это не очень красиво. Для кого бы такое писалось? Однако в определенной обстановке такой ход может быть к месту, запросто. Если замысел требует именно этого.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Вдохновляет абстрактно? В том смысле, что их достижение вызывает восторг? Конечно. Очевидные примеры – Набоков, Конрад…
А если речь идет о прямом влиянии, то… а может быть и да. Можно сказать, например, что провалы что-то нам говорят. Провалы – скажем, Бродского на английском, или (положим) Рильке на русском. Почему так получилось? Несостыковка говорит о многом. Набоков самый удивительный пример, напротив, успеха, но и там своего рода «провал» – при сопоставлении русского и английского текстов Лолиты, мне стало ясно, что хоть английский у Набокова прекрасен, «экстатичен», как говорил Чивер, по-моему, все-таки он не совсем понимал, не совсем правильно чувствовал стиль, который он-то и создал на английском. Все эти случаи действительно любопытны. И полезны.
Хотя в конечном итоге значение в целом имеют исключительно осмысленность и блеск результата.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

В огромной степени. Это и есть контекст, в котором живет (почти что в биологическом смысле слова) письмо, словесность, поэзия, проза, литература. Разговор ведется в контексте, включен в контекст, исходит из контекста, «происходит» как проявление этого вечно развивающегося контекста, а потом становится неотъемлемой частью этого контекста.

НЕБОЛЬШОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

«Одуванчики» («dandelions»), «битва гладиатора и цветка» («the wrestle of a gladiator and a flower») и «Венера» («Venus») переведены с английского на русский. Стихотворение «DNA Results» («результаты текста ДНК») придется оставить без перевода – по край мере, в настоящее время. И наконец, «Обманщик» («Catfish») – стихотворение, переведенное (мной же) с русского оригинала на английский.

DANDELIONS

surprise!
a beautiful usurperess

dandelions
are ours

beautiful flowers
made of iron
spikes, touch them
and splinter
your finger
with a rusty needle

ОДУВАНЧИКИ

сюрприз!
прекрасная узурпаторша

одуванчики
все наши

прекрасные цветы
сделанные из железных
колючек, дотронься
и занози
свой палец
ржавой иглой

THE WRESTLE OF GLADIATOR AND A FLOWER

gladiator, face your death

I am a beautiful gladiolus

gladiator, I am back

I am a daffodil, eerily dandy

gladiator, you are nihil

I am a glorious orchid, gladiator, dark and radiant,
I am a wondrous oleander

you are a dead man, gladiator

БИТВА ГЛАДИАТОРА И ЦВЕТКА

гладиатор, видишь, смерть

я прекрасный гладиолус

гладиатор, я вернулась

я – нарцисс, прекрасно странный

гладиатор, ты ничто

я прекрасная охидея, гладиатор, темная и сияющая

я – волшебный олеандр

ты – мертв, гладиатор

DNA Results

“My DNA results just came; it’s official”
-Twitter meme

G            I’
L     M
A
D       D
A            I
F            A
F      T
O
R     D
F             I
A             L
C      E
E
R      Y
I             O
L             U
Y      R
D
E    A
A            N
T             D
H        Y

VENUS

No, never mind,
No one
Is made of sand,
No river could be set
On fire, I
Would not kill an ant,
Orpheus ascended the Aid
To cast the last glimpse at Eurydice,
And a cactus in an antique ceramic pot
Grows under the warm sun
And blooms of purple, its tentacles wave into
A strange sculpture, which in the semi-dark
Reminds me of Venus; all reminds me of Venus,
Except for Venus,
Which reminds me of Mars.

ВЕНЕРА

Неважно,
Никто
Не сделан из песка,
Река
Не может быть
Подожжена, я
Не убила бы и муравья,
Орфей спустился в Аид
Бросить последний взгляд на Эвридику,
И кактус в старинном керамическом горшке
Растет под теплым солнцем
И цветет пурпурным, щупальца распустив и заплетя
В странную скульптуру, что в полутемноте
Напоминает мне Венеру, впрочем, всё
Напоминает мне Венеру, кроме
Венеры,
Которая напоминает мне о Марсе.

CATFISH

One girl had a friend in Missouri.
He sent her portraits of Missouri tigers,
all tigers looking alike
and looking like the girl’s friend—
the friend sent
self-portraits
passing them on for the portraits of Missouri tigers.

ОБМАНЩИК

У одной девочки был друг в Миссури.
Он слал ей портреты миссурийских тигров,
тигры все похожи друг на друга,
и на друга девочки все похожи — автопортреты
шлёт друг девочки девочке,
выдавая их за портреты миссурийских тигров.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на трех языках: русском, украинском и английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Мой основной язык – русский. Я родилась и выросла в России. Однако, каждое лето я проводила у бабушки, в прекрасном Украинском селе Дударков. Моя мама выросла там. Отношения с украинским языком в семье были непростые. Бабушка говорила на украинском, ее дети обращались к ней на украинском, а между собой и со своими детьми разговаривали на русском. Говорить на русском поощрялось, а вот говорить на украинском нас расхолаживали. Украинский высмеивался, вышучивался. Украинский ассоциировался с деревенским, необразованным, отсталым. Русский, напротив, с городским, образованным, передовым. Всё это делалось понятным непрямым образом. Дихотомия не объявлялась, но подразумевалась. На дворе стояло позднее Советское время. Много позже мне стало понятно, что это была стандартная ситуация для колонизации, в которой образованный колонизатор говорит на языке, превосходящем язык колонизируемых, а то, что происходило у нас в семье, называется «сменой кодов», когда много раз на дню, иногда в течение часа, люди много раз меняют регистры разговора, общаясь со своими различными родственниками, в зависимости от того, какой у них социальный статус в данной иерархии. Украинский язык мой далек от совершенства. Говорение на украинском не поощрялось, но я читала на украинском и, конечно, воспринимала его на слух. Чтение на украинском не было актом какой-то «гражданской сознательности» – я была компульсивным читателем и читала всё, что попадалось. В доме были газеты и журналы, а также прекрасная библиотека – собрание классиков русской и украинской литературы. Моя самая юная тетка, Людмила Кузьменко – филолог и многолетний преподаватель в школе. Она закончила педагогический институт по русскому языку и литературе, а преподавала уже украинский. Украинский язык и литература преподавались в школе и ранее, но в Киевской области, по-видимому, им уделялось не столь большое внимание, как русскому языку и литературе. Я говорю на украинском с сильным русским акцентом и большой примесью руссифицированных форм. На этом же украинском я и пишу – очень редко и немного. Я написала всего несколько стихотворений на украинском, но считаю этот опыт важным для себя и считаю опыт своего взросления билингвальным. С большим опозданием я осознала, что являюсь «наследственным» носителем украинского языка. Украинский язык всегда будет мне дорог, и я всегда буду лелеять мечту о том, чтобы заговорить и записать на нём в полную силу, но увы, многие возможности упущены навсегда.

Что до английского, я учила его в школе и искренне не любила уроки языка, которые по сути были уроками грамматики и скучных школьных заданий. Я с ужасом осознала лет в четырнадцать, что если я собираюсь поступать в МГУ, мне придется сдавать экзамен по английскому. Я уговорила родителей купить мне курс Илоны Давыдовой – был тогда такой широко рекламируемый шулерский курс. Помню, Сергей Есин его рекламировал по телевизору, и говорил что-то о том, что самостоятельно он учит язык уже более двадцати лет, и курс Илоны Давыдовой ему удивительно помог. Создатели курса утверждали, что, помимо звука, записывают на магнитные кассеты какой-то сверхъестественный гипнотический сигнал, который помогает запоминанию. Это, конечно, была чушь. Тем не менее, я сделала неплохой выбор, как выяснилось, поскольку английские фразы были записаны носителями языка. Десяток кассет (или около того) я заслушала до дыр. Я учила английский в том же Дударкове, целое лето я слушала кассеты, как зомби, и долбила грамматику. Второй курс той же Илоны Давыдовой включал отрывки из классических произведений, прочитанные на русском (трата времени) и на английском. Я прокрутила и эти кассеты миллион раз. Там были отрывки из «Лолиты» и, кажется, «Войны и мира». Это было долгожданным вступлением в мир английского языка. До письма на английском оставалось семнадцать лет.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Я начала писать на русском в раннем детстве. С детства я знала, что буду писателем.

Я знаю дату, когда начала писать на английском языке. Это случилось 11 ноября 2012 года. Хоть и до этого я писала сочинения для разных случаев, я считаю день, когда я написала первое стихотворение на английском языке, днем начала своего письма на английском. К тому времени, я уже около двух лет жила в англоязычной среде и много читала на английском. Писать на русском вне языковой среды мне было чрезвычайно трудно. Ничто не дрожало, не вибрировало во мне. Когда это нечто задрожало и завибрировало на английском, стихотворения полились потоком – таков был мой способ освоить язык. Я радовалась каждому дню, приносящему всё новые и новые идеи для письма. Может быть, это странно начать писать на языке со стихотворений. С другой стороны, стихотворения не подвластны никаким долженствованиям. Поэтому писать было легко.

Я стала писать на украинском в 2014, когда между Россией и Украиной началась необъявленная, «гибридная» война. Война это прошла прямо по мне, хотя я и была географически удалена от событий. Письмо на украинском было попыткой сшить мою расползающуюся идентичность по кускам.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

О мотивах письма на том или ином языке можно говорить много. Однако, всё это будет лишь рационализацией. На самом деле мы не знаем, что побуждает нас писать на том или ином языке.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Возможно, выбор языка и вовсе не выбор. Письмо происходит само по себе – или не происходит. Нет, конечно, в определенных случаях можно сказать, почему и как автор выбирает тот или иной язык. Например, я отвечаю на эти вопросы на русском (отмахиваясь от английского, который предлагает более удачные обороты). А Ph.D. диссертацию свою пишу на английском, потому что именно на английском мне предстоит ее защищать. Письмо на украинском не является частью моей рутины письма, и это предмет моих сожалений. Я расшифровываю «устные истории» или, как я называю их, «устные географии», собранные в Сибири, на русском языке – потому что если расшифровать их сразу на английском, непередаваемая фактура речи будет навсегда утрачена.  Однако, я перевожу их на английский – в сжатом виде, самую суть – потому что на русском англоязычный читатель никогда не получит к ним доступ. И так далее. Но когда дело касается свободного письма, а не сектора работы (а свободное письмо я люблю больше всего), то выбор для меня часто зависит от первого слова, от фразы, приходящей на ум, а еще от того, каким я воображаю в данный момент своего читателя. Потому что мои англоязычная и русскоязычная воображаемые читатели очень разные, и я пишу для них совершенно по-разному.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс письма на разных языках, действительно, различный, поскольку активирует разные аспекты личности. Например, украинский язык для меня невозвратно связан с моим детством, с самыми прозрачными, чистыми, летними воспоминаниями. Как-то режиссер арт-хаусного кино в Техасе сказал мне, что на испанском он очень веселый человек, а на английском люди не понимают его шуток. Я это очень ясно почувствовала, потому что юмор – это, наверное, последняя область перевода, последний рубеж невозможности перевода. Я могу сказать, что мое письмо на русском гораздо более «реалистическое», чем на английском. Это зависит от языкового контекста, не только от автора. Краем письма, его границей, на русском и на английском языке являются разные вещи. Соответственно, в зависимости от того, на каком языке идет речь, автор будет исследовать разные области письма. Пишущая персона бесконечно многообразна и различна даже в зависимости от того, о какой, к примеру, платформе или о каком медиуме письма идет речь – пишет ли автор в Твиттер или от руки в тетрадку. У меня много рутин письма. Я пишу каждый день многими различными образами, в разных жанрах. Я не всегда знаю, что такое я в каждом конкретном случае и зачем оно.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Со мной это происходит постоянно. Причем, если сначала русские выражения предлагали себя в качестве альтернативы в процессе письма на английском, то сейчас происходит обратное. Многим вещам бывает трудно подобрать точный синоним в другом языке. Очень часто эта синонимичность приблизительная, и о многом невозможно сказать на другом языке в точности так, как это было на языке оригинала. Приходится ежеминутно пересотворять миры.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Языковые конструкции на самом деле часто довлеют над тем, как мы думаем о предмете. Лингвист Беньямин Ли Уорф отметил эту особенность, возможности и невозможности языка, вещи, которые язык позволяет и не позволяет. Положим, на русском невозможно сказать «я встретил соседа/соседку» и оставить пол соседа или соседки в области нерассказанного. На английском же невозможно в данном предложении передать информацию о поле без дополнильных лингвистических девайсов. В русском языке, я укоренена в классической литературе, прочитанной на языке оригинала и усвоенной в раннем детстве. Англоязычную классику в оригинале я читала уже во взрослом возрасте. Соотносить эти вещи чрезвычайно трудно. Но помогает непрестанная практика двуязычного письма. Между англо- и русскоязычной культурной территорией всегда идет напряженный культурный диалог. Участвовать в нем и медиировать процесс помогает понять, что многие вещи, которые дискурс якобы описывает, в действительности конструируются в дикурсе. Мысль не нова, еще Фуко озвучил ее в «Археологии знания», но когда постоянно ныряешь из языка в язык, видишь это воочию на множестве примеров.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Мой сознательный выбор – не переводить себя, потому что говорить дважды одно и то же мне неинтересно. Не интересно разгадывать кроссворд, подбирая точное соответствие, когда в то же самое время можно написать нечто совершенно новое. Однако, я переводила себя для разных оказий и для экспериментов с английского на русский и с русского на английский. Резюме: то, что написано на английском, востребует совершенно другого образного ряда на русском, как верно и обратное. Я вчуже восхищаюсь людьми, которые способны переводить сами себя или придают своему тексту такое значение, так верят в его законченность, что способны взять свой собственный оригинал за некий канон. Но – я переводила несколько русских фрагментов для своей рукописи «Осколки утопии» (Debris of Utopia) на английский. Конечно, отступая от оригинала. Такое письмо одновременно на двух языках может быть продуктивным. Так Набоков писал свои «Другие берега» (Speak, Memory), по крайней мере, в нескольких эпизодах, где русский текст обогащал английский и наоборот. Но Набоков также переводил и свои собственные тексты, потому что верил, что лучше него никто не сделает. Он предъявлял огромные требования к переводчикам и был вечно недоволен их работой, касалось ли это его произведений или других вещей.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, у меня есть опыт совмещения различных языков в одном тексте. Это некий огромный и бесформенный текст, поток сознания, в котором я насладилась различными способами письма, и который колеблется между прозой и поэзией. Он называется «голограмма и фламинго, наложенные друг на друга» (или «одно на другое»? hologram and flamingo, superimposed). Это очень странная вещь. В ней фрагменты русского без перевода были, на мой взгляд, уместны. У них была функция графически работать в тексте.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Для меня основной надоедливой двуязычной, а точнее, троязычной музой (поскольку он писал и на французском) является, безусловно, Владимир Набоков. Однако, я не большая поклонница его как автора. Я считаю Набокова поэтом, а не прозаиком. Но поэтом он был именно в прозе, поскольку его стихотворные опыты, включая опыт перевода «Евгения Онегина», это какая-то коллекция засушенных бабочек.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Во многом, я считаю себя переводчиком, посредником между мирами. Я не занимаюсь профессиональным переводом, но мои тексты – переводы с языка несуществующего на язык существующего. То, что я могла ознакомиться с английским письмом в оригинале – литературой, философией, и, не в последнюю очередь, социальной наукой, включая, но не ограничиваясь социо-культурной антропологией, было огромной привилегией. Социо-культурная антропология на английском языке – это не сухой дискриптивистский вид письма, но тоже своего рода литература, часто приверженная определенной поэтике. Начиная писать на английском, я использовала уже знакомые мне к тому моменту практики и приемы письма на русском. Подобным же образом, освоенные на английском вещи влияют на продолжающееся русское письмо. Это касается как формальной стороны – жанров, форм и образов письма, так, безусловно, и мировоззренческой. Вопрос языка – это вопрос контекста. Существуя в смещающихся контекстах, на многие вещи смотришь по-иному, не так, как раньше, и не всегда эту инаковость и смену можно объяснить и приписать чему-то конкретному. То ли, что язык диктует формы мысли, то ли, что вы назвали «культурным наследием», влияет, или сказывается расширение горизонтов опыта? Может быть, влияет все вместе и затем еще что-то, не названное?

Fishing at Montsalvat

РЫБАЛКА В МОНСАЛЬВАТЕ

Автомобиль повернул, следуя извиву горной дороги, и взору Греве предстал белый замок. Воздушный, с изящными башнями и округлыми арками дворец венчал самую верхушку отвесной горы, сияя на фоне поросших сосняком мрачных изломанных скал. Дорога петляла, поднимаясь вверх, к этому сверкающему замку, чей силуэт вырисовывался на ярко-голубом небе. Все вверх и вверх поднимался доктор Парцифаль Греве по крутому серпантину, возносясь к своему царственному пациенту, который ожидал его там, в блистающем замке на вершине горы.

Греве неподвижно сидел на заднем сиденье. Его седая раздвоенная борода вольготно покоилась на груди, большое дородное тело было свободно и расслаблено. Только голубые глаза пристально следили за проплывающим мимо ландшафтом. Зоркие эти глаза немедленно углядели разительный контраст между великолепным замком и окружающей его безотрадной местностью. Кучи мусора вдоль дороги и в запустелых полях, желтые осыпающиеся сосны, пораженные неизвестным недугом, брошенные дома с провалившимися крышами, жители, глядящие со страхом и тоскою, – путь его пролегал через бесплодные земли.

И вот наконец замок Монсальват вырос перед ним.

У огромных чугунных ворот с двумя башнями по бокам выстроилась в ожидании – кажется, бесконечном – вереница автомобилей. Ворота были закрыты, но стоило появиться автомобилю Греве, как гигантские створки дрогнули и медленно распахнулись, пропуская машину во внутренний двор, обрамленный изумительным садом. Вблизи точеная красота Монсальвата выглядела совсем по-другому. Замок оказался громадным, гнетущим и совсем не белым – скорее светло-серым. Автомобиль подъехал к колоссальному пятиэтажному кубическому зданию с высокой остроконечной крышей –самому древнему строению в замке, где располагались жилые покои.

На подъездной аллее ожидала группа мужчин. Один из них, пожилой, обходительный, с седыми бакенбардами, выступил вперед и с приятной улыбкой произнес:

– Добро пожаловать в Монсальват, доктор Греве. Я – граф Карл Гурнеманц фон Ноймайр, премьер-министр его величества. Благодарю, что так быстро откликнулись на мой зов.

– Ваше превосходительство, – с поклоном отвечал Греве, – мне хорошо известно, что это вопрос исключительной срочности, поэтому я отложил все дела и немедленно выехал сюда.

– Крайне признателен за это, доктор, – произнес фон Ноймайр. – Его величество король очень нездоров, посему вопрос и впрямь не терпит отлагательств. Вам сейчас же покажут вашу комнату. Отдохните немного после долгой дороги. Я буду ждать вас наверху через час. Нам следует многое обсудить.

Комната Греве располагалась в западном крыле замка, которое выходило на близлежащее горное озеро, Корбинзее. С каменного балкона открывались потрясающие виды на озеро, нежно-голубое, все в легкой дымке, раскинувшееся под лазурными небесами. Дверь на балкон была открыта – и свежий, душистый ветер с альпийских лугов гулял по комнате. Греве закрыл дверь и стал в задумчивости, глядя на озеро.

Он знал, что власть короля не простирается за дальний край озера, который был западным пределом королевства. Монсальват был крошечным государством, состоявшим лишь из замка да нескольких горных деревушек. Сотни лет его границы были закрыты для всех чужеземцев, и мало что было известно о том, что происходит за этими непроницаемыми рубежами. Знали лишь о том, что правитель королевства болен – болен уже много лет, и никто не может ему помочь.  Когда-то король повелел созвать всех знахарей и лекарей, и мужчин, и женщин, но не было из них ни одного, кто сулил бы ему выздоровление. И поскольку ни один местный лекарь не мог ему помочь, король позвал лекарей из-за рубежа, и многое множество целителей прибыло, чтобы осмотреть его, но никому не удалось придумать, как справиться с его хворью.

Так что Греве давно знал, что скоро его призовут в Монсальват. И он терпеливо дожидался этого далекого зова, сидя в своем большом доме на одной из самых тихих венских улиц, который казался ему таким пустым уже несколько лет, с самой смерти жены. И вот наконец зов прозвучал. Время настало.

Странным образом он не чувствовал усталости после долгой дороги. Голоден он тоже не был, оставив нетронутым обильный обед, изысканно сервированный для него на маленьком столике. Напротив, он ощущал необыкновенную бодрость и собранность, словно накануне важного экзамена, и он едва смог дождаться, покуда минет час, и он может спуститься вниз, чтобы встретиться с графом фон Ноймайром.

Наконец явился ливрейный лакей и провел Греве сводчатым, похожим на галерею коридором в огромную, великолепно отделанную гостиную, где уже ожидал его премьер-министр со своей свитой. Стены гостиной были расписаны фресками и убраны гобеленами, запечатлевшими турнирные сцены и облаченных в доспехи рыцарей.

– Это наш Зал рыцарей, –  с любезной улыбкой произнес граф вместо приветствия. – Его величеству нравится все, что связано с рыцарями.

– Эти фрески великолепны, – восхищенно отозвался Греве.

Фон Ноймайр согласно кивнул.

– Надеюсь, вам удалось немного отдохнуть, – сказал он.

– О да, вполне.

– Очень хорошо. Вы с нетерпением ждали вас, доктор Греве. Королю уже сообщили о вашем приезде – он ожидает вас.

Греве взглянул на фон Ноймайра, потом на окружавших того придворных.

– Если не возражаете, я хотел бы задать несколько вопросов перед тем, как осмотреть пациента, – сказал он.

– Разумеется.

– Пользуется ли его величество услугами докторов?

– Ах да, – произнес премьер-министр. – Я должен был рассказать об этом прежде, чем торопить вас на встречу с его величеством. Скажем так, у короля было много докторов. Не ошибусь, если скажу, что все врачи из Монсальвата, один за другим, перебывали в этих стенах, пытаясь излечить короля. Увы, это не удалось никому. Тогда мы стали приглашать других, но уже из-за границы – и те точно так же не справились, по вполне понятным причинам.

– Но кто пользует его сейчас?

– К сожалению, никто. И это одна из причин, почему мы пригласили вас, доктор Греве. Сейчас нам нужен настоящий авторитет в своей области.

– То есть все те врачи оказались…

– Буду с вами откровенен, доктор Греве, – сказал премьер-министр. – Большинство оказалось обычными шарлатанами. Как ни печально, мой предшественник на этом посту был слишком мягок и доверчив – или, быть может, слишком жаден. В итоге нам необходимо не только поправить здоровья короля – необходимо поправить нашу репутацию. Вы же заметили машины перед воротами?

– Конечно.

– Эти коновалы обложили нас со всех сторон, пытаясь проникнуть во дворец всеми правдами и неправдами. Кажется, они до сих пор уверены, что им удастся перехитрить нас. Боюсь, нам придется применить силу, чтобы их изгнать.

– Вам надлежит действовать со всей решительностью, – сказал Греве. – Я много сталкивался с такими людьми. Это стервятники. Я рад слышать, что вы намерены покончить с этим злом навсегда.

– Именно так, доктор Греве, – сказал премьер-министр. – И на моей стороне весь совет министров, готовый всецело поддержать это решение.

После короткой паузы Греве спросил:

– Но ведь это же в первую очередь решение короля?

– Безусловно.

– На ваш взгляд, его состояние ухудшилось после вмешательства горе-докторов?

– Мне кажется, он и вправду еле это выдержал, – кивнул премьер-министр. – Я не врач и не могу оценить их методов, но некоторые лекари советовали втирать в его рану ртутную мазь. А один прописал медовую диету.

– Медовую?

– Именно. Его величеству надлежало есть один мед, и больше ничего.

– Боже правый! – вырвалось у Греве. – Но зачем он это прописал?

– Ответ очевиден, – ответил премьер-министр. – Мы слишком доверились недобросовестным людям. Посему сейчас дорога каждая минута. По моему скромному мнению, дело не в его ране. Она – лишь следствие. Все идет из его головы. Возможно, он просто противится лечению – по неизвестной мне причине. Назвать ее должны будете вы, доктор Греве. Мы наслышаны о ваших новаторских методах. Вашей изумительной архетипотерапии. И я прошу вас применить ее, прошу от имени всего королевства.

Однако прежде чем Греве успел ответить, дверь распахнулась, и в комнату ворвалась высокая, стройная, красивая женщина. Она была бледна и заметно встревожена.

– Граф, – произнесла она, задыхаясь, – мне сказали, что в замке посторонний. Кто этот человек? Что он здесь делает?

– Ваше величество, – отвечал премьер-министр, – позвольте представить вам доктора Парцифаля Греве. Мы с вами обсуждали его визит несколько дней назад.

– А! – вымолвила королева, приходя в себя. – Рада знакомству, доктор. Так вы наконец прибыли.

– Да, ваше величество, – ответил Греве с поклоном. – И теперь полностью в вашем распоряжении, ваше величество.

– Прекрасно, – произнесла королева. – Но что держит вас в этом зале? Пойдемте же. Вам нужно осмотреть его немедленно, доктор Греве.

– Собственно, мы обсуждали методы лечения, примененные другими докторами… – начал граф.

– Нечего об этом беспокоиться, – перебила его королева. – Пойдемте быстрее. Нельзя тратить ни минуты.

Королевские покои располагались на верхнем этаже в восточном крыле дворца – путь туда лежал через бесчисленные коридоры и галереи. Изнутри дворец казался еще больше, чем снаружи, – лабиринт переходов, лестниц и залов, некоторых – совсем заброшенных, некоторых – со следами незавершенного ремонта и мешками штукатурки вдоль голых стен. Наступил вечер, и за окнами уже сгустились сумерки, но дворец был ярко освещен, хотя и пуст. По пути в восточное крыло им не встретилось ни одной живой души.

Наконец они добрались до высоких позолоченных дверей. Королева с силой толкнула их, и они вошли внутрь.

За дверями была маленькая душная комната. Прямо напротив дверей на кровати лежал король – глаза его были закрыты, большая спутанная борода уставилась прямо в потолок. Он дышал шумно, с трудом. Комнату наводнял отвратительный запах гниющей плоти.

Королева приблизилась к нему и позвала:

– Лютц!

Он не пошевелился.

– Лютц, дорогой!

Король открыл мутные глаза.

– Августа, – проговорил он.

– Да, дорогой?

– Воды.

Она принесла ему воды в чашке, и он осушил ее одним глотком.

– Лютц, пришел доктор, – сказала королева.

– Еще один? Вышвырни его к чертям!

– Это другой, хороший, которого мы ждали.

– А есть хорошие? – проворчал король. – Ладно, пускай подойдет.

Греве выступил вперед и поклонился. Король смерил его долгим взглядом.

– Тебя я еще не видел, – сказал он.

– Мне еще не приходилось здесь бывать, ваше величество, – ответил Греве.

– Что удивительно, правда? – сказал король со смешком. – Меня навестили коновалы со всего мира, а единственный настоящий специалист до сих пор как-то не заезжал. Как нам удалось разминуться?

– Мы не разминулись, – сказал Греве. – Я здесь и готов помочь.

– Не поздновато ли?

– Об этом я смогу сказать через несколько минут. Позвольте осмотреть вас, ваше величество.

При помощи королевы и премьер-министра он стянул с короля исподнее, невольно морщась от чудовищного запаха. Под исподним обнаружилась несвежая, испачканная гноем повязка. Когда Греве удалил ее, перед глазами его предстала страшная распухшая нагноившаяся рана в паху короля. Греве непроизвольно отшатнулся.

– Что, не нравится? – прохрипел король.

– Боже! – пробормотал Греве, глядя на язву. – Могу ли я спросить, как долго вы больны, ваше величество?

– Целую вечность.

Греве не мог оторвать взгляда от раны. Никогда за свою долгую медицинскую практику ему не доводилось видеть таких жутких язв. Король наверняка испытывал страшные мучения. Греве сказал ему об этом.

– Да ничего я не испытываю, – бросил король небрежно. – Привык уже. Иногда, конечно, досаждает, а потом могу неделями не вспоминать.

– Невероятно, – произнес Греве. – Невероятно.

– Ну да, – сказал король. – Предыдущий доктор тоже это сказал. Перед тем, как я приказал выкинуть его вон.

Греве помог королю принять сидячее положение. Сейчас тот выглядел лучше, словно уже получил какое-то лечение и теперь пошел на поправку. Его карие глаза блестели от возбуждения, большой крючковатый нос покраснел.

– А ты, доктор, я вижу, староват, – заметил он. – Я и то выгляжу моложе.

И он засмеялся. Греве еще не наложил новую повязку, и рана оставалась на виду. Однако король, казалось, этого не замечал. Он продолжал веселиться.

– Хорошо, – произнес Греве. – Хорошо, ваше величество. Позвольте мне обработать рану. Будет немного больно.

– Боль! – произнес король презрительно. – Что ты знаешь о боли?

Греве бросил на него строгий взгляд.

– О боли я знаю очень много, ваше величество, – сказал он. – Я ведь все-таки врач.

Он попросил премьер-министра, чтобы послали за теплой водой, и открыл свой чемоданчик. Король наблюдал за ним с ироническим выражением.

– Ты в точности как все остальные, – неожиданно заметил он.

Греве не мог больше этого сносить.

– Помолчите, ваше величество! – взорвался он, однако тут же взял себя в руки и произнес тише: – Старайтесь не говорить много. Это истощает.

– О да, конечно, – согласился король с горькой улыбкой.

Греве занялся обработкой раны. Король возопил от боли.

– Я говорил вам, ваше величество, – произнес Греве.

– Больно! – каркнул король. – Но не думай останавливаться.

– И не думаю, – ответил Греве. – Даже не думаю, ваше величество.

Окончив перевязку, он выпрямился и посмотрел на короля.

Тот улыбался.

– Лучше, – молвил он. – Много лучше. По крайней мере ты умеешь очищать раны.

– Каково ваше мнение, доктор? – с тревогой спросила королева.

Греве не ответил. Он вглядывался в темное окно, пытаюсь разглядеть – что? Снаружи была кромешная тьма, да и озеро из этого окна все равно не было видно. Но Греве думал о нем – и собирался с духом, чтобы сказать.

Внезапно король заговорил.

– Даже не думай с ними шептаться, – громко произнес он. – Скажи. Скажи мне правду. Докажи, что ты не похож на всех остальных.

Греве взглянул на королеву. Та кивнула.

– Мне очень жаль, ваше величество, – сказал Греве, – но я не вижу оснований для благоприятного прогноза. Язва слишком запущена. Удивительно, что пока обошлось без заражения крови.

Королева разрыдалась.

– Да хватит тебе, Августа! – рявкнул на нее король. – Ты каждый раз ревешь при этих словах. Другие тоже это говорили. Я уже слыхал это не знаю сколько раз! Заражение крови! Запущена! И так без конца. Уже бы сдохнуть поскорее!

– Не говори так, Лютц! – воскликнула королева.

– Вы уверены, что прогноз настолько неблагоприятен? – осведомился премьер-министр.

– О да, – ответил Греве. – Если только не попробовать одно средство.

– Какое? – спросили королева и граф фон Ноймайр в один голос.

Греве помолчал, обдумывая ответ.

– Мне известно, что в Корбинзее водится одна редкая рыба, – сказал он. – Вы могли слышать о ней. Она зовется королевской рыбой.

– Королевской рыбой, – повторила королева, глядя на него в изумлении.

– Да, ваше величество, – сказал Греве. – Ее зовут еще рыба-чаша, очевидно благодаря ее форме.

– Ну и что, что дальше, доктор? – нетерпеливо спросил король.

– Просто она… – начал Греве, но запнулся, глядя на короля.

Тот не слушал. Он спал.

Все на цыпочках вышли из спальни и остановились в коридоре.

– Так что там рыба, доктор Греве? – спросил премьер-министр.

– Мне кажется, нам не стоит это обсуждать без участия его величества, – ответил Греве. – Лучше продолжим завтра утром.

Фон Ноймайр кивнул.

– Мы ждем вас здесь завтра в восемь, доктор Греве.

Поворачиваясь, чтобы идти в свою комнату, Греве уловил недоверчивый взгляд королевы.

Вот сейчас он чувствовал голод и усталость. В комнате ждал его простывший обед. Греве поел и выпил бокал вина. Несмотря на усталость, поужинал он с наслаждением – еда и особенно вино были превосходны. Он не переставая думал о своем пациенте. Поразительно, что этот человек был еще жив, несмотря на тяжесть своего состояния и годы плохого ухода. По-видимому, не все врачи, которые его лечили, были шарлатанами.

После ужина Греве почувствовал, что засыпает, и еле дошел до постели. Он уснул, едва голова его коснулась подушки.

Озеро Корбинзее лежало перед ним – темная гладкая водная поверхность переливалась под яркой полной луной. Он был один на берегу, в руке – длинная удочка. Было холодно и промозгло, однако от воды исходило необычное тепло, будто озеро было гигантским теплокровным организмом. Он давно уже сидел на берегу, потому что рыба вела себя осторожно и не клевала. Он подумал: «Вот сижу и ужу, а что за спиной? Безводная пустошь. Отвратительная бесплодная земля».

Наведу ли порядок я в землях моих?

И в тот же миг он почувствовал, что у него клюет. Он радостно подсек и потянул удочку, чувствуя, что наживку схватила большая сильная рыба. И похолодел от страха, увидев, чтό было на конце лески.

То был череп.

Греве пробудился и до самого утра лежал без сна, весь в мыслях о страшных снах и мрачных предзнаменованиях.

Ровно в восемь утра он был в королевской опочивальне.

Королева и граф фон Ноймайр уже прибыли и ожидали его. Королева была все еще бледна и встревожена и бросала в сторону Греве краткие недоверчивые взгляды.

Король же выглядел на удивление хорошо. Нездоровый румянец покинул его лицо, взгляд стал острым и осмысленным.

– А вот и наш доктор! – возгласил он весело.

– Доброе утро, ваше величество! – с улыбкой отвечал Греве. – Рад видеть вас в гораздо лучшем здравии.

– Благодаря вам, доктор, – сказал король. – Благодаря вам. У вас прямо волшебные руки. Впервые за несколько месяцев проклятая боль отпустила.

– Это обнадеживает, – сказал Греве. – Я просто надлежащим образом обработал рану, и эффект сразу налицо. Уверен, что правильное лечение сотворит с вами чудеса.

– Мне кажется, – произнес король, – что я вчера уснул прямо посреди разговора. Я совсем не хотел вас обидеть. Просто из-за этой раны я иногда творю странные вещи.

–  Ваше величество, –  вкрадчиво вступил граф фон Ноймайр, – вчера доктор Греве как раз собирался высказать мнение по поводу того, какие средства употребить для успешной борьбы с болезнью. Не хотите ли продолжить, доктор?

Прежде чем ответить, Греве кинул взгляд за окно. Он был прав – из этого крыла озера совсем не было видно.

Он повернулся к королю.

– Я счастлив, ваше величество, – произнес он, – что ваше состояние за ночь значительно улучшилось. Буду откровенен – я не ожидал этого и думал найти вас в состоянии, близком к вчерашнему. Осмелюсь даже предположить, что вы уже можете ходить – или хотя бы попытаетесь. Это жизненно важно для полного выздоровления.

– Зачем мне ходить? – осведомился король. – Я даже не помню, когда я ходил в последний раз.

– Существует одно лекарство от вашего недуга, ваше величество, – сказал Греве. – Но его не так-то легко достать. Я имею в виду, вам придется доставать его самолично.

– Что вы хотите сказать?

– Слышали ли вы когда-нибудь о королевской рыбе? Она еще известна под именем рыбы-чаши.

– Да, – сказал король. – Говорят, она живет в Корбинзее. У нее есть и третье имя. В наших хрониках она зовется сангреаль.

– Та самая рыба, ваше величество, – подтвердил Греве. – Очень редкий эндемический вид, живущий только в этом озере и больше нигде. Это и есть лекарство, необходимое для излечения вашего недуга.

Король погрузился в молчание.

– Говорят, этой рыбы давно нет в озере, – наконец произнес он.

– Осмелюсь сказать, если позволите, ваше величество, – произнес фон Ноймайр. – Озеро безжизненно, как и земля вокруг замка. Бесплодие – бич нашей страны, доктор Греве.

– Вы забудете о нем, как только его величество поймает рыбу, – твердо ответил Греве. – Рыба в озере есть, что бы там в деревнях ни болтали.

– Деревенские даже не пытались ее поймать, – проворчал король. – Это королевская рыба. Только королю позволено ее ловить.

– Совершенно верно, ваше величество, – согласился Греве. –  И рыба сама позволит поймать себя только монарху, которому угрожает смертельный недуг.

– Так говорится в легендах, – фыркнул король – но было заметно, что его захватила эта идея.

Пока он напряженно раздумывал, королева позвала:

– Лютц!

Король перевел взгляд на нее.

– Лютц, – произнес она, – мне это не нравится. Озеро очень глубокое, вода в нем темная. Ты никогда прежде не ловил рыбу. Подумай хорошенько, мой король-лебедь.

После долгого молчания король ответил:

– Я знаю, что должен это сделать, Августа. Ты же видела, что происходит в стране. Я должен навести порядок в моих землях. А перед этим – привести в порядок себя. Если это единственный способ действовать, я пойду на это.

Объятая ужасом, королева только поднесла руку ко рту. Она просто стояла, ничего не говоря.

– Мой дорогой граф, – обратился король к фон Ноймайру, – пошлите людей подготовить лодку. Я отправляюсь на рыбалку.

– Лютц! – вскричала королева.

– Ни слова, Августа, – сказал он. – Все решено. Я отправляюсь рыбачить. Доктор?

– Слушаю, ваше величество, – отозвался Греве, выступая вперед.

– Мне нужно ее съесть?

– Вам нужно ее поймать, ваше величество, – сказал Греве. – И ваш недуг пройдет сам собой.

– Как вы узнали о рыбе, доктор Греве? – спросил король.

Греве взглянул на премьер-министра. Тот потупился.

– Я прочитал о ней, – ответил Греве. – Есть одна чудесная книга. В ней много разных историй про Монсальват.

– Ну что ж, – сказал король. – Увидимся после рыбалки.

– До свидания, ваше величество, – отвечал Греве.

Он оставил королевские покои и отправился прямиком в свою комнату. Он не видел, как отплыла лодка. Он все так же был в своей комнате, когда в четыре пополудни хлынул сильнейший ливень, и вся дворцовая челядь была отряжена на поиски короля.

Доктор Греве все еще был в своей комнате, когда опустилась ночная тьма, и люди вернулись с озера во дворец, так и не найдя ни короля, ни его лодки. К ужину Греве не спускался.

Рано утром он выбрался из своей комнаты и вышел из дворца. Дождь прекратился. Греве спустился к берегу озера и огляделся.

Было сыро и сумеречно, но он был упорен. Он пошел вдоль берега и вскоре увидел что-то в воде.

На мелководье лежало мертвое тело, наполовину погруженное в воду.

Это он и ожидал увидеть.

В следующее мгновенье он услыхал какой-то шум. К воде спускались люди из дворца, чтобы начать поиски заново.

– Сюда! – крикнул Греве. – Я нашел его величество!

Он остался на берегу, чтобы увидеть, как безжизненное тело короля вытаскивают из воды и укладывают на большой камень. Королеву, видимо, тогда же оповестили – он услышал наверху ее леденящий душу крик:

– Людвиг! Людвиг!

Вскоре на берегу появился граф фон Ноймайр, белый как смерть, в сопровождении дворцовой гвардии и приблизился к мертвому телу. Обернувшись, он посмотрел на Греве.

– Ведь вам известно, что произошло, не правда ли? – осведомился он.

И тогда Парцифаль Греве торжественно произнес, словно провозглашая древнюю формулу:

– Король-Рыбак нашел свою рыбу!

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на русском и на английском – последний год почти исключительно на английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Я родился и вырос в Ташкенте, в 26 лет перебрался в Бельгию, а сейчас живу в Англии. То есть всю свою жизнь, за исключением тех шести лет, когда я прожил в Москве (между Бельгией и Англией), я существую в иноязычной среде и постоянно слышу вокруг себя некое жужжание, белый шум – разговоры на языке, который не является моим родным. В Бельгии я выучил нидерландский, но он так и не стал языком, на котором я свободно говорю и пишу (хотя я сносно на нем читаю). А вот английский я начал учить еще в школе, потом на романо-германском факультете Ташкентского университета, и уже в Бельгии он окончательно стал моим вторым языком – я окончил англоязычные магистратуру и докторантуру, а потом стал работать в американо-британской консалтинговой фирме.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском я писал со школы. На английском начал писать в 2015 году, через год после переезда в Англию.

4. Что побудило вас писать на втором языке?

Жена убедила меня, что я и раньше писал по-английски – даже когда писал по-русски. Такой Набоков наоборот – тот по-английски писал со свойственными родной словесности излишними красивостями, только перенесенными в другой язык, а я и на родном пишу без них, не по-отечественно Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?му сухо и сдержанно. Возможно, поэтому английский я чувствую более свойственным и логичным для меня языком письма.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Последний написанный мною рассказ – прошлогодний «Ленин в Тюмени» — нужно было делать исключительно по-русски. Его было бы очень сложно опубликовать по-английски – он бы прозвучал как сатира, а я этого не хотел. Поэтому писал по-русски, нимало не сомневаясь. Но следующие рассказы – а очередь у меня длинная – все будут английскими. Я просто чувствую, что они будут говорить по-английски. Мой следующий большой роман тоже вроде бы вырисовывается на английском – однако я еще окончательно не решил, на каком языке его писать. В каждом случае выбор языка основывается на ощущениях (которые очень трудно описать), а не на каких-то четких критериях.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\писателем, при переходе с языка на язык?

Нет, не отличается. И нет, не чувствую.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Ну, честно говоря, нехватку слов я ощущаю постоянно даже в русском. Может, даже особенно в русском. Сложно говорить на своем родном языке. И думать сложно, не говоря о том, чтобы писать. Все потому, что я постоянно задумываюсь о словах, и от этого происходят паузы в речи и в мыслях. Однако я совершенно не терзаюсь нехваткой какого-либо слова/понятия. Нету его – возьму другое, которое есть. Я работаю на двух равно богатых языках.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка, на котором вы о нем думаете\пишете?

Нет.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

«Рыбалка в Монсальвате» – это как раз мой дебют в автопереводе. Планирую перевести и второй мой рассказ, написанный по-английски. А вот роман переводить не буду – даже когда его, наконец, закончу. Просто потому что он большой, а жизнь нам отпущена ограниченная.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, такое бывало, но не скажу, что это постоянный прием.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Трудно сказать, что меня вообще вдохновляет. Сюжеты сочинений приходят ко мне либо во сне, либо из прочитанных книг – хотя, в сущности, это одно и то же. Могу сказать твердо – если меня что-то и вдохновляет, так точно не авторы, пишущие на нескольких языках. Если у них получилось, это не значит, что получится у тебя. К тому же у них были свои причины переходить на другой язык. Единственное, что меня подбадривает, – это то, что такое в принципе возможно. Можно с равной легкостью и тягостью писать на другом языке так, чтобы тебя понимали и печатали. Примеров тому предостаточно.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Язык – это и есть культурное наследие. И писать на нем – значит каждым словом заново открывать это наследие и воссоздавать его в своем письме. Я в равной мере сформирован двумя литературами и не задаюсь специальной задачей развести эти влияния, понять, какой абзац я написал, следуя, допустим, английскому течению языковой реки. Язык же – это такое культурное наследие, которое само по себе охраняет нас от бессмыслицы, безумия, безобразия.

TO A RUSSIAN EAR

Poetry by the best contemporary Russian poets
to an English ear still sounds
baroque and overloaded
with metaphors and
clever riddles.
But you can not help
but enjoy its
lushness
and other guilty pleasures
and techno-gimmicks.
American poetry
to a Russian ear
seems plain at times
almost ascetic
or too straightforward
full of casual details
of everyday diary entries
confessions
with little or no
embellishment
and with a poet’s persona,
diminished in stature
his or her ego damaged.
The poet’s inner eye
replacing
a huge” I “
like in
“I’m a fool to love you!”

DRUSKININKAI

Moss here is the velvet kind of green
three-leaf clovers and tiny daisies everywhere.
Craggy apple trees are hanging their heavy branches
over the shaded lake
with apples like mermaids’ red cheeks swimming underwater.
Why are so important to you
shapes of leaves on the trees,
the size of daisies,
and the kinds of grasses growing here?
You pick up a green apple from the grass
under the apple tree
it tastes refreshingly sour.
Why are the happy mushroom caps
Sticking up from the grass
asking you to photograph them
to retain the memory of them,
why is the dark stream in the woods
asking you to
memorize the sounds it makes
streaming under the yellow bridge,
why does the pavilion
in the town with stained glass
where as a child
you went with mother to drink
foul tasting sulphorous water
where women in long silk robes
and men in pajamas
were promenading,
attract your gaze?
Why is it necessary to record
you touching the doors
and peering inside to see
the glass mosaics
in poor light?
What about the past
is so important
so dear to you
while others try
to run as fast
as they can
from relentless Chronos
who keeps chasing
and catching themby the heels

OGINSKY STREET

Like the young guy
high on crack
who jumped me
from the back
on my way down from the Neptune Avenue
elevated subway stop
back in 1982
when I worked in Coney Island,
memory can jump you
throw you on the ground
and try to choke you.
Back then I thought
I may have screamed
but a passerby
must have scared the mugger
a young black kid
eighteen or twenty.
He walked away
holding in his hands
my umbrella shoulder strap
while I was lying on the ground
under the train station
between a parking lot
and a field overgrown
with wormwood.
When you go back
to your home town
and walk into
the courtyard
of your aunt Ida’s house
look at the inner balcony
with the entrance into
her apartment
the birthday party for my little cousin Mashka
is still taking place.
The redhead is turning one-year-old.
My mother in a mauve dress
with an embroidered collar
is sitting at the table
next to uncle Emmanuel,
and her smiling cousin Alta is pouring seltzer
from a syphon.
The tapestry with a gentleman helping
a lady in a padded skirt
to cross a stream in the woods
still hanging on the wall,
a record is playing “Bessa Me Mucho.”
I am eight
posing with other kids
in the kitchen in my school uniform
and white ribbons in my braids.
My ten-year old cousin Lyuba
holds little Masha
who will become Miriam
in Tel Aviv.
In this city memories jump out
from empty courtyards
from behind locked doors
of buildings
where you have lived
even if the elderly twin sisters
that lived in the apartment
opposite to yours on Oginsky street
still remember a gentile Jewish university professor
with his blond sickly wife
but can not recall his daughter
who had studied psychology abroad.

CONVERSION

August is slowly dying.
New York begins to shed
its summer colors,
down with pastels and flowers.
The blue of the sky
changes from cool
porcelain blue
to the deep blue shade
of plain wooden kitchen tables
and stools
from my childhood.
Broadway is still
swarming with tourists
and freshman students:
too voluptuous for the city
girls in too short shorts
on well fed behinds
and boys in baseball caps,
shopping with their
blond anxious mothers in sweatshirts
silently disapproving of city noise,
dirt and looming from every corner
dangers to their offspring
glancing sideways
at a pair of disheveled
homeless
having a drunken argument
by McDonald’s.
Shrinks are still
vacationing
well-to-do analysts
that just recently discovered
immigration and multiculturalism
in their effort to adjust
are still playing tennis
and barbequing
in their Long Island
retreats.
The city is getting ready
to change colors
and turn into
its normal rainy noisy glorious
asylum of clad-in-black
inhabitants with gadgets
in leather studs purple hair
piercings torn jeans
polishing sidewalks
and rushing down
into the cavernous
antiquated subway.

* * *
Что еще можно сказать о любви
или о смерти
о томлении духа
о тополином пухе
на щеке
и о руке в руке
переходя улицу
к кафе
где.
О том
как незаметно замирает
звук за окном
как отодвигается
тяжесть ежедневных
забот
как время течет
как мед
как оно замирает
как день впереди
иногда весит шестьсот тонн
как пройти от угла
до поворота
не оборачиваясь
может занять
три года.
Что осталось
от того
медового лета
которое кануло в Лету
дыхания в унисон
как сон
и сонм пчел
над клевером
кашкой
резедой и ромашкой.

***
Может быть, и агностик,
но все же не совсем атеист,
в минуту, когда все сходится
в одной точке — отправления поезда из Однажды
в точку Никуда
через транзитную остановку в Когда-то.
Однажды были Мы
и воздух был густым и сладким,
как запах жасмина в майскую ночь
и прохладный ветерок приносил облегчение
после дневной жары.
А вот когда тьма сгущается
и De Profundis — из бездны к Тебе (если ты существуешь) взываю
вдруг ты посылаешь знак –
доброту встречного
какого-нибудь малознакомого
или вовсе чужого тебе человека
который внезапно откликнется
когда все летит в тартарары — как прикосновение крыла
твоего ангела, который пас тебя в детстве
и потом исчез, только легкое тепло его крыла
или память о прикосновении остались.

ТЕРРАКОТОВЫЕ ПЛИТКИ

В квартире все падает
и все завалено
всем остальным
все ломается почти ежедневно
сломался карниз
плитки на кухне потрескались
не успеваешь чинить
а не чинить
так скоро
окажешься в руинах Помпеи
и без тени Везувия
на горизонте вдали.
Супер по-нашему
Рейнальдо из Коста-Рики
а домоуправ
по-советски
приходит и чинит,
обещает найти
терракотовые плитки
вместо потрескавшихся
на кухонном полу
но оказывается,
таких больше не выпускают.
А те, которые выпускают,
того цвета
но неправильного размера.
Или правильного размера,
но даже близко
не лежали
к терракоте.
Вот так и все остальное—
вот надо было бы
встретить того
который
того
молодого человека
когда он был в перерыве
между браками
и ты наконец ушла от
мужа
от которого надо было
бежать
куда глаза глядят.
Но ты ушла к нелюбимому человеку
который долго тебя
добивался
you were a girl out of his league
и от отчаяния
прожила с ним несколько месяцев
дыша как бы
под тяжелой водой.
А тот
который
тот
с которым
могло бы. . .
вот тот
молодой человек
в очередной раз
перешел от одной жены
с которой было не то
к другой
с которой было не так
но по-другому.
Вот

СОН-ЛАБИРИНТ

Бесконечный тёмный
лабиринт из прямоугольников
в которых более мелкие
геометрические фигуры
видны
как бы сверху
когда самолет приземляется
или как на карте
археологической.
Каждый конгломерат- небольшой
лабиринт с металлического цвета стенками-перегородками
как бы пеналами с письменными столами или передвижными столиками в корпоративном зале.
Римские раскопки в Ципори —
тоже город-лабиринт
у которого снесло крышу
прекрасные мозаики в доме Диониса —
красавица, кентавр,
заяц, грызущий виноград.
Там светило солнце
и огромные кактусы
разросшиеся в джунгли
обрамляли лестницу
ведущую на смотровую башню,
построенную крестоносцами.
На камнях видны были
следы колес
там где рынок был в пятом веке.
Во сне я мечусь по лабиринту
похожему на старый рынок
Махане Иегуда
в Иерусалиме, только
опустевший.
В этих металлических лабиринтиках
ни входа не нахожу
ни выхода.
Тихо шепчу себе — не бойся!
Геометрическая задача
с двадцатью неизвестными
голос спросонья говорит мне —
а не ищи выхода
прими жизнь
как она есть
и успокойся.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу стихи на английском и русском, перевожу с английского, русского и литовского.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Мой родной язык русский. Он также был родным языком отца, выросшего в Литве в семье врача. Отец был из семьи врачей и адвокатов, его дед был присяжным поверенным, и на русском говорили в образованных семьях. Мама выучила русский во время и после войны – она и отец встретились в Литовской дивизии, на фронте. В маминой семье говорили на идиш, она училась в литовской гимназии, и по-русски говорила с литовским акцентом. Мама еще неплохо говорила по-польски. Я с детства слышала четыре языка – русский, литовский, польский (на рынке это был главный язык) и идиш (когда родители хотели, чтоб я не понимала, о чем они говорят). Я училась в английской спецшколе, где основные предметы преподавались на литовском. Литовский я выучила в первом классе, хотя понимала его с раннего детства – моим другом детства в нашей квартире был литовский мальчик Альфредка. Английскому меня стали учить в пять лет – учитель был ирландский еврей, непонятным образом очутившийся в Вильнюсе. В 18 лет я довольно хорошо уже знала английский, но не так, как человек, живущий в англоязычной стране. С 1980-ого года он стал моим главным рабочим языком – я закончила американский университет и институт семейной терапии, и мне казалось, что он почти полностью вытеснил письменный русский.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

В детстве и юности я писала стихи на литовском и русском, но никогда их никому не показывала и не относилась к ним серьезно. С 14 лет я посещала литературный кружок легендарной учительницы Розы Владимировны Глинтерщик, которая привила нам любовь к великим поэтам Серебряного Века – Мандельштаму, Цветаевой и другим. На английском я читала поэзию с детства, но американскую поэзию стала читать в иммиграции, и мой сын, который стал писать стихи и поступил на литературный факультет Колумбийского университета, познакомил меня со своими любимыми поэтами.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?
Стихи на английском я начала писать 10 лет тому назад. Это было связано с травмой – смертью близкого человека, американца, отношения с которым были связаны с первыми годами в Америке, и стали многолетней дружбой.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбор языка не происходит, стихи приходят ко мне изначально на том или ином языке.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Эстонский поэт Рейн Рауд сказал мне, что я – два разных поэта на английском и русском. Наверное, это так. Но я психолог, и думаю, как писал Л.С. Выготский, что у каждого человека в мозгу образуются разные репрезентации и как бы разные личности на разных языках. И выражение мыслей и эмоций тоже приобретает разную форму.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Да, нехватка слов и понятий случается на любом языке.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Отношение к предмету или явлению вряд ли меняется в зависимости от языка. Просто выразить то, то вы думаете, иногда легче на каком-то из них. Вы хорошо знаете язык, когда умеете на нем ругаться и шутить.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Я переводила свои стихи с английского на русский вначале по просьбе друга – русского поэта Юрия Милорава, который тогда жил в Чикаго, и мы с ним переписывались. И перевела немало стихов, которые вошли в первый сборник на русском – Транзит. А потом перестала, и сейчас пишу стихи параллельно на двух языках.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, я и совмещаю разные языки в стихах – в стихах про Литву я использую иногда все четыре языка, с которыми выросла.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Меня вдохновляет поэзия разных поэтов, в том числе и тех, кого я могу читать в оригинале – например, польского поэта Адама Загаевского.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

На меня оказала влияние русская поэзия, которую я знала с детства, но и Чайльд Гарольда Байрона мы заучивали наизусть в пятом классе. Я люблю польскую и литовскую поэзию – в Литве, несмотря на ее размер, как и в Грузии, немало первоклассных поэтов. Вильнюс, где я выросла, был городом Чеслава Милоша, Аврама Суцкевера и Моше Кульбака. Там сейчас живет мой друг Томас Венцлова – прекрасный литовский поэт и переводчик Бродского и Милоша.

ГЛАВА XXV «ГЕРМАНСКОЙ МИФОЛОГИИ»[*]

[Мировое древо. – Мир туманов. – Преисподняя. – Muspilli. – Конец света. – Землетрясения. – Валахалла. – Рай. – Элизий]

 

В предыдущей главе мы рассмотрели мифы, связанные со сменой сезонов, с представлениями о годе; в нашем языке есть множество примеров того, как временные понятия становятся пространственными.

Греческие слова χρόνος, καιρός и ὥρα [время, период времени] Ульфила попеременно переводит как mêl, hveila или þeihs: понятием mêl чаще всего передается значение χρόνος или καιρός (и только в редких случаях – ὥρα), в то время как hveila обычно означает ὥρα (и только в редких случаях – χρόνος или καιρός); первый термин обычно связан с более длинными отрезками времени, а второй – с более короткими. Готское mêl, древневерхненемецкое mâl, древнеанглийское mæl, древнескандинавское mâl буквально означают «метка», «мера» – понятия эти относятся как к отрезкам времени, так и к размеренной речи или к письму; с другой стороны, готское hveila, древневерхненемецкое huîla, средневерхненемецкое wîle, древнеанглийское hvîl буквально значат «покой» – эти термины относятся только ко времени, в то время как mêl может быть понятием как временным, так и пространственным. Дважды в тексте Ульфилы встречается слово þeihs (среднего рода, родительный падеж – þeihsis) – в Рим.13:11: vitandans þata þeihs, þatei mêl ist (εἰδότες τὸν καιρόν, ὅτι ὥρα [зная время, что (наступил уже) час]), – и в 1Фесс.5:1: bi þô þeihsa jah mêla (περὶ τῶν χρόνων καὶ τῶν καιρῶν [о временах и сроках]); в обоих случаях mêl означает καιρός, а þeihs – χρονός: очевидно, что понятием þeihs лучше, чем понятием mêl, передавалось значение длительного времени. Следовательно, полный ряд соответствий таков: þeihs – χρόνος, mêl – καιρός, hveila – ὥρα. Форму þeihs я произвожу от глагола þeihan (crescere, proficere, succedere [возрастать, развиваться, продвигаться]); ср. с veihs (propugnaculum [военное укрепление], в родительном падеже – veihsis) от veihan (pugnare [воевать])); соответственно, þeihs означает profectus, successus [развивающийся, продвигающийся] – время продвигается, движется вперед, – и может быть родственно древневерхненемецкому dîhsmo, dêhsmo (profectus), а также, вероятно, древневерхненемецкому dîhsila (temo [оглобля]), древнеанглийскому þîsl, нововерхненемецкому Deichsel: можно предположить существование готской формы þeihslo, þeihsla с тем же значением – оглобля, инструмент, которым повозка приводится в движение. Шмеллер (Schm., IV, 294) проницательно сравнивает têmo с tempus [время]: по оглобле небесной повозки ночью можно определить время (см. Varro, VII, 72–75), и слово þeihsla в этом смысле тоже, как и более общее þeihs, означает меру. Даже если два латинских слова [temo и tempus] и не соприкасаются значениями, то их готские аналоги явно взаимосвязаны. Производные готского þeihs в других германских наречиях не сохранились; с другой стороны, древневерхненемецкое zît [время], древнеанглийское tîd и древнескандинавское tîđ не имеют аналогов в готском. Естественно предположить, учитывая смысловое тождество понятий, что последняя группа форм происходит от смешения готских þeihan (crescere [возрастать]) и teihan (nuntiare [провозглашать]): отсюда – древнеанглийское tîd (вместо þîd) и древневерхненемецкое zît (вместо dît); кроме того, древневерхненемецкое zît, как и þeihs, – обычно среднего рода: zît (и древнеанглийское tîd) женского рода предполагало бы наличие готской формы þeihaþs. Из готского þeihs, конечно, должно было произойти древневерхненемецкое dîhs или dîh (как wîh произошло от veihs), однако в данном случае развитие слова пошло по другому пути, что ясно из древнескандинавского tîmi (tempus, hora [время, час]), которое я отождествляю с древневерхненемецким dîhsmo, а значит и с готским þeihsma. И с þeihsma, и с dîhsmo  прекрасно согласуется латинское tempus (и têmo?)[1] [1].

Подобно готскому hveila, древневерхненемецкие stulla и stunt, stunta, древнеанглийское и древнескандинавское stund связаны с понятием о покое и с формами stilli (quietus [спокойный]), standan (stare [стоять]); латинское momentum (от movimentum), напротив, происходит от представления о движении[2]. Мгновение, самый малый отрезок времени, по-немецки называется Augenblick; Ульфила переводит слова из Лк.4:5 – ἐν στιγμῇ χρόνου [во мгновение времени] – как in stika mêlis, то есть, буквально, «в стежке времени», in ictu temporis; оборот ἐν ῥιπῇ ὀφθαλμοῦ [во мгновение ока] из 1Кор.15:52 у Ульфилы передан как in brahva áugins: brahv значит «взгляд» или «вспышка», micatus, древнеанглийское tvincel; форму можно возвести к глаголу braíhvan (micare, lucere [мигать, мерцать]) – prëhan в древневерхненемецком, brëhen в средневерхненемецком[3]; в древнеанглийском – on beorhtmhvîle, от bearthm – ictus oculi [мгновение ока], on eágan beorhtm (Beda, II, 13); в древнескандинавском – î augabragđi (ср. с Sæm., 11^b, 14^a, 19^b); в древневерхненемецком – in slago dero brâwo (N., Ps., 2:12), «движение века» (ср. с slegiprâwa – palpebra [веко] в Graff, III, 316), antequam supercilium superius inferiori jungi possit [быстрее, чем верхнее веко соединится с нижним] (Caesar. Heisterb., XII, 5); mînre wîlen dan ein oucbrâ zuo der andern muge geslahen [быстрее, чем верхнее веко ударит по нижнему] (Grieshaber, 274); als ein oucbrâ mac ûf und zuo gegên [пока веко опустится и поднимется] (Berth., 239); ê ich die hant umbkêrte oder zuo geslüege die (скорее – diu) brâ [до того, как я успел поднять руку или моргнуть] (Er., 5172); alsô schier sô ein brâwe den andern slahen mac [так же быстро, как одно веко опускается к другому] (Fundgr., I, 199) [2][4].

Длинные отрезки времени тоже назывались по-разному. Готское áivs (мужского рода), древневерхненемецкое êwa (женского рода), греческое αἰών, латинское aevum (переходящее ко значению seculum [век]), старофранцузское aé; древнескандинавское eo (мужского рода) означает statutum, lex [уложение, закон] – готское mêl одновременно означало scriptura [писание] и tempus [время]. Готское alþs (женского рода) означает то αἰών [время, век] (Еф.2:2; 1Тим.1:17; 2Тим.4:10), то βίος [жизнь] или γενέα [род, поколение]; древнескандинавское öld. В древневерхненемецком – altar (aevum, aetas [эпоха, период]) с дополнительным аффиксом; чистый корень сохранился в составном слове wëralt [мир] (worolt с ассимиляцией) – werlt в средневерхненемецком, Welt в нововерхненемецком, vërold в древнеанглийском, world в английском, wrald во фризском, vërald, vëröld в древнескандинавском, werld в шведском, verd в датском: во всех языках это слово употреблялось постоянно и по-разному искажалось[5]. Готская форма этого слова, не встречающаяся у Ульфилы, должна была выглядеть как vaíralþs или vaírê alþs (virorum aetas, hominum aetas [жизнь (продолжительность жизни) людей]) – временное aetas переходит здесь в пространственное mundus [мир]: точно так же seculum, siècle стало синонимом к mundus, monde. Как уже говорилось, у греков существовал миф о четырех эпохах: золотой, серебряной, медной и железной; этот миф распространился достаточно широко[6], и судя по всему, был известен в Скандинавии. В Sn., 15 то время, когда боги выковывали все свои орудия из золота, называется gullaldr [золотым веком]: эта эпоха прервалась, когда великанши впервые вырвались из Ётунхейма. Если бы Снорри просто позаимствовал сюжет из классической мифологии, то, скорее всего, он связал бы со скандинавскими легендами и образы остальных трех металлов, соответствующих эпохам[7]. В «Прорицании вёльвы» упоминаются эпохи, предшествующие разрушению мира: skeggöld [век топора], skâlmöld [век меча], vindöld [век ветра] и vargöld [век волка].

Ульфила, переводя греческое понятие κόσμος [мир, упорядоченное пространство], использует (иногда – одновременно) два готских слова: faírhvus и manasêþs; судя по всему, оба слова были в широком хождении у готов. Manasêþs[8] означает virorum satus (семя людское); этим словом переводятся греческие λαός [люди, народы] и κόσμος – ср. с совершенно аналогичным развитием термина weralt. Я полагаю, что понятие faírhvus тесно связано с древневерхненемецким fërah, древнеанглийским feorh, средневерхненемецким vërch, и тоже, как aevum, означает длину жизни. Еще слово faírhvus родственно древневерхненемецкому firahî (множественного числа, homines [люди, народы]): соответственно, это готское понятие первоначально значило coetus hominum viventium [группа вместе живущих людей], а затем – то пространство, которое этими людьми населено. С faírguni (земля, гора) слово faírhvus никак не связано [3].

Греческое κόσμος означает нечто упорядоченное, измеренное, чистый mundus – красивый, сияющий мир; во фризских законах (Fries. Gesetzen, 126:26) тоже фигурирует оборот «thi skêne wrald» [светлый мир]; в славянских языках понятие свет, svet, swiat в первую очередь означают сияние, яркость, а во вторую – мир, открытый и всеобщий[9]: всё, что освещено солнцем, всё, что «под солнцем»[10]. Валашское lume и венгерское világ тоже означают и свет, и мир. Литовское слово swietas и старопрусское switai (мир) заимствованы из славянских языков. Подобно латинскому mundus, славянское свет могло переходить ко значению seculum, век (Dobrowsky, Inst., 149). У древних славян в ходу были понятия мир и весмир (Dobrowsky, Inst., 24, 149); слово мир означает еще покой, тишину – возможно, оно связано с корнем mira, мера, порядок? Финны называют мир maa’ilma, а эстонцы – ma ilm (от ilma, пустое воздушное пространство, и maa, земля); у лапландцев – ilbme.

Древнескандинавское heimr (mundus, domus [мир, дом]) связано с himinn, himil [небо] – латинское mundus тоже могло означать и «мир», и «небо»; heimskrîngla – orbis terrarum [круг земель]. Слово οἰκουμένη [вселенная] из Лк.2:1, 4:5, Рим.10:18 Ульфила переводит как midjungards – это слово соответствует древнеанглийскому middangeard (Cædm., 9:3; 177:29; Beov., 150, 1496), древневерхненемецкому mittingart (Is., 340, 385. 386, 408; Fragm. Theot., 17:6), mittigart (Fragm. Theot., 17:3; 20:20; 25:9); mittiligart (Gl. Jun., 216; T., 16:1), mittilgart (T., 155:1; 178:2; 179:1); древнесаксонскому middilgard. В древнескандинавском – miđgarđr (Sæm., 1^b, 45^b, 77^b, 90^a, 114^b, 115^b; Sn., 9, 10, 13, 45, 61); в шведской песне (Schwed. Volkslied, I, 140) тоже встречается слово medjegård. Древнеанглийские middilerd, medilearth подобны греческому μεσογαία [средиземье]. У Фишарта (Fischart, Garg., 66^a) – mittelkreiß [срединный круг]. Ранее уже говорилось, что, по скандинавским представлениям, Мидгард, ставший местом жительства людей, был выстроен из бровей Имира. На исключительно древнее составное слово midjungards следует обратить особое внимание – оно встречается в самых ранних германских памятниках письма и в то же время возникает в «Эдде» как особый мифологический термин. Следует отметить, что мир по-древнескандинавски называли еще словом Oegisheimr (Sæm., 124^b, 125^a), чему полностью соответствует средневерхненемецкий термин mergarte (Annolied, 444; Rol., 106:14; Kaiserchr., 501, 6633; Karl., 38^b): «окруженный океаном, морем», ср. с готским marisáivs (океан) и древневерхненемецким merikerti (aetherium)[11] (Diut., I, 250). Наконец, упомянем древневерхненемецкие понятия woroltring [круг мира] (O., II, 2:13; III, 26:37; IV, 7:11; V, 1:33; 19:1) и erdring (O., I, 11:47); в средневерхненемецком – erdrinc (Mar. [Oetter], 198, 199), orbis terrarum [круг земель] (Graff, IV, 1163).

Согласно «Эдде», чудовищный мировой змей, miđgarđs ormr, опоясывает всю землю, «umgiörđ allra landa»: очевидно, что имеется в виду океан. Когда Александра в сказании поднимают в воздух грифоны, то сверху море видится ему змеей, извивающейся вокруг земли. Мировой змей, ненавистный всем богам (sû er gođ fia – Sæm., 55^a), был сыном Локи, братом волка Фенрира и великанши Хель; звали его Ёрмунгандом (Sn., 32), «великим, божественным»; подобно Хель, Ёрмунганд широко разевает пасть (Sn., 63) [4].

Становится очевидно, что понятия о времени, эпохе, мире, круге мира, земле, свете, воздухе и воде различным образом смешивались друг с другом; корень ring [круг, кольцо] в понятии erdring относится к шарообразной форме Земли и к ее планетарному движению. Термины manasêþs, faírhvus и wëralt означают пространство и время, заполненные людьми[12].

В представлении о мире заключены образы «века» и «жизни», и уже древнесаксонские поэты называли мир и жизнь сном: liudio drôm [человеческий сон] (Hel., 17:17; 104:7; 109:20); manno drôm (Hel., 23:7; 103:4); gumdreám [человеческий сон = радости жизни] в древнеанглийском (Beov., 4933); la vida es sueño [жизнь есть сон]. Из-за того что мир преходящ и полон тягот, его называли еще «diz ellende wuoftal» [несчастной долиной плача] (Tod. Gehugde, 983); в нововерхненемецком – «dies Jammerthal», «dies Angsthaus» [эта скорбная юдоль, эта обитель печали] [5].

От огромной протяженности мира происходят такие выражения, как thius brêde werold [просторный мир] (Hel., 50:1; 131:21); diu breite werlt в средневерхненемецком (Mar. [Oetter], 161); в нововерхненемецком – die weite, breite Welt [широкий, просторный мир]. Еще говорили: thiz lant breitâ [просторная страна] (O., II, 2:18); daz breite gevilde [просторное поле] (Mar. [Oetter], 34; Wigal., 2269); diu breite erde [просторная земля] (Roth. [Hagen], 4857, Wh., 60:29, Geo., 4770), εὐρεῖα χθών [пространная земля]. Можно вспомнить о названии жилища Бальдера – breida blik: здесь одновременно фигурируют понятия о широте и о светлом сиянии. Интересно в этом смысле выражение, ходящее среди горняков: чистый металл, сияющий в горниле, называют Blickgold, Blicksilber, а когда этого металла особенно много, то это называется «der breite Blick»[13]. Прекрасный, сияющий мир связывался с образом далеко простирающегося вида.

Иногда понятие «мир» или «дом» [Heim] означало чье-то место жительства, и потому часто речь заходит о нескольких мирах. В «Прорицании вёльвы» (Sæm., 1^a) перечислены девять миров и девять небесных сводов (iviđir) – ср. с Sæm., 36^b, 49^a, где упоминаются девять небес [6][14].

Из миров, не населенных живыми существами, особый интерес представляют мир огня, мир мертвых и рай: все они так или иначе связаны с верхним миром (где живут люди), и между всеми ними есть переходы.

По древнескандинавскому учению, мировое древо, askr Yggdrasils, величайшее и святейшее из деревьев, связывает небо, землю и подземный мир. Ветки этого ясеня (askr) пронизывают мир, достигают небес и уходят еще дальше ввысь. Три корня Иггдрасиля растут в трех направлениях: один из них уходит в мир асов, на небеса, второй – в мир инеистых великанов, третий – в подземный мир. Под каждым из корней бьет чудесный родник: под небесным корнем это источник Урд, под великанским – источник Мимира, под адским – источник Хвергельмир: Hvergelmir – «шумящий котел» (olla stridens) или «древний котел». Все три родника священны: у источника Урд асы и норны держат свой суд, а великанский источник хранит мудрый Мимир: то ли древний великан, то ли герой, но в любом случае – практически полубог. Ежедневно норны набирают воды из своего источника, чтобы полить ветки ясеня; вода в этом ключе настолько священна, что любая омытая ею вещь становится белой, как яйцо; из ствола мирового древа капает роса, которой питаются пчелы, и росу эту называют hunângsfall (медопадом). На ветвях Иггдрасиля и в его корнях обитают разные животные: орел, белка, четыре оленя, змеи – все они зовутся собственными именами. Интересно, что у оленей – имена двергов: особенно это касается Даина [Dâinn] и Двалина [Dvalinn]. Змей Нидхёгг [Niđhöggr] (male pungens, caedens [ударяющий злобой]) лежит под источником Хвергельмир и грызет корень Иггдрасиля. Вверх-вниз по стволу мирового древа бегает белка по имени Рататёск [Ratatöskr][15], пытающаяся уладить распрю между Нидхёггом и сидящим на вершине ясеня орлом. Имя орла нам неизвестно: это мудрая, многознающая птица; между глаз этого орла сидит ястреб по имени Ведрфёльнир [Veđrfölnir][16].

Этот составной образ отличается древностью, но до нас он, судя по всему, дошел в крайне неполном виде. Косвенно упоминается некая вражда между орлом и змеем: Рататёск выступает в качестве посредника между ними; о назначении ястреба и оленей в мифе ничего не сказано. Уже предпринимавшиеся попытки истолковать значение Иггдрасиля мне представляются неубедительными; перед тем как высказать свое собственное мнение на этот счет, я укажу на два примера, крайне не похожих друг на друга, но объединенных общей схожестью с древнескандинавским мифом. С эддическим деревом ранее уже сравнивали дерево крестное, о котором в Средние века ходило множество теорий и легенд. Итак, в одной песни из «Состязания в Вартбурге» (MsH, III, 181^b) приводится такая загадка:

 

ein edel boum gewahsen ist

in eime garten, der ist gemacht mit hôher list;

sîn wurzel kan der helle grunt erlangen,

sîn tolde (от: zol der) rüeret an den trôn

dâ der süeze got bescheidet vriunde lôn,

sîn este breit hânt al die werlt bevangen:

der boum an ganzer zierde stât und ist geloubet schœne,

dar ufe sitzent vogelîn

süezes sanges wîse nâch ir stimme fîn,

nâch maniger kunst sô haltents ir gedœne.

 

[благородное древо произросло

в саду, разбитом столь умело;

корень этого древа доходит до самого ада,

его вершина касается трона,

на котором сидит милосердный бог, вознаграждающий праведных;

ветви этого древа широко раскинулись по всему миру,

всё древо сияет прекрасной драгоценной листвой,

и сидят на нем птички,

что красивыми голосами поют сладкие песни,

с большим искусством выводя свои напевы]

 

С полным основанием этот образ связывают с историей о распятии и нисхождении в ад; в еще более раннем сочинении, у Отфрида (O., V, 1:19), читаем:

 

thes krûzes horn thar obana thaz zeigôt ûf in himila,

thie arma joh thio henti thie zeigônt woroltenti,

ther selbo mittilo boum ther scowôt thesan woroltfloum,

.   .   .   .   .   .   .   .   .   theiz innan erdu stentit,

mit thiu ist thar bizeinit, theiz imo ist al gimeinit

in erdu joh im himile inti in abgrunte ouh hiar nidare.

 

[вершина креста указывает вверх на небо,

перекладины для рук указывают на разные стороны света,

сама центральная опора смотрит в мирскую грязь,

.   .   .   .   .   .   .   .   .  так что (крестное древо) стоит на земле,

как символ, и всё подобно ему

на земле, как и на небесах и в бездне внизу]

 

Шильтер приводит весьма схожее место из XVIII главы «De divinis officiis» Алкуина (возможно, в действительности текст принадлежит какому-то другому, чуть более позднему автору, но в данном случае для нас это неважно – Отфрид всё равно мог позаимствовать свое описание из этого трактата[17]): nam ipsa crux magnum in se mysterium continet, cujus positio talis est, ut superior pars coelos petat, inferior terrae inhaereat, fixa infernorum ima contingat, latitudo autem ejus partes mundi appetat [сам крест заключает в себе великую тайну: он расположен так, что его верхняя часть направлена в небеса, нижняя погружена в землю, касаясь ада, а центральные части раскинуты по сторонам света]. В то, что миф об Иггдрасиле в его полной и развернутой форме происходит от этого церковного учения о кресте, я не поверю ни при каких условиях; гораздо более вероятно, что еще носившиеся в воздухе языческие представления о мировом древе в Германии, во Франции и в Англии срослись сразу после крещения с предметом христианской веры – вспомним, что языческие храмы и священные места нередко затем превращались в христианские. Если бы точно такая же интерпретация сторон креста встречалась у кого-нибудь из древних африканских или ближневосточных отцов церкви, то моя теория была бы опровергнута – однако я сильно сомневаюсь, что нечто подобное удастся обнаружить. Что касается упомянутых в стихотворении XIII века птиц, восседающих на дереве, – ср. с орлом и белкой в скандинавском мифе, – этой детали не стоит придавать большого значения. Удивительно то, что у Вергилия именно ясень описывается как дерево, поднявшееся высоко в воздух и глубоко укоренившееся в земле (Virg., Georg., II:291):

 

aesculus in primis, quae quantum vortice ad auras

aetherias, tantum radice in tartara tendit.

 

[первым – ясень, крона которого в золотые

уходит эфиры, а корень – в тартар]

 

Плиний замечает (Plinius, XVI, 31): si Virgilio credimus esculus quantum corpore eminet tantum radice descendit [если верить Вергилию, то корень ясеня уходит в глубину настолько же, насколько ствол поднимается над землей][18]. Таким образом, скандинавское предание тесно связано с наблюдениями за природой – ср. с тем, что ранее говорилось о пчелах на этом ясене. Другое совпадение, еще более удивительное, уводит нас на Восток. В «Калиле и Димне», арабском сборнике басен, людской род уподобляется человеку, убегавшему от слона и спрятавшемуся в глубоком колодце: рукой он держится за куст, а ногами упирается в узкую полоску дерна. Стоя в этом неудобном положении, человек видит вдруг двух мышей, черную и белую, что подгрызают корень кустарника; глубоко в колодце, у себя под ногами, человек замечает чудовищного дракона, разинувшего пасть; слон всё еще поджидает у края колодца, а из стены высовываются четыре червя, которые начинают подтачивать тот кусок дерна, на котором человек стоит. В то же время с веток куста вдруг начинает капать мед, который герой басни жадно ловит ртом[19]. Далее порицается то легкомыслие, с которым человек, даже находясь в крайне тяжелом положении, отдается мелким удовольствиям. Эта басня весьма широко распространилась, причем в ранние времена[20], – существовали полные переводы соответствующей книги на иврит, латынь и греческий. Кроме того, Иоанн Дамаскин (примерно в 740 году) включил тот же сюжет в свой вариант повести «Βαρλάαμ καὶ Ἰωάσαφ»[21] – вскоре, благодаря латинскому переложению, этот труд стал общеизвестен[22]. Именно на основе этого текста Рудольф фон Эмс сочинил свою поэму «Barlaam und Josaphat» (интересующий нас сюжет см. в Barl., 116, 117); эту же басню в отдельности средневерхненемецкими стихами переложил Штрикер (Ls, I, 253). Вполне вероятно, что столь популярная басня еще в раннем Средневековье могла дойти и до скандинавских земель, правда, для того чтобы говорить о ее непосредственной связи с мифом, прямых совпадений всё же недостаточно. На мой взгляд, здесь важно именно отдаленное сходство, поскольку близкого не было никогда. Древнескандинавский миф несравненно более значителен и основателен, в то время как восточная басня представляет собой искаженный фрагмент чего-то более крупного и ныне для нас потерянного. Даже сама центральная для мифа идея о мировом древе в басне не упоминается; удивительно лишь сходство второстепенных деталей: в обоих сюжетах упоминаются капающий мед, подгрызенный корень, четверо животных.

Возможно, эддический миф действительно соотносится с древневосточными легендами и с христианским учением о кресте, вобравшим в себя отголоски древней языческой веры; но сейчас я шагну еще дальше. Мне представляется, что глубоко укорененное в германской древности представление об Ирминсуле, том самом «altissima, universalis columna, quasis sustinens omnia» [высочайшем вселенском столпе, как бы поддерживающем всё сущее], должно быть тесно связано с мифом о мировом древе. Корни Иггдрасиля росли в трех направлениях (standa â þria vega), а от Ирминсуля расходилось три или четыре главных дороги; чем дальше продвигаешься в сравнении Иггдрасиля и Ирминсуля, тем глубже и богаче оказывается взаимосвязь этих двух языческих образов. Столпы Геркулеса, столпы Баво в Эно, столпы Тора и Роланда могли возводить как символы центробежного расхождения земных и небесных сторон света; нечто подобное символизировал и священный Иггдрасиль. Все эти образы могут происходить от древних традиций обмера земель: ср. с римским кардо – дорогой, которую крест-накрест пересекал декуманус. С ясенем были как-то связаны город Аскибургий и Аск как основатель человеческого рода. Еще одна легенда о ясене будет рассмотрена в главе XXXII [7].

Нифльхейм, где у источника Хвергельмир живут Нидхёгг и другие змеи (их имена приводятся в Sæm., 44^b; Sn., 22), – это мрачное обиталище Хель, богини смерти, готской Хальи (обороты or heljo в Sæm., 94^a и î heljo в Sæm., 49, 50, 51 явно означают место, а не личность): место это темное и страшное, как и сама богиня, – оно называется «миром туманов», это холодная страна теней, пристанище покойных[23]. Нифльхейм не считался местом мучений и наказаний, как ад в христианском представлении (впрочем, христианский образ ада развивался постепенно и многократно преображался). Ульфила использует слово halja только для перевода греческого ᾅδης (Мф.11:23; Лк.10:15; 16:23; 1Кор.15:55) – в Вульгате в этих случаях стоит слово infernus; когда же в тексте стоит слово γέεννα (gehenna в Вульгате), то в готском переводе во всех случаях используется калька – gaíaínna (Мф.5:29, 30; 10:28): очевидно, что готского аналога этому понятию не существовало. Переводчик Нового завета на древневерхненемецкий язык слово infernus передает как hella (Мф.11:23), слово gehenna[24] – как hellafiur [адское пламя] (Мф.5:29, 30) или hellawîzi [адские муки] (Мф.10:28), однако оборот filius gehennae [сын геенны] передан как hella sun (Мф.23:15); недавно был обнаружен более древний вариант перевода, где более точно – quâlu sunu [сын страдания]. В древневерхненемецком переводе Символа веры сказано: «niđar steig zi helliu» (descendit ad inferna [сошел в ад]), и под hellia здесь вовсе не имеется в виду место заключения страдающих, наказанных душ. О больном в Hel., 72:4 говорится, что он «fûsid an helsîd», близится к смерти, готовится к путешествию в подземный мир, – не подразумевается ни наказания, ни мук. Древнеанглийские поэты помнили древнее олицетворение ада как Хель – об этом уже говорилось ранее, а здесь я только приведу еще одну фразу из «Беовульфа» (Beov., 357): Helle gemundon, metođ ne cuđon (Helam venerabantur, deum verum ignorabant Pagani [язычники почитали Хель, а истинным богом пренебрегали]). Таким образом, с IV по X века термин halja, hella означал только сам подземный мир, царство мертвых, в то время как представление о страдании и муках выражалось другим словом или составным оборотом; саксонские поэты, воспевая победу над франками, вполне могли использовать слово hella в значении «жилище мертвых» – у Видукинда Корвейского (Widekind von Corvei, I, 23) это описано так: ut a mimis declamaretur, ubi tantus ille infernus esset, qui tantam multitudinem caesorum capere posset [мимы распевали: «Где та преисподняя, которая могла бы вместить такое количество убитых?»][25]. В латинском стихотворении о епископе Херигере Майнцском (оно могло быть написано и в X веке[26]) рассказывается, что некий человек будто бы побывал в аду и потом говорил, что «totum esse infernum accinctum densis undique silvis» [совершенно вся преисподняя покрыта густыми лесами]: очевидно, что здесь имеется в виду не место наказания, а просто жилище мертвых. В стихотворении XII века (Diut., III, 104) Иаков говорит: sô muoz ich iemer cholen, unze ich sô vare ze der helle [я вынужден страдать, пока не отправлюсь в ад], то есть «пока не умру». В XIII веке уже сложилось современное представление об аде как о жилище проклятых: например, в Iw., 1472 сказано – «got versperre dir die helle» [бог не пустит тебя в ад], бог заберет тебя на небеса, но не оградит от смерти (слова обращены к мертвому) [8].

Ад представляли себе как постоялый двор, заезжий дом – как Вальхаллу, куда мертвые приходят на ночлег: ver skulum â Valhöll gista î qveld [впустил нас в Вальхаллу на ночной постой] (Fornald. sög., I, 106); viđ munum î aptan Ođinn gista [остановимся на ночлег у Одина] (Fornald. sög., I, 423); интересны такие слова Аббона (Abbo, I:555 – Pertz, II, 789): plebs inimica deo pransura Plutonis in urna [враждебный богу народ должен был поесть из котла Плутона]. Скорее всего, существовало выражение «heut abend werden wir in Nobishaus einkehren![27]». В словах Спасителя (σήμερον μετ’ ἐμοῦ ἔσῃ ἐν τῷ παραδείσῳ [ныне же будешь со мной в раю], Лк.23:43) – «ныне», а не «ныне вечером» [9].

В некоторых районах Германии в народной речи слово helle сохранило свое древнее значение. Например, в Вестфалии до сих пор есть множество проезжих дорог общего пользования, которые называют hellwege: теперь под этим понимают тракт, но изначально так именовали «дороги смерти», то есть те широкие пути, по которым провозили  мертвых. Самое раннее из известных мне упоминаний этого термина обнаруживается в документе 890 года (см. Ritz, I, 19 [чит. 18]): «helvius sive strata publica» [helvius, или общая дорога]. Более поздние примеры можно найти в Weisth., III, 87, 106, в Troß, Urk. zur Feme, 61 и у Иоганна фон Зоста (см. Fichard, Arch., I, 89)[28]. На верхненемецких угодьях такую дорогу иногда называют Todtenweg[29]. В древнескандинавских поэмах мертвые едут или скачут в подземный мир: fara til heljar (или til Heljar – к богине смерти); Брюнхильд, после своего сожжения на погребальном костре, на нарядно убранной повозке едет в Хель, «ôk međ reiđinni â helveg» [поехала по дороге мертвых], – сама эта песнь носит название «Helreiđ» [поездка в Хель] (Sæm., 227). У Фрейданка уход души в ад (уже в рамках христианской концепции) описывается выражениями «zer helle varn» [отправляться в ад] (Freidank, 105:9; 151:12) и «drî strâze zer helle gânt» [пройти три дороги в ад] (Freidank, 66:5). Обычно представление о Hellweg, дороге мертвых, влекло за собой и образ Hellwagen, повозки мертвых, – ср. с дорогой и повозкой Вотана. Созвездие Большой Медведицы называлось не только Himelwagen и Herrenwagen, но и, в Нидерландах, – Hellewagen (Wolf, Wodana, S. I, III, IV); в документе 1314 года упоминается некий Wolframus dictus Hellewagen [Вольфрам, прозванный Хеллевагеном] (MB, XXV, 123) [10].

Христианизированные древние саксы в значении «ад» поначалу предпочитали использовать библейское слово infern (с родительным падежом infernes; см., например, Hel., 44:21), так как родное hellia звучало еще слишком по-язычески, – infern даже сокращали до fern (Hel., 27:7; 103:16; 104:15; 164:12), – соответственно, те поэты, о которых рассказывает Видукинд (см. выше), могли вместо hellia говорить и infern[30].

Языческий мир Хель располагался на севере; когда Хермода послали за Бальдром, то он на протяжении девяти ночей ехал по темным, глубоким долинам (dökva dala ok diupa), населенным темными альвами; наконец он приехал к реке Гьёлль [Giöll] (strepens [шумящей]), над которой был переброшен отделанный сияющим золотом мост; мост сторожила девушка по имени Модгуд [Môđguđr], которая рассказала Хермоду, что накануне по мосту прошло пять фюльков мертвецов[31] и что путь в Хель от этого моста уходит ниже и севернее: «niđr ok norđr liggr helvegr». Я полагаю, что здесь имеется в виду дорога к палатам богини Хель, к тому месту, где можно встретиться с ней, а само царство ее уже начиналось в этих землях у реки Гьёлль. Замок Хель огражден высокими решетчатыми воротами (helgrindr; Sn., 33, 67); палаты Хель называются Эльюднир [Eliuđnir, «мокрые от дождя»] (или Эльвиднир [Elvîđnir]), ее порог – fallanda forad [западня] (или: ворота – fallanda forad, а порог – þolmôđnir), полог над кроватью Хель – blîkjandi böl [блистающее бедствие] (Sn., 33). В Sæm., 226^a и в Fornald. sög., I, 204, скорее всего, имеется в виду дверь в подземный мир (а не в Вальхаллу, куда ведут 540 гигантских ворот): Брюнхильд желает следовать за Зигфридом и в смерти, чтобы «дверь не пала ему на пяту»: такой оборот обычно использовали, когда речь шла о входе в закрытую пещеру[32]. Царство Хель носит название Niflheimr или Niflhel, «туманный мир» или «туманная преисподняя»[33], по своему расположению этот мир – девятый, но создан он был задолго до мира людей; посреди Хель течет источник Хвергельмир, в котором берут начало двенадцать рек (к жилищу богини ближе всего река Гьёлль; Sn., 4). Из этого явственно следует уже сказанное: раз Хвергельмир находится в центре Хель, раз Гьёлль и другие реки – это реки адские, то, выходит, царство Хель не может начинаться «решетчатым забором»: оно должно простираться гораздо дальше и захватывать упомянутые в «Эдде» глубокие, темные долины – те самые «густые леса», упомянутые в латинском стихотворении о Херигере. Вполне можно это истолковать и в том духе, что темные долины, подобно мрачному греческому Эребу, представляют собой пороговое место, из которого можно перейти уже в саму Халью, в сам Аид. Из персонифицированного образа Гадеса, римского Оркуса (изначально – uragus, urgus; Оркуса еще в Средние века олицетворяли в образе чудовища) и германской Хальи постепенно произошло представление о некоем месте, о жилище мертвых, называемом по имени соответствующего божества. Первоначально считалось, что умершие живут с Хальей, а затем – в Халье. На подступах к Хель жили или постоянно бывали темные эльфы [11].

Нифльхейм, мир туманов, – это подземная страна, холодная, окутанная вечной ночью, омываемая двенадцатью рокочущими реками и лишь местами освещенная «горящим золотом», то есть огнем. Реки подземного мира (и особенно – Гьёлль) напоминают о Лете и Стиксе – их священными водами тоже клялись. С Хвергельмиром можно сравнить брабантский источник Хеллеборн [Helleborne], из которого течет Хеллебек [Hellebeke]; есть несколько мест под названием Helleput[34]; о названии Helvoetsluis уже говорилось ранее. Название Hellevoet, насколько мне известно, до сих пор можно увидеть на указателях (uithangborden) в Нидерландах [12].

Нифльхейм был местом мрачным и безрадостным[35], однако нигде не упоминается, чтобы его жители мучились или претерпевали наказания; кроме того, туда после смерти попадали вовсе не только злодеи, но совершенно все [кто не умер в сражении], даже самые благородные и достойные души, как мы знаем из примеров Брюнхильд и Бальдра[36]. Единственное исключение составляли герои, павшие в битвах: их Один забирал к себе, в Вальхаллу.

Этой концепции противостоит другая, более, как я полагаю, поздняя – она изложена в Sn., 4: всеотец, верховный бог, даровал всем людям бессмертную душу, а все тела должны истлеть в земле или сгореть в огне; все добрые люди (rêtt siđađir) уходят ко всеотцу в Гимиль [Gimill] или Вингольф [Vingôlf], а все злые – в Нифльхейм или в преисподнюю (ср. со Sn., 21, 75, – об этих отрывках еще будет сказано далее). Здесь отражаются либо уже собственно христианские идеи, либо что-то крайне на них похожее.

На смену языческому представлению о бледном и сумрачном царстве мертвых пришел христианский образ болота, полного смолы и огней: там вечно горят проклятые души, почерневшие от смолы и освещаемые горящими угольями. Понятие о «геенне» в древневерхненемецком пояснялось как hellafiuri, в средневерхненемецком – как hellefiwer [адское пламя] (Parz., 116:18); автор «Гелианда», стремясь оживить свое описание этой черной пылающей бездны, ставит древнее слово в мужской род: an thene hêtan hel [горящему аду] (Hel., 76:22); an thene suartan hel [черному аду] (Hel., 103:9); Erebi fornax [эребская печь] в Walthar, 867). У Отфрида и других древневерхненемецких авторов в значении «ад» иногда используется слово bëh (pix [смола])[37]: in dem beche [в смоле / в пекле]  (Warnung, 547; Wernher v. Niederrh., 40:10); diu pechwelle [смоляной вал] (Anegenge, 28:19); это представление распространено по всей Европе: по-гречески ад до сих пор зовется πίσσα [смолой]; в словаре Александра Негри приводится поговорка «ἔχει πίσσαν καὶ παράδεισον», – ад здесь упоминается вместе с небесами. Возможно, что образ смоляного ада к грекам пришел от славян: старославянское слово пекло означало и смолу, и ад (Dobr., Instit., 294) – ср. с богемским peklo, ад, польским pieklo, сербским пакао, словенским pekel: некоторые из этих слов – мужского рода, некоторые – среднего; литовское péklà (женского рода), старопрусское pickullis (в прусском катехизисе (Catechism., 10) – pickullien в винительном падеже); сам дьявол по-литовски зовется pyculas, по-старопрусски – pickuls (ср. с Rausch, 484). Из славянских языков заимствовано и венгерское pokol (ад); наши предки же почерпнули термины gaíaínna и infern у греков и римлян. У люнебургских вендов ад называется smela – вероятно, этот корень родственен богемскому smola, smůla, русскому смола. От кипения смолы происходит невыносимый смрад, и в Reineke, 5918 сказано: it stank dâr alse dat helsche pek [смердело, как адское пекло]; ср. с En., 2845, 3130 [13].

Со времен принятия христианства с адом стали связывать представления о наказании и муках: в «Песни о солнце» упоминается kvöllheimr (mundus supplicii [мир страдания]; Sæm., 127^a) – образ несомненно христианский. Древневерхненемецкое hellawîzi, древнесаксонское helliwîti (Hel., 44:17), древнеанглийское hellevîte означают supplicium inferni [адская мука]; см. в Graff, I, 1117 о wîzi – средневерхненемецкое wîze (MsH, II, 105^b); исландское helvîti, шведское helvete, датское helvede образованы так же, но означают просто «ад». От шведов крещеные финны приняли термин helwetti (orcus), а лапландцы – термин helvete; у баварцев крайнские и штирийские словенцы позаимствовали свое понятие vize (purgatorium [чистилище]): церковь разграничивает два типа пламени, наказующее и очистительное, – последнее пылает между адом и раем[38].

По христианским воззрениям, ад находится там же, где он был и у язычников: в земных глубинах, под миром людей. Потому ад зовется abyssus [бездной] (Ducange, статья «abyssus») и противостоит небу в пространстве: a coelo usque in abyssum [с небес в ад]. От слова abyssus (испанское abismo, французское abîme) происходит и средневерхненемецкое âbîs (Altd. Bl., I, 295): in âbisses grunde [в земной пучине] (MsH, III, 167) и более позднее obis, nobis (en âbis, en obis – in abyssum [в бездне]). В древнесаксонском – helligrund (Hel., 44:22); in afgrunde gân [отправляться в бездну] (Roth., 2334); ir verdienet daz afgrunde [они заслуживают бездны] (Roth., 1970); varen ter helle in den donkren kelre [отправляться в темный подвал ада] (Florîs, 1257)[39]. В древнеанглийском – se neovla grund (imus abyssus [глубочайшая бездна]; Cædm., 267:1; 270:16); þät neovle genip (profunda caligo [глубокая тьма]; Cædm., 271:7; 275:31). Через древнеанглийское прилагательное neovel, nivel (profundus [глубокий]) можно объяснить фразу из фризской «Asegabok» (Richth., 130:10): «thiu niuent hille» [глубокий ад], – в средненидерландском тексте стоит «de grundlose helle» [бездонный ад]. Воздымающимся небесам противопоставляли ад, оседающий в землю: der himel allez ûf gêt, diu helle sîget allez ze tal [небо всё поднимается, а ад все погружается в землю] (Warnung, 3375, 3381) [14].

Верили, судя по всему, что в глубинах земли лежит некий камень, служащий то ли крышей подземного мира, то ли его воротами; этот камень средневерхненемецкие поэты называли dillestein (от dille, diele – tabula, pluteus [планка, пластина], древневерхненемецкое dil, dili, древнескандинавское þil, þili): grüebe ich ûf den dillestein [если я докопаюсь до краеугольного камня земли] (Schmiede, 33); des hœhe vür der himele dach und durch der helle bodem vert [он выше неба и ниже основания ада] (Schmiede, 1252); vür der himele dach dû blickest und durch der helle dillestein [ты видишь, что над крышей неба и что под краеугольным камнем ада] (MS, II, 199^b); wan ez kumt des tiuvels schrei, dâ von wir sîn erschrecket: der dillestein der ist enzwei, die tôten sint ûf gewecket [дьявол, испугавшись нас, закричал: краеугольный камень ада раскололся, и мертвые пробудились] (Cod. Pal. 226^a). Можно вспомить о дельфийском омфале – конусообразном камне, опутанном сетью (Gerhard, Metroon, 29), – а также, с еще большим основанием, – о lapis manalis (описанном у Феста): этими камнями этруски закрывали свой mundus и ежегодно на три святых дня снимали их с отверстия, чтобы души могли подняться в мир из своего подземного царства (см. Festus, статья «mundus»). Мундусом называли не только ямку в земле, но и небеса[40]: Нифльхейм – это тоже heimr, то есть мир. «Двери в ад» можно сравнить с описанными у Вергилия descensus Averni, fauces grave olentis Averni, atri janua Ditis [нисхождением в Аверн, входом в смрадный Аверн, дверью черного Дита] (Virg., Aen., VI:126, 201; ср. с der helle învart [вход в ад] в «Энеиде» фон Фельдеке – En., 2878, 2907); в славянских сказках тоже упоминается, что в подземный мир можно войти через глубокую яму (Hanusch, 412) [15].

Об адской пасти, адских челюстях говорилось ранее; Хель, как и ее брат Фенрир, зевает, а всякая бездна зияет[41]; os gehennae [пасть геенны] (Beda, 363:17) – обозначение огненного колодца (puteus)[42]; слово mûđ (то есть «рот») в древнеанглийском глоссарии (Mone, 887) переведено как orcus. В том же собрании глосс (Mone, 742) слово seáđ (puteus, barathrum [колодец, бездна]) толкуется как «ад», cvis – как tartarus (Mone, 2180); в Mone, 1284 упоминается форма cvishusle – читать следует, очевидно, как cvissusle. Само слово cvis я могу объяснить только через древнескандинавское qvis (calumnia [клевета]), susl, видимо, означает tormentum, supplicium [страдание, мучение]: в словарях это слово безосновательно толкуется как «сера» (древнеанглийское svefel); susle geinnod (Cædm., 3:28) я перевожу как supplicio clausum [окруженное страданием]. Образ колодца согласуется с басней из «Рейнгарта»: лис, упав в колодец, заманивает волка в ведро, он говорит, что сидит на дне, как в раю, но попасть в этот рай можно, только если сначала «прыгнешь в ад». Образ колодца естественным образом приводит к представлению об омовении: ze helle baden [омываться в аду] (MsH, II, 254^a) – в огне и сере тоже можно омыться [16].

В эддической «Песни о солнце» (Sæm., 128, 129) объединены христианские и языческие представления о наказании злополучных душ. В христианском аду живут драконы, а также гадюки и другие змеи (Cædm., 270, 271), они же обитают и у источника Хвергельмир. Удивительно, но в поэме о святом Освальде (Haupt, Zeitschr., II, 125) умершая язычница описана как волчица, в глотку которой черти вливают серу и смолу. Данте в «Чистилище» и в «Аде» смешивает средневековые и классические образы. В этом смысле можно также обратить внимание на заключительные строки у Кэдмона, на Fundgr., [I], 202 и на весьма поэтичное, хотя и короткое, рудольфово описание ада в Barlaam, 310 [17][43].

Северный мир туманов у язычников не полнился огнем: это следует хотя бы из того, что ему противопоставлялся южный мир пламени, в «Эдде» называемый Muspell или Muspellsheimr. Этот мир настолько горяч и ярок, настолько раскален и опален[44], что жить в нем могут только те, кто там и родился: многие люди из нашего мира попадают в Нифльхейм, но никто из них никогда не бывал в Муспельхейме. Мир пламени охраняет бог по имени Сурт [Surtr], владеющий горящим мечом.

Само слово muspell – яркий пример того, что образы из скандинавской мифологии в действительности были присущи всем германцам. В саксонском «Гелианде» упоминается mudspelli (Hel., 79:24), mutspelli (Hel., 133:4), а в верхненемецкой поэме (сочиненной, вероятнее всего, в Баварии) встречается, в строке 62, слово muspilli (muspille в дательном падеже). Помимо прочего, эти примеры из саксонских и баварских рукописей IX и VIII веков доказывают древность и прагерманское основание самой «Эдды». В остальном термин muspell можно считать утраченным: ни исландцы, ни континентальные скандинавы не понимают его значения; в найденных на данный момент древнеанглийских источниках этот термин не встречается, нет его и в более поздних нижне- и верхненемецких письменных памятниках. Очевидно, что здесь мы имеем дело с древнейшим языческим понятием[45].

Об общем смысле этого слова уже говорилось: оно означает не что иное, как «огонь, пламя». В «Гелианде»: mudspelles megin obar man ferid, – «власть пламени проходится по людям»; mutspelli cumit an thiustrea naht, al sô thiof ferid darno mid is dâdiun – «огонь приходит темной ночью, тайно и неожиданно, как вор, подкрадывается» (ср. с Мф.24:43; 2Петр.3:10); древневерхненемецкий поэт говорит: dâr ni mac denne mâk andremo helfan vora demo muspille, denna daz preitâ wasal (см. Graff, I, 1063) allaz varprennit[46], enti viur enti luft allaz arfurpit, – «не может один родич спасти другого от пламени, когда всё сжигает проливным горящим дождем, когда всё вычищают огонь и ветер».

Судя по всему, muspilli – составное слово, и его второй корень, spilli, spelli, spell, можно увязать с древнескандинавским spiöll (corruptio [порча]), spilla (corrumpere [портиться]), древнеанглийским spillan (perdere [рассеивать, уничтожать]), английским spill, древневерхненемецким spildan, древнесаксонским spildian (perdere)[47]; mannspiöll по-древнескандинавски – clades hominum [истребление людей], а læspiöll (Nialss., CLVIII) – это, вероятно, bellum [война]? Неясно, однако, что же означает первый корень, mud, mu (mû?): «земля, почва» или «дерево, древесина»; в последнем случае mudspelli – это поэтическое название пожара, «пожиратель деревьев», «истребитель леса», ср. с эддическими bani viđar (percussor, inimicus ligni [убийца, враг деревьев]), grand viđar (perditio ligni [погибель деревьев]) из Sn., 126; в Lex Alam., 96:1 встречается слово medela, medula в значении lancwitu, lancwit [длинная деревяшка, оглобля] (Gramm., III, 455), в Lex Rothar., 305 – modula в значении, судя по всему, quercus, robur [дуб] (Graff, II, 707); древнескандинавское meiđr (возможно, от meyđr? как seiđr – как seyđr) означает arbor [дерево], литовское medis – arbor, lignum [дерево, древесина]. Если принять первое предположение о значении корня mud, то mudspelli должно означать «разоритель земель, опустошитель мира»; впрочем, мне не известно ни одного германского слова, означающего «земля», которое можно было бы отождествить с этим mud или mu. Вполне вероятно, что эта форма исказилась еще в древности; по-фински maa означает terra, solum [земля, почва] [18][48].

Имя Сурт (Surtar в родительном падеже, Surti – в дательном; Sæm., 9^a) означает «темно-коричневый», почерневший от жара – форма связана с корнем svartr (niger [черный]), однако отлична от него[49]; то же имя собственное упоминается и в других древнескандинавских текстах (см., например, Fornald. sög., II, 114; Islend. sög., I, 66, 88, 106, 151, 206); интересно упоминание о Surtr enn hvîti [Сурте Белом] (Islend. sög., I, 212). Должно быть, того же персонажа еще называли Surti (Surta в родительном падеже): в обеих «Эддах» встречается составное слово Surtalogi (Sæm., 37^b; Sn., 22, 76, 90). Смолистую, обугленную землю в Скандинавии до сих пор называют Surtarbrandr (Biörn, статья «Surtarbrandr»; F. Magn., Lex., 730) – Surti titio [головней Сурта]: такой тип названий обычно указывает на высших существ, ср. с растениями, названными в честь богов. Вулканические пещеры в Исландии называют Surtarhellir (F. Magn., Lex, 729); в «Книге о заселении земли» (Landnâmabôk, III, 10 – в Isl. sög., I, 151) рассказано о некоем Торвальде, который у пещеры ётуна Сурта спел о нем песню: «þâ fôr hann upp til hellisins Surts, oc fœrđi þar drâpu þâ, er hann hafđi ort um iötuninn î hellinum» [он поднялся к пещере Сурта и исполнил там хвалебную песнь, сочиненную им о пещерном великане]; в списке имен великанов (Sn., 209^b, 210^a) фигурируют Сурт и Сварт. Ни в «Старшей», ни в «Младшей Эдде» Сурт не называется богом – он, подобно другим великанам, выступает в качестве врага и соперника богов. В «Прорицании вёльвы» (Sæm., 8^a) огонь назван Surta sefi (Surti amicus [другом Сурта]), а далее (Sæm., 8^b) в той же песни говорится:

 

Surtr fer sunnan međ sviga leifi,

skîn af sverđi sôl valtîva,

 

то есть Surtus tendit ab austro cum vimine gigas, splendet e gladio (ejus) sol deorum [Сурт грядет с юга, великан с ветвью, сияет из меча (его) солнце богов]; leifi, очевидно, –  это обозначение великана (см. Sn., 209^a), valtîva может быть только формой множественного числа в родительном падеже (ср. с Sæm., 10^a, 52^a), связанной с sôl, но никак не формой единственного числа в родительном падеже (от valtîvi – нигде не встречающегося слова), связанной со sverđi; не могу сказать с уверенностью, что в данном случае обозначает слово svigi, основное значение которого – запутанная лента, жгут, но предполагаю, что имеется в виду изогнутый меч; таким образом, Сурт здесь прямо называется великаном, не богом. В Sn., 5: sâ er Surtr nefndr, er þar sitr â landzenda til landvarnar, hann hefir loganda sverđ (Surtus vocatur, qui sedet in fine regionis (Muspellsheims), ad eam tuendam, ensemque gestat ardentem [Суртом зовется тот, кто восседает на границах этой местности (Муспельхейма) и защищает ее; он носит пылающий меч]) [19].

Авторы «Гелианда» и древневерхненемецкой поэмы [Muspilli] были христианами, однако хорошо разбирались в языческом стихосложении; у них muspilli тоже является в мир в последние времена, перед началом Страшного суда: в итоге и землю, и всё, что на ней, поглотит пламя. Точно так же конец света описан и в «Эдде»: Сурт поднимется вместе с сынами Муспеля, обрушится войной на богов и победит их, а весь мир погрузится в пламя (Sn., 5, 73). Когда со своим горящим мечом Сурт поедет с Юга, то восколеблются самые скалы, прочь побегут великанши, люди ступят на дорогу мертвых, а небо расколется (Sæm., 8^b); асы сразятся с Суртом и его воинством на острове, называемом Оскопнир [Oskopnir], и все полягут в этом бою – так и погибнет мир [20].

По имени Сурт называется только в «Эддах»; однако в нашей древней поэзии отдельные его черты приданы Антихристу (Antichristo по-древневерхненемецки): этот образ, взятый из главы 11 Откровения Иоанна, был в поздние времена расширен и разработан иудео-христианскими теологами. Само название Антихрист встречается в Посланиях Иоанна (1Ин.2:18, 4:3; 2Ин.7), но не фигурирует в Откровении, где речь идет о многоголовом Звере. В его времена с небес на землю низойдут два пророка-вестника, которых Зверь победит и убьет; имена пророков не упоминаются, но, судя по их умению останавливать ливни, имеются в виду Илия и Енох, – именно так учили и отцы церкви[50]. Их тела будут непогребенными лежать на улице, и после победы над этими пророками власть Антихриста достигнет своего пика и продлится до тех пор, пока он не взойдет на Масличную гору, чтобы вознестись на небеса: тогда явится архангел Михаил и разрубит ему голову[51].

Древний баварский поэт от ученых людей (weroltrehtwîsê) знал об этих библейских пророчествах, но всё же он не мог забыть и о языческих картинах конца света, связанных с приближением пламени-muspilli. В его сочинении пламя упоминается постоянно: например, горы в поэме воспламеняются от крови смертельно раненого Илии, хотя ничего подобного не упоминается ни в одном из христианских преданий. Небеса воспылают огнем (suilizôt lougiû), земля сгорит (prinnit mittilagart); уже процитированные слова «dar ni mac denne mâk andremo helfan vora demo muspille» [не может один родич спасти другого от пламени] могут быть основаны на Мк.13:12, Лк.21:16, но в целом они очень похожи на эддические строки (Sæm., 7^b, 8^a):

 

brœđr muno berjaz ok at bönom verđa,

muno systrûngar sifjum spilla,

man ecki mađr öđrum þyrma.

 

[брат будет биться с братом, и оба падут,

сестричи станут убивать друг друга,

ни один человек не пощадит другого]

 

В «Muspilli» – mâno fallit [луна упадет], а в «Прорицании вёльвы»: sôl tekr sortna, hverfa af himni heiđar stiörnur [солнце потемнится, с небес упадут яркие звезды]. В Sn., 71: þâ drepaz brœđr fyrir âgirni sakar, oc engi þyrmir föđr eđa syn î manndrâpum oc sifjasliti [братья станут убивать друг друга из жадности, и никто не смилостивится ни над отцом, ни над сыном в кровопролитии и изменах][52]. У средневерхненемецкого поэта XII века читаем (Fundgr., [I], 194): sô ist danne niht triuwe diu frowe der diuwe, noch der man dem wîbe: si lebent alle mit nîde: sô hazzet der vater den sun и т. д. [тогда госпожа не доверится служанке, мужчины не будут верить женщинам, все заживут в зависти, отец возненавидит сына]. Хотелось бы знать, кого у баварцев и алеманнов сменил Антихрист – былой его языческий аналог, скорее всего, был сходен со скандинавским Суртом. Антихрист – дьявольский лицемер, а Сурт – враг асов, великан, пламенем которого снедается мир. Сыны Муспеля строятся в пылающее воинство и, под предводительством Сурта, в борьбе добиваются устроения высшего мирового порядка, в то время как Антихрист торжествует победу лишь временно и в конце концов оказывается низвергнут более могущественной силой [21].

Сравнение Сурта с Антихристом тем существеннее, если вспомнить о несомненной связи между Илией и Донаром, о которой уже говорилось. В VIII веке в образе Илии видели не просто иудейского пророка, а нечто большее: божественного героя или даже божество. По «Эдде», все асы – Один, Тор, Фрей и Тюр – объединяют силы в борьбе против сынов пламени и их союзников, однако, подобно Илии и Еноху, они терпят поражение: при этом Илия выраженно сходен с Тором (или Донаром), а архангел Михаил – с победителем Гарма или Фенрира [Тюром]; я не уверен, что Еноха отождествляли с каким-то языческим божеством, однако исключать этого тоже нельзя. Сурт с горящим мечом напоминает об ангеле, сторожащем Эдем; в сказании об Илии и Енохе (по крайней мере как оно изложено в легенде о святом Брендане – см. Bruns, 187) тоже упоминается ангел с горящим мечом, выступающий на стороне пророков[53]. Важные сведения можно найти в древнеанглийской гомилии «De temporibus Antichristi», которую Уэлок цитирует в своем издании сочинений Беды (Beda (Wheloc), 495). Там говорится, что спесивый Antecrist не только борется с христианским богом и его служителями, но еще и превозносится надо всеми языческими богами: he âhefđ hine silfne ofer ealle þâ þe hæþene men cvædon þät godas beon sceoldon, on hæþene vîsan. Svylc svâ väs Erculus sa ent, and Apollinis, þe hi mærne god lêton, Dhôr eác and Eovđen, þe hæþene men heriađ sviđe. Ofer ealle þäs he hine ænne up âhefđ, forđan he læt, þät he âna sî strengra þonne hî ealle [он вознесся над всеми теми, кого язычники, в своей манере, называли богами: над великаном Геркулесом, над Аполлоном, которого считали великим богом, над Тором и Воденом, которых язычники весьма почитали. Над всеми ними он возвысился, ибо считал, что он один сильнее их всех]. Исходя из чего проповедник говорил всё это? Возможно, саксы тоже отождествляли приход Антихриста с древними эсхатологическими традициями и пели о его победе над Воденом и Тунаром? В тексте использованы несаксонские формы Eovđen и Dhôr, что указывает на датское, скандинавское влияние. Главным связующим звеном между языческой и христианской традициями в  этом смысле становится древнеанглийский диалог «Соломон и Сатурн» (Salomon and Saturn (ed. Kemble), 148); в нем сказано, что во время великой битвы между богом и Антихристом Тунар, или Гром, будет молотить в небесах своим пылающим топором: se Thunor hit þrysceđ mid þære fŷrenan äcxe, – очевидно, что имеется в виду Мьёльнир, молот Тора, torrida chalybs [оружие из раскаленной стали]: взаимопроникновение языческих представлений и христианских пророчеств об Антихристе здесь просто несомненно. Дьявола тоже называли молотом: malleus, Hammer (см. главу XXXIII).

Те, кто склонен сводить всю германскую древность к переиначиванию древнеримской и христианской традиций, вполне могут злоупотребить этими явными соответствиями и заключить, что эддическое учение о конце света целиком вышло из христианской доктрины об Антихристе. Я полагаю, что такой вывод принципиально ошибочен. Скандинавское описание победы Сурта отличается целостной простотой и прекрасно согласуется со всеми другими частями «Эдды», в то время как миф об Антихристе эклектичен и искусственно собран из разных сюжетов. Главные персонажи, Сурт и Антихрист, весьма различны между собой. Кроме того, возникают вопросы о том, как скандинавы смогли столь непринужденно ввести в христианский миф множество важнейших деталей, основанных на чисто германском материале (ср. с понятием о muspell), и почему на тех же самых деталях сделал акцент древневерхненемецкий поэт, отделенный от эддической традиции и временем, и пространством?

Рассказ о Сурте и его битве с асами – это финал более полного мифа о конце света[54]: иногда по-древнескандинавски исход мира называли aldar rök (Sæm., 36^a), aldar lag, aldar rof [рок, конец, разрушение мира / века] (Sæm., 37^b, 167^a)[55], но чаще всего в текстах используется термин ragna rök (Sæm., 7^a, 38^b, 96^b, 166^b) или ragna rökr (Sæm., 65^a; Sn., 30, 36, 70, 88, 165), то есть сумерки, закат времени и божественной власти. Понятия rök и rökr означают сумрак, темноту: в Sæm., 113^a встречается усиленный оборот rök rökra, означающий непроглядную тьму; Бьёрн переводит слово röckur (среднего рода) как crepusculum [сумерки], а слово röckva – как vesperascere [вечереть]. Эти слова родственны готским riqis (σκότος [сумерки]), riqizeins (σκοτεινός [сумеречный]), riqizjan (σκοτίζεσθαι [меркнуть]): в готских формах корень снабжен аффиксом —is, а коренной гласный отстоит от скандинавского ö, который, видимо, представляет собой перегласованное а; rök = raku – это подтверждается ютландским словом rag (nebula [туман, облако]) и, еще более явно, древнеанглийским racu: фразу þonne sveart racu stîgan onginneđ из Cædm., 81:34 следует переводить как cum atra caligo surgere incipit [когда стали подниматься черные тучи]. Rökstôlar (Sæm., 1^b) – это «троны туманов», на которых боги восседают в облаках. С корнем rök, racu я связываю и процитированную в главе XXIII нововерхненемецкую фразу «die finstere ragende Nacht», где ragend вряд ли происходит от глагола ragen (возвышаться, торчать; rigere)[56]. Ragnarök – это ночь богов, уготованная всем живым существам, даже самым могущественным [22].

В последние времена все злобные существа, содержавшиеся в цепях и под стражей, вырвутся на свободу и пойдут войной на богов; один волк проглотит солнце, другой – луну, звезды упадут с небес, земля содрогнется, чудовищный мировой змей Ёрмунганд, охваченный великой, или «великанской», яростью (iötunmôđr), поднимется из воды, освободится волк Фенрир, выплывет корабль Нагльфар, сделанный из ногтей мертвецов[57]. Локи поведет войско гримтурсов, вместе соберутся все члены свиты Хель (Heljar sinnar): адский, волчий род. Но наибольшая опасность для богов исходит из мира пламени: Сурт поедет со своим пылающим воинством по мосту Бифрёст, по радуге, и воинство это окажется столь массивным, что радуга проломится. Произойдут сражения между отдельными героями: Один будет биться с Фенриром, Тор – с Ёрмунгандом, Фрей – с Суртом, Тюр – с Гармом[58], Хеймдалль – с Локи; во всех случаях старые боги потерпят поражение, хотя Грам и Локи тоже падут, а Фенрира добьет Видар[59]. Локи вместе со всем своим родом выступает в последней битве на стороне сынов пламени, что естественно, если учесть природу самого Локи, бога огня. После сожжения мира, или Surtalogi, из моря народится новая, счастливая земля, на которой заживут молодые боги, которых тоже называют асами (Sæm., 10). Этот финальный мотив мифа несет в себе явные черты сходства с христианским представлением об исходе Страшного суда[60] и о Новом Иерусалиме. В 65-й строфе «Прорицания вёльвы» прямо упоминается regindômr [великий суд] – правда, эти слова есть не во всех рукописях «Прорицания», и их считают поздней вставкой; однако об интерполяции нельзя просто заявить на основе содержания текста – такой вывод требует непреложных фактических оснований. Даже если заключительные стихи и были приписаны позднее, то языческий характер мифа о Рагнарёке и древность всей поэмы остаются вне всяческих сомнений. У первых народов, принявших крещение, долгое время сохранялись некоторые языческие верования[61], и точно так же отдельные фрагменты христианского учения могли проникать в среду язычников. Говоря о языческих представлениях, сохранявшихся у ранних христиан, можно вспомнить, как автор «Гелианда», перелагая стихами евангельское описание Страшного суда (Hel., 131, 132, 133), употребляет такие глубоко языческие выражения, как gebanes strôm и mudspelli. Даже в самом олицетворении Судного дня (verit stuatago in lant [судный день приходит на землю] – ср. с muspilli kumit) есть нечто языческое.

Вероятно, существовали и другие поверья, связанные с нисхождением мира, которые просто не дошли до нас в полном виде. Сюда я отнес бы упомянутое в главе XVI сказание о лебеде, у которого из клюва выпадет кольцо: эта легенда выглядит весьма древней и, возможно, связана с образом «мирового кольца».

И язычники, и христиане полагали, что уничтожение в пламени предстоит миру в будущем[62], в то время как разрушение водой мир уже претерпел в прошлом. Сожжение, равно как и потоп (см. главу XIX), предназначается не для окончательного сокрушения человечества, но для его очищения, для установления нового, лучшего мирового порядка [23].

В средневековой церковной традиции были установлены (на основании Мф.24, Мк.13, Лк.21) пятнадцать знамений, предвещающих начало Страшного суда[63]; в число этих знамений не входит та страшная зима, fimbulvëtr, эпоха ветров (Haupt, Zeitschr., VII, 309), что, по обеим «Эддам» (Sæm., 36^b; Sn., 71), должна предшествовать Рагнарёку: следовательно, этот образ – чисто германский, и он не мог быть заимствован из христианской доктрины[64]; однако в церковный список входят затмения солнца и луны, а также землетрясения, предшествующие и языческому закату богов: griotbiörg gnata, himinn klofnar, gnŷr allr Iötunheimr [рухнут каменные скалы, расколется небо, затрещит весь Ётунхейм] (Sæm., 8^b); самые распространенные древнескандинавские обозначения землетрясения – это landskiâlfti (Sn., 50) и iörd skâlf; landit skâlf, sem â þræđi lêki [земля затряслась, как будто держась на нитке] (Fornald. sög., I, 424, 503)[65]. Греческое σεισμός [землетрясение] Ульфила переводит существительным reirô женского рода; встречается также готский оборот aírþa reiráida [земля затряслась], в древнесаксонском – ertha bivôda (Hel., 168:23), в древневерхненемецком – erda bibinôta (O., IV, 34:1); существительное «землетрясение» в древневерхненемецком – erdpipa, erdbibunga, erdgiruornessi. В Reinardus, I, 780: nec tremor est terrae, judiciive dies [это землетрясение или судный день?]; в сербской песне: «или грми, ил’ се земља тресе?» – гром гремит или земля трясется? (Vuk, [Lieder], II, 1, 105). Мощное землетрясение, подобно Всемирному потопу, часто считали важным событием прошлых эпох; происхождение этого катаклизма нередко увязывали с различными мифологическими сюжетами. Так, греки считали, что землетрясения вызывают пленные циклопы или титаны (Ovid, Met., XII:521), а скандинавы связывали это природное явление либо с корчами скованного Локи, на лицо которому время от времени капает змеиный яд (Sæm., 69; Sn., 70), либо со вхождением Фафнира в воду (Fornald. sög., I, 159, 160). Земля сотрясалась при смерти некоторых героев, – например, Хеймира [Heimir] (Fornald. sög., I, 23), – или великанов (Vilk. saga, CLXXVI). Смерть Роланда сопровождалась молниями, громом и землетрясением (Rol., 240:22). Индийцы объясняли землетрясения тем, что один из восьми слонов, поддерживающих земной шар, иногда устает от своей ноши и потрясает головой[66]. Японцы, когда трясется земля, говорят: «опять под нами выплыл кит»; жители Таити – «бог трясет землю»[67], латыши – «Дребкульс так ударил по земле, что она восколебалась»; греки называли своего Посейдона Ἐννοσίγαιος, Ἐννοσίδας [Землеколебателем] [24].

Наши предки считали небеса крышей земли, одновременно видя в них небесное царство, где располагаются жилища богов и приближенных к богам счастливых людей. В это царство ведут радужный мост и Млечный Путь.

Следует предполагать, что, по скандинавским воззрениям, сначала случилось всё то, что описано в главе XIX: сотворение мира. После того как боги упорядочили небо и землю, сотворили Аска и Эмблу, предоставили человеческому роду Мидгард, они отвели место жительства и для самих себя – их дом называется Асгардом, это целый огромный мир, внутри которого нам известны несколько отдельных мест.

Славнейшее из этих мест – залы Одина, Вальхалла (древневерхненемецкое Walahalla?); само название этого замка явно отсылает к одному из прозваний Одина, Valföđr [Отец мертвых или Отец битв], и к валькириям (см. соответствующий раздел в главе XVI)[68]. В Вальхаллу, иногда называемую еще Ođins salir (Sæm., 148^b), боевые девы приводят всех героев, что с начала времен пали на полях битв, на valr (в Yngl. saga, X они зовутся vâpnbitnir [укушенными оружием]); этих воинов Один принимает как своих детей, они носят собирательное название ôskasynir (Sn., 24) – сыны желания, приемные дети[69], сыны Вунша. По-другому они зовутся einherjar, то есть egregii, divi [выдающиеся, божественные], – самого Одина называли Herjan и Herjaföđr: heri здесь означает героя-воителя. Нельзя не отметить, что эйнхерием назван и сам Тор (Sæm., 68^a), как будто он тоже входит в воинство Вальхаллы. Сохранились упоминания о древневерхненемецком собственном имени Einheri (см., например, Meichelbeck, №241, 476; Schannat, 137) – видимо, в древности этот мифологический термин был известен и в Германии; хотя это не твердое заключение, поскольку форма Einheri может быть сокращением от Eginheri, Aganheri (как Einhart происходит от Eginhart, а Reinhart – от Reginhart). Вальхалла накрыта щитами (Sn., 2), в ней 540 дверей, в каждую из которых могут пройти по 800 эйнхериев одновременно, то есть до 432 000 человек в целом (Sæm., 43^a); в середине замка стоит могучее дерево, называемое Лерад [Ljerađr, Lærâđr]: его листьями питается коза Хейдрун [Heiđrûn]. Из вымени этой козы ежедневно проливается целая бочка медовухи (ср. с рогом козы Амалфеи, сочащимся нектаром), которой хватает на всех эйнхериев. Олень Эйктюрнир [Eikþyrnir] обкусывает ветви Лерада, а с рогов этого оленя в источник Хвергельмир постоянно капает вода, подпитывающая реки подземного мира.

В это блаженное обиталище стремились попасть после смерти все отважные мужи; для злодеев и трусов двери Вальхаллы были закрыты[70]:  mun sâ mađr braut rekinn ur Valhöllu ok þâr aldrei koma [его выгонят из Вальхаллы, и он никогда не сможет вернуться] (Nialss., LXXXIX). О сражении с героем не на жизнь, а на смерть говорили – «указывать ему путь в Вальхаллу» (vîsa til Valhallar; Fornald. sög., I, 424); в сагах и хвалебных песнях нередко описывается прием счастливых героев в Вальхалле: например, когда туда является Хельги, Один предлагает ему соправительствовать (Sæm., 166^b); едва вступив в право власти, Хельги делает своим слугой Хундинга, которого он когда-то и убил. Соответственно, различие в социальном положении переносилось и в будущую жизнь. Когда в Вальхаллу должен был прийти Эйрик, Один приказал выставить скамьи, приготовить кубки и принести вина (отрывок из песни, Sn., 97); Эйрика встречают Сигмунд и Синфьётли (Müller, Sagabibl., II, 375). Хорошо известна эддическая песнь «Речи Хакона», посвященная приему этого героя в Вальхалле. Интересно, что земные королевские залы, в которых, как и на небесах, герои кутили, тоже назывались Вальхаллой (Sæm., 244^a, 246^a – речь идет о замке Атли). И жилища, и радости богов с неизбежностью зеркально отображались в мирском и людском [25].

В индийской мифологии тоже упоминаются небеса, уготованные героям; в греческой религии им принадлежит Элизиум на блаженных окраинах запада, на островах Океана; с уверенностью можно сказать, что вера в Вальхаллу была характерна не только для скандинавов, но для всех германцев. В «Житии святой Иды» (см. Pertz, II, 571) использовано выражение «coelorum palatinae sedes» [жилище в небесном дворце] – имеется в виду некий небесный двор, подобный королевскому дворцу, в котором живут блаженные души. Еще важнее для нас то, что древнеанглийский поэт называет небеса «замком щитов» – Вальхалла тоже была обита золотыми щитами. В «Житии святого Вульфрама» рассказывается, как фризскому королю Радбоду показали сияющий золотом дом, приуготованный для него в посмертии (DS, №447; v. d. Bergh, Overlev., 93); в Ms, II, 229^b тоже описывается нечто подобное:

 

in himelrich ein hûs stât,                     [в небесном царстве стоит дом,

ein guldîn wec darîn gât,                     к нему ведет золотая дорога,

die siule die sint mermelîn,                  колонны там из мрамора,

die zieret unser trehtîn                        их наш господь украсил

mit edelem gesteine.                            драгоценными камнями]

 

В поэме XIII века (Warnung, 2706–2798) сказано, что царство небесное предназначено только для героев, сражавшихся в боях и носящих шрамы «nâch urliuges nôt» [после тяжких битв], и туда никак не попасть никчемному шпильману:

 

die herren vermezzen                          [там живут господа,

ze gemache sint gesezzen                    привыкшие к подвигам,

unt ruowent immer mêre                    там они вечно отдыхают

nâch verendetem sêre,                        от былых горестей,

versperret ist ir burctor,                      врата в их город заперты,

belîben müezen dâ vor                        и туда не могут войти

die den strît niht envâhten                  те, кто не сражался,

unt der flühte gedâhten. –                   те, кто мыслил о побеге. –

swâ sô helde suln belîben                   Там остаются лишь герои,

ir herren ir müezet vehten,                  сражавшиеся за господа,

welt ir mit guoten knehten                  и возжелавшие с добрыми слугами

den selben gmach niezen.                     насладиться покоем]

[26]

 

Характерной чертой языческих представлений о Вальхалле является и то, что герои там заняты веселой попойкой, вечно передавая чарки по кругу[71]. В доказательство этому можно привести несколько выражений. То место, на котором возведена Вальхалла, называется, по Sæm., 41^a, Гладсхеймом [Glađsheimr]; в Sn., 14 сказано, что на Гладсхейме стоит вышний трон всеотца; рядом с Вальхаллой возведено жилище богинь, и называется оно Вингольф [Vingôlf] – судя по всему, иногда так же называли и саму Вальхаллу, ср. с: vildac glađr î Vingôlf fylgja ok međ einherjum öl drecka [я с радостью проследую в Вингольф и выпью пива с эйнхериями]. Само слово vingôlf буквально означает amica aula [угодный зал]; интересно, что древнеанглийские поэты называли то место, где герои пировали вместе с королем, практически идентично: vinburg, vinsele или goldburg, goldsele (см. Andr. und El., S. XXXVII, XXXVIII). Gladsheimr, gladheimr означает либо «радостное жилище», либо «сияющее жилище»; даже теперь небеса часто зовут залом радости, долиной радости – в противоположность земной «долине слез». Не знаю, имеет ли какое-то отношение к небу древнее название mons gaudii, mendelberc, но в более поздние времена жилище, полное радости и счастья, называли sældenberc (Diut., II, 35), Wonnenberg или Freudenberg: в документе 1445 года встречается оборот «ехать ночью в замок радости [Freudenberg]» (Arnoldi, Misc., 102); «ты – зал радости [Freudensal] моего сердца», – так поэт обращается к возлюбленной, ср. с более традиционным эпитетом «мое небо» (Fundgr., I, 335). На воровском жаргоне Freudenberg, Wonnenberg – любовница. Часто встречаются такие названия мест, как Freudenthal, Freudenberg, Freudengarten [27][72].

Обратимся к тому, какие из этих языческих представлений у христиан сохранились или заместились на аналогичные. Самого названия «Вальхалла» христианские авторы явно избегали; понятие vinsele теоретически могло использоваться и по отношению к небу, но в текстах мне встречалось его применение только к земным жилищам (Cædm., 270:21; Beov., 1383, 1536, 1907). С другой стороны, более поздние поэты, даже чисто духовные, без колебаний использовали слово Freudensal в значении «небо»: представление о небесных радостях вполне присуще и христианскому учению; stîgen ze himel ûf der sælden berc [подниматься на небо, на блаженную гору] (Wackern., Bas. Hss., 5). Христианская вера подразумевает два блаженных места, одно – уже прешедшее, второе – еще грядущее. Последнее – это райское жилище праведных, а первое – это эдемский сад, которого перволюди лишились при грехопадении. В Септуагинте и то и другое называется словом παράδεισος (отсюда – paradisus в Вульгате): считается, что это слово персидского происхождения, и означает оно сад или зверинец; эта теория подтверждается армянским словом bardez (hortus [сад]). Единственное место в переводе Ульфилы, к которому можно обратиться за готским аналогом, – это 2Кор.12:4, где стоит слово vaggs = древневерхненемецкое wanc (campus amoenus, hortus [прекрасное поле, сад]). Древневерхненемецкие переводчики либо сохраняют форму paradîsi (как во Fragm. Theot., 41:21), либо пользуются германскими аналогами этого слова – wunnigarto (Gl. Jun., 189, 217; Hymn., 21:6), wunno garto [чудесный сад, сад блаженства] (N., Ps., 37:5) – ср. с thaz wunnisama feld [чудесное поле] (O., II, 6:11); after paradîses wunnen [за райским блаженством] (Diut., III, 51); в средневерхненемецком – der wunne garte (Fuozesbr., 126:27); der wollüste garte [сладостный сад] (MsH, III, 463^a); в древневерхненемецком также zartgarto [сад нежности] (N., Ps., 95:10). Возможно, что wunnigarto – то же, что и vingôlf, vinsele, поскольку wunna = wunia (готское vinja) близко к wini (amicus). Странное выражение встречается у Кэдмона: neorxenavong, neorxnavong (Cædm., 11:6; 13:26; 14:12; 115:23) – я писал об этом в Gramm., I, 268; II, 267; III, 726: очевидно, имеется в виду «поле отдыха»[73], то есть, опять же, блаженства, и сам оборот сходен с готским vaggs, древнесаксонским hebenwang [небесный сад] (Hel., 28:21; 176:1); никакой связи с древнескандинавскими норнами в neorxenavong нет, тем более в скандинавской поэзии небо никогда не называется «садом / полем норн», nornavângr. Древнесаксонский поэт помимо слова hebenwang, использует еще понятия ôdashêm (Hel., 96:20), ûpôdashêm (Hel., 28:20; 85:21), то есть domus beatitudinis [дом блаженства]: корень hêm здесь напоминает о скандинавском heimr из glađsheimr, равно как корень garto из древневерхненемецкого wunnigarto – о garđr из скандинавского âsgarđr. Форма ûpôdashêm образована наподобие термина ûphimil и тоже представляется языческой. У всех славян небесное жилище называется раем: сербское раj, польское ray, богемское rag; сюда же можно добавить и литовское rojus – иногда по-литовски рай зовется еще rojaus sódas (райским садом) или просто darzas (садом). Вряд ли форма рай представляет собой сокращение от paradisus (parayso в испанском) – редукция в этом случае слишком существенна; фон Антон утверждает, что по-арабски слово arai тоже означает рай (Anton, Versuch über die Slaven, I, 35) [29].

Греческий Элизиум, ἠλύσιον πεδίον [элизийские поля] (Plutarch, IV, 1156; Lucian, De luctu, VII), как и скандинавская Вальхалла, был не общим обиталищем всех умерших, но местом жительства избранных героев; у греков высшее блаженство тоже доставалось отличившимся в боях. В Элизиум допускали даже не всех героев: так, туда не вошел Менелай, зять Зевса (Od., IV:561); другие герои, даже еще более прославленные, также отправились не в Элизиум, а в Аид, в Гадес. Ахилл бродит по цветочным лугам (ἀσφοδελὸς λειμών) подземного мира – в тех же местах, куда Гермес проводил души убитых женихов Пенелопы (Od., XI:539; XXIV:13; Lucian, De luctu, V; Lucian, Philops., XXIV).

В наших песнях и сказаниях тоже неоднократно упоминается эта долина блаженствующих. Дети, упавшие в колодец, по зеленым лугам уходят к жилищу доброй госпожи Холлы. В Flore, 24, 22 [чит. 2422]: swer im selber den tôt tuot, den geriuwet diu vart, und ist im ouch verspart diu wise, dâr dû komen wilt, an der Blancheflûr spilt mit andern genuogen, die sich niht ersluogen [когда сам он умер и отправился в скорбное путешествие, на пути ему встретился луг, на который ты хотел попасть, где играла Бланшефлур со многими другими, кто не убил себя], – самоубийцам было отказано в блаженстве этого места; int ghebloide velt, ten paradise [на цветочном поле, в раю] (Florîs, 1107); waenstu dan comen int ghebloide velt, daer int paradis? [ты думаешь попасть на цветочное поле, в рай?] (Florîs, 1248); ic sal varen int ghebloide velt, daer Blancefloeren siele jeghen die mine gadert ende leset bloemekine [я должен отправиться на цветочное поле, где, собирая цветочки, ждет меня душа Бланшефлоры] (Florîs, 1205). Во французской версии этой поэмы в соответствующих строках стоит оборот camp flori (Altd. Bl., I, 373; Flores (ed. Bekker), 786, 931, 1026)[74]. Поэты более древних времен, в том числе, вероятно, и язычники, описывали небо подобным земле – как зеленый луг: teglîdid grôni wang [погибнет зеленый луг] (земля; Hel., 131:1); himilrîki, grôni godes wang [небесное царство, зеленый божий луг] (Hel., 94:24); grôni wang paradise gelîc [зеленый луг, подобный раю] (Hel., 96:15); в Hel., 23:4 Египет тоже описан как the grôneo wang. В Cædm., 32:29: brâde sind on vorulde grêne geardas [распростерлись по миру зеленые луга]. Hâkônarmâl, XIII: rîđa ver nu sculom grœna heima gođa [теперь мы поедем в зеленый дом богов], то есть на небеса. Во многих районах Германии до сих пор встречаются такие названия мест, как Paradis и Goldne Aue. У Вергилия слово viretum тоже используется в значении «рай» (Virgil, Aen., VI:638):

 

devenere locos lactos et amoena vireta

fortunatorum nemorum sedesque beatas.

 

[они пришли в славные края, на зеленые луга,

в счастливые рощи, где обитает блаженство]

 

Есть два рая – один древний, потерянный, а второй – грядущий, который установится на вновь зазеленевшей и вышедшей из воды земле: новому Идавёллю [Iđavöllr] – равнине, где боги нашли в траве золотые доски (тавлеи для игр; Sæm., 9^b, 10^a), – соответствует более древнее место с тем же названием, там асы заложили Асгард (Sn., 14), – обновленному царству будущего соответствует потерянный рай из золотого века, в котором реки текли молочные и медовые [30][75].

Новые небеса в «Эдде» носят собственное название, встречающееся только в форме дательного падежа: â gimli (Sæm., 10^b; Sn., 4, 21, 75), – отсюда я вывожу номинативное gimill (не gimlir), происходящее, путем смены h на g (ср. с Hŷmir и Gŷmir), от не встречающейся в древнескандинавских источниках формы himill (древневерхненемецкое и древнесаксонское himil) с тем же значением. Эта теория подтверждается и оборотом «â gimli, â himni» из Sn., 75. Гимиль – явно не то же самое, что Вальхалла: новые небеса являются лишь после Рагнарёка, после падения асов в битве с сынами Муспеля. В новом мире некоторые из асов возрождаются или обретают вторую молодость: там, по «Прорицанию вёльвы» (Sæm., 10^b), заживут Бальдр и Хёд, которые попали в подземный мир задолго до сумерек богов, а также Хёнир, живший заложником у ванов; эти трое богов не будут участвовать в битве с Суртом. В Sn., 76 говорится о Видаре и Вали – они, не тронутые огнем Сурта, восстановят древний Асгард в долине Идавёлль; еще в живых должны остаться Моди и Магни; Бальдр и Хёд в «Младшей Эдде» тоже восстают из мира мертвых; о Хёнире Снорри не упоминает. Видар и Вали – мстители: Видар отомстил Фенриру за смерть Одина, а Вали – Хёду за смерть Бальдра (hefniâss Baldrs dôlgr Hađar – Sn., 106). Видар и Вали, равно как и безвинный бог света Бальдр, – сыновья Одина; Моди и Магни – сыновья Тора от великанши, и потому в знак своего могущества они носят всесокрушающий Мьёлльнир, молот своего отца. Из этого описания совершенно очевидно, что сами Один и Тор, главные из древних богов, после Рагнарёка исчезают, обновляясь и омолаживаясь, однако же, в своих сыновьях. Возвращение Бальдра символизирует начало теплой весны [31].

В Вальхаллу попадали только убитые оружием (vâpndauđa vera), другие достойные умершие собирались в Фолькванге с Фрейей, а девушки попадали к Гевьон (Sn., 36), в новом же мире эти различия сотрутся: совершенно все честные и добрые люди после смерти станут уходить в Гимиль, а все злодеи станут нести посмертное наказание в Хель; в старом мире асов Хель собирала всех, кто не ушел в Вальхаллу, то есть умерших не в бою: это никак не связывалось с греховностью и наказанием.

Здесь нам необходимо вернуться к Сурту: довольно сложно понять, какое место отведено ему в новом мире. Выше уже говорилось, что Сурта считали огненным великаном, а не богом; среди новых богов, расселившихся «â gimli» (в Sæm., 10^a и Sn., 76), Сурт тоже не значится, хотя, казалось бы, о нем необходимо упомянуть. Только в одной рукописи «Младшей Эдды» (Sn., 75, var. 3) имеется вставка: «â Gimli međr Surti» [на небесах с Суртом], на основании которой Финн Магнусен предполагает, что Сурт должен занять место Одина – стать верховным богом света и возглавить новый мировой порядок. Магнусен утверждает, что именно Сурт имеется в виду под тем «могучим», от силы которого во время сотворения мира родилось тепло (см. главу XIX), под тем «сильным» (öflugr) или «богатым», о котором вёльва говорит, что он «направит всё сущее» (sâ er öllu ræđr – Sæm., 10^b), под тем «могущественнейшим», приход которого провидит Хюндла и имя которого она не отваживается называть (þâ kemr annarr enn mâttkari, þô þori ec eigi þann at nefna [потом грядет другой, могущественнейший, имя которого я не смею назвать] – Sæm., 119^a) – ср. с упоминанием о strengra в древнесаксонской проповеди; почему, однако же, Хюндла «не смеет» называть Сурта, если в Sæm., 8^a–b, 9^a, 33^a он неоднократно прямо поименован, причем в Sæm., 33^a  – даже с противопоставлением добрым и милосердным богам-асам (in svâso gođ [в битве с богами])? Вторжение Сурта, сопровождаемого освободившимся Локи, определенно понималось как нечто враждебное (дьявольское, великанское) – само имя Surtr, Черный, указывает на темную природу этого персонажа.

Неназванного бога можно сравнить с ἄγνωστος θεός [неведомым богом] (Деян.17:23); можно вспомнить и о тайном слове, которое Один прошептал на ухо своему сыну Бальдру, когда тот лежал на погребальном костре: об этом секрете упоминается дважды, в Sæm., 38^a и в Hervar. saga, 487, – ср. с этрусской нимфой, прошептавшей на ухо быку имя высшего бога[76]. Я предполагаю, что у язычников могло быть некое предощущение нового, более могущественного бога (ср. с обетованием мессии у иудеев)[77].

Уничтожение и обновление мира следуют друг за другом по кругу; эту главу я начал с упоминания о переходе временных представлений в пространственные, в понятия о мире и сотворении, – теперь мы подробно рассмотрели такие переходы. Временные явления дня и года олицетворялись точно так же, как и пространственные концепции мира и конца света (ср. с образами Хальи, Гадеса, Сурта).

 

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ XXV[78]

[1]

Wîle, stunde (Graff, IV, 1224); zît, wîle, stunde (Uolrich, 1554); Stund, Weil, Zeit [пора, час; период, некоторое время; время] (Wolkenst., 161); в нововерхненемецком – «Zeit und Weile wird mir lang» [мне скучно = время для меня долго тянется]. Wîle даже употребляется с числительными: unz drîe wîle kômen hin [пока не пройдут три wîle] (Servat., 2652); у греков Χρόνος – бог, а Καιρός (см. Tommaseo, III, 15) – седой старик; wîle тоже олицетворялось – ср. с wîlsaelde; der wîle nîgen [кланяться времени, поре, отрезку времени] (MSH, I, 358^a); undanc der wîle sagen [проклинать это время] (Kl., 274); gêrt sî diu wîle und dirre tac! [честь этому времени и этому дню!] (Parz., 801:10); saelic wîle, saelic zît [счастливая пора, счастливое время] (MSH, I, 296^a) – ср. с древнеанглийским sael – felicitas [счастье] и tempus opportunum [удачное, подходящее время]. Gistuant thera zîti guati – instabat tempus [настают благие времена] (O., IV, 9:1); ср. с блаженством лета. Особенно часто времени приписываются ход, приход, наступление, наставание, придвижение, предстояние, вхождение. Санскритское amasa (время) происходит от am (идти; Bopp, Vgl. Gr., 491, 492); в литовском – amźis, в арморейском – amzer, в кимврийском – amser, в ирландском – am. Латинское seculum происходит от sec, идти, а санскритское sać – от sak, sequi [следовать] (или от глагола со значением secare [резать, отделять]? ср. с Pott, II, 588). Древневерхненемецкое dîhsmo связано с готским þeihs и означает processus, successus, продвижение (Graff, V, 111). Средненидерландское tiden – ire [ходить] (Lekensp., 622; Gramm., I, 978). Diu wîle hete sich vergangen [время ушло] (Osw., 3443); die tît ghinc vort [время идет] (Maerl., II, 364); þâ seo tîd gevât ofer tiber sceacan [когда время обошло полукруг; ofer tiber sceacan middangeardes – прошло над земным полукругом] (Cædm., 9:1); thô ward thiu tîd cuman [пришло время] (Hel., 3:14, 23, 24; 25:22); «в стране прошла пара часов» (C. F. Weise, Lustsp., III, 198); «не прошло в стране и трех дней» (Jucundiss., 360); «пока два года не прошли в стране» (Pol. Maulaffe., 4); thiu tîd was ginâhit [время наступало] (Hel., 121:210); nâhtun sih thio hôhun gizîti [приближалась полночь] (O., IV, 8:1); zît wart gireisôt [настало время] (O., I, 4:11); swie sich diu zît huop [когда настало (поднялось) время] (Tit[ur.], 88:4); die tît, die nooit noch ghelach [время еще не настало] (Rose, 353); «ибо время уходит» (Eichst., Hexenpr., 85); thio zîti sih bibrâhtun [совершилось, кончилось время] (O., III, 4:1); thô sih thiu zît bibrâhta [заканчивается время] (O., IV, 1:7); dô sik de tîd brâchte [когда выйдет время] (Sachsenchron., 205); dô sik brâchten dusent und twehundert jâr [когда пройдет тысяча двести лет] (Sachsenchron., 226); forđ baeron tîd (в тексте – baero) [уходящее (рождающее?) время] (Cædm., 8:31); nie sich diu zît alsô getruoc [пока не пройдет время] (Trist., 13:34); sik hadde de tîd gedragen [время унеслось] (Sachsenchron., 213); «что принесет с собой будущее?» (Irrg. d. Liebe, 248); время приносит что-то, одаривает.

[2]

Время часто обозначается словом Stunde, час: jâ gie in diu stunde mit grôzer kurzwîle hin [время проходило у них в забавах] (Nib., 740:4); nâch des merzen stunden [в марте, в часы марта] (Gudr., 1217:3); в древнесаксонском weroltstunda означает mundus (Hel., 76:5; 159:11); мгновение по-средненидерландски – «en stic» (Rose, 1952); по-средневерхненемецки, в оборотах речи: biz man geruorte die brâ [пока он двинул веком] (Servat., 342); biz ein brâ die andern ruorte [пока второй двигал веком] (Servat., 3459); alsô schiere diu ober brâ die nideren gerüeret [быстрее, чем верхнее веко опускается к нижнему] (Haupt, Zeitschr., II, 213).

[3]

В Voss, Luise, 220 слово werlt [мир] не без оснований производится от werlen, вращаться. Вальтер часто обращается ко Вселенной (Walther, 37:24; 38:13; 122:7). На санскрите эпохи называются juga; две последние, порочные юги связываются с Двапарой и Кали соответственно (Bopp, Damaj., 266). Иногда не сама эпоха, но жившие в нее люди называются золотыми (Lucian, Saturn., VIII, XX (ed. Bip., III, 386)); ср. с немецким Шлараффенландом (GDS, 1, 2). На санскрите множественное число от слова lôka (мир) означает homines [люди], а в древневерхненемецком и древнеанглийском к словам ferah, feorh добавляли приставку mid-, что позволяет уподобить эти термины понятию mittilgart: древневерхненемецкое midfiri, mittiverihi, древнеанглийское midfeorve. Слово manasêþs, возможно, соответствует по значению эддическому alda ve iarđar (Sæm., 23^b) – populorum habitaculum, terra ab hominibus inhabitata [жилище народов, земля, населенная людьми] (F. Magnus., 255); противоположное понятие – ûtve = ûtgarđar, gigantum habitacula [жилище великанов]. В гаэльском слово siol, semen [семя] часто означает «народ, люди».

[4]

Санскритское lôka (mundus [мир]) – от lôč, lucere [светить]? Ср. с латинским locus, литовским laukas (campus [место]). У Ноткера слова pulcrum mundum переведены как disa scônûn werlt [этот прекрасный мир] (N., Bth., 147). По древнеиндийским представлениям, мир тоже делится на небо, землю и подземный мир (Holtzmann, Ind. Sag., III, 121); madhjama lôka, medius mundus [срединный мир] = terra, quippe quae inter coelum et infernum [земля, находящаяся между небом и подземным миром] (Bopp, Gloss., 256^b); тот же мир еще называли просто Madhjama (Pott, II, 354). Греки также подразделяли мир на οὐρανός, γαῖα, τάρταρος [небо, землю и подземный мир] (Hesiod., Theog., 720 – см. ниже, примечание 14). В древнескандинавском: heimr – terra [земля], himinn – coelum [небо], heimir – infernus [подземный мир]? Heimr противопоставляется Hel (Sæm., 94^b); liggja î milli heims ok heljar [ходить между миром и адом] (Fornm. sög., III, 128), что означает «потерять сознание». Отфрид (O., V, 25:95, 103) упоминает все три части мира одновременно: in erdu joh in himile, in abgrunde ouh hiar nidare [на земле и на небесах, в бездне внизу]. В готском термин midjungards (земля) отличен от понятия miþgards, medium [срединный], в miþgardavaddjus, μεσότοιχον [срединная преграда] (Еф.2:14). This myddelerde [эта срединная земля] (Alisaunder, 1); iz thisu worolt lêrta in mittemo iro ringe [я учил в этом мире посреди их круга] (O., IV, 19:7); ertrinc [земной круг] (Diemer, 118:23; 121:1); der irdiske ring [земной круг]  (Mar., 191:16). Земля зовется diu gruntveste (Rother, 3651), cruntfesti по-древневерхненемецки – fundamentum [основание] (Graff, III, 718); daz bû (мир) vergieng [мир погиб] (Wolkenstein., 180); посреди мира лежит древний камень, под которым можно найти мерную цепь (Temme, Altmark., 33); ср. с «пупочным камнем». Еще говорят: der maere meregarte [мир, окруженный морем] (Karajan, 22:15); der irdiske gibel [земная крыша] (Mar., 156:40); daz irdiske tal [земной дол] (Mar., 174:34).

Тор бросает молот вслед мировому змею и отрывает тому голову (Sn., 63). У Фишарта (Fischart, Gesch. Kl., 31^b): «иногда Атлант перекладывает земной шар на другое плечо, чтобы посмотреть, чем занята огромная рыба, на которой стоит мир»; ср. с Левиафаном.

[5]

В Diemer, 297:6 мир называется der vrône sal [господними палатами] – обычно так называют небо; в данном случае der sal обозначает «храм» (см. Diemer, 326:7). С другой стороны, мир – это diz jâmertal [долина скорбей] (Renn., 896), diz âmertal (Griesh., Pred., II, 101); in ditze chlagelîche tal [в этом скорбном доле] (Mar., 148:2; 198:33); «юдоль забот и печалей» (Schweinichen, I, 17); varen ûz disem ellende [уходить из этого места мучений] (Griesh., II, 15); ûz disem ubelen wôftale [из этой скверной долины плача] (Diemer, 301:2); in disem angsthause [в этом доме страха] (3 erzn., 270); von dirre snoeden werlt [из этого несчастного мира] (Frib., Trist., 33).

[6]

Существует несколько небес. По Diut., III, 41, сначала небес было десять, но после падения Люцифера их осталось только девять. В финской традиции небес тоже девять, taivahan yheksän an (Kal., X:190; XXVIII:308, 309). Vor froeide zuo den himeln (ad coelos) springen [от радости подпрыгнуть до небес] (MS, II, 47^a).

[7]

Мировое древо в Sæm., 3^b зовется askr Yggdrasill, а в Sæm., 8^a, 44^a, 45^b, 89^a – Yggdrasills askr; ср. со сказанием о ясене, рассмотренном в главе XXXII. Другие выражения: miotviđr kyndiz (accenditur) [возгорается срединное древо] (Sæm., 8^a); miotviđ maeran fŷrir mold neđan [славное срединное древо под землей] (Sæm., 1^a), что переводят как arbor centralis [срединное древо], поскольку, по Магнусену, miöt означает medium [середина]. Раск, впрочем, предлагает чтение myotviđr [мерное древо], а некоторые другие исследователи видят здесь слово miötuđr [определяющий судьбы]. Возможно, дерево-miötuđr – это то же, что и бог-miotuđr? В Sæm., 8^a – it aldna trê [древнее дерево]; возможно, что слово aldurnari, seculum servans [хранитель века] (Sæm., 9^b), тоже означает мировое древо. Считалось ли, что змея, грызущая корень мирового ясеня, враждебна дереву? По немецкому поверью, во всяком случае, ясени и змеи ненавидят друг друга (Panzer, Beitr., I, 251, 252, 351, 352). В одном сказании, подлинность которого сомнительна, упоминается древнее «столбовое дерево» [drudenbaum], стоящее на вершине горы Харберг, что в Планкштеллене (Франкония): с листьев этого дерева время от времени стекали золотые капли, из-под его корней текло молоко, а под деревом было зарыто сокровище, охраняемое драконом. На дереве сидела большая черная птица, которая ударяла крыльями и призывала ураган всякий раз, когда кто-то пытался подняться к дереву за сокровищем (?). С уже процитированными в главе словами Отфрида можно сравнить другой отрывок из его же Евангельской гармонии (O., IV, 27:19):

tho zeintun woroltenti sînes selben henti,

thaz houbit himilisga munt, thie fuazi ouh thesan erdgrunt

thaz was sîn al in wâra umbikirg in fiara

obana joh nidana.

 

[его руки указывали на разные стороны света,

голова была направлена в небеса, а ноги – в землю,

так он смотрел во все стороны,

и вверх, и вниз]

 

О птицах у Отфрида ничего не сказано. В сказании о крестном дереве птицы также не упомянуты, однако там фигурируют водный источник и змея. Сиф, по этой легенде, узрел райские врата, от которых проистекал источник, разделяющийся на четыре реки: Фисон, Гихон, Тигр и Евфрат. У истока Евфрата стояло сухое дерево, вокруг которого обвился большой змей; корень этого дерева уходил глубоко в ад, а на его вершине лежал новорожденный ребенок в пеленках. Образ змея здесь явно связан с библейским рассказом о запретной яблоне, однако он напоминает и о Нидхёгге, четыре реки (или истока) можно уподобить трем источникам из «Эдды», ребенка на вершине – эддическому орлу; корни обоих деревьев достигают подземного мира. Крестное древо, по легенде, сделали из тех трех деревьев, что выросли из трех яблочных семечек с этого мифического дерева. Как родилась эта легенда? Возможно, в ней сохранились языческие представления? В Leg. aurea, LXIV всё изложено весьма бегло.

С той мышью из восточной басни, что грызет в колодце корни кустарника, можно сравнить образ из индийского мифа: над пропастью лежит тонкая травинка, которую постоянно подгрызает мышь (Holtzmann, Ind. Sag., III, 114). Сцены из широко распространенной арабской басни даже изображались художниками (см. Mone, VIII, 279); ср. с Benfey, Pantsch., I, 80; II, 528; Liebrecht, Über Barlaam, 330, 331.

[8]

Слово «геенна», судя по всему, означает «долина скорби»; множественное число – gehennae (Arnob., II, 14); в арабском – iahennem, в персидском – gehinnom; геенна упоминается и в Коране (dschehenne в турецкой версии) как обиталище иблиса, то есть дьявола. Греческие Ἅδης, ἁΐδης [Гадес, Аид] происходят от корня ἁϊδής, «невидимый»: невидимый бог. Гадес тоже олицетворяли: ὦναξ Ἀΐδη [господин Аид] (Soph., Trachin., 1085), как и иудейский Шеол (לואש, לאש; см. Gesenius, 731^b). Лукиан (Lucian, De luctu, II, III) описывает Гадес как темную, пространную бездну, разверзнутую под землей; границы Гадеса очерчены реками Коцит и Пирифлегетон, а попасть туда можно, проплыв через Ахерузскую топь. Ф. Дитрих в Haupt, Zeitschr., VII, 305 утверждает, что Нифльхель тоже был местом мучений; однако еще в Fischart, Garg., 202^a höll описан просто как жилище умерших: «ад изображают как яму столь великую, что больше такой не найти, где есть место для всех умерших». Возможно, Фишарт пользовался текстом Видукинда? Естественную смерть называли «дорогой в ад», отсюда – такие скандинавские обороты, как helreiđ (путешествие в Хель – совершенное, например, Брюнхильд) и fara til Heljar. Во фразе «si ist in der helle begraben» [она похоронена в аду] (Ksrchr., 2530) ад явно понимается как некое определенное место.

[9]

В Фермопилах Леонид позволил своим людям позавтракать, поскольку поужинают все они уже только на том свете: hodie apud inferos coenabimus [сегодня будем ужинать в царстве мертвых]. Þôrgerđr segir hâtt: engan hefi ec nâttverđ haft ok engan mun ek fyrr enn at Freyju [Торгерд сказала: я не ужинала и не буду, пока не попаду к Фрейе] (Egilssaga, 603 – описанное происходит в 945 году); lifiđ heilir herra, ek man hiâ Ođni gista [живи счастливо, господин, а я иду в гости к Одину] (Fornald. sög., II, 366) – ср. со словами Саксона Грамматика, приведенными ниже, в примечании 25 (см. Kl. Schr., V, 354 и далее).

[10]

De olde helweg (Wigand, Сorv. Güterb., 229 – документ 1518 года); hellewege, helleknochen (Wigand, Сorv. Güterb., 241). Брюкнер возводит хеннебергские термины hälweg, hälwehr к понятию «крепостной вал, граница» – häl от hagel. Словом herweg называли еще Млечный Путь (Woeste, 41). Hans Helwagen (MB, XXV, 314, 316, 384 – упоминание относится к 1469 году).

[11]

Хеллия залегает в земных глубинах. У корня райского дерева Сиф заглядывает в ад и видит там душу своего брата Авеля. Интересно, что Брюнхильд во время своего путешествия в Хель проезжает мимо палат некой великанши (Sæm., 227); diu tiefe helle [глубокий ад] (MS, II, 184^b; Haupt, Zeitschr., II, 79). Иногда смерть тоже звалась глубокой: an thene diapun dôd (Hel., 136:1), и наоборот, ад, вместо смерти, могли называть горьким: in der bitteron hella (Grieshaber, II, 33, 44, 65, 76, 97, 108, 122); с diu helle diust ein bitter hol (MSH, III, 468^c). В греческом подземном мире был проем, через который, украв Прозерпину, спустился Плутон (Pausan, II, 36:7); Дионис вывел Семелу из царства мертвых через Алкионское озеро (Il., XXXVII:5). По германским представлениям, в царство мертвых ведут зарешеченные врата: fyr nâgrindr neđan [под трупные врата] (Sæm., 68^b, 86^a); hnigin er helgrind [открываются врата Хель] (когда вскрывается курган) (Hervarars., 347). В древнесаксонском – helliporta [врата ада] (Hel., 97:17); в древневерхненемецком – thiu helliporta (O., III, 12:35); antheftid fan helldoron [(замки) растворились на дверях ада] (Hel., 71:9); de doir vanner hellen mot aupen wesen [двери ада должны раскрыться] (в «Slennerhinke»). В районе Зальцбурга есть пик под названием Höllthorspitze [«пик адских врат»] (Matth. Koch, Reise., 315); der helle invart – это отверстие, через которое в ад входят все умершие (En., 2906–2915); dringet in daz helletor [войти в дверь ада] (Haupt, Zeitschr., II, 69); diu riuwe stêt für der helle tor [раскаяние стоит у врат ада] (Warn., 316).

[12]

Древневерхненемецкое hellistroum – rudens, torrens inferni [адский поток] (Graff, VI, 754); höllhaken [«адский крюк»] – название водоворота на Рейне (Fischart, Glückh. Schif., 429). Hellevôt – собственное имя (Soester Daniel, 173).

[13]

Следующие образы – явно христианские: minne hât ûf erde hûs, ze himel ist reine für got ir geleite, minne ist allenthalben wan ze helle [любовь живет на земле, на небесах она сопровождает бога, и только в аду нет любви] (Tit., 51); helleviur [адское пламя] (Kchr., 1138); daz winster viur [темное (левое?) пламя] (MSH, I, 298^b); ich hân fiwer und vinster ze der zeswen unt ze der winster [пламя и тьма окружают меня справа и слева] (Tod. gehugede, 661); der helle fiwerstôt [адский костер] (Warnung, 72); in der helle brinnen und brâten [адские жар и горение] (Grieshaber, II, 76, 108, 123). Тем не менее представление об адском огне может быть связано и с языческим поверьем, согласно которому огонь полыхает из вскрытых курганов, и с образом haugaeldr [курганного пламени] в целом (Fornald. sög., I, 437). В Tod. gehugede, 902, с другой стороны, упоминается и hellevrost [адский мороз]. В народной речи словом hölle называют всякую темную яму, всякий темный угол. Портной бросает лоскуты ткани «in die hölle», подмастерье выпрыгивает «aus der hölle» (из-за сундука) и бежит к двери (Pol. maulaffe, 4); «пополз в угол» [nach der hölle] (Pol. maulaffe, 6); geh hintern Ofen in die Hell [залез в яму под печью] (H. Sachs, I, 5:495^b). В христианском аду расположено озеро из смолы и серы: bech unde swebel [смола и сера] (Diemer, 313:9); von deme bechen [из смолы] (Diemer, 303:22); die swarzen pechvelle (чит. pechwelle) [черные смоляные волны] (Todes gehugede, 686); behwelle [смоляной вал] (Diemer, 298:29; 303:27); die bechwelligen bache [ручей со смоляными потоками] (Todes geh., 899); mit bechwelliger hitze [со зноем от потоков смолы] (Todes geh., 929). В сказке о госпоже Холле ([KM], №24) противопоставляются, подобно небу и аду, золотые и смоляные врата. In dem swebel [в сере] (Warnung, 260); in den swebelsêwen baden [окунаться в серное озеро] (Servat., 3541); diu helle stinchet wirs danne der fûle hunt [ад смердит, как грязный пес] (Karaj., 31:8); infer le puant [смрадный ад] (Thib. de Nav., 150); puafine [смердящий] (Gaufrey, S. XXX). Представление об адском смраде может происходить от столкновений с ядовитыми испарениями, поднимающимися из земных глубин.

[14]

По греческим поверьям, Тартар находится не в земных недрах, а в немыслимом отдалении от мира людей. Бронзовая наковальня (χάλκεος ἄκμων) с небес летит девять дней и девять ночей, касаясь земли на десятый день; чтобы долететь до Тартара, ей понадобилось бы еще девять дней (Hes., Theog., 722–725). Гефест, однако, падает с небес на землю за один день (Il., I:592). Латинское название подземного мира, avernus, происходит от греческого ἄορνος, то есть «место, где нет птиц»; ср. с Lucret., VI, 739: quia sunt avibus contraria cunctis etc. [потому что (это место) опасно для любых птиц]. По-древнеанглийски ад называли scräf, spelunca [пещера] (Cædm., 212:10); по-средневерхненемецки – âbis [бездна] (Roth, Dicht., 10, 23); оборот «daz abgrunde» также встречается в Roth., 4434; in der helle grunde verbrunne ê ich [скорей я сгорю в адской бездне] (MS, I, 56^a); an grund grimmaro helliun [в бездне мрачного ада] (Hel., 164:5); der fürste ûz helle abgründe [правитель из адской бездны] (Walth., 3:12); de hellgrunt [из адской бездны] (MB, V, 138); der bodengrunt der helle [дно ада] (MS, II, 147^b); по-русски ад зовется бездной, местом, у которого нет дна – ср. с der erde volmünde (fullamunt) [основание земли] (Gute frau, 2022); der erden bunder (древнескандинавское pundari) [весы земли?] (Haupt, Zeitschr., II, 131).

[15]

О дельфийском «пупе земли» см. Pott, Zählmeth., 267; Зевс находит пуп земли, отправляя на его поиски орлов или воронов. Ирландцы тоже считали, что пуп земли – это камень (см. статью Лаппенберга в Allg. encycl. d. Wissenschaften, 49^b). «Камень в адской бездне» упоминается в Uhland, Volksl., I, 8. Dillestein – это камень, «не обсиженный собакой, не овитый ветром, не омытый дождем» (Uhland, Volksl., I, 7); über d’hellplatta springen [перепрыгивать через адскую пропасть] (Vonbun, 65); Dillestein буквально означает «донный камень».

[16]

В подземном мире есть свои реки и воды: sâ hon þar vađa þraunga strauma menn meinsvara [там она видела: вброд через реки идут клятвопреступники] (Sæm., 7^b); Vađgelmi vađa [брод Вадгельмира] (Sæm., 181^a); in der helle baden [купаться в аду] (Engelh., 6050); ze helle baden (MSH, II, 259^a, 260^b); in den swebelsêwen baden [купаться в серных озерах] (Servat., 3541); sele besoufet in hellepîne [тонущие в адском страдании души] (MS, II, 150^b); Ад – это колодец, hellepuzze «obene enge, nidene wît» [сверху узкий, широкий снизу] (Wernh. v. N., 41:5); dâ diu unerfulte butze des abgrundes ûz diezen [бурлит ненаполнимый колодец бездны] (Todes geh., 896); hellesôt (MSH, III, 463^b) – см. в тексте о древнеанглийском seâđ как переводе слова «ад». Hellekessel [«адский котел»] – фамилия боннского семейства. Корень susl в древнеанглийском cvissusle, судя по всему, – то же, что и древнескандинавское sŷsla: negotium, cura, labor [проблема, забота, усилие], перешедшее в значение supplicium [страдание], как verk превратилось в verkr, dolor [мука]. Ср. с suslbona, «враг ада» (Cædm., 305:1).

[17]

По-древнеанглийски ад описывается как vyrmsele, vyrmum bevunden [зал змей, увитый змеями] (Judith, 134:49, 57); þaer biđ fŷr and vyrm [(ад, полный) огнем и змеями] (Cædm., 212:9); ûz diseme wurmgarten [из этого змеиного сада] (Diemer, 295:25). Еще в аду живет адская гончая – см. главу XXXIII (см. также ниже, примечание 23). Языческие герои тоже страдают в аду: Сигурд, убийца Фафнира, разжигает печь, а Старкад «hefir öklaeld» [(стоит) по щиколотку в огне] (Fornm. sög., III, 200); ср. с Thom. Wright, S. Patricks purgatory, an essay on the legends of purgatory, hell and paradise, S. XI, 192.

[18]

Лео в Haupt, Zeitschr., III, 226 приводит гаэльское слово mudspuil в значении mutatio [изменение], которое, впрочем, ни в каком другом источнике мне обнаружить не удалось; Лео выводит его из корней muth (mutare [двигаться, меняться]) и spuill (spolium [добыча]); тем не менее древнесаксонское mudspelles megin (ср. с древнескандинавским iarđar megin) явно подразумевает некое материальное значение. Sæm., 9^b говорит в пользу значения «древесина, дерево»: geisar eimi viđ aldurnara, «пламя бушует в борьбе с aldurnari», – то есть с Иггдрасилем? См. выше, примечание 7. По-лапландски muora, muorra – arbor [дерево]. В зырянском и пермякском mu – земля, muzjern у вотяков (Rask, Afh., I, 39). В финском, помимо maa, существуют, судя по всему, еще и формы moa, mua (Castrén, Syrjän. Gr., 149).

[19]

Сурт – великан, не бог: Surtr oc in svâso gođ [Сурт и добрые боги] (Sæm., 33^a); Surtr ok aesir [Сурт и асы] (Sæm., 188^a); Surta sefi [друг Сурта]  (Sæm., 8a) – это, видимо, огонь. В «Domesdaybook» упоминается имя Sortebrand vor. С именем Surtr ср. славянские черт, čert, czart – «дьявол». Muspellz synir hafa einir ser fylkîng, er sû biört miöc [у сынов Муспеля свое войско, весьма яркое] (Sn., 72). То поле, на котором сыны Муспеля схватятся с богами, называется Вигрид [Vîgrîđr] (Sæm., 33^a; Sn., 72) или Оскопнир [Oskopnir] (Sæm., 188^a).

[20]

Мир будет уничтожен пламенем. Индийцы тоже говорят о «наказующем пламени Судного дня» (Holtzmann, Ind. Sag., II, 90); «губительный, как огонь Судного дня» (Holtzmann, Ind. Sag., II, 86, 99). Один из ионийских танцев назывался κόσμου ἐκπύρωσις [возжигание Упорядоченного] (Athenaeus, V, 283). В Риме кто-то предсказывал «ignem de coelo lapsurum finemque mundi affore» [огонь, падающий с небес, приближающий гибель мира] (Capitolinus, Marc. Anton., XIII). Кельты верили, что мир погибнет в огне и воде: ἐπικρατήσειν δέ ποτε καὶ πῦρ καὶ ὕδωρ [всё превозмогут огонь и вода] (Strabo, IV, 45, 198). Гаэльское brath – ultimum orbis incendium [последнее сожжение мира]; gu là bhrath – in aeternum, unquam [вечно, всегда]; ср. с Ossian, III, 433. В древнеанглийском – ođ baeles cyme, «до прихода огня», то есть до конца света (Cod. Exon., 200:28); unz an die stunde dô allez sol verbrinnen [до того часа, когда всё должно будет сгореть] (Karajan, 50:15); в Швабии говорят: «когда наконец настанет Судный день, и весь мир сгорит» (Mad. Justitia, 26); grôßer schal, als al diu werlt dâ brunne [будет великий шум, когда весь мир воспылает] (Wigal., 7262); din jâmertac wil schiere komen und brennet dich darumbe iedoch [вскоре настанет день скорби, в который всё должно сгореть] (Walth., 67:19).

[21]

Об антихристе см. Grieshaber, Pred., 150, 151; ich wêne nu ist anticrist den heiden cumen ze helfe [думаю, что это антихрист пришел на помощь язычникам] (Gr. Rud., 14:9); deable antecris [дьявол-антихрист] (Méon, III, 250); l’ame emporteirent Pilate et anticris [забрали души Пилата и антихриста] (Aspr., 9^b); Мюлленгоф не видит тесной связи между «Эддой» и поэмой «Muspilli» (Haupt, Zeitschr., XI, 391).

[22]

Помимо оборотов aldar rök и ragna rökr, встречаются еще словосочетания þiođa rök [судьба народов] (Sæm., 28^b), tîva rök [закат, судьба богов] (Sæm., 36^a–b), fîra rök [судьба людей] (Sæm., 49^a), forn rök [древний рок] (Sæm., 63^a). Древнеанглийское racu = санскритское radschani, ночь (см. примечание 1 к главе XXIII). Оскар Шаде связывает пословицу «еще не настали сумерки всех дней» [= еще не вечер; es ist noch nicht aller Tage Abend] с мифическим образом сумерек богов.

[23]

Звезды падают с небес (см. ниже, примечание 24), ломается радуга. Атлант держит на своих плечах небесный свод, и небеса упадут, когда он их отпустит: quid si nunc coelum ruat? [что если небо упадет?] (Terent., Heaut., IV, 2). (Кельты) ἔφασαν δεδιέναι μήποτε ὁ οὐρανὸς αὐτοῖς ἐμπέσοι [боялись, что небо упадет на них] (Arrian, Anabas., I, 4; GDS, 459, 460). Немцы верили, что маленькая птичка (чиж), отходя ко сну, накрывает голову лапкой, чтобы защититься на тот случай, если ночью обрушится небо. Корабль Нагльфар связан с Нагльфари [Naglfari], супругом Ночи (Sn., 11); на строительство Нагльфара уйдет столько же времени, сколько нужно на то, чтобы стерлась железная гора, которой женщина каждые 100 лет касается вуалью. Ср. с коровьей шкурой, которую великан чистит от шерсти (см. примечание 24 к главе XVIII). В древнеанглийской традиции тоже упоминается бой с адской гончей: sî he toren of hellehundes tôđum [пусть его (Иуду) клыками разорвут адские псы] (Kemble, №715 – документ 1006 года). В средневерхненемецком – hellehunt (MS, II, 147^b – см. также примечание 17 выше и примечания 6 и 7 к главе XXXIII). Страшный суд, как и суд Миноса, будет проходить в подземном мире (Lucian, Jup. confut., XVIII); по монгольским поверьям, суд над душами также будет иметь место под землей (Bergmann [Streifereien], III, 35 – ср. с Михаиловым взвешиванием душ, см. главу XXVII). Древнеанглийские поверья о конце света описаны в Cod. Exon., 445.

[24]

Поэма Архипииты о пятнадцати знамениях опубликована в Haupt, Zeitschr., III, 523–525. В разных источниках встречается разное описание знамений: см. Haupt, Zeitschr., III, 525–530, Wiedeburg, 139, Decker, Lekensp., II, 264, Diemer, 283–287, Grieshaber, 152, Mone, Schausp., I, 315 и далее, MSH, III, 96^b. Двенадцатое знамение в латинской поэме – fixae coeli penitus stellae sunt casurae [звезды падают с небес]: то же и в Grieshaber, 152; в «Asegabook» XIII века: sa fallath alle tha stera fon tha himule [все звезды падают с небес]. Ср. с Sæm., 9^b: hverfa af himni heiđur stiörnur [падают с небес славные звезды]. В народе верили и в другие знамения: если часы ударят тринадцать раз, а затем запоют петухи, то, значит, грядет Судный день (Haupt, Zeitschr., III, 367). Затрясется земля – iörd dûsađi (Sæm., 241^b). Греки связывали землетрясения с Посейдоном (Herodot, VIII, 129) или с другими богами: τὴν πόλιν τοῦ θεοῦ σείσαντος [бог наслал на город землетрясение] (Pausan, I, 29:7); в Ovid, Met., V:356 феномен землетрясения связывается с Тифеем. О причинах землетрясений рассуждает Агафий (Agathias, V, 8). Литовский бог землетрясений – Дребкульс [Drebkullys] (Nesselmann, 154, 208), его имя происходит от глаголов drebeti (трясти) и kulti (ударять). Новозеландское сказание о землетрясении приведено в Klemm, IV, 359; землю несет на себе гигантская черепаха (Klemm, II, 164).

[25]

Валькирии провожают на небеса – ср. с греческими орами, отпирающими облака как врата на Олимп. Умирающих героев забирают ангелы: la vos atendent li anges en chantant, contre vos ames vont grant joie menant [вас ждут поющие ангелы, чтобы с великой радостью сопроводить ваши души] (Asprem., 22^b); lame emporterent li ange en chantant [ангел с песней провожает душу] (Asprem., 28^a). Один утес в Блекинге называется Вальхаллой [Valhall]; в Вестергётланде есть два холма, называемые Valhall и Vâhlehall: уставшие от жизни старики бросались с этих холмов в озеро или реку, где затем их омывали; саму эту воду называли Odenskälla [источником, родником Одина]: считалось, что верховный бог, завладевая душами, в первую очередь омывал и купал их; ср. с Geijer, I, 115 (см. примечание 6 к главе XXVI). В Вальхаллу отправляются смельчаки: sâ var âtrûnađr heiđinna manna, at allir þeir er af sârum andadisk, skyldu fara til Valhallar [язычники верили, что все те, кто умер от ран, должны уйти в Вальхаллу] (Fagrsk., 27). Слуга может попасть в Вальхаллу, только если он сопровождает своего господина (Fornald. sög., III, 8). В Вальхалле тоже проводят vapnaþîng [смотры оружия], поэтому в Nialss., LXXX сын хоронит отца вместе с оружием; þû vart valkyrja at alföđur, mundo einherjar allir beriaz um sakar þînar [ты была у Всеотца валькирией, все эйнхерии сражались в твою честь] (Sæm., 154^b). Хакон умер язычником, и потому его друзья, собравшись у кургана, по древнему обычаю указывали умершему путь в Вальхаллу: maelto þeir svâ fyrir grepti hans, sem heiđinna manna var siđr til, oc vîsođo honom til Valhallar [у его могилы они, как было принято у язычников, указывали дорогу в Вальхаллу] (Hâkonarsaga, XXXII). Inde vota nuncupat (Ringo) adjicitque precem, uti Haraldus eo vectore (equo suo) usus fati consortes ad tartara antecederet atque apud praestitem Orci Plutonem sociis hostibusque placidas expeteret sedes [затем он (Ринг) принес дары и произнес молитву в честь того, чтобы Харальд на своем любимом коне обогнал на дороге в царство мертвых тех, кто разделил его судьбу, и уговорил Плутона, владыку Оркуса, даровать отдохновение и друзьям, и врагам] (Saxo Gramm., 147); ср. с молитвой из «Вальтария»: hos in coelesti mihi praestet sede videri [чтобы я увидел их на небесах] (Waltharius, 1167). Вальхалла называется еще hâ höll, celsa aula [высоким залом], – правда, этот оборот встречается только в дательном падеже – hâva höllo (Sæm., 24^b, 30^b; Sn., 3), – и Hropts sigtoptir [победным жилищем Хрофта] (Sæm., 10^a).

[26]

Души павших в бою кшатриев прибывают на небеса Индры и зовутся «гостями Индры» (Bopp, Nalas, 264); для воинов, убитых в сражениях, небесные врата всегда открыты (Holtzmann, Ind. Sag., II, 65) – ср. с en infer vont li bel cevalier qui sont morts as tornois et as rices guerres [в ад идут доблестные рыцари, павшие на турнирах и в великих сражениях] (Méon, I, 355). И в древнеанглийском, и в древневерхненемецком, и в средневерхненемецком многие выражения указывают на представление о небесном замке: godes ealdorburg, dei palatium [божий замок] (Cod. Exon., 441:8); rodera ceaster, coelorum urbs [небесный город] (Cod. Exon., 441:10). В Haupt, Zeitschr., III, 443, 444 приводится подробное описание «небесного божьего замка» (himilisge gotes burg): diu burg ist gestiftet mit aller tiuride meist ediler geist gimmon, der himel meregriezon, der burge fundamenta, die porte ioh die mure daz sint die tiuren steina der gotes furst helido [замок украшен всяческими драгоценностями, благороднейшими камнями, небесным жемчугом, а фундамент замка, его ворота и стены – это драгоценные камни первых божественных героев]. Схожее жилище, светящееся и сияющее золотом, описано в видении из Gregor Tur., VII, 1; ir erbe solde sîn der himelhof [они унаследуют небеса (небесный двор)] (Ludw. d. Fromme, 2478).

[27]

Небеса зовутся небесными палатами (Tod. gehugde, 942); der vrône sal [священный зал] (Diemer, 301:3); der freuden sal besitzen [попасть в залы радости] (Tit., 5788) – ср. с freudental besitzen [попасть в долину радости] (Tit., 3773) в противопоставлении с riuwental [долиной раскаяния] (Tit., 3774). Замок тоже могли называть freuden zil [целью, местом назначения радости] (Wigal., 9238, 11615); hverfa â munvega (уйти по дороге радости) = умереть (Egilss., 622). По одному из сказаний, мекленбургский аристократ, попавший на веселый пир с Христом, родом был из Померании (N. preuß. prov. Bl., III, 477) – ср. с im samint in drinchit er den wîn [вместе с ними он пил вино] (Diemer, 103:50); s’aurai mon chief em paradis flori, ou toz jors a joie, feste e deli [склоню голову в цветущем раю, где каждый день радость, праздники и пиры] (Aspr., 18^a); ἐν μακάρων νήσοις πίνειν μετὰ τῶν ἡρώων, ἐν τῷ Ἠλυσίω λειμῶνι κατακείμενος [буду пить на блаженных островах, отдыхая среди героев на Элизийских полях] (Lucian, Jup. confut., XVII).

[28]

Предложенное мною чтение Parz., 56:18 теперь подтверждается рукописью D, где: berc ze Fâmorgân (Parz., 496:8), ze Fâmurgâne (Parz., 585:14); в Türl., Wh., 24^a – Fâmorgân hiez daz lant [эта страна называется Фаморган] (см. также Türl., Wh., 37^a).

De glasenburg upriden [объехать Стеклянный замок] (Uhland, Volksl., 16); стеклянная гора упоминается во многих сказаниях и сказках: см. Müllenhoff, 386, 387, Ehrentraut, Fries. Arch., II, 162, Sommer, Märchen, 99 и далее, Bechstein, Sag., 67. Со стеклянным замком связан облачный замок: mons Wolkinburg (Caes. Heist., II, 318); ср. с Böhm., Cod. Francof., 247 (1290 год); Lacomblet, Arch., II, 11, 19; Weisth., II, 713. Вила выстроила на облаках замок с тремя воротами (Vuk (neue Ausg.), 151). В Kal., II:25: tuulehenko teen tupani, «строить в воздухе палаты». Ср. с воздушным замком на радуге – см. главу XXII.

[29]

Санскритское dêšas – земля, зендское paradaêshas – прекраснейшая земля (Benfey, I, 438); τὸν παράδεισον = hortum [сад] (Lucian, Somnium, XXI). Прокопий (Procop, I, 382) использует слово παράδεισος, описывая сад короля вандалов. В ирландском – parrathas, в старославянском – порода. Земной рай – это розовый сад, ср. с описанием из поммерсфельденской рукописи (Haupt, Zeitschr., V, 369); см. Roseng., 1028 и Tit., 6044. Еще одно связанное с раем понятие – saltus wunnilô [чудесный лес] (Lacombl., №65 (855)), ср. с понятием Lustwald. Вейнгольд в Haupt, Zeitschr., VI, 461 всё же связывает слово neorxena с норнами. Франц Миклошич (Miklos., 73) производит славянское рай от корня рад (веселый, радостный; «как най – от над»); в богемском – raghrad или rajgrad, «райский сад»; более позднее обозначение – hradiště (городище): так называли место, окруженное стеной, где древние славяне устраивали праздники и пели песни. Еще рай называли gralhöfe, grale. Геродот (Herodot, III, 26) называет город Оазис, зеленый островок посреди моря песка, μακάρων νῆσος [островом блаженных]. Земля, «где течет молоко и мед», упоминается в Исх.3:8 – ср. с Mar., 160:17; молоко и мед текут и в Шлараффенланде, а сам этот образ был известен еще древним грекам – см. Athen., II, 526–533; молоко, мед и кровь считали пищей богов и питьем поэтов. Mellis lacus et flumina lactis erupisse solo [медовые озера и молочные реки пробились сквозь землю] (Claudian, Stilich., I:85).

[30]

Места, куда ударила молния (солнечная стрела), греки называли Ἠλύσια (Benfey, I, 457); ἐν τῷ Ἠλυσίω λειμῶν [на Элизийских полях] (Lucian, Jup. confut., XVII; ср. с Plutarch, IV, 1154). Древневерхненемецкое sunnafelt [солнечное поле] – elysium (Graff, III, 516); sunnofeld – helisios campos [элизийские поля] (Gl. Schlettst., VI, 271); в древнеанглийском heofenfeld – coelestis campus [небесное поле] (см. стр. 193). Hefenfeld locus in agro northumbrensi [место в Нортумбрии]. Об ἀσφοδελός, римском albucus см. Dioscor., II, 199 – аналогичное описание можно найти у Теофраста, в то время как Гален описывает это растение совершенно иначе (см. комментарий Шпренгеля к Diosc., II, 481).

Подобно детям из немецких сказок, падающим в колодец и попадающим на луга госпожи Холлы, Психея у Апулея прыгает с высокой скалы и оказывается в небесной роще: paulatim per devexa excelsae vallis subditae florentis cespitis gremio leniter delabitur [(Зефир) постепенно опустил ее в глубокую долину, где мягко опустил на ложе из травы и цветов] (Apulejus, IV). Insula pomorum, quae fortunata vocatur [остров (яблочных) садов, называемый блаженным] (V. Merlini, 393) подобен саду Гесперид; ср. со священным яблочным лесом (Barzas breiz, I, 56, 57, 90) и со словами Плавта: sicut fortunatorum memorant insulas, quo cuncti, qui aetatem egerunt caste suam, conveniant [можно вспомнить о блаженных островах, где собираются все, кто прожил жизнь непорочно] (Plaut., Trin., II, 4:148); ἐν μακάρων νήσοις ἡρώων [на блаженных островах героев] (Lucian, Demosth. enc., L., Lucian, Jup. conf., XVII). Сhamp flory, la tanra diex son jugement quand il viendra jugier la gent [цветочное поле, на котором бог вынесет свой приговор, когда явится судить людей] (из старофранцузского «Жития Марии» – см. Laßberg, Zoller, 74); an der maten (prato beatorum [на лугу блаженных]; Flore, 2326); grêne vongas [зеленые луга] (Cod. Exon., 482:21); þes vang grêna [этот зеленый луг] (Cod. Exon., 426:34); þone grênan vong ofgifan [покидать этот зеленый луг] (Cod. Exon., 130:34). Ганс Сакс называет рай зеленой долиной (H. Sachs, III. 3, 83^d). Валлийское gwynfa (рай) буквально означает «белая счастливая земля». Мертвые отправляются в Helgafell, Святые горы (Eyrb., IV); ср. со сказанием о земном рае, окруженном высокими горами (Todes gehugd., 970–976); gođborinn Gođmundr [богорожденный Годмунд] (Sæm., 153^b), живущий в далеком райском царстве, в «Саге о Вёльсунгах» зовется Гранмаром [Granmar], ср. с упоминанием о Granmars synir [сынах Гранмара] в Sæm., 155^b.

[31]

По-древневерхненемецки Видара [Vîđarr] должны были называть Wîtheri (Graff, IV, 98); однако формы с кратким гласным выглядят более верными: Viđarr, Witheri; ср. с Sæm., 42^a: hrîs, gras, viđ. О Видаре говорили: Vîđar, er guđ enn î Görđum, hann er lîka î Grindarskörđum [Видар – бог Гардара, но еще и бог Гриндарскарда].

[1] В dîhan, dîhsmo сохранился d, а в zît этот звук исчез. Готское þvahan сначала по всем правилам перешло в древневерхненемецкое duahan, но затем, уже не по правилам, –  в tuahan (нововерхненемецкое zwagen); из древнесаксонского thuingan сначала появилось древневерхненемецкое duingan, а затем – tuingan (нововерхненемецкое zwingen). Чуть более ординарны соответствия готского du и древневерхненемецкого zi, древнескандинавского dvergr, средневерхненемецкого twerc и нововерхненемецкого Zwerg.

[2] Множество наречий, обозначающих нечто повторяющееся, в нашем языке образовано с помощью корней stunt и mâl; есть и другие аналогичные формы, связанные с пространством (см. Gramm., III, 230).

[3] В том, что касается средневерхненемецкого brëhen, помимо инфинитива (Ms, I, 47^a, 185^a; Gudr., 1356:2) нам известно только образованное от него действительное причастие: ougebrehender klê  [яркий (мерцающий) клеверный луг] (Ms, I, 3^b); brehender schîn [мерцающее сияние] (Ms, II, 231^a); претерит brach (Ms, II, 52^a; Bon., 48, 68) может быть образован от глагола brechen: ср. с Tagesanbruch, – с другой стороны, эти два глагола, brëhen и brechen, могут быть близко друг с другом связаны. В древневерхненемецком форма причастия совершенного вида встречается в составном слове prëhanougi (lippus [близорукий]), образованном наподобие прилагательного zoranougi (см. Gramm., II, 693). Готское brahv позволяет предположить парадигму спряжения braíhva, brahv, brêhvum (ср. с saíhva, sahv, sêhvum). Однако вместо прилагательного braíhts (splendidus [светлый]) уже в готском встречается только форма baírhts с перестановкой звуков (древневерхненемецкое peraht, древнеанглийское beorht, древнескандинавское biartr); тем не менее, немецкую Перахту в более поздние времена называли Прехтой, Брехтой – в других собственных именах с этим корнем порядок звуков тоже может колебаться (например, в Альбрехт и Альберт).

[4] Возможно, форму brâwe (древневерхненемецкое prâwa, древнескандинавское brâ) тоже можно возвести к brëhen? Основания для этого можно найти в оборотах речи, приведенных в тексте. В этом случае древневерхненемецкое prâwa должно происходить от prâha, а в готском должна была существовать форма brêhva. Тогда оказывается, что санскритское bhrû и греческое ὀφρύς [бровь, веко] лишены того живого значения, какое сохранялось в германских аналогах.

[5] Исконное значение этого слова размывалось, и его толковали различным образом. Марлант в начале своего «Spieghel historiael» говорит: «die de werelt êrst werrelt hiet, hine was al in dole niet. Adam die werelt al verwerrede» [пока мир не был впервые назван миром, в нем не было путаницы; Адам привел весь мир в беспорядок]. Если я не ошибаюсь, средневерхненемецкие поэты (см., например, Renner, 2293) тоже производили слово werlt от глагола werren (impedire, intricare [смешивать, спутывать]). Еще это понятие связывали (тоже ошибочно) с глаголами wern (длиться, durare) и werlen (вращаться по кругу). Возможно, что werô alt (virorum aetas [продолжительность жизни людей]) противопоставлялось понятию о risônô alt (gigantum aetas [продолжительности жизни великанов]).

[6] Средневековые немецкие авторы персонифицировали Мир, как и Смерть, а различные эпохи собирательно изображались в виде статуи с золотой головой, серебряными руками, латунно-железной грудью и глиняными стопами (Ms, II, 175^b); в другом варианте у этой статуи золотая голова, серебряные руки и грудь, латунный живот, стальные бедра, железные ноги, глиняные стопы (Ms, II, 225^a); в третьем описании фигурируют золотая голова, серебряные руки, латунная грудь, медный живот, стальные бедра, глиняные стопы (Amgb., 27^b). Этот образ, позаимствованный из Дан.2:31–43, напоминает о древних идолах, сплавленных из различных металлов, а также о Хрунгнире с каменным сердцем, о сотворенном из глины Мёккуркальви [Möckrkâlfi] с кобыльим сердцем (Sn., 109). Гуго фон Тримберг в  Renner, 13754 упоминает о стальном, алмазном, медном, деревянном и соломенном мирах.

[7] Представление о золотом веке можно связать с мифом о Фроди, мельница которого молола золото и мир. В финской мифологии во времена Укко золото мололи на мельницах, мед тек с дубов, в реках текло молоко (Ganander, 98).

[8] Всегда с одной n, как и в manamaúrþrja, manariggvs, manags, manáuli, в древневерхненемецких manahoupit, manaluomi, manac – ср. со средневерхненемецким sunewende. Основания этого следует искать в грамматике.

[9] «Сообщить о чем-то миру» по-сербски – «на свиjет издати».

[10] Литовское слово pasaule, судя по всему, образовано от оборота «sub sole» [под солнцем] из латинского перевода Еккл.1:3, 2:22. В Rol., 9:31 – «under disem wolken» [под этими облаками].

[11] Финское ilma? Фест говорит, что mundus по-латински значило как coelum [небеса], так и terra, mare, aer [земля, море, воздух].

[12] Сегодня мы часто употребляем слова «мир» и «земля» как синонимы – то же можно обнаружить и у средневерхненемецких поэтов. О начале времен говорили так: von anegenges zît, daz sich diu werlt erhuop und muoter ir kint getruoc [в начале времен, когда поднялся мир, а мать родила ребенка] (Rol., 285:12); sît diu werlt êrste wart [когда впервые стал мир] (Ulr., Trist., 3699; или так: sît disiu erde geleget wart [когда была уложена эта земля] (Rol., 187:7); sît diu erde alrêrst begunde bern [когда земля первые начала плодоносить] (Karl, 70^b).

[13] Отрывки из проповедей Матезия: «…царство этого Кира было серебряным, и слово божье, как серебро, очищенное пламенем, там проповедовалось на весь мир [zu breitem plick]» (Matthesius, Predigten, 84^a); «(Христос) послал своих апостолов по всему миру, чтобы они провозглашали благую весть повсюду – zu breitem plick, как говорят у вас, горняков» (Matthesius, Predigten, 91^a); «в других местах он (свинец) обнаруживается залежами – например, в Госларе, где практически вся гора Рамельсберг, насколько хватает взгляда [zu breitem plick], – это сплошной свинец» (Matthesius, Predigten, 101^a).

[14] В Fundgr., I, 101 и Pass., 339, 341 упоминаются девять ангельских хоров. Niu fylkîngar engla [девять ангельских воинств] (Fornald. sög., III, 663); ср. с девятью адскими карами (Wackernagel, Bas. Hss., 24^b).

[15] В этом слове содержатся корни rata (elabi, permeare [пересекать, проникать, пронизывать], готское vratôn) и, вероятно, taska (töskur во множественном числе) – pera [сумка, мешок]: peram permeans [пересекающая мешок]? В Parz., 651:13 Вольфрам говорит: «wenken als ein eichorn» [вертеться, как белка]. Даже в современных воззрениях народа на жизнь леса белка играет существеннейшую роль (см. RA, 497); ср. с тем, что говорилось ранее о ловле белок на Пасху – вероятно, это пережиток какого-то языческого обычая.

[16] Ястреб – друг орла: оборот haukr î horni (ястреб в углу) означает тайного советника.

[17] Лафонтен говорит о дубе:

 

celui, de qui la tête au ciel était voisine

et dont les pieds touchaient à l’empire des morts.

 

[его голова близка к небесам,

а ноги касаются царства мертвых]

 

Это может быть как отсылкой к Вергилию, так и авторским поэтическим образом Лафонтена.

[18] Возможно, что нечто подобное можно найти и в «Carmen in laudem sanctae crucis» Рабана Мавра – в данный момент этот текст мне не доступен.

[19] Calila et Dimna (ed. Silvestre de Sacy); Calila et Dimna (ed. Knatchbull), 80, 81; Mém. hist., 28, 29; ср. с несколько отличным пересказом, приведенным там же (см. Mém. hist., 22) среди старинных примеров.

[20] В том числе и на Востоке – ср. с «Диваном» Руми (Hammer, Pers. Redek., 183).

[21] Первое печатное издание – в Boissonade, Anecd. Graec. (Paris, 1832), IV, 1–365.

[22] Historia duorum Christi militum ([Johannes Damascenus], Opera (Basil., 1575), 815–902); отдельное издание – в Antv. s. a. (басня – на стр. 107); другой вариант – в Surius, VII, 858 и далее (басня – на стр. 889).

[23] Мертвого называли niflfarinn [ушедшим в туман, в Нифльхейм] (Sæm., 249^a). Прародителя Нибелунгов, вероятно, звали Небелем [Nebel] (Fornald. sög., II, 9, 11: Næfill – от Nefill): этот род героев был обречен на скорую смерть и уход в мир мрака. «Нибелунги – духи из царства мертвых» (примечание Лахмана к Nib., 342).

[24] Как известно, от gehenna происходит французское gehene, gêne, то есть supplice [мука, страдание], хотя сейчас смысл этого слова уже сильно смягчен и не связывается с адом.

[25] В Trad. Corbeiens., 465, 604 из этих слов составлен традиционный гекзаметр: «tantus ubi infernus, caesos qui devoret omnes?» [где преисподняя та, что поглотит всех этих мертвых?]. Образ переполненного царства мертвых напоминает мне о фанатическом озарении Кальдерона: небеса останутся пусты, если весь мир, вслед за Лютером, отправится под адский кров;

 

que vive dios, que ha de tener en cielo

pocos que aposentar, si considero

que estan ya aposentados con Lutero.

 

[кто же останется с богом, кого он приютит

на небесах, если учесть,

сколько людей уже нашли свое пристанище с Лютером]

 

Sitio de Breda, I.

[26] Lat. Ged. des X–XI Jh., 335 –  ср. с 344.

[27] [«Сегодня вечером отправимся в трактир» или (для параллели с Лк.23:43) «ныне вечером будем с тобой в трактире»; игра слов: понятие Nobishaus, или Nobiskrug, означало не только «трактир», «постоялый двор», но и, в разных случаях, – «рай», «ад», «чистилище». Подробнее об этом см. в Germania, XXVI, 66 и далее. – Прим. пер.]

[28] В Нижнем Гессене тоже встречаются аналогичные названия: hellweg в Веттезингене и Оберлистингене ([Niederh.] Wochenbl. (1833), 952, 984, 1023, 1138); hölleweg в Кальдене (Wochenbl. (1833), 951, 982, 1022); höllepfad в Нотфельдене ([Niederh.] Wochenbl. (1833), 923).

[29] Mone, Anz. (1838), 225, 316.

[30] Место под названием Infernisi упоминается в Erhard, 140 (документ 1113 года); гаэльское ifrinn, ирландское ifearn, валлийские yfern, uffern.

[31] В фюльк [fylki] входит 50 человек (RA, 207) – значит, Бальдра сопровождали 250 человек; в одной из рукописей это число удваивается: «reid Baldr hêr međ 500 manna» [ехал Бальдр с пятью сотнями людей].

[32] В старофранцузской поэме о четырех сыновьях Эмона (Quatre fils Aïmon; Cod. [Reg.] 7183, лист 126^b) Ришар, которого приговаривают к повешенью, возносит молитву и рассказывает в ней, как Спаситель вывел из ада души всех людей, за исключением одной женщины, которая остановилась у дверей, чтобы напоследок обругать ад, – за это она осталась там до Судного дня; освободились все,

 

ne mes que une dame, qui dist une raison:

«hai enfer, – dist ele, con vos remanez solz,

noirs, hisdoz et obscurs, et laiz et tenebrox!»

a l’entrer de la porte, si con lisant trovon;

jusquau terme i sera, que jugerois le mont.

 

[кроме одной госпожи, которая разразилась речью:

«О ад, – сказала она, – ты остаешься один,

черный, жуткий и непроглядный, пустой и темный!»,

а подойдя к двери, она нашла ее запертой,

и до конца времен эта женщина остается там, пока не прейдет мир]

 

Источник этого странного сказания мне неизвестен.

[33] «Diu inre helle, wo nebel und finster» [глубины ада, где туман и тьма]. В немецком «Луцидариусе» приводится десять названий ада: stagnum ignis, terra tenebrosa, terra oblivionis, swarziu ginunge [огненное озеро, темная земля, земля забвения, черное зияние] и т. д. (Mone, Anz. (1834), 313); ср. с выражениями древнесаксонского поэта: hêt endi thiustri, suart sinnahti [горячий и темный (ад), вечная черная ночь] (Hel., 65:12); an dalon thiustron, an themo alloro ferrosten ferne [liggean] [темным долинам, в которых раскинулись все отдаленные пекла] (Hel., 65:9); under ferndalu [под адской долиной] (Hel., 33:16); diap dôdes dalu [глубокая долина смерти] (Hel., 157:22).

[34] Wolf, Wodana, I, S. V, 35.

[35] Еще у Кэдмона vîtehûs (место наказания) описывается как deop, dreáma leás, sinnihte beseald [безрадостная бездна, окруженная вечной ночью]. Удивительные образы встречаются в одном тексте XI века (см. Z. f. d. A., III, 445): swevilstank, genibele, tôdes scategruobe, wallente stredema [хранилище серы, туманное место, темная могила смерти, место клубящихся дымов] и т. д. [в оригинальном издании эта сноска перепутана местами со следующей: по смыслу очевидно требуется обратный порядок. – Прим. пер.].

[36] Точно так же все греческие герои уходят под землю, в дом Гадеса: это место довольно тяжело отличить от Тартара, находящегося глубже в бездне; в Тартаре заключены усмиренные великаны. Значит, существовало (по крайней мере, в сравнительно поздние времена) представление о некой части подземного мира, в которой злодеи несут наказание, что соответствует христианскому образу ада. У Гесиода сказано (Hes., Theog., 728), что корни земли и моря растут до самого Тартара – это вполне можно сравнить со скандинавским ясенем, корень которого уходит в Нифльхейм; ср. с овидиевым описанием подземного мира (Ovid, Met., IV:432 и далее), где «Styx nebulas exhalat iners» [Стикс выдыхает бездвижные туманы].

[37] Примеры см. в моем издании древневерхненемецких «Гимнов» (Hymn., 51); ср. с Muspilli, 5, – в связи с этой строкой Шмеллер приводит слова Валафрида: at secum infelix piceo spatiatur averno [в одиночестве бродит по смоляному аду]. Евгений в Dracontius, Satisfact., 30 говорит: ut possim picei poenam vitare barathri [если смогу избежать наказания в смоляной бездне].

[38] О том, кто находится в чистилище, эстонцы говорят: ta on kahha ilma wahhel, «он между двумя мирами».

[39] Что означает слово eggrunt – от Eck [угол, край]? «Daz iuwer sêle kumen ûzer eggrunde» [твоя душа вышла из (края) бездны] (Cod. Pal. 349. 19^d).

[40] Ср. с O. Müller, Etrusker, II, 96, 97. Manala у финнов – locus subterraneus, ubi versantur mortui, sepulcrum, orcus [подземная местность, где живут мертвые, захоронение, царство мертвых]; это слово происходит от корня maa (terra, mundus [земля, мир]) и лишь случайно походит на латинское manalis.

[41] Валашское iad (hiatus [зияние]), iadul означает «ад».

[42] Вечер называли «устами ночи».

[43] Перечислю здесь персонажей, спускавшихся в подземный мир и возвращавшихся оттуда: у греков это Орфей, искавший Эвридику, а также Одиссей и Эней. У скандинавов – Хермод, отправившийся вслед за Бальдром, и Хаддинг (Saxo, 16). В средневековых легендах – Брендан и Тундал; сказание о Тангейзере и схожие сюжеты будут рассмотрены в следующей главе. Сны монахов и видения князей, встречавших в аду своих предков, собраны в DS, №461, №527, №530. №554; сюда же можно отнести и видение о пустом стуле (Annolied, 724 – ср. с Tundalus, 65:7).

[44] Муспельхейм находится не на небесах, а сыны Муспелля – это не светлые альвы; когда Сурт сожжет небо и землю, сказано в Sn., 22, то окажется, что над нашим небом есть еще одно, называемое Андланг [Andlângr], а над ним – третье, Видблаин [Viđblâinn], на котором сейчас живут одни лишь светлые альвы.

[45] У Немниха приводится множество названий выпи (древневерхненемецкое horotumbil – ardea stellaris, onocrotalus [большая выпь или пеликан]), среди которых встречается и слово muspel: я полагаю, что здесь оно происходит от форм Moos [мох] и Moor [болото] и, вероятно, никак не связано с рассматриваемым мифологическим термином.

[46] Такое чтение я предлагаю вместо varprinnit, поскольку только так слово wasal оказывается в значимом положении.

[47] Древневерхненемецкое ld = древнескандинавское ll. Ср. с wildi, kold – villr, gull; почему же тогда в древневерхненемецком и древнесаксонском текстах слово не принимает форму muspildi?

[48] Если отказаться от этих толкований и решить, что древнесаксонское mudspelli происходит от muthspelli, то есть oris eloquium [красноречие уст], или от mûtspelli – mutationis nuntius [вестник изменений] (я предполагал это в Gramm., II, 525), то встречаешься с проблемой: баварский поэт не использует форм mundspelli или mûzspelli, равно как и в «Эдде» не встречаются слова munnspiall или mûtspiall; как, кроме того, эти значения согласуются с корнем heimr, «мир»? Не говоря уже о том, что с этими образами не сочетается ни одно христианское выражение, связанное с концом света и Страшным судом.

[49] Surtr соотносится со Svartr, как готское имя Svartus – с прилагательным svarts. У Прокопия (Procop, De b. goth., II, 15; IV, 25) упоминается герульское имя Σουορτούας – Svartva? В древнеанглийской генеалогии правителей Дейры встречаются имена Svearta и Sverting, ср. с Beov., 2406 и со «sveart racu» (см. ниже).

[50] Justinus Martyr, Dial. cum Tryph. (ed. Sylb.), 208; Tertullian, De anima, L; Tertullian, De resurrect. carn., LVIII; Ипполит в «Λόγος περὶ τῆς συντελείας τοῦ κόσμου καὶ περὶ τοῦ ἀντιχρίστου» [Слове о скончании мира и об Антихристе]; Dorotheus Tyrius, De vita prophet., XVIII; Ambrosius, In apocal., XI: Augustin, De civ. dei, XX, 29: Gregor. Magn., In moral., XV, 18. См. также списки литературы в Hoffm., Fundgr., II, 102 и далее; Kausler, Anl. Denkm., I, 486. Более поздние свидетельства: N, Ps., 58:7; 73:10; Burcard. Wormat., XX, 93–97; Otto Frising, VIII, 1–8; Discip., De tempore, sermo X.

[51] Истории об Антихристе, относящиеся к XII–XIII векам, см. в «Hortus deliciarum» Геррады Ландсбергской ([Herrad] (Engelhard), 48), а также в Cod. Vind. 653, 121, 122; Fundgr., I, 195, 196; II, 106–134; Martina, 191 и далее; Wackernag., Bas. Hss., 22^a; см. также Freidank, LXXI, LXXII (предисловие).

[52] Пожалуй, это совпадение – самый сильный аргумент в пользу того, что «Прорицание вёльвы» есть отголосок Священного писания; если бы только не разнилось всё остальное!

[53] В средненидерландской поэме (Blommaert, I, 105^a; II, 12^a) вместо Еноха фигурирует просто некий «out man» [старик], однако херувим «med enen swerde vierîn» [с горящим мечом] там тоже упоминается.

[54] Стоит отметить, что о конце света сообщают пророчицы: Вала и Гюндла; Тьота, позднее, тоже провозглашала consummatio seculi diem [скончание века].

[55] Rof – ruptura [разлом, разрыв]; говорили: regin riufaz – dii rumpuntur [боги гибнут], мир преходит.

[56] По-персидски слово rache, насколько мне известно, означает vapor [пар]; возможно, сюда же стоит отнести санскритское radschani (nox [ночь])? Стоит обратить внимание на славянское рок – tempus, annus, terminus, fatum [время, год, предел, судьба] и литовское rakus: абстрактное значение этих слов могло произойти от более древнего материального, а само понятие полностью сочетается с описанными выше представлениями о времени и мире. Ни rök, rökr, ни riqis не связаны с немецким Rauch (fumus [дым]) и древнескандинавским reykr. Датские авторы иногда используют неверную, искаженную форму ragnarok: древнескандинавское rök в датском должно превращаться в rag (ср. с sök – sag); древневерхненемецким аналогом термина ragnarök должно было быть reginorahha (или -rah, -rahhu), женского или среднего рода. Из шведского и датского языков понятие ragnarök исчезло, и в значении crepusculum используются слова thysmörker (в шведском) и tusmörke (в датском), происходящие, вероятно, от þuss, þurs: древнескандинавское þursmyrkr, «сумерки великана», – ср. с великанской природой Сурта.

[57] Этим подчеркивается, что до конца света еще немыслимо далеко, что он наступает очень медленно: чтобы выстроить такой корабль из мелких обрезков ногтей умерших, нужно много времени, причем строительство Нагльфара старались еще затянуть, предписывая в обязательном порядке обрезать ногти умершим перед погребением или сожжением; ср. с Finn Magnusen, Lex., 520, 820. Можно вспомнить об образе горы вечности, которую каждые сто лет птица дополняет одной песчинкой.

[58] Гарм – самый большой и самый страшный из всех псов (Sæm., 46^a); несомненно, что он, как и греческий Цербер, представляет собой обратившегося псом великана. Гарм (опять же, подобно Церберу) обитает в подземном мире; когда Один приезжает в Нифльхель, то там «mœtti hann hvelpi þeim er or heljo kom» [он встретил щенка, явившегося из Хель] (Sæm., 94^a). Гарм лежит связанным и протяжно лает «for Gnŷpahellir» [на весь Гнипахеллир] (Sæm., 7^a, 8^a). Образ адской гончей из христианских сказаний ближе к скандинавскому представлению о чудовищном волке (см. следующую сноску).

[59] Миф о победе Видара над волком (сын Одина засунет Гарму в пасть ногу, обутую в особый башмак; см. Sn., 73) схож с христианским сказанием о сражении с адской гончей (см. Fundgr., I, 178, 179).

[60] В древневерхненемецком: antitago, suonotac, suonotago, tuomistac, tuomtac, stuatago (готское stáuadags?); в средневерхненемецком: endetac, süenetac, tuomtac; в древнесаксонском: the lazto dag, dômdag, dômesdag; в древнеанглийском: dômdäg; в английском: doomsday; в древнескандинавском: dômsdagr.

[61] В Leyden, Complaint, 98 упоминается «сказка о волке и конце света» (the tayl of the volfe of the varldis end), ходившая в XV веке в Шотландии и в других местах. Стоит обратить внимание и на вольный исландский пересказ «Vaticinium Merlini», составленный, видимо, в конце XII века: в этом тексте встречается множество отсылок к древнескандинавским представлениям о конце света.

[62] 2Петр.3:12; ср. с Freidank, 179:4.

[63] См. «Scriptum super IV libros Sententiarum Petri Lombardi» Фомы Аквинского (†1274; dist. XLVIII, qu. I, art. IV – в Thomas, Opp. (Venet.), XIII, 442). См. также «Asegabôk» (Richth., 130, 131), Haupt, Zeitschr., I, 117; III, 523; Hoffm., Fundgr., I, 196, 197; II, 127; Amgb., 39; Wackernagel, Bas. Hss., 22^b; Maßm., Denkm., 6. См. «De los signos que aparecerán ante del juicio» Гонсало де Берсео (†1268; опубликовано в Sanchez, Coleccion, II, 273). Фома и де Берсео, равно как и автор «Asegabôk», ссылаются на святого Иеронима, однако в его трудах не обнаруживается такого перечисления 15 знаков наступления Судного дня. По Rol., 289, 290 и Karl, 89^a, схожие знамения явились в день смерти Роланда.

[64] Ср. с Sæm., 119^a: «þađan koma sniofar ok snarir vindar» [затем придут снега и яростные ветры] и с поэтическими описаниями зимы у древнеанглийских поэтов (Andr., 1256–1263; Beov., 2258).

[65] Lönd öll skulfu [вся земля восколебалась] (Sn., 66); fold fôr skiâlfandi [из-за этого тряслась земля] (Sn., 148).

[66] Schlegel, Ind. Bibl., [I], Heft 2.

[67] Zimmermann, Taschenb. f. Reisen., Jahrg. IX, Abth. II; Adelung, Mithrid., I, 634.

[68] Сюда же, вероятно, стоит отнести и название Valaskiâlf, зал с серебряной крышей (Sæm., 41^a; Sn., 21), – ср. с Hliđskiâlf. Слово skiâlf означает трепетание воздуха, как и слово bif в Bifröst. Древневерхненемецкое walaêht des êwigin lîbes (перевод слов из Ис.73:4), судя по всему, означает не просто possessio vitae aeternae [обладание вечной жизнью]: это специально подобранное усилительное выражение.

[69] «Got setzet si in sîne schôz» [бог сажает их себе на колени] (Ls, III, 92).

[70] В одной поэме XIII века, которая еще будет цитироваться в дальнейшем, встречается несомненная отсылка к сказке о шпильмане или игроке, которого изгнали из рая за то, что он вел дурную жизнь и не совершал благих деяний.

[71] То же самое описано в хорошо известной поминальной надписи:

 

wiek düvel wiek, wiek wit van mi,              [отойди, дьявол, отойди прочь от меня,

ik scher mi nig en har um di,                      мне от тебя не нужно ни волоса,

ik bin en meklenburgsch edelman:              я – мекленбургский аристократ:

wat geit di düvel min sûpen an?                  что тебе, дьявол, до моего питья?

ik sûp mit min herr Jesu Christ,                  я пью с моим господом Иисусом Христом,

wenn du düvel ewig dörsten müst,              а ты, дьявол, должен вечно жаждать,

un drink mit en fort kolle schal,                   мы выпиваем по холодной чарке,

wenn du sittst in de höllequal.                    пока ты сидишь в адском мучилище]

 

Это не просто насмешка над дьяволом, а описание истинных желаний героев, стремящихся пить и охотиться с Вотаном; ср. с Lisch, Mekl. Jahrb., IX, 447.

[72] Такая блаженная страна упоминается и в кельтских легендах – туда людей приводит фея Моргана; в Parz., 56:18 я предлагаю такое чтение: den fuort ein feie, hiez Murgan, in Ter de la schoye [туда приводит фея по имени Моргана, в Страну радости] [28]. Можно вспомнить о скандинавском названии glêrhiminn (coelum vitreum [стеклянное небо]) – это рай, в который ушли старые герои (Iarlmagus saga, 320, 322). В песнях и сказаниях упоминаются земные «стеклянные горы» и «стеклянные замки», жилища героев и вещих дев: так, Брюнхильд жила на отвесной и недосягаемой glarbjerg (DV, I, 132), а в «Вольфдитрихе» упоминаются четыре стеклянных горы (Wolfdietrich (Cod. Dresd.), 289). Ср. с польскими и литовскими представлениями о стеклянных горах подземного мира. Упоминание о воздушном замке (château en l’air) из стекла встречается уже в старофранцузском «Тристане» (Tristan (ed. Michel), II, 103 – ср. с I, 222)

[73] Ср. с ῥηΐστη βιοτή [легкое житье] (Od., IV:565).

[74] В средненидерландской поэме «Beatrîs» говорится, что Страшный суд состоится «int soete dal, daer god die werelt doemen sal» [в прекрасной долине, где бог осудит весь мир] (Beatrîs, 1037).

[75] Вполне естественно, что эти представления о рае, былом и грядущем, породили множество сказаний о земном рае, что находится где-то в дальних уголках мира и на который иногда набредают случайные путешественники; говорится, например, что Александр Великий во время индийского похода нашел рай. В поздних исландских сагах рассказывается о стране под названием Odâinsakr (immortalitatis ager  [поле бессмертия]), где никто не болеет и не умирает (в «Эддах» такая страна не упоминается), – ср. с dâinn, mortuus, morti obnoxius [смертный, подверженный смерти]; в «Саге о Хервёр» (Fornald. sög., I, 411, 513) сказано, что рай находится в королевстве обожествленного конунга Годмунда [Gođmundr] (ср. с Gođormr); в «Саге об Эйрике Путешественнике» (Fornald. sög., III, 519, 661, 666, 670) утверждается, что рай находится где-то на востоке, недалеко от Индии. Возможно, тот же Эйрик Путешественник [Erekr hinn viđförli] был главным героем утраченной средневерхненемецкой поэмы об Эреке-Страннике [Erek der wallære]? Не исключено, что название Odâinsakr происходит от более древней языческой формы Ođinsakr = Вальхалла; ср. со шведским Odensåker.

[76] O. Müller, Etr., II, 83; с этим мифом, вероятно, связана средневековая легенда о Сильвестре (см. Conrad von Würzburg, Silvester, S. XX).

[77] М. Хаммерих (Martin Hammerich, Om Ragnaroksmythen (Kbh., 1836)) выдвигает интересное предположение о том, что в учении о сумерках богов и о новом небесном царстве выражается протест (пусть и несовершенный) врожденного монотеизма против господствующего вотанического многобожия. Однако «â gimli», как и ранее в Асгарде, тоже селятся молодые боги, и ничто не указывает на их подчинение могущественному единому божеству. С еще меньшим, на мой взгляд, основанием Хаммерих называет нового бога fimbuliŷr [могучим богом] – во всей «Эдде» этот термин упоминается лишь единожды (Sæm., 9^b) и, видимо, означает Одина. Другие исследователи сравнивали слово fimbul (которое, как irman, может использоваться в качестве усилительной приставки: fimbulfambi, fimbulþulr, fimbulvetr, fimbullio) с древнеанглийским fîfel (см. главу XII), что мне также представляется сомнительным, поскольку в древнескандинавском было и собственно слово fîfill, которое Бьёрн упоминает как название растения.

[78] [В виде нумерованных примечаний к каждой главе расположены авторские дополнения, вынесенные в оригинальном (посмертном) издании в самостоятельный третий том. — Прим. пер.]

 

[*] [Полный текст (трехтомник) выходит в ИД «ЯСК» (Москва).]

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

23.
Кто исследует таинства Твои, в том, что Тобою над сферой созвездий девятая сфера источена,| что окружила все сферы и всякая тварь их в ней заключена?| И все звезды небес, и всякая сфера ходом ее с востока на запад увлечена,| и склоняется ежедневно к западу пред Царем своим, коим царством облечена,| и величье и размеры ее противу всех тварей во вселенной, что ею облачена -| как море противу горчичного зерна,| а пред своим Творцом и Царем — ничто она.
И хоть высотой и величьем она всё превзошла,| пред Ним она ничтожна и мала.

24.
Кто поймет тайны Твоего творенья, в том, что Ты поднял над сферой девятой| сферу разума, и это храма передняя палата,| десятое да будет пред Господом свято!
И высота ее превыше всяких высот,| и мысль до нее не дойдет,| и на ней — тайный оплот,| и это — престол, на коем — Твой почет.
Из серебра истины она отлита,| и отделка ее — от злата разума злата,| на столпы праведности она поднята,| от силы Твоей существует сфера та.
От Тебя и к Тебе — ее направленье,| и к Тебе — ее влеченье.

25.
Кто дойдет до глубины помыслов Твоих, что Ты содеял из сферы разума, из ее сверкающего вещества,| сияние душ и высшие существа?
Сии же суть ангелы, воли Твоей исполнители,| пред лицем Твоим служители.
Огромная сила и мощь у каждого богатыря,| в руках их огненные мечи обращаются, горя,| и, всякую работу творя,| идут туда, куде велит им дух, дабы исполнить волю Царя.
Все они — образы жемчужны,| высшие животные, Тебе услужны,| внутренни и наружны,| пути Твои блюдут они дружно.
Из места свята идут| и к истоку света грядут.
Ими отряды составляются,| кои разными знаменами выделяются,| а на знаменах — знаки, начертанные быстрым стилом писца, являются.| Одни из них — воеводы, а другими служба справляется.
Средь них воинств отряд:| вперед и назад| без устали спешат,| видят, а их не видит взгляд.
Средь них огни пламенеющие,| и средь них ветра веющие,| и средь них состав из огня и воды имеющие.
Средь них серафимы| и средь них решафимы.
Средь них молнии лучистые,| средь них пыланья искристые.
И каждый отряд из них склоняется пред Тем,| Кто скачет на колеснице небес; они построены тысячами и тьмами тем,
Разделены на смены,| дабы нощно и денно| творить славословие, пав на колена,| Тому, Кто препоясался славой нетленной.
И все они в страхе падают, склоняются к Тебе| и говорят: «Благодарны мы Тебе
Ведь Ты — Бог наш,| Ты — создатель наш,| и создал нас не умысел наш,| но деяние рук Твоих — весь сонм наш,
И Ты — наш Господь и отец, а мы — о службе Твоей радетели,| и Ты — наш Творец, а мы — Твои свидетели».

26.
Кто дойдет до Твоих свойств, что Ты поставил престол славы Своей сверху, на сферы разума свод,| в которой благодатное место тайника, и слава, и почет,| и в нем тайна и оплот,| и до него как разум дойдет?
И сверху спустился и поднялся на престол силы своей, и на него| не взойдет никто, кроме Тебя одного.

27.
Кто содеет деяния, подобные Твоим, что Ты сделал под престолом Своей славы| место, где стоят души правы?
И там место благодатное для душ чистых, не оскверненных,| в связку жизни соединенных.
И те, кто усталыми и утомленными были -| там обновятся в силе.
Там истощившиеся в силах достигнут покоя,| и сии — сыны Ноя.
И там наслажденье, коему не положен предел и край,| и сие — будущий мир, рай.
И там предстояния и зеркала, дабы собрать| в зеркалах душ стоящих рать,| дабы могли они быть видны Господину и на лик Его взирать.
Живут они в чертогах Царя,| и предстоят пред столом Царя,| и наслаждаются сладостью плода разума, а он доставляет яства Царя.
Это покой и достояние, которое прекрасно и хорошо без меры, млеко и мед| текут там, и сии — достояния того плод.

28.
Кто откроет сокрытое Тобой, что Тобою в горние подъяты| Твоей мощи сокровищницы и палаты,| где хранятся Твои ужасы, святы?
Средь них сокровища жизни вечной| для тех, кто чисты и безупречны,
и средь них сокровища спасенья| для тех, кто раскаялись в преступленьи,
и средь них потоки серы и сокровища огня| для тех, кто отпали, завет не сохраня,
и сокровища глубоких рвов, их огонь не погаснет никогда -| на кого прогневается Господь, тот упадет туда!
И сокровища вихря и бурана,| и дыма, и инея, и тумана,
и сокровища льда, снега и града,| и мраза и хлада,
и сокровища суши, жары и наводнений,| и мглы, и затемнений.
И всему этому Ты свой черед судил,| ради милости ли, суда ли все это учредил,| и, Скала, для наказания утвердил!

29.
Кто вместит Твою могущественность, что Тобой из блеска славы Твоей чистое сияние источено,| из скалы Скалы оно иссечено| и из глубочайшей шахты извлечено?
И Ты источил на него дух мудрости большой,| и назвал его душой.
Соделал Ты ее, высечя из разума огней,| и душа его как огонь пылает в ней,
и послал ее в тело, дабы ему она служила и о нем радела,| и она как огонь, горящий внутри, но не сжигающий тело.
ибо из огня души сотворена и выведена из небытия в бытие плоть,| оттого, что сошел на нее в огне Господь.

30.
Кто достигнет мудрости Твоей, что Ты душе силу познания дал,| внутри души ее создал?
И знание — ее честь,| и оттого пребудет она в соответствии с существованием основы ее, и истребления ей несть,| и в этом ее суть и тайна есть.
И мудрая душа не узрит смерти,| но получит за грехи свои наказание горше смерти.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ШЛОМО КРОЛ

ФОТОГРАФИИ: ВЕРА РЕЙДЕР

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПОРА

скажем так:
диктатор умер
нам что с тобой?

рюкзаки упакованы
деньги — в носках
трусах

квартира свободна
могилы собаки кота
оплаканы

пожилые родители
временно успокоены

нелюбимая жизнь
окончательно прощена

злая мать-земля уже
не узнает нас в лицо

поэтому поездом самолетом
на разваливающемся пароме
пропахшем сигаретами
потеряв счет времени
через засмотренный горизонт

из воображаемых точек
прощаемся и гудим

в последний раз
и тут же внезапно

стучимся
в воздушную дверь
в неизвестно
куда

в пустоту и
полуденный зной
в покрытые желтой
травой берега

в покой
твоего моего

Господина

ДОМОЙ НА ТАКСИ

на такси домой
после праздника

вонючие кресла
темнота с огнями

торжественный вход
во тьму – дом

холодные простыни
свет по стенам

спать и
какой-то запах

за каждым предметом —
запах Царства

а может даже
и самого Двора

а может
и самого
Царя

ПОЛДЕНЬ 1988-ГО

выйдя после юношеской попойки
с больной головой и стыдом за позабытое напрочь
направляемся к станции
через убранные поля и
увидев стога
рога

на полуденном солнце
нечаянно ощущаем
замыкание смысла
когда облупленный
дом запах путей сообщения электричка
стремящаяся к Москве
означают системное указание — указатель указывающий
туда

где ответ наполняет движущиеся предметы
тела
планеты
другие вещи
где космос сухой
и теплый

потому что
в космосе
лето

10 МИНУТ ПЕШКОМ

от Небесного Иерусалима до Совершенного Копенгагена
10 минут пешком
по дороге — птицы
кроны или облака

шаги мои как
цветы Твои под ногами

райский район находится дальше
в Хольте

там — колыбель в саду усыпанном
упавшими яблоками из чистого золота

ратуша потеряна
среди буков которым по 18 000 лет

сегодня там выставка посвященная
Баклажану

такому как мы
но лучшему из равных
овощей

ФОТОГРАФИИ: ВЛАДИ КУНЦМАН