Так изумруд кренится стрекозы,
аэроплан, полуденная гамма,
пустой гамак рябит между стволами,
раскраивая воздух для грозы;

детей загнали, ил речной острей
перед дождём, и первую, как в фильме
немой, не слышим каплю в гуще пыльной –
в сад ледяной срываемся скорей.
(Примерно так на карточке фамильной
всё выглядело б.)

_в «Книгу фигур»_

⁂

                                Telefonzvanu gaidu, kas nepateix «nē».
                                – J. Kunnoss

                                You, you don’t know me.
                                – D. H. Lawrence

месяц фотографирую
значит приближаю на деле месяц на абсолютно чёрном
полная луна
с тобой как duroia hirsuta и myrmelachista schumanni
поэтому моё орбиобразие прошу используем глагол
не превращать в книгу дикарей
                а только на него смотреть подкладывать порой
                под лист бумаги и грифелем не более двух раз
                пройдясь пытаться сохранить

ночью прикладываться ухом не бойся не зажурчит и
перьев не так много

сравнимо с парком
сравнимо ли с пороком
                а порой с садами способными поднять
                настроенье

сравнимо со временем

просто идти чувствуя придыхание улиц
радуясь тому что переведён кулидж что купила конфет
                                                так и за первые
                                                минуты разговора
                                                можно перестать
бояться
пытаясь в голове удержать первую строчку
задыхаясь приближаться к трамваю
от трамвая к трамваю
                                помня что сказал помни
                                аз-есмь-просто-так
                аз-есмь-тебе-лишь-ясно-что

ФОТОРЕПОРТАЖ С МЕДОНСКОГО БАЗАРА

Холодный сырой предрождественский день, и
Фонтаны замедлены зимнею ленью.
Базар – средь графической черни древесных
Стволов…
И лавчонкам, и людям так тесно!

Зелёные крабы, бутылки, трава и…
Их сговор от серого неба спасает,
От скучного зимнего освещенья,
Прилавки, зелёной укрытые тенью.

Базар! Он воистину раблезианский:
Деревья – все в каплях,
И в радужных красках
Разбросаны отблески яблочек райских
В три цвета, на ветках блестящих и гнутых.

Две важных, парадных сороки клюют их.
Дроздишка на деревце слёту садится,
За ним и ворона (огромная птица –
И кажется, ветке пора подломиться).
Сороки слетели. Ворона осталась.
А солнце сквозь капли вовсю разблисталось.
И бежевы стены…

И ты несомненно
Реален, не меньше, чем вся эта сцена,
Где рыбы блестят, как жестянки. А мята…
…………………………………………………………………….

Ты сквозь объектив всё протащишь куда-то,
Базар за собой уведёшь ты, как будто
Флейтист…

А тебя кто-то в ту же минуту
Куда – сам не знаешь, но определённо
Тебя и базар, и дрозда, и ворону
Увёл точно так же куда-то… И это…
Умножит твои появления где-то:
Во встречном окне, под кистями рассвета,
Хоть в небе, или у кого-то на фото
По той по неважной причине, что кто-то
Снимал просто так, не прицелясь, куда-то,
И ты вдруг забрался, как некий «нон грата»,
С базара на матрицу аппарата,
Случайно став бликом чьего-то прихвата,
И вдруг объявляешься где-то когда-то
(Чужей Ланцелота или Писистрата)
Нежданно, негаданно, замысловато.
И тут уж не важны ни возраст, ни дата…

Так мы остаёмся в чужих аппаратах,
Так мы отражаемся в чьих то глазах –
в сорочьих, в собачьих,
И кто-то куда-то
Уносит часть памяти… Чья она? Чья-то,
Наслаиваясь, как на асфальте заплата,
Безвестно, незримо – но ты отпечатан
На стенках и в двориках, и в площадях…

25 декабря 2011

***
А в Риме – февральские маки
И кони фонтана Треви…

Мимозы в февральском Риме
Подсвечены фонарями,
А рядом… Не разобраться,
Кто пальма а кто – колонна…
Тритоны, люди и кони –
Всё – в синей небесной раме,
И на дыбы рвутся кони,
И звонко трубят тритоны…

Их слышат февральские маки…
А кони – копыта… брызги… –
Так рвутся они из фонтана,
Что если б не взгляд Нептуна…
Ах, как эти кони свирепы!

Тритоны фонтана Треви
Вовсю надувают щёки,
И раковины – как сирены…

На фотографии – странно –
При должном увеличенье
Десятки портретов сразу:
И вроде – знакомые люди
Толпятся возле фонтана???

В кафе у облезлого дома
Ждут в полдень столы пустые…
Кого? Да, не знают сами,
А так, неопределённо…

Людей узнаём не всегда мы,
Не то, что знакомых клёнов!

Ну, кто там торчит у фонтана?
Ведь это чужие с чужими,
А рядом так близко – странно! –
Знакомое дерево в Риме! –

Да только ли тут? А в Питере
Торчит над Михайловским садом
«Петровский дуб», тот, где морды,
Вразброс и неровным рядом
Вырезанные кем-то,
Подмигивают знакомо…
И ловят меня на слове…
А есть ещё и в Ростове
Знакомое дерево – выше
Дедовского дома…
Оно меня знало тоже,
Когда был не выше скамейки,
Стоявшей в пёстрой беседке
Из дикого винограда…
………………………………………..
Так может эти деревья,
И маки в февральском Риме,
И раковины тритонов,
Трубящих в час неурочный,
И кони фонтана Треви
Не на открыточных фото,
А в этих небрежных строчках
Останутся для кого-то…

8 октября 2012

MEA!
Если время стреляет как птицу влёт,
Если время стекает с морщин как пот,
Как стекают остатки дождя на капот –
И ветер сметает их на скоростях,
Как приставшие к стёклам листья,
Как снежинки первые, как пустяк,
Не замеченный в рощах предместья,

Торопись:
Из групповой фотографии с надписью «Время»
Вырезают ножницами одного за другим,
И дырки, в плотной бумаге зрея,
Пропускают не память – фигурный дым.

И несолнечный день, и туман как сметана,
Сквозь него – только мутного солнца глазок…
Это – время пожухлой листвой платана
Улетает за ветреный горизонт,
Это – время вертится возле вечных вещей,
Вроде Сириуса, Любви и того же Рима,
Обтекая их, как скалу ручей,
И опять вырастает новый мир, тот, ничей –
Не из глины, брёвен или кирпичей –
Из ничего сотворённый рифмой.

2004

КРУГИ ПО ВОДЕ

Над озерцом – где-то или нигде.
Запустил я лёгкий и плоский камень,
И разбежалась она кругами, проскальзывая по воде,–
Концентрических лет прозрачная память.

За кругом круг всплывал и за годом год.
В каждом круге по негативу –
Пластинки старинного аппарата.
Зыбко, едва узнаваемо… Только вот –
Трудно всё рассмотреть, если снимок не отпечатан!..

Перемешались пейзажи, лица и города:
На Пантеон наложился Исакий – купол на купол,
А за королевами, населившими Люксембургский сад,
За этими подобиями закутанных в средневековье кукол,
Просвечивает барокко: полуголые итальянки стоят
В аллеях Летнего Сада и глядят неизвестно куда.

Всплывает месьё Лафонтен с маленькой на ступеньке лисой,
Но чуть поверни голову – и взгляд случайный косой
Упрётся в Крылова.
И живее он, да и зверей там побольше тоже!
Дом Книги сверкнёт, стёкла смешав, за «Самаритеном».
Где-то белые колонны лепятся к жёлтым стенам,
И стилизованные рожи с фронтонов передразнивают прохожих.

Круги расширяются. Теперь на них
Найдётся место и настоящим лицам.
То там, то тут мелькают:
Кто-то в центре кадра оказаться стремится.

От снимка к снимку он всё меньше лохмат,
Волосы цвет меняют: и не только виски…
А губы по-прежнему сложены – тот же мат –
Да над клавиатурой тень от пальцев той же руки…

Вдруг непрошенный ветер взрябит поверхность.
Над водой две ивы светятся.
И – ничего – и темно:

А если камушек запустить – так наверно,
Он снова включит вневременное кино?

бегаю с фотоаппаратом за изображениями
не могу остановиться

как мальчишка с сачком за бабочками
прыг-прыг

очки потерял
смотрю, летят журавли

лягушки у озера – ква-ква
листья под ногами жёлтые-жёлтые, и – хрустят

красные фонари освещают пожелтевшие улицы
мигают и подмигивают

ветер
деревья дружно повернулись на север: что там

солнце упало на землю и разбилось
и ещё одно солнце упало и разбилось

и ещё одно
но нет

я подхватил его сачком
и в фотоаппарат

ТЕПЕРЬ У МЕНЯ ДВА СОЛНЦА

резиновый мячик скачет за мальчиком
мальчик за мячиком

у девочки на глазах слёзы
она потеряла скакалку

а вот и белая ворона
она пытается стать чёрной

увы, ей не повезло
клеймо на всю жизнь

на небе появились первые звёздочки
большие и маленькие, маленькие и большие

холодает, а вот мне повезло больше
у меня в фотоаппарате живёт солнце

маленькое-маленькое
и большое-большое

дышит, поёт, улыбается
шепчет на ухо тёплые непонятные слова

и нам вдвоём хорошо

                                       Город играет в прятки среди своих имен –
                                       Йерушалаим, Эль-Кудс, Шалем, Джеру, Йеру,
                                       шепчет во тьме: Йевус, Йевус, Йевус.

                                                Йегуда Амихай

            Один день, осенний день в Бостоне, сошел с ума и нарядился днем весенним. Теплынь. Всю ночь озорничал распорядитель, а наутро все деревья выглядели так, словно облили их ведрами красок. Вот дуб, который еще вчера был как обычно весь зелен, сегодня протягивает ко мне совсем желтую ветвь. И молодой теребинт высовывает разнузданный розовый язык. И другое – всё оранжевое и темно-пурпурное, и одна его ветвь сгорает дотла, совершенно рдяная.
            И улица горяча, и на спуске ее горящее на вид дерево. И река света обтекает всю улицу, где золото*. И прозрачно злато древа того, желтое и желтоватое там, и лиловое. Красное, розовое и рыжее, бордовое и алое языком пламени возносятся на спуске улицы.
            Вышла я. И предо мной, как всегда, церковный двор, и башня, и распятие.
            Тепло тротуара проницает мои сандалии, проникает в ступни, устремляется к телу. Ладонь скользит по живой изгороди, обставшей церковный двор. Мягкие листья, ластясь, проходят сквозь пальцы, и сандалии отвечают эхом. Никого на улице нет – только эхо сандалий моих.
            Рука гладит по головам кусты живой изгороди, окружающей чужие дворы. Ведь если закрою глаза, на мгновение, все те же звуки рояля выплеснутся на улицу в положенный час. В час, когда дочери благородных семей наигрывают за затворенными ставнями этюд Шопена. Там они, конечно же, наряжены в отглаженные платья, а внутри прохладно и полы обрызганы водой, там, за затворенными жалюзи, за оградами, за ревностью. И дальше, дальше, над шарканьем сандалий, зальются радиоприемники на спуске улицы переливами корично-бархатного йеменского голоса. «Я жажду, я жажду-у-у, вод-твоих, вод-твоих, вод-твоих, Йерушлам». Дальше, дальше, вверх по улице Судей до улицы Пророков, через площадь – к западу – море**.
            Только здесь, на Западе, путь на запад ведет не к Великому морю***, а к большой Бостонской торговой улице, а в конце ее – лавка древностей.
Я вошла внутрь. Огромный пыльный глобус лежит на боку среди рядов темной тяжелой резной мебели, нагороженных вокруг. Не на этом ли большом черном стуле сидел великий Инквизитор? А к длинному медному телескопу, опирающемуся на треногу, некогда, в островерхих башнях, не приникали ли звездочеты с усталыми очами? А этот узкий монастырский стол? Видно не один вероотступник в отчаянии бродил вокруг него? Что мне до вас, древности? Хотела я лишь спуститься по улице, к морю. Взять на пляже шезлонг напрокат за тридцать грошей. И табуретку. И Мойше, хранитель стульев, принесет мне два ломтя хлеба, намазанного маргарином и увенчанных кусочками редиски, из которых крупицы соли выжимают сверкающие слезинки. А потом принесет чай.
            Как много нежности и заботы тратит на меня Мойше, хранитель стульев, не в пример всем этим загорелым зимним купальщикам, этим гибким большим чужакам. А я конопата и тоща до ужаса. Бледна и не загораю. В белой шляпе и солнцезащитных очках, ступни мои отродясь не погружались в воду, руки отродясь не держали этих жутких теннисных ракеток, и только хранитель престолов хранит меня. Простирает крыло свое, носится с яростью гневной над птенцом своим****. Бледным цыпленком, занесенным из города и зазимовавшим среди рыб и дельфинов на «его», Мойше, хранителя стульев, участке пляжа.
            Но тот, кто ныне предстает предо мною в недрах лавки – не Мойше, и он не намерен меня защищать. Он вперяет в меня пару покрасневших незаинтересованных глаз. Старик, ирландец. Пьяница. Что мне до тебя и до твоей заплесневелой свалки древностей! Немного пороюсь тут и там – и пойду себе. Вот, здесь, сбоку, на зеленой и глупой бархатной кушетке, лежит себе серый продолговатый деревянный ящичек с двумя железными ручками по бокам. Спрошу о цене, а потом, чтобы не сердить хозяина, куплю ее и пойду себе. Словно прошла весь этот путь лишь для того, чтобы его купить. Принесу его домой и подарю Эдварду. Будет служить ему этот ящик для хранения семи флейт. Ведь семь флейт у него и нет для них ни чехла, ни ящика. Ни коробки.
– Почем это? – Спросила я просто так, ведь не уходить же с пустыми руками, из страха перед лавочниками, таящегося в глубине сердца моего. С тех самых пор. – Двадцать баксов, – прорычал он.
            Ха! Кто ты такой! Неужели стану я торговаться? Или кажусь я тебе лишь мешком костей и веснушек, захолустной жидовкой? Царская дочь я, и предки мои царили во Иерусалиме во времена Узии, Йотама, Ахаза и Езекии! – Значит, двадцать долларов! – ответила неторопливо, громко и четко. Но, взяв в руки ящик, чтобы нести с собой, почувствовала, что тяжел он.
            Подняла крышку, и вот – полон он старых, толстых стеклянных диапозитивов. Ладно, от таких можно легко избавиться. Только вот выйду из лавки, брошу их в большой мусорный бак, что стоит там у входа. Но некая странная гордость побудила меня «показать» ему, что нет в моем сердце страха, что я свободная женщина и сама за себя отвечаю, и из этой лавки выйду гордой поступью и не спеша. Посему взяла я одну из стеклянных фотопластинок и лениво подняла ее перед голой свисающей с потолка лампочкой. И на просвет, сквозь стекло, явственно предстали предо мной двойные ворота, те, запечатанные. Да. Они. Та самая арчатая двойня молодой серны*****. Они самые! Врата Милосердия.

            Жадной рукою вытащила я еще одну пластинку. Еще только одну. Новые ворота! Изнутри. А в будке охранника стоит часовой. Часовой в бриджах и гетрах. В феске. Турок. Турецкий часовой! Старый ящичек. Древний. Толстые стеклянные фотопластинки. Первые в своем роде. Давай, поторапливайся, выходи поскорей, пока он не догадался, какая тебе выпала добыча. Этот старый пьяный злыдень, того и гляди, еще вообразит, что я купила у него невесть что за тридцать сребреников!
            Ящик под мышкой и наивная улыбка на лице моем. Ха, лукавая! С как можно более неспешной быстротой стала я продвигаться к выходу, и все время во мне дико звучит мотив, не оставлявший меня с утра. «Я жажду, я жажду…» Уже в дверях я еще небрежно трогаю один абажур, поглаживаю пухлый стеклянный шар и – вон отсюда. Домой. Домой, к фотопластинкам! Но дверь лавки загораживает длинное тело Боба Алистера, аукционщика из аукционного дома старинной мебели и антиквариата «Алистер и сын». И вот, этот Боб, его долговязая неуклюжая фигура, его лицо – прямоугольник со впалыми щеками, его ржавый голос, и вечно он одет в черное. Вылитый гробовщик. Но однажды я видела его в аукционном зале.
            А в аукционном зале, когда публика усаживается, аукционщик правит бал. С того момента, как вошедший оказывается в зале, им овладевает безрассудство, и он спешит поставить на эти «находки» все свои деньги, как и в прошлый раз. Все изо всех сил стараются понравиться аукционщику; я подозреваю их всех в том, что, в сущности, только ради того, чтобы снискать милость и благоволение в глазах аукционщика, каждый поневоле и во вред себе превращается в покупателя всего подряд. Он объявляет цену, и они поднимают руки, он поднимает цену, и они поднимают руки свои, и рука его превыше всех иных, и несть тому конца.
            И в бытность мою там, и моя рука вышла из повиновения мне, и я не могла больше доверять ей ничуть. Пока поднималась она лишь ради того, чтобы поправить очки на носу моем, и кто бы поручился за руку мою, что не будет это движение засчитано мне за стремленье купить? И поскольку не верна была мне более правая рука моя, пришлось мне склонять голову почти до колен, дабы поправлять те очки. И конец того дня стерся из памяти моей.
            И вот сейчас стоит Боб Алистер, труп его заслоняет дверной проем, и он ухмыляется провалами щек своих, насмехается надо мной. Чего он хочет? Ведь это не его лавка! Что ему тут делать? Мои фотопластинки! И что? Его они? Наследие отцов его? Достались ему в наследство? А кому наследовал он? Агa! Того и жди заявит, что из аукционного зала попали они в эту лавку, значит, и вправду – достояние его. В наследство от предка получил он их! А кто его предок?
Минуточку. минуточку. Ой. Ой! Хирам Алистер.
            Бостонский житель. Христианский путешественник по Святой Земле. В конце девятнадцатого века. Шелест сухих листьев с улицы нашептывает мне на ухо в дверях лавки, и осенний ветерок дышит в лицо теплом. А Боб все еще стоит надо мной, в дверях лавки. Ухмыляется. Издевается надо мной. Ухмылка предка его, Хирама Алистера, блуждает на устах его.

* Ср.: «Из эдема выходила река для орошения рая […] она обтекает всю землю Хавила, ту, где золота». (Бытие, 2:10-11)
** В древнееврейском: запад и море – общее направление.
*** Одно из названий Средиземного моря.
**** Ср.: «Как орел… носится над птенцами своими, распростирает крылья свои…» (Второзаконие, 32:11)
***** «Два сосца твои, как двойня молодой серны». (Песнь Песней, 4:5)

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР, НЕКОД ЗИНГЕР

ВОЗРАСТ И ТЕМПЕРАТУРА СОГЛАСИЯ

для точного представления о размерах фотографируемого предмета
рядом с ним кладут что-нибудь известное всем
бога к примеру
сигаретную пачку
или число 18

особенно это помогает если предмет существует
у его содержимого возрастное ограничение 18+
а в комнатке где он спит и не спит
всегда температура +18

не трогайте
просто смотрите

и его размер
потемнеет

НА СМЕРТЬ ЛЮБОГО ЧЕЛОВЕКА, ПУСТЬ ОН И СНИМАЛ ВСЮ ЖИЗНЬ ТОЛЬКО НА МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН

на похоронах фотографа
друзья стоят у могилы
и провожают его фотовспышками

ничего не снимают
опустив объективы камер вниз
и просто нажимают кнопки
чтобы все красиво вспыхивало несколько мгновений
сажают крошечные батарейки
не прислушиваясь
как те пищат никелем

вернувшиеся домой
батарейки
как стебли цветов что положили на могилу
надламываются

чтобы их не украли

***
Две фотографии разных лиц, сливающихся в одно, две разлученные женщины встретились на одном снимке ударом часов и брызнули слезы, высохшие пейзажем сельским и вмазанные в городскую стену коммунальной квартиры. Невеселая музыка зазвучала поближе на высоких тонах. Распахнулось небо, задавая бесчисленные вопросы звезд: что, откуда, когда? Вопросы прятались в насекомых, скользящих по листьям. Листья умиротворенно засыпали и просыпались следующей весной волнения и прохода. Вздрагивала земля и случайно звенела и весь божий мир строил вавилонскую башню миражей и междометий. Тишина умиротворения не беспокоила, не возбуждала, но раскрывалась и текла бесконечным. Плавно выступали индейки с выводком, крякали полууснувшие утки, хохлились молодые петухи, галки, грачи, вороны собирали рассыпанное черное в стаи и несли и вычищали звуками бесконечную тишину, и палевый бычок соединял поле с лесом. Белые длинноствольные березы росли одновременно молодостью и старостью и им одним свойственным пространством облепляли свет тончайшей высокой листвою и записывали стихии черными крапинками бесед и воспоминаний на тянущихся верх стволах и от их света прятались в темноту приближения горизонта сосны и ели.
В двух фотографиях всплывала жизнь незаметным цветком и взгляд на него вызывал разные пейзажные впечатления и уходы в потерянное и растущее кружево темных ответов на незаданные вопросы. Интуиция не организовывала, а дробила на части, соединяя иногда цветок и воду улыбкой рождения и негаснущим светом лепила свою жизнь кустарника и воды. Что-то необыкновенное слышалось в детях, что-то звонкое рассыпалось домами и в стеклах скользило равнотекущее и внутреннее бурление низкорослых вершин, выплеснутых в дороги, машины и другие узаконенные причуды. Когда и петухом кричать было лишь напоминанием о сегодняшнем саморождении случаев великолепной неотождествленной природы. Дух нерасщепленных идей взвешивал постоянство холодной рекой безоглядных берегов с растущими цветами из засохших образов прошлогодних теней и медленного солнца, следящего за животворением. И когда темнота поворачивала в несбыточное возникали русалки, текущие в сомкнутой тени от лопнувших скрытых бутонов света неслышно треснутой темноты. Вопросы возникали после ответов и плелось кружево узоров и освеженных звуков, никогда не замирающих и смешно влетающих в театр, осаждающих людей мокрой крышей и деревянным узором. Дивный горизонт приближался и отдалялся. Кланялись куклы и ожившие голоса висели тряпичным реквизитом. Далекий предок стертыми морщинами чела соединял песок, воду и растения перспективой камня и слепил изображения самоуглублением фараона. Молитва возникала третьей природой и снежной лавиной обрушивалась на живородящий лес. Приближение происходило столь конкретно, что становилось настоящей жизнью и протекая дальше оставляло холмы и надгробия. Улыбался человек милый в фотографиях еще неостывшей жизни, и ее краски, течение, музыка возникали потом в прелестном концерте раскрытого ларчика воспоминаний, обратной волной отражения дующего через нас.
Две фотографии разного времени в одной – ну и что? две фотографии в третьей в ограде, или в природе клонящей или в звезде успевающей мир обозреть геометрий, выразить ветер другой голоса облепляя в растения и возникая порой до сближения без повторенья.

Таруса, 21–22 сентября 1984

Публикация Галины Блейх.

Соблюдена авторская пунктуация.

ЗАБВЕНИЕ

Не помню, как била меня училка,
Не помню ни имени, ни лица,
В памяти ухает что-то гулко:
Жжух! Как на камень нашла коса.
Не помню, как била башкой о парту,
Линейкой огромной по голове,
Только внутри меня что-то сжато,
Вряд ли смогу объяснить тебе.
И на пол бросала меня училка
(Я только с чужих это знаю слов).
Сам я, и жизнь вся с тех пор — ошибка,
«L», отвалившаяся от «OVE».
Вот старая школьная фотография,
Как будто попала синица в плен,
В пальцах желтеет… Глотаю кофе я,
Пепел и слёзы, таблетки, тлен.
Под черепом кучей дрожат опилки,
В бутылке записка: «Спасите! Са…»
Как дочери Нюкты, кружат училки
Над кем-то без имени и лица.

17.08.2018

КАКОЙ БЫЛ ДЕНЬ

Какой был день, число какое,
Теперь не вспомню — как вчера.
И я закрыл лицо рукою,
Поскольку солнце и жара.

Приносит радость просто малость,
Хватает солнечного дня,
И ты стояла и смеялась,
Фотографируя меня.

Хороший день в хорошем доме,
И шутка, что была смешна…
Осталось фото в телефоне
(Бумага нынче не нужна).

В лесу дриады, в море нимфы,
Но я притихну, не допев.
За мной, достав из ножен рифмы,
Придут орел, телец и лев.

И счастья нет, и нет покоя,
Но ты стремись, стремись и верь.
Какой был день, число какое?
Никак не вспомню я теперь.

31.08.2019

***
                Шоте Иаташвили

Улетает мужчина в одном ботинке,
Шляпу придерживая рукой.
Не успел я подумать о фотоснимке,
Стал он лишь точкою далеко.
Загрустил я. Хочу в голубые выси!
Тянет, однако, обувка вниз.
А мужчина, возможно, сейчас в Тбилиси
(Раньше сказал бы поэт — Тифлис).
Кто-то грезит весной о семейном счастье,
Кто-то нацелил ружьё в висок,
А мужчина, возможно, сейчас на Марсе
В красный песок погрузил носок.
Остановка автобуса. Центр Берлина.
Что же я плачу, дурак, в толпе?
Не заметил никто, как взлетел мужчина,
Только ботинок лежит в траве.

3.04.2016

ФОТОГРАФ

Подошел ко мне талантливый фотограф,
Камерою щёлкнул, осветив.
Я, как будто голым в ледяной поток встав,
Засосался в жуткий объектив.

24.03.2017

ЦВЕТОК

                Е.В.

Вот я сфотографировал цветок
И думаю послать тебе картинку
А жук жужжит, свалившийся на спинку
И всех уносит времени поток

Завис над кнопкой палец, как на миг
Зависнет над Москвой боеголовка
Мышь из травы выпрыгивает ловко
И прячется среди волшебных книг

«Молчи, — шепчу себе, — молчи, молчи»
Я чувствую чудовищные сдвиги
Как будто тектонические книги
Цунами гонят к берегу в ночи

Я — мышь. Я — жук. Виток, ещё виток
«Задержанный, проследуйте по линку»
Успеть бы мне послать тебе картинку
Ведь я сфотографировал цветок

4.07.2019

СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

Вот эта фотография опять,
Откуда ни возьмись. Прощай, прости!
Зачем явилась ты в ночи, как тать,
Глядишь насквозь и режешь до кости?
Вот это фото. Чёткое ч/б,
Ни дать, ни взять, лишь тёмные зрачки
Меня буравят, жалят и т.д.,
Ну, где солнцезащитные очки?
Ну, где моя особая броня,
Мой Ironman, включись на раз-два-три!
А ты пришла и смотришь сквозь меня,
И выжигаешь мякоть изнутри.
Картинка, брысь! Исчезни! Растворись!
Я выжил! Я силён! Мне сорок пять!..
Но мёртвые заглядывают в жизнь,
Как эта фотография, опять.

9.10.2016

                Александру Авербуху

Детский сад №12 1952г.

Мама и папа 1954г.

Сестрорецк 1956г.

Ленинград Школа №4 1960г.

Геленджик 1962г.

Дядя Боря и тетя Рива

На картошке 1965г.

Практика 1966г.

Ялта 1969г.

Свадьба Нины и Оси 1971г.

Таллин 1973г.

Проводы Нины и Оси 1973г.

Марусе один месяц 1976г.

Маруся на утреннике 1981г.

В первый раз – в первый класс 1983г.

Школа №25 Санкт-Петербург 1993г.

Хельсинки 1996г.

Ося и Нина Лос-Анджелес 1997г.

Маруся и Гоша 2000г.

Маруся, Гоша и Фима Иерусалим 2005г.

Бабушка и Дедушка Шавли 1911г.

*
мальчики зайчики
девочки снежинки
дед мороз елка
портрет Ленина

закрытые купальники
белые широкие штаны
панамы кипарисы

поле грузовик
городские девчонки
вязаные свитера
резиновые сапоги

многочисленное семейство
отец семейства в орденах
в полковничьих погонах

белая фата
волга в лентах
на капоте кукла

солдаты в выгоревшей
на южном солнце
форме
улыбаются в объектив

***
фотографирую в окно
падающий снег
хочу чтобы он
не проходил
а только был

снег падает на асфальт
и сразу исчезает

***
башни флюгера
стрельчатые окна

а вот уже
югендштиль
и конструктивизм

пытаешься оставить
самому себе
свою жизнь

и пускай кадр
будет нечетким

***
желтизна выела
все цвета
ослепительного дня
ты в старинном авто
или с пузатым
улыбчивым медведем
рядом уставшая
от трудного отдыха
мама Ялта 1981