Люди здесь говорят на разных языках и молятся и убивают и прощаются и не избежать мне сравнений в этом прекрасном городе полном солнечных лучей на светлых камнях Там же серое небо душило своим одеялом пока не пригвоздило к постели своей сыростью и я уже не писала на нашей маленькой обшарпанной кухне в нашем центре вселенной с зелёными парусами с черепичной крышей напротив пристанью где оседали птицы как спасённые после потопа и я уже не снимала кино и я уже не хотела снимать кино Ты занимался музыкой и был иногда счастлив работал на разных работах а небо становилось всё тяжелей и ты приходил после сидел истуканом не в силах ни сказать ни спеть а потом как-то промолвил – Поехали небо опускается всё ниже холод пригвождает тебя всё больше своими ледяными гвоздями И мы улетели зимой в минус двадцать в ночи Приземлились в тепло Цвёл миндаль Ждали дочь Фросю Симху Радость Проживаем дни Спасены Спасены ли? Вид с масличной горы на еврейское кладбище могилы как спичечные коробки и пытаясь найти хоть одно деревце видим лишь людей в чёрном и в шляпах тоже чёрных люди эти издали как вОроны среди светлых камней поднимают руки словно обрезанные крылья И невольно вспоминаем мы дубы и рябины и сирень и могилки под ними и птиц сидящих на ветвях и прилетающих и улетающих *** Шакалы бегают в городском парке мы сидим дома Шакалы смеются как дети в городском парке Дети сидят дома Деревья стоят и стоят Мы сидим и сидим Ничего странного для мимолётной вечности Ничего странного для живописно повисших небес Ничего странного для ветра гоняющего листву танцуя пакетами унося маски из мусорных баков вешая их на заборы на ветви кидая на асфальт Ничего странного для времени оно то сжимается то растягивается как тень зависимая от солнца в окружении стен слушая наши шаги наш смех и слезы слова любви и нелюбви жужжание мух над спящими телами Время выбегает в окно коснуться каждой травинки каждой песчинки каждой трещинки усика уличного кота пока мы сидим дома а шакалы смеются как дети в городском парке *** Мы здесь в этом городе Мы не смотрим на свои отражения в стеклах витрин Город белых камней обнимает как руки матери баюкает в своей колыбели среди спелых гор там цветы в камнях прорастают в ожерелье памяти Тот же город который оставили зная в нём уголки закутки шёпот листвы деревьев помнящих наши шаги Столько столько столько Там там там Мы говорим вновь друг другу не глядя в глаза – Давай жить настоящим Наше дыхание здесь в этом прекрасном городе в этом святом городе который обнял спас сухим своим воздухом и руками докторов принявших новую жизнь эстафета из вечности для наших сердец новая жизнь радость смотрит проснувшимся взглядом черных глаз безграничных Вдруг я чувствую запах болота твой взгляд глубоко внутрь там дом деревенский открыл тебе двери ты стоишь на пороге и вдыхаешь влажный воздух полей лесов и болот а выдыхаешь здесь в жаркий воздух хамсина Почему-то вспомнилась бабушка Немного словленных улыбок мотыльки кружились и мошки навязчиво липли на лицо на руки на шею я отмахивалась от них и от жгучего солнца и от себя но некуда было спрятаться в этот знойный день Почему-то вспомнилась бабушка которая давно где-то надеюсь ей хорошо её слегка орлиный профиль её слова за неделю до ухода – Пора уходить и нежная улыбка которой я не видела раньше когда бабушка была сильной и применяла силу и я убегала из дома а сестра когда мы прятались в нашем тайном месте за сараями говорила – Вот бы нас украли инопланетяне И мы их ждали и смотрели на небо и как-то нам показалось что мы видим космический корабль но он пролетел мимо а нам снова не повезло А в свой последний день бабушка так нежно улыбалась и ничему не сопротивлялась словно показывая что смерть это любовь доброта и начало а самые последние слова бабушки были когда она уже не могла принимать ни таблетки ни еду ни воду и готова была оставить тело послужившее ей 86 лет (всем бы так) – Ёб твою мать – сказала бабушка и засмеялась и мы засмеялись и всё казалось не страшным и не серьезным легким шуршащим мотыльком прилетевшим улетевшим и не важно что между этим А теперь я шла по Иерусалиму под знойным солнцем смотрела по сторонам заметила зеленого попугайчика и какую-то синюю маленькую птичку прекрасную я улыбнулась и немножко выступили слёзы на моих глазах и я решила снова внутренне радоваться как в предыдущие дни этого лета но в этот день не получалось моя радость приходит сама и уходит сама Симха *** Коснись горизонта коснись Не бойся что различат твои следы На небе розовый разлив молока Под небом жёлтый разлив реки И песок весь истоптан жгучими сапогами Псалмопевец танцует псалмы на площади посреди города в окружении воркующих голубей Заветные движения ног В небеса стреляют движения рук Никто не назовет псалмопевца безумцем Просто мимо пройдут Тучи летят собаками неизвестной породы Море рождает огромного бегемота Неизвестные уводят танцора за угол Шторм
Архив автора
Ева-Катерина Махова: СИМХА
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 22:34Дан Пагис: ПАПА
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 22:18***
«Ну так что же, Данэле, ты намерен все это записать и издать? Пиши, пиши, не стесняйся, если кто-нибудь случайно прочтет, он ведь и не поверит. Главное, что ты сам по правде в это веришь».
***
«Не понимал ты своего отца, – говорит мне неуклюжий мужчина, папин товарищ по картам. – Совсем ты его не понимал. Ты похож на него только внешне, прости меня за откровенность». Я злюсь: «Так что же, он должен воскреснуть, чтобы я его понял?» «Нет, нет, – говорит товарищ по картам, – воскреснуть должен ты. Но прости меня за откровенность, шансов у тебя маловато».
ЧЕРРИ ХИРИНГ
Мы почти ничего не купили, Йонатан и я, в парижском дьюти-фри. (Ночной рейс «Эль-Аль» перенесли в отдаленный терминал, а там почти всё заперто). На половине пути по громкоговорителю объявили, что члены экипажа, те самые необычайные израильские красавицы, пройдут по рядам и предложат товары, освобожденные от налога. Много лет назад я привозил тебе из-за границы сигареты – мне стыдно до сих пор, – потом крем после бритья, а потом по твоей просьбе (ты облегчил мне задачу) – особые тряпочки для протирки очков. Ты помнишь? «Этого мало, – говорит мне Йони. – Давай сейчас купим дедушке чего-нибудь еще». Тележка с товарами, которую толкали два стюарда, застряла в проходе, – слишком много рук к ней тянулось. Я набираюсь особенной израильской смелости, и сквозь лес чужих рук ко мне выскакивает большая бутылка – и не просто бутылка, первоклассный датский черри-бренди, ты знаешь, всего за 8 долларов, тот самый темно-красный ликер, сладкий с горчинкой, чудесный. Я, по своему обыкновению, чтобы не было еще одного багажного места, вытаскиваю бутылку из картонной упаковки и засовываю ее в ручную кладь, в маленький серый чемодан, который я необычайно люблю (он уже сопровождал меня много раз). Посадка и выдача багажа проходит легче обыкновенного, как во сне. Мы хватаем багажную тележку, – маленький чемодан лежит на других чемоданах сверху, – и выходим. Среди толпы встречающих Ады нет. Нет? Йони, у которого всегда есть жетончик, звонит из Лода домой. Она ошиблась днем! Но, по крайней мере, она дома, хочет поговорить со мной, и говорит сразу: «Я должна тебе сказать сейчас, приготовься: вчера умер твой папа. Похорон еще не было, не я их задержала, наоборот, я хотела уберечь тебя, но все настаивали, что нужно подождать, пока ты приедешь, то есть до завтра, как мы думали. Ты слышишь? Что ты молчишь? Я прямо сейчас выезжаю в Лод, чтобы забрать вас».
Я возвращаюсь к Йони и говорю ему: «Еще немного, и она приедет». Толкаю тележку к шеренге стульев из пластика и врезаюсь в них. Маленький чемодан скатывается вниз, падает. Я ставлю его рядом со стулом. «Послушай, Йони, мама мне сказала еще кое-что. Случилось несчастье. Вчера умер дедушка».
Он ничего не говорит, садится на пластиковый стул и глядит на меня. Пожилой мужчина проходит мимо нас и говорит: «Что у вас такое творится? Что-то разбилось». И правда, мы в темно-красной луже. Маленький чемодан истекает липким черри-бренди, горьковато-сладким, тошнотворным, покрывающим тротуарную плитку. Я убираю осколки бутылки, бегу к крану, пытаюсь спасти бумаги и рубашки, которые уже пропитались – естественно, безуспешно. Первоклассный ликер, липкий, никуда не уходит. Память о нем осталась в чемодане, прилипла, она и сейчас там. В другую поездку – какую, уже не важно – я нарочно купил бутылку «Черри-хиринга» и привез ее в том же маленьком чемодане. Она доехала целой.
СОН
Это папа, нет? Тяжелый снег укрывает его по всей ширине этой кровати. Я (это я, нет?), сижу рядом, сосредоточенно смотрю на него. На мне плащ, и я, конечно, должен сделать надрыв. Итак, готово. Но нет, он протягивает ко мне руку, он жив, полон жизни, снег исчезает, его тело с большими бородавками (на фотокарточках в молодости он был так красив) растет и раздувается. Я спрашиваю его с тревогой: «Проверить пульс?» Но он, нехотя: «Пульс? С какой стати?». Совсем красный, пылающий, он начинает рассказывать мне о том, что не успел рассказать вчера: о работниках конторы – будут они бастовать или нет, мне скучно это слушать, но он делает это без дурного умысла, и я притворяюсь заинтересованным: «Ну так что же, они будут бастовать?» И он мне очень признателен за это, он ужасно мил со мной, просто ужасно. И я думаю, что да, так оно и есть, он еще выведет меня из себя, из этого мира – и особенно сейчас, когда он замолкает, высыхает, отрывается от кровати, желтый, прямой, сухой, как соломинка, и парит в воздухе.
1982
Ты прибываешь к воротам кладбища с легким опозданием, в новой соломенной шляпе, в элегантной рубашке – прибываешь в хорошем расположении духа и спрашиваешь: «Так, и когда уходим? Вы знаете шутку насчет того, когда выходят и входят?» Я бледнею от сильного смущения, ты чувствуешь это и останавливаешься посредине рассказа. Ты сдался. Ты заходишь в павильон из бетона, садишься на каменную скамейку, которая внутри, второпях обматываешь себя белыми ремешками. И вот уже два бородача хватают тебя, кидают на замызганные носилки. Ты лежишь на них, словно куколка, из которой должна вылупиться бабочка, и спрашиваешь, теперь уже немного неуверенно: «Ну хорошо, мы уходим?»
Один из бородачей, кажется, более потрёпанный, подходит ко мне и спрашивает: «Ты сын? Хорошо. Теперь опознание. Это твой отец? Хорошо». Он укрывает тебя, сует мне в руку замызганную карточку с кадишем, ножом разрывает ворот рубашки, и шесть человек уносят тебя от меня. Я иду по их следам на песке, твои следы – они уже в воздухе. Внезапно ты начинаешь раскачиваться между ними, может быть, от нетерпения, и носилки наклоняются вбок. Я протягиваю руку, чтобы помочь им, чтобы остановить их, но все кричат в один голос: «Нет! Нет!» И потом вежливо объясняют: «Ты сын, тебе нельзя трогать».
[БОТИНКИ]
«А ты, что же, Данэле? C тобой, к примеру, так уж все было в порядке? Ты, черт возьми, до темноты в глазах пугал меня с тех пор, как переехал в Страну. Внезапно у меня появился сын, семнадцати лет, новый репатриант, сбитый с толку, если ты понимаешь, о чем я. Вся моя любовь, прости за выражение, стремилась выйти к тебе навстречу. Но не дошла. Поначалу ты без умолку говорил о некоем еврее, которого ты знал еще ребенком в Радауце […] по пути на корабль он украл у тебя рюкзак. Ты без умолку рассказывал о нем и говорил, что больше не поверишь ни одному человеку. Но Тель-Авив очаровал тебя, и ты захотел выучить иврит быстро-быстро. Со мной ты был вежлив, вроде того, или, может, вернее сказать – непроницаем. Всегда вежлив, да, папа, пожалуйста, папа, мне это нравилось, но я этого не любил, если ты меня понимаешь. И так продолжалось все время. Может, только три-четыре года назад, когда я заболел в последний раз, ты нашел-таки повод накричать на меня, потому что я не проследил и не проглотил лекарства в том порядке, который прописал мне врач. Ты кричал, а я почувствовал хоть какую-то близость. Думаешь, ты пощадил меня, не говоря со мной на важные темы? Или ты должен был дождаться, пока я умру? Я не утверждаю, что ты превознесся, если можно употребить такое слово, но остался далеким. Чужим. Черт возьми, ты ведь видел, что я хочу заботиться о тебе. Денег у меня не было (ха-ха, тебе бы следовало выбрать другого отца), но мы поехали устраивать тебя в кибуц «Алият а-Ноар» (помнишь, как мы ездили в иерусалимский сохнут? С меня взяли пять палестинских лир), а потом мы еще успели зайти к Стене Плача, нам сказали, что это не опасно, тогда была еще весна 1947-го. В Тель-Авиве я всегда был готов с тобой прогуляться, и по делам, и, когда выпадал случай, по шабатам – в те годы, когда ты так или иначе приезжал в Тель-Авив в колледж для учителей. И не говори, что тебе не нравилось ходить с нами в тот славный ресторанчик на Дизенгоф. Что ты смеешься, я просто не знаю, как это сформулировать, речь ведь не о ресторанах».
«Да, папа, думаю, ты сделал еще больше. Ты пытался, делал множество знаков. Ты помнишь, как однажды зимой я пришел поздно вечером после поездки в кибуц. Мои ботинки были тяжелые от грязи, и я оставил их рядом с дверью. И вот, утром сюрприз – они стоят черные и блестящие: ты их начистил! Начистил ботинки!»
«Не делай из этого великой драмы. Я всегда любил наводить блеск».
НАД ОТЦОМ НЕ СМЕЮТСЯ
Что я хочу от него? Самое строгое, что он сказал мне за 35 лет с тех пор, как я приехал в Страну, случилось в первую неделю моего приезда. Мы сидели за завтраком с ним и его второй женой, и он спросил меня (по-немецки с русским акцентом, иврита я не знал), сохранились ли семейные фотографии после того, как по пути в Страну у меня украли вещи. Я засмеялся: «Тебе ещё фотографии нужны? Я сам с трудом сохранился». И тогда он шепотом сказал: «Не смейся над отцом», и я был поражен, что он говорит о себе в третьем лице, наверное, хотел подчеркнуть свое положение или намекнуть на правила приличия. Над отцом не смеются. Я сразу сжался. И с тех пор ничего – а ведь я не дал ему никакого повода.
[ПРОСЬБА]
«О, Дан П., что слышно? Вы тоже спускаетесь с гор святого города, чтобы немного развеяться в Тель-Авиве?» Я прячу надрыв на рубашке. «А что слышно у вас?» Он находит свободное место за мной и кричит мне прямо в ухо. «Слушайте, давно хотел попросить у вас кое-что. Ведь у вас, мне говорили, есть связи с издателями. Я написал рассказ, исключительный, не говорю, что он красивый, как сказали бы другие. Но он очень странный, особенный, о семье. Вы можете прочесть и порекомендовать? Лучше письмом. Вы знаете, что ваша рубашка порвана?». «Хорошо, я готов прочесть, порекомендовать. Сейчас я выхожу. Можете послать мне?»
ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА
Годовщина. Ты сделал выбор и умер девятого ава, в день рождения Мессии, ты знал, что и это можно превратить в шутку. Но твои муки были слишком тяжелыми, настоящими родовыми схватками Мессии, пока к тебе не пришло избавление. Тогда меня не было рядом с тобой, я не виноват, так вышло случайно, я вернулся только к похоронам.
На девятое ава здесь на кладбище большая ярмарка. Толпы толкутся у лотков рядом с воротами, покупают гвоздики, баночки с соком и парафиновые поминальные свечи. В годовщину мы явились сюда, пятеро скорбящих. Среди этой верной аудитории – твоя жена (вспоминаю: она четвертая) и двое твоих друзей-пенсионеров (для других далековато). Еще год назад мы зашли в контору и наняли штатного кантора, йеменца, утомленного многими панихидами. Без охоты он поплелся за нами, но когда мы нашли могилу, он возродился к жизни, встал и красиво запел с переливами, самозабвенно, тоненьким голоском. И ты смеялся, я слышал тебя, ты смеялся, потому что мы приготовили тебе вечеринку с сюрпризом в стиле мизрахи.
Этот год я закончил словами: без кантора. Мы стоим перед плитой (нас обманули, вместо второго сорта подсунули третий) и вдруг твоя жена достает баночку из-под цветной капусты (на ней даже осталась этикетка «Тнува»), наполняет ее водой из крана рядом с тропинкой и вставляет в нее пучок гвоздик, который купила у ворот. И вот еще сюрприз. Она достает тряпочку для протирки и наклоняется, чтобы почистить могилу, шоркает. Моет. Теперь моя очередь. Я говорю кадиш, медленно, однако голосом, полным смущения. И следом за мной один из твоих друзей делает замечание. «Я не позволю своим сыновьям делать мне панихиду». Но для твоей жены все это слишком коротко, слишком скудно и она ворчит: «Надо было побольше помолиться».
Они направляются к выходу, а я задерживаюсь на мгновение. Хорошо, что ты не засмеялся в этот раз. Мне было четыре, когда ты от меня уехал, семнадцать, когда я приехал к тебе после войны. Подбиваем несложный итог: сколько лет? После этого мы жили в Израиле друг возле друга, но по разным сторонам этого времени. И в самом конце, не по моей вине, случайно, меня не было рядом с тобой. В своей жизни ты когда-то опоздал с приездом, а теперь я опоздал с прибытием к твоей смерти. Счет стремится к нулю, но даже нуля он не достигнет, не прибудет к нему. И на самом деле этого уже не требуется. Я освобождаю тебя от всех обетов, от всех запретов и от всех отговорок.
1983
За год, который прошел с папиной смерти, его иврит стал лучше. Он говорит мне: «Признаю, можно упрекать, что я бросил тебя на произвол судьбы дважды. Когда это было? – ага, в 1934-м (представь себе, почти пятьдесят лет назад) я приехал в Страну и сразу нашел работу в Тель-Авиве. Приготовил все для вашего переезда, твоего и мамы. Вдруг она умерла, и я не вернулся сразу, чтобы забрать тебя. Я говорю это снова, потому что ты склонен забывать. Это было так внезапно, бабушка, мама твоей мамы, послала мне в Тель-Авив телеграмму, смысл которой я не захотел понимать. Так или иначе я ведь не мог приехать в одночасье – тогда были корабли, не самолеты. Да и денег у меня, конечно, не было, в любом случае – мало. Верно, через четыре года, или через пять, в 1939-м, когда я приехал навестить вас, то и тогда оставил тебя там, у дедушки с бабушкой. Они сказали мне: «Куда ты повезешь ребенка, в пески? В пустыню?» Хоть я и рассказывал чудеса о Тель-Авиве – а ведь было о чем рассказать – я все-таки согласился оставить тебя у них. Еще не был готов для тебя. Я хотел тогда завести жену, пожениться, как говорится, на Бэбе, и думал, не важно, что я думал, это было на русском. Кто же знал, что грянет Мировая война и все такое. Ну и ты застрял там с Мировой войной, с Катастрофой – ты очень злишься, когда говорят это слово, ты думаешь, что его слишком эксплуатируют; но сейчас, когда я мертв, могу же я, что называется, назвать вещи своими именами или, как говорят на иврите, назвать ребенка его именем, извини, не собирался играть словами. А о твоем детском имени мы еще поговорим, ты ведь даже имя поменял, которое мама и я тебе дали. Ну, а после войны? Мне удалось даже достать тебе сертификат (я рассказывал тебе, что на англичан это произвело впечатление. Они привыкли, что сыновья просят сертификат для родителей, но не наоборот!). Итак, ты приехал, даже не нарушая закона, легально, с британской визой, на корабле с нормальными пассажирами, как там он назывался? Все так, только в агентстве меня обманули, я заплатил за каюту первого класса, а тебя запихнули в третий, ну да ладно. И, конечно, всегда один вопрос, который у тебя возникает вновь и вновь: почему я не ждал тебя в Хайфе. И это я тоже хочу повторить, потому что ты имеешь обыкновение забывать. Никто тогда не знал, когда придёт корабль, в открытом море полно препон, и расписаний тогда тоже не было. Говорили, что сообщат, но даже в Хайфе люди об этом не знали, не то что в Тель-Авиве. И вдруг корабль прибыл, стал на якорь в порту, и меня, конечно, там не было. И когда ты нашел людей, которые подвезли тебя в Тель-Авив – все верно, я с Бэбой был в кино. Ты привык напоминать мне об этом как о курьезе: мол, вернулся с драмы в кино и на тебе – дома тоже драма: взрослый сын упал с небес. Но ты не ждал снаружи: хозяин квартиры пустил тебя, угощал тебя кофе. Пока мы не пришли. Ну, а потом ты выбрал «Алият а-Ноар», кибуц. Верно, мы решили, что ты побудешь там год, пока немного не подучишь иврит. Прошел год, и ты там был таким несчастным, потребовал, чтобы я вернул тебя в город, как обещал. Куда бы я тебя взял? Ну да, мы жили в славном районе, рядом с улицей Дизенгоф (ты знал, что Дизенгоф был моим дядей? Я ни разу у него ничего не просил, да он и умер рано, через год после моего приезда), но ты же помнишь, что у нас была только одна комната, даже кухню мы делили с хозяином квартиры. Так где бы ты у нас жил, под кроватью? Кстати, ты знаешь историю про под кроватью? Один мужчина пришел домой и обнаружил свою жену…»
«Пап, но почему у вас ничего не было? Инженер-химик (так и на визитке у тебя было напечатано) с французским дипломом – а здесь в Израиле только ничтожные деньги. Год-два ты поработал в банке, и банк протянул ноги. Потом ты занялся импортом масла из-за границы (вот так идея!), и оно заплесневело не доплыв, прямо в открытом море, открыл кафе рядом с площадью, и опять у тебя не заладилось. Все это ты мне рассказывал. Что еще? Импорт шелковых чулок для богатых арабских женщин в Яффо. Когда я приехал, ты рассказывал мне с радостью о постоянной работе бухгалтером на кожевенном складе кого-то там, на южной окраине города в мрачном склепе, его мне еще довелось увидеть. Рулоны кожи были пыльными (их острый запах я, впрочем, любил). Только в последние годы у тебя была работа, связанная с химией – да-да, я вижу в этом важность – в институте стандартизации, четверть химии, три четверти конторской работы, но все эти занятия у тебя в шутку! Все у тебя смех, шуточки ты вставлял в любом месте».
«Вот на этот счет не читай мне нотаций!» – говорит он. – «Смешить людей хорошо. Только тебя рассмешить у меня не выходило. Твое чувство юмора – скажем так, особенное, ну, нет у тебя для него досужего времени. Ты учился в колледже для учителей, потом был учителем в народной школе, потом в старшей школе в Иерусалиме, потом в университете – всегда занятой, всегда углублен до того, что с другой стороны вылезает. Не то, чтобы я жаловался. Напротив, как говорится, хорошо, когда сын нищий, тогда он не станет картежником, и так далее. Ты же знаешь эту историю о женщине и картах? Она жалуется: «Мой сын не умеет играть в карты». Подруга ей говорит: «Ведь это хорошо!» А та: «Но он ведь играет». Ты видишь, Данэле, и жить нужно уметь, вот так же, как играть».
«А если бы ты воскрес, ты показал бы мне – как?»
Он на мгновение задумывается и спокойно говорит мне: «Нет нужды, так проще».
«Что с тобой?» – кричу я. – «Я не хочу быть похороненным здесь рядом с тобой, тут нет места, и вообще, папа, у меня нет времени, я должен вставать и идти на работу». Но сейчас он держит меня за руку и говорит с большой теплотой: «Опять ты волнуешься? С какой стати – нет времени. Ты успеешь выяснить все, до конца».
ЧУЖИЕ ПОХОРОНЫ
Я случайно оказался тут, папа, на твоём большом кладбище: умер отец одного друга, ты его не знал – и я пришел на похороны. В сообщении говорилось, как обычно: встречаемся возле ворот. Я пришел на целый час раньше, чтобы побыть у тебя. Вооруженый листиком с твоим адресом. Участок, сектор, ряд, номер могилы. Как пройти? У ворот мне сказали: направо, опять направо, вперед и налево, и где-то там поблизости. Я решительно шагаю к цели.
Но что это, тут нет никакой логики, после десятого участка идет участок двадцать шестой, а после него девятый. Издали виден кто-то живой, и я спрашиваю: «Извините, где двадцать пятый участок?» Он вежливо разводит руками в отчаянии: и он тоже тут новенький.
Время уже поджимает. Сколько нам еще осталось? Ну да, я пришел не только ради тебя, сел на попутку чужих похорон, и что? Вот сразу тебе надо мстить, прятаться, чтобы я плутал (сейчас я уже бегу) между всеми этими именами.
Я кричу тебе во весь голос: «До свиданья, папа!» Чтобы ты уже услышал меня из своего места. Сейчас я должен возвращаться к воротам, к чужому покойнику, которого легко найти.
1984
Этого девятого ава, на вторую годовщину, осталось лишь двое скорбящих. Перед полуднем я захожу за твоей женой, Аннушкой. Она спрашивает меня с беспокойством: «У тебя есть, что там нужно произнести?» Я вспоминаю, что среди книг в салоне стоял нечаянно затесавшийся маленький потрёпанный сидур. «Есть», говорю ей. Она спрашивает: «А, это Библия?» Чудесам нет края. «Нет, нет, как бы объяснить, Библию читают, а по этой молятся».
В этот раз она покупает гвоздики в магазине рядом с домом, торгуясь: «Послушайте, господин Азулай, сбавьте немного. Это на могилу моего мужа». Я краснею и протягиваю купюру, но она силой останавливает меня: «Своему мужу я покупаю цветы сама!».
Автобус номер 92 до Холона полон до краев. Люди пытаются спастись от палящего солнца и теснятся к теневой стороне. В Холоне они мечутся из стороны в сторону. С каждым поворотом автобуса тень оказывается в другом месте. Я сижу на солнце и молчу. Но Аннушка, сжимая пучок цветов в руке, испытывает потребность в разговоре: «Ты знаешь, далековато, но ничего. Мы не спешим». Напротив нас, на сидении, обращенном спиной к водителю, сидит рабочий в фирменном комбинезоне и бросает замечание: «В самом деле, куда торопиться? Они подождут». И только спустя мгновение я понимаю, что не ослышался – он правда имел в виду мертвых. Наглость.
На твоем кладбище ярмарка девятого ава в самом разгаре, бурлит и клокочет еще сильнее, чем год назад. Скорбящих и продавцов стало неизмеримо больше. Как человек, который здесь уже терялся, я, не обращая внимания на нумерацию участков, иду по карте. И только Аннушка сомневается: ведь мы ж уже прошли участок двадцать шесть, так с чего это вдруг тут девятый?
Но под конец вот он – участок двадцать пять, твой сектор, твой ряд, я прокладываю дорогу по песку между надгробий и иду до конца. Могилы нет. Нет? На этот раз ты не будешь мне мстить, я пришел специально ради тебя. В особенный день. Я прохожу по соседнему ряду, возвращаюсь к предыдущему. Аннушка уже начинает упрекать: «Я ведь говорила!». Но в этот момент ты спасаешь меня: твоя могила внезапно появляется передо мной, как будто была там все время, и твое имя – с высеченной на ней традиционной формулой «Пусть душа твоя будет увязана в узел живых». Я зову ее: «Вот оно, место». Аннушка ковыляет сюда, раскрывает полиэтиленовый пакет: невероятно, и в этот раз пустая баночка из-под капусты. Я уже выучил церемонию. Подхожу к крану и наполняю баночку водой, а она ставит в нее пучок гвоздик, склоняется к надгробию и моет его.
Поблизости от нас бродит кантор и пристально смотрит на нас. В это время на одном из соседних рядов закончилась панихида и он ищет работу. «Желаете Господа, полного сострадания?». «Нет, нет, – говорит она, – не нужно». И добавляет вполголоса: «Он может запросить тысячу, откуда я знаю. Ну, давай начинать». Я вынимаю маленький сидур из кармана. Как обычно, кадиш сироты напечатан в конце, чтобы такие профаны, как я, могли с легкостью его найти. Буквы мелькают предо мной в слепящем свете солнца. Да возвысится и освятится – все проходит в полминуты, может даже меньше. И что теперь? Ведь нельзя же взять и уйти. «Знаешь, – говорю я ей, – прочту-ка я еще раз». Еще полминуты. А теперь что? Может, я найду тебе какого-нибудь певца псалмов? Солнце делает книгу горячей. Я наклоняю голову, прикрывая страницы от солнца, и обнаруживаю: справа от кадиша сироты, прямо на предыдущей странице, напечатано благословение луны. Произнеси благословение луны? Это могло бы тебя позабавить, но я, как обычно, иду на попятный, возвращаю сидур в карман, и Аннушка говорит: «Ужасно жарко, давай пойдем».
Итак, даже в этот раз ты меня разыграл. Лишь в последний миг осветил мгновенной вспышкой свое надгробие, словно фокусник, внезапно вынимающий карту. Да что я жалуюсь. Не здесь я потерял тебя и не здесь найду. В последнем нашем споре последнее слово осталось за тобой: оно высечено на надгробном камне – здесь, перед моими глазами.
ПИСЬМА
Папа, ты помнишь, как я нашел письма? Нет? Через много лет после того, как я приехал в Страну, однажды вечером, может, в 1963-м или 1964-м, я приехал в гости из Иерусалима и увидел, как ты наводишь порядок в шкафу на балконе рядом с кухней, и разбрызгиваешь отраву от тараканов. Я тебе помог с удовольствием: вот он мост над бездной долгого нашего молчания.
И вот рядом со мной упал тот потрёпанный чемодан, стоявший на верхней полке. Он был почти пуст, в нем была лишь маленький пакет писем, писем с большими буквами, щедрыми, мамиными. Я сразу понял по печатям, все они были 1934 года. Я присел в том же месте, где стоял, кажется, на алюминиевой лестнице, и прочел их. Я был потрясен. Не делай вид, что ты не понимаешь. Перед репатриацией, по крайней мере, с пятнадцати лет, то есть с тех пор, как я вернулся из концлагеря и опять начал читать романы, короче с того времени и до этого самого вечера я правда думал: все истории бабушки о тебе и маме были враньем, и только чтобы пощадить меня, она говорила, что тогда, в 1934-м, ты приехал в Страну, чтобы перевезти потом и меня с мамой. Так рассказывали, думал я, чтобы скрыть от меня, что ты бросил нас, может быть, ради женщины, может, ради какой-то другой авантюры, и только после войны раскаялся, отыскал меня, и прислал сертификат. Я молчал все эти годы, но видел это во сне. И вот, все, что мне рассказывали, оказалось правдой – все написано в письмах, будто мама сжалилась надо мной и послала их снова, чтобы избавить меня от всех подозрений. Все письма свидетельствовали о том, что ты ждал нас, что правда приготовил все к нашему приезду, в 1934-м. Тридцать лет письма были в чемодане. Я спросил, согласен ли ты отдать их, и ты сразу же сказал: «Бери, бери, почему нет», будто не понимал их важность. А может и вправду не понимал. Сейчас я прочитаю их перед тобой. Как извинение, может, слишком запоздалое, может, лишнее, за все те подозрения. Ты спрашиваешь, за что я извиняюсь. Даже сейчас ты пытаешься меня успокоить или ты прикидываешься, что ничего не понимаешь? Таким почтенным, как ты покойникам, это не к лицу, да и правда, не от всего сердца я прошу у тебя прощения, ты виноват – в том, что так долго молчал. Тебе не приходило в голову за все эти годы показать мне письма просто потому, что ты забыл их. Я напомню тебе. Я прочитаю их перед тобой. Это моя месть.
2 сентября 1934 года.
Дорогой Джолике,
Мы были с мальчиком на курорте, и он чудесно загорел. Жаль, ты не видел, как он взмахнул руками, с возгласом радости, при виде большой реки. Все его удивляет: лес, луг, он скачет, как проворный коричневый зайчик, между кустов. Без конца тоскует по тебе. Когда мы ехали домой, он спросил: почему в Радауц, почему не в Тель-Авив, к папе? Когда мы гостили у Сули, он сказал: Артуру повезло, его папа с ним. Мне так тяжело быть далеко от тебя, даже два месяца. Или три? Что бы не случилось, мы попытаемся приехать до середины октября, чтобы отпраздновать день рождения мальчика. Четыре года, это ведь большой праздник.
К тому времени ты станешь настоящим гражданином Палестины и, может, даже богатым; в любом случае, уважаемым. Тут все удивляются, что ты уже нашел такую хорошую работу. Восемь лир в месяц! Только чтоб не сглазить. Скажи, ты уже был у Дизенгофа? Дядя – мэр, это ведь не абы что. Ты должен к нему пойти. Даже если он не поможет сразу, хорошо, если ты с ним познакомишься. Господин Дизенгоф известен (и не только в Палестине, но вроде бы и на весь мир) как человек милый, который откликается на просьбы всех, кто к нему обращается, тем более родственников.
А что у тебя с языками? Учишь иврит и английский? Я еще нет, потому что учителя еще не вернулись с летнего отпуска, а ведь в конце осени меня уже тут не будет. Представь, твой русский и мой немецкий, а кроме этого вдобавок еще два языка! Но, конечно, главным образом, иврит.
Жестяной самолет, который ты прислал, пользуется невероятным успехом. Мальчик уже умеет заводить его, пропеллер крутится и все гости должны смотреть, как мы вдвоем, то есть он и я, летим к тебе, в Тель-Авив. Но дорогая мамочка каждый вечер забирает у него самолет на хранение в стеклянный шкаф, и он смотрит на него через танталовы муки. Ему так сильно хочется разобрать его на части. Он твой ребенок, правда твой.
Кстати, новая няня (ты ее еще не знаешь) хочет присоединиться к нам и поехать с нами в Страну. Это возможно?
18 августа пятая годовщина нашей свадьбы, ты помнишь? Я праздновала ее у Сули, которая приготовила роскошный ужин, настоящую вечеринку на открытом воздухе. Много танцевали, но, конечно, виновника торжества там не было. А ты, как ты отпраздновал? В следующем году, с Божьей помощью, устроим бал вдвое прекраснее. Не забудь свою жену среди всех красавиц Тель-Авива. Сгораю от сильной-сильной тоски по тебе.
Юли.
А это из Черновиц в Радауц:
21 сентября 1934 г.
Мои дорогие, Юли уже несколько дней находится у нас. Нет выбора, ее нужно оперировать. Это всего лишь киста, но в Палестине нет хороших врачей – так нам говорят, и хорошо бы покончить со всем этим до ее отлета. Доктор Йоваш тоже обследовал ее, и его диагноз, как у доктора Орнштейна – всего лишь киста. Самое большое различие в том, что, по его мнению, нужно удалять матку. Об этом не может быть и речи. У такой молодой женщины? Мы к нему не возвратимся; ко всему прочему, он очень дорого берет. А доктор Орнштейн, напротив, очень симпатичный, он прооперирует ее в своей больнице, и даже пообещал дать ей самую красивую комнату. Он ведь еще и член нашей ложи. Вы знаете, из вольных каменщиков. Пожалуйста, не расстраивайтесь на счет всего этого. Господь поможет. Операция приблизительно через неделю. Юли добавляет несколько строчек. Целую.
Ваша,
Лала.
Итак, дорогие мои, если нужно, значит нужно: я готова. Доктор Орнштейн очень милый. У другого доктора нас испугали некоторые вещи, и к тому же, какие у него пациентки – я еще расскажу вам. Мальчик говорит, что скучает по дедушке с бабушкой, раз так давайте вы приедете к нам в Черновицы. Не забудьте привезти мне ночнушки! И еще немного денег – допустим, тысяч пять. Мама, если тебе не трудно, привези мне зеленую шляпку с широкими полями. Надену ее, когда выйду в сад после операции. Целую.
Ваша,
Юли.
Почта, Телеграф и Телефон, Палестина 11. Телеграмма. Отправлено: Радауц. Получено 15 декабря 1934. Пагису, кв. Каца, улица Нахмани 38, Тель-Авив.
ЮЛИ БОЛЬШЕ НЕТ ТЧК МЫ ВСЕ ДОЛЖНЫ ВЫДЕРЖАТЬ ЭТОТ УДАР СУДЬБЫ ТЧК ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ СИЛЬНЫМ ТЧК МАЛЬЧИК ОСТАЕТСЯ У НАС НЕТ СМЫСЛА ТЕБЕ ПРИЕЗЖАТЬ СЕЙЧАС ПИСЬМО В ПУТИ ЦЕЛУЕМ
18 декабря 1934
Дорогой Джо,
Из глубины рвется моя душа. Мы пережили ужасную бурю, и я не нахожу себе места. Самый красивый цветок увял, и его нет. Никогда еще Юли не была такой красивой. В Черновицы она поехала, чтобы приготовить себе гардероб, как будто вся эта одежда была нужна ей в Палестине, она мне показала ее всю: это платье она наденет, когда пойдет с Джо в гости, это платье наденет , когда пойдет с ним на представление. Это было в первый день, а на следующий день в назначенный срок она отправилась в больницу. Мальчик, правда, сильно разболелся, но она не захотела откладывать операцию, чтобы быстрее поправиться и оказаться вместе с тобой в Тель-Авиве.
Во время всех ее мучений я оставалась с ней рядом. Целовала ее губы, и она целовала мои. В самом конце она закричала: ты закрываешь мне дорогу, я уже хочу в землю. Зигфрид вывел меня наружу. И потом я стояла и смотрела, как ее опускают в землю. Но ведь этого не может быть, ведь еще немного и она вернется домой. Почему все не наоборот, почему это я должна ей говорить прощальную речь, а не она мне? Это против законов природы, нет ничего ужаснее. Мне ясно, я мать, совершившая грех, преступление, это моя вина.
С кладбища в Черновицах, забрав мальчика, пылающего от жара, мы поехали прямо в Радауц. Его болезнь обострилась. Дни были ужасные, а ночи еще хуже. Но Бог услышал нашу мольбу и вернул нам мальчика. Его тети, Лала и Сули, часто навещают нас, привозят игрушки, чтобы его развлечь.
Нет никакого смысла, чтобы ты сейчас пытался сюда приехать. Судя по условиям жизни в Палестине, ты не можешь там заботиться о ребенке, но если приедешь, то не сможешь оставить его здесь, иначе разобьешь ему сердце. Итак, не приезжай пока что. Кто даст нам сил выполнить наш долг перед ним.
Твоя,
мама.
Ох, горе мне горе, – мама, – не знаю, имею ли еще право подписываться так.
«Хорошо, что прочел мне, Данэле. Хорошо было услышать эти письма из твоих уст. Как ты мог подумать, что я забыл их. Только потому, что хранил их в каком-то чемодане? Такие вещи они ведь хранились у меня в сердце, извини за выражение. К тому же, в тот самый вечер, как ты нашел их, я показал тебе еще вещи, документы и всякое такое, и ты увидел, что я прекрасно помню, где они хранятся.
«Верно, папа. Мы оставили кухонный балкон и зашли в спальню. Из стенного шкафа ты достал большой желтый пакет и достал из него несколько вещей: твой диплом университета Тулузы (инженер-химик, подпись ректора, по краям полно завитушек ) и вашу свадебную фотографию (профиль к профилю, идеальная пара внутри идеального нимба, фотограф сделал тебя шире кисточкой, добавил ретуши, оставив твои брови и мамины ресницы). Однако ты забыл: и диплом, и свадебную фотографию ты уже показывал мне до этого, может быть, спустя неделю после того, как я впервые приехал в Страну. Там был еще голубой конверт, но я не стал спрашивать – писем уже было достаточно, больше, чем я мог вынести».
Так почему вы решили эмигрировать? Только раз спрашивал тебя, и то не напрямик. Ведь в 1934-м в наших местах еще не была очевидна опасность, а ты, как мне рассказывали, не участвовал ни в каком сионистском движении. Ты ответил: «Да, тогда казалось нужным начать все сначала. Но нам не выпало счастье быть вместе». И это ответ? Я надеялся, ты сам мне покажешь, что ты хранишь в другом конверте, синем, в шкафу спальной. Но ты его не открыл.
Три года назад, когда мы возвращались с твоих похорон. я подошел к шкафу, но Аннушка сразу же спросила: «Ты что-то ищешь?» Катаракта на ее глазах не мешает ей видеть, когда ей нужно. После семи дней траура она сказала мне: «Тут есть всякие, что называется, бумаги, удостоверения, счета. Из-за моих глаз я не могу прочитать. При случае объясни мне, что там есть. Прошло две недели, я спросил о документах, и она сказала: «Конечно. В ближайшее время. При возможности. Прошло три года, и я отчаялся ее ждать. Тот конверт, который ты держал в руках, много лет назад, как будто рос и рос и не давал мне покоя, тайное сокровище, которое ты оставил мне в наследство. А сейчас послушай: неделю назад Аннушка отправилась в больницу на очередную операцию катаракты, и я вспомнил, что у меня есть ключ от вашей квартиры, который ты мне когда-то давал. Я не верил, что он все еще подходит к двери. Аннушка наверняка заменила замок. Но нет. Наверное, не подумала об этом или поскупилась. Когда я приехал в Тель-Авив и попробовал, дверь открылась тотчас, будто, будто по волшебству, и я проскользнул внутрь. Вор в подкопе. Ключи от стенного шкафа были всегда в выдвижном ящике. Они все еще были там. Нервничая, я открыл дверь шкафа, и вот он, конверт, все еще на той самой полке, под полотенцами. Двумя пальцами я вытащил большую бумагу: твой диплом инженера-химика с узорами по краям, затем ваша свадебная фотография, до сих пор все та же идеальная пара, нимб сияет, как всегда, твоя улыбка, быть может, еще шире. И вот сейчас, сейчас голубой конверт. В страхе и трепете я прыгнул на твою кровать перед шкафом (на ней было желтоватое покрывало) и вынул из конверта связку бумаг. Все они казались одинакового размера. Я взял их в руку, взмахнул и развернул веером, так, как держат веером карты для покера, медленно высвобождая края, чтобы поглядывать на них. Азартная игра. На первой карте обнаружился старый погашенный телефонный счет. Не важно. А после, что? Еще такой же счет. Одним взмахом я бросил их все, и они разлетелись в испуге и приземлились вокруг меня на кровать. Все, все они были телефонными платежками за многие годы. Столько-то разговоров, столько-то денег за обслуживание и на всех – прямоугольнички резиновой печати: оплачено, оплачено, оплачено.
«Но, Данэле, почему ты меня не спросил? Я бы сразу сказал тебе, что там ничего нет».
[РЕБЕНОК ПРАВДА ТВОЙ]
Я смущен, потому что вот она пишет опять про милого мальчика и добавляет: «ребенок твой, правда твой». Но минуточку, минуточку, я читаю снова – «ребенок твой, правда твой» – почему это «правда»? Что значит «правда»? Тут было какое-то сомнение? Мне становится очень страшно. Я не могу спросить, нет, я обязан спросить. «Ты же мне не скажешь, что она и кто-то, то есть, что я, нет, не останавливай меня, послушай меня и посмотри мне прямо в глаза. Ты не из-за этого уехал в Страну? Или, правильнее сказать, отправился в Палестину, как отправился бы в любое другое место? Нет, не останавливай меня».
«Данэле, Данэле, что с тобой? Я уехал, потому что мы вдвоем, мама и я, хотели начать сначала, я еще расскажу тебе об этом, но во всяком случае не из-за кого-то другого, и к тому же, посмотри в зеркало, ты не видишь? Лоб, удлиненный разрез глаз, скулы, ведь это все мое, с чего тебе в голову пришли такие болезненные мысли? Когда она писала – как ты сказал? – что ребенок правда мой, ведь она это и имела в виду. Ха-ха, если бы я был жив, ты мог бы даже сделать анализ крови на установление родства (как это делают сейчас), не обижайся, я шучу, конечно, ты бы не стал так делать. И в любом случае нашу кровь ты проверил: она одинаковая.
«Папа, и наш прах тоже. Я так счастлив, папа».
«Я был только в авангарде, тебя и мамы, в авангарде моего маленького войска, но, Данеле, очень скоро только ты стал всем моим войском».
«А почему ты не расскажешь мне, почему вы решили уехать, как ты уехал один, как нашел работу, и стал вдовцом, и поженился, и что тебе снилось (то есть как неожиданно заполучил сына, это я просто шучу). Расскажи мне сейчас все по порядку, с самого начала и до самого конца, все как оно было».
«С какой стати, Данеле, ‘как оно было’? В жизни ничего не бывает по порядку. Все понамешано, перемешано, перепутано, всегда. И не говори мне, что это грошовая философия, просто так оно и есть. Все, что бы ты не пытался услышать по порядку, почувствовать по порядку, фальшивка. А ты ведь хотел правду, хоть я и не понимаю, зачем».
[1985. В ВЕНСКОЙ БИБЛИОТЕКЕ]
Мое обычное место занято, разбираться досужего времени нет. Обнаруживаю свободное место в читательском ряду и проталкиваюсь к нему. У него, как это обычно бывает, уже есть номер, но сейчас мне не до этого, я в опасности. Сейчас, когда передо мной лежат четыре тома, меня пробивает холодный пот, он капает на стол. Я говорю себе: две минуты, не больше, встаю, протискиваюсь между читателями снова, бегу в туалет в конце коридора, протираю водой лоб и глаза. Три минуты, четыре, и я снова перед томами, открываю первый из них. Это подшивка «Кибиц» с 1936 года. Разноцветные картинки и картинки голубой и коричневой печати, истории с продолжением, загадки, шутки для детей– какое разочарование, все будто бы новое, ничего не помню. Заголовок «Наши читатели» и страница рисунков мальчиков и девочек. Это напоминает мне что-то, но что? Медленно, забыв о времени, я перелистываю номера подшивки месяц за месяцем. Вот опять «Наши читатели. Рисунки мальчиков и девочек из Австрии, Германии и Судетенланда с их адресами». С нижнего левого уголка мне улыбается вымученной улыбкой я, шестилетний толстячок в русской рубашке, с пуговицами на боку. И подо мной выделено мое старое имя, которое я старался забыть, так старался, что у меня это получилось. Но спустя время, оно появилось опять, всплыло, словно труп утопленника. Вот оно. Пометка от редакции газеты: «Наш маленький румын такой юный, а уже преданный читатель нашей газеты». Я бросаю взгляд на часы: у меня есть еще пять минут. Я бегу к копировальной машине.
ТВОЕ ИМЯ
«Твоё имя? Какое из них, если тебя не затруднит. То, которое я дал тебе (хорошо, по сути это был не я, тетя Циля предложила его), это звенящее латинские имя, ты стер, приехав в Страну. Выбрал самое будничное: Дан. У меня нет к тебе никаких претензий. Я понял, что здесь ты хочешь исчезнуть. Впитаться, как вода в песок. Как говорят, меняешь имя, меняешь судьбу, верно? Но я благодарен, что ты не поменял нашу фамилию. Ты понимаешь меня?»
«Нет, папа».
ШАГИ
У твоих шагов был особенный ритм. Каждый из них – легкий удар каблуком и после него пружинистый шаг, жизнерадостный, немного разболтанный. Легкий и пружинистый, легкий и пружинистый. Я ступаю иначе, тяжело, решительно – вот так, как сейчас, когда каждый шаг отдаляет меня от твоей могилы. Мы были полными противоположностями. Ты милый, сладкий на вкус, легкомысленный, радостный, я пресный, сутулый. Ну же, и этому визиту на кладбище наступает конец, и я снова решительно иду по дороге, ведущей к воротам.
Вдруг я слышу, что это, легкий удар каблуком и после него пружинистый шаг, жизнерадостный, немного разболтанный. Я перехожу на бег. Твои шаги за мной, со мной, бегут во мне, твои ноги мои ноги, твоя смерть моя смерть.
Стой! – я приказываю себе. Стой. Я, только я, не ты, не ты. Я признаю: мы не были полными противоположностями. Я признаю: мы очень близки, ближе, чем я бы хотел признать, ближе, чем я бы хотел. Но разница между нами очевидна и останется навсегда: у меня размер ботинок большой, 43-й, а у тебя, я хорошо это помню, всего лишь 37-й.
[БОЛЬ И ОБИДА]
«Боль и обида происходят из-за избалованности и себялюбия твоего, да и моего тоже»?
Утверждение, что эти неприятности – обида, сотканная из тревоги, сотканной из отвращения, узлы на узлах, рыбацкая сеть, залитая водой по лодыжки, которая только воду и ловит, рыбацкая сеть, которая собирает воду и возвращает воду, и узлы на узлах ее бесполезны, и как ее опускают, так ее и поднимают, в тревоге, в обиде и в отвращении соленом и мутном – утверждение, что сеть этих напастей – лишь избалованность чьего-то себялюбия, которому все дается (в чем я испытываю недостаток? не в деньгах, не в жене, не в детях, не в доме, не в стабильной работе) – это утверждение исходит обычно из того, что если бы мне было по-настоящему плохо, то пережитое обладало бы настоящим масштабом – например, как в концлагере, или, положим, на ложе больного раком, – и разве жаловался бы я тогда на то, что у нас нет с тобой близости, или на то, что книги мои не расходятся, или что в налоговой меня достают без конца? Это утверждение не только злое, оно еще и нелепое. Ведь я был там, и в концлагере, и на ложе больного, и они, конечно, отодвигали другие проблемы, якобы маленькие, но с каким масштабом проблем от меня требуют жить? Чтобы справиться с тревогой и обидой, мне нужно, если на то пошло, вовсе уничтожиться. Утверждающий (который думает, что утешает, а на самом деле лишь дурачит) – думает ли он, что все это притча о козе? Что шаг к смерти или в газовую камеру или, скажем, рак – это та самая коза, которая после того, как ее выведут из тесного дома, через короткое время принесет облегчение? Какое идиотское сравнение. И ведь у сети тревоги, нужды и обиды, у этой сети те самые якобы маленькие проблемы, проблемы с работой, книгами, отношениями с людьми в настоящем – все они лишь пустоты, а нити и узлы на узлах – это та же самая смерть и страдания, которые тупицы преподносят как утешение. Ведь они сопровождают меня каждый день. В каждой прямоугольной клумбе я вижу могилу убитых во время массовой казни, украшенную по прошествии времени, даже на ковре в комнате, даже в – ну что еще я могу сказать? Ты, по крайней мере, никогда не опускался до этого. Ты видел меня, я думал, что ты игнорировал меня (и у меня выходило прятать тревогу десять-двенадцать лет даже от себя самого; это вырвалось только после Эйхмана) и со временем я увидел, что ты действительно обращаешь на это внимание, не делая ничего, не говоря ничего (и это сквозь чувство вины, которое, может быть, у тебя было, или которое, в любом случае, я хотел бы чтобы у тебя было – за те ужасы, через которые я прошел, потому что ты вовремя не забрал меня в Страну). Но по крайней мере, ты не опускался до той притчи про «выведи козу из дома». Спасибо тебе, что молчал. Хоть ты еще не знал, что я тоже собираюсь умереть, на самом деле, вскоре после тебя.
КОНЕЦ КАК БУДУЩЕЕ
Через семь лет, в десятый год твоей смерти, в редкий ясный час тель-авивского месяца ава, мы сядем друг против друга на маленьком балконе. Балкон дает обзор будто бы с большой высоты, а не просто с третьего этажа, он развернет перед нами большой город, который когда-то давно был нам чужим, и натянет далекие нити ожерелья, огни янтаря.
И я процитирую тебе чужие стихи о чужом кладбище, которые мне тоже близки, не постесняюсь и процитирую тебе слова стихотворения: «Поднимается ветер, нужно пробовать жить». Ты будешь слушать со всей серьезностью, потому что ты уважаешь мою память, и с легкой усмешкой: к чему это? Но тишина меж нами станет благодарностью.
Дух с духом, ветер со встречным ветром смешаются у нас на глазах, поднимая маленький вихрь игры. Занавески за нами наполнятся, станут широкими парусами, но это только игра, мы никуда не поплывем, мы ведь уже приплыли, правда? И ты кивнешь в знак согласия.
ПЕРЕВОД С ИВРИТА: МЕИР ИТКИН
ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА:
Дан Пагис (1930-1982), филолог-медиевист и один из крупнейших израильских поэтов XX века, широкой аудитории известен, главным образом, стихотворениями, посвященными Холокосту. Вместе с бабушкой и дедушкой в возрасте 11 лет он был депортирован в концлагерь, где провел три года. Этот опыт сыграл важную роль в формировании его поэтики. Тексты Пагиса, с одной стороны, постоянно балансируют на границе диссоциации, разлома (онтологического, психического, логического), с другой – полны мягкого юмора. В них много обостренно детского. Они выверены и лаконичны, парадоксальны и остроумны с формальной точки зрения.
Прозаические фрагменты, объединенные в цикл под названием «Папа», были написаны Пагисом в последние годы его жизни, с 1982-го (год смерти отца, Иосифа Пагиса) по 1986-й (год смерти самого поэта) – в них он сделал попытку собрать воедино и сформулировать заново многие важные для него образы и темы. Известно, что вместе с прозаическими фрагментами поэт хотел также опубликовать реальные письма и фотографии.
Дан Пагис не успел завершить работу над циклом, и поэтому редакторы Ханан Хэвэр и Т. Карми, издав его в посмертном сборнике, соединили разрозненные части рукописи в единую последовательность.
В «Папе» Пагис переписывает свою личную мифологию, которая, как рыбацкая сеть из фрагмента «[Боль и обида]», держала и ранила его всю жизнь: из воспоминаний очевидцев мы знаем, что историю о разлуке с отцом и о приезде в Израиль, когда в порту его не встретил никто, он рассказывал и друзьям и даже ученикам, когда работал учителем младших классов. Можно было бы сказать, что объектом письма здесь является личная травма, что Пагис подводит итоги, занимается терапевтическим письмом. Однако всё это крайне неудачные определения. Они отторгают, выводят на второй план вещество текста или, если говорить словами самого поэта, убивают его символичность (см. рукописное примечание Пагиса к фрагменту «Черри Хиринг»: «Убрать? Если останется, может оказаться менее символичным, даже если все правда»). Очевидно, что Пагису нужен был текст, который по многомерности намного превосходил бы автобиографию.
Фрагменты цикла предельно концентрированы, парадоксальны, как и стихи поэта, и за паутиной историй, фактов, снов, за контрапунктом двух голосов проглядывает основа: то, что не говорится – то, что молчится. Как говорил Пагис в стихотворении «Слова» из сборника «Синонимы» (1982):
«После долгого лета молчания наступило это ветреное утро: сейчас я снова смогу говорить. Я открываю окно – и ветер тотчас овладевает мной, выхватывает изо рта мои слова, как это было с давних времен.
Но этим утром я упрямлюсь и стою на каждом слове – до последнего. И отказываюсь лишь от того, о чем промолчал»
***
«Ну так что же, Данэле…» и «Не понимал ты своего отца…»
Пометки в рукописи свидетельствуют о том, что Дан Пагис не решил, включать ли эти отрывки в издание, и если да, то куда именно. Об этом свидетельствуют редакторы полного собрания стихотворений Дана Пагиса Ханан Хэвер и Т.Карми, по которому выполнен перевод – их комментарии здесь и далее мы помечаем инициалами ХХ и ТК.
Черри Хиринг
На полях рукописи написано по-немецки: «Убрать? Если останется, может оказаться менее символичным, даже если все правда» (ХХ и ТК).
«Среди толпы встречающих Ады нет».
Ада Пагис – жена Дана Пагиса, автор его биографии «Внезапное сердце» (Тель-Авив, 1995).
Сон
«На мне плащ, и я, конечно, должен сделать надрыв».
Надрыв одежды, криа, в знак траура – один из еврейских похоронных ритуалов.
«[…] отрывается от кровати, желтый, прямой, сухой, как соломинка, и парит в воздухе».
В статье «Еврейский похоронный обряд глазами евреев и славян» этнографы Светлана Амосова и Мария Каспина рассказывают о еврейских похоронах в Галиции, Подолии и Буковины (родственники Йозефа Пагиса были как раз оттуда):
«При описании снаряжения покойника появляется еще одна любопытная деталь – в руки мертвецу дают палочки. Иногда объяснение такой ритуальной практики соотносится с описанием мессианских времен: «Давали в руку солому, мертвецу давали в каждую руку солому. Это когда Мессия придет, чтоб он имел на чем опираться». Это представление встречается как в художественной еврейской литературе (оно встречается в произведениях Ш.-Й. Агнона, И. Башевиса Зингера и др.), так и в этнографических исследованиях: «В руки ему дают маленькие палочки. Это объясняется тем, что когда оживут мертвые, то они будут катиться под землею в Палестину, поэтому дают мертвецам эти палочки, чтобы они служили им подспорьями».
[Ботинки]
«[…] но мы поехали устраивать тебя в киббуц «Алият а-Ноар»
«Алият а-Ноар» («Молодежная алия») – сионистская организация, занимавшаяся переправкой еврейских детей и молодёжи в Палестину после прихода к власти нацистов. Название кибуца – Мерхавия.
[Просьба]
Помета на полях автографа, по-немецки: «Чуть позже, я один в автобусе, потому что в такси не было места. Я рад побыть один. Посредине поездки заходит друг-писатель» (ХХ и ТК)
Отрывок построен на игре ивритских слов לקרוע «порвать» и לקרוא «прочитать», «позвать».
Первая годовщина
«Ты сделал выбор и умер девятого ава, в день рождения Мессии»
Девятое ава – еврейский день траура и поста в память о разрушении Первого и Второго храмов, а также других трагических событий. Обычно приходится на июль-август. По преданию в этот день должен родиться Мессия.
«Ты знал, что и это можно превратить в шутку. Но твои муки были слишком тяжелыми, настоящими родовыми схватками Мессии»
«Родовые схватки мессии» – согласно талмудической традиции, испытания, которые должны выпасть на долю евреев перед приходом Мессии.
«И ты смеялся, я слышал тебя, ты смеялся, потому что мы приготовили тебе вечеринку с сюрпризом в стиле мизрахи».
Мизрахи (досл. – «восточный»), стиль народной популярной музыки Ближнего Востока со специфической зажигательной мелодикой, любимый, главным образом, выходцами из Ирака, Сирии, Йемена и стран Северной Африки.
«В своей жизни ты когда-то опоздал с приездом, а теперь я опоздал с прибытием к твоей смерти».
Оборот בחייך в повседневной жизни переводится как «Ты в самом деле…», однако здесь нам показался более уместным дословный перевод: «Ты в своей жизни».
«Счет стремится к нулю, но даже нуля он не достигнет, не прибудет к нему. И на самом деле этого уже не требуется. Я освобождаю тебя от всех обетов, от всех запретов и от всех отговорок».
Фраза «Счет стремится к нулю, но его не достигнет» имеет перекличку со стихотворением «Провал» из сборника «Синонимы» (1982).
Тот один, кто сто лет назад провалил экзамен по арифметике и боится вернуться домой, из мела лицо, глаза из чернил. заперт за скобами тетрадных листов истекает кровью ошибок. Уже сотню раз написал, в наказанье, верный ответ на доске. он уже знает, что к бесконечности стремится дробь – единица на ноль. Кол в дневнике до сих пор. Между партами, перед пятнами на карте мира настенной спрятался, чтоб только солнце не воскресило его. Но даже если вернется в мир лжи, арифметику эту он уже не забудет, как помнил ее все годы смерти своей и до этого мига.
1984
«Твоя могила внезапно появляется передо мной, как будто была там все время, и твое имя – с высеченной на ней традиционной формулой «Пусть душа твоя будет увязана в узел жизни».
Источник цитаты: 1 книга Царств (Шмуэля) 25:29. Образ связки, узла жизни ((צרור החיים, очень важный для Дана Пагиса, повторяется в нескольких отрывках «Папы»: это и надпись на надгробии, и пачка документов, в которых автор надеется найти что-то новое о своих родителях, и пучок гвоздик – везде употребляется слово צרור, «узел, связка»
Ярче всего этот образ звучит в стихотворении «Следы», написанном, согласно интерпретации Ханана Хэвэра, от лица ангела, который свидетельствует о происходящем в концлагере (стихотворение, которое сам Дан Пагис считал одним из наиболее значимых). Вот его фрагмент:
Против воли, я нашел свое продолжение в этом облаке: трепещущем, сером, на горизонте пытаясь забыть, горизонт отступает стук зубов упорного града: крупинки беженцы толкаются в спешке к гибели В другом секторе облака, что еще не опознаны. Прожекторы ставят большие кресты света на жертве. Разгрузка вагонов. После разлетаются буквы за летящими буквами в спешке грязь, она гасит, скрывает на какое-то время Правда, я был ошибкой, забытый в запечатанном этом вагоне, мое тело в узле жизни. Я связан.
«Я наклоняю голову, прикрывая страницы от солнца, и обнаруживаю: справа от кадиша сироты, прямо на предыдущей странице, напечатано благословение луны».
Благословение или освящение луны – молитва, произносимая при виде луны после новолуния (обычно на исходе субботы), а также по окончании поста 9 авва.
Письма
«Когда я приехал в Тель-Авив и попробовал, дверь открылась тотчас, будто по волшебству, и я проскользнул внутрь. Вор в подкопе».
Цитата из книги Исход (Шемот) 22:2: «Если кто застанет вора подкапывающего и ударит его, так что он умрет, то кровь не вменится ему».
[Ребенок правда твой]
Пометки на полях фрагмента свидетельствуют о том, что он не был завершен (ХХ и ТК)
[1985. В венской библиотеке]
«Это подшивка «Кибиц» с 1936 года. (…) Рисунки мальчиков и девочек из Австрии, Германии и Судетенланда с их адресами»
Kiebitz (нем.) – чибис. Судя по упоминанию Судетенланда, номер журнала, о котором идет речь, был издан после захвата Германией Судетской области Чехословакии в 1938 году.
Твое имя
«То, которое я дал тебе (хорошо, по сути это был не я, тетя Циля предложила его), это звенящее латинские имя, ты стер, приехав в Страну. Выбрал самое будничное: Дан».
Имя Дана Пагиса до репатриации – Северин.
[Боль и обида]
На полях рукописи написано: «Жалею, что меня захватил образ сети, и он путает, отклоняет от главного». После окончания фрагмента, на полях: «Кивнул головой в знак согласия» (ХХ и ТК).
Конец как будущее
«И я процитирую тебе чужие стихи о чужом кладбище, которые мне тоже близки, не постесняюсь и процитирую тебе слова стихотворения: «Поднимается ветер, нужно пробовать жить».
«Поднимается ветер, нужно пробовать жить» – цитата из последней строфы стихотворения Поля Валери «Кладбище у моря».
«Дух с духом, ветер со встречным ветром смешаются у нас на глазах, поднимая маленький вихрь игры. Занавески за нами наполнятся, станут широкими парусами, но это только игра, мы никуда не поплывем, мы ведь уже приплыли, правда? И ты кивнешь в знак согласия».
В этом последнем абзаце есть несколько авторских вариантов: вместо «занавески за нами» – «стулья а-Ноах» (фирменные раскладные стулья с брезентовой спинкой, характерная примета израильского быта 1950-1960-х – М.И.), вместо «кивнешь головой» – «скрестишь руки», вместо всего предложения: «И сухой эвкалипт во дворе прошуршит в знак согласия» (ХХ и ТК).
Вика Лир: ФЕВРАЛЬ
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 22:17Тебе
узкая разбитая дорога, ведущая в никуда, из-за поворота приоткрывает вдруг небо. вам какое небо? синим куском или разноцветными пластами? берите быстрее, пока они еще нежные, и на зеленовато-голубом фоне разговаривает заостренный к кончикам месяц с яркой звездой-планетой. вдвоем, посверкивая друг на друга, невидимым и непроходимым забором огородившись от всех остальных – от остального, слишком яркого неба, от уже неразличимо-серых некрупных и непухлых облаков, от меня, от всех, кого здесь нет и кто их не видит. приезжай посмотреть на закат. в этом месте, – на дороге отметки: тут с ним, тут с ней, тут с тобой, – за медленно выцветающим розовым нет ничего. ни огонька, ни деревца. просто поле, до горизонта и, наверное, за ним тоже. когда розовый тоже почернеет до синего, поедем дальше, еще глубже заберемся в никуда. это странное нигде по обе стороны дороги окружено колючей проволокой. или это я, едущая между левым и правым нигде, ею окружена. с рефлекторной готовностью поверю во второе. на повороте жму на тормоз – извини, ученик, был крутой поворот, тебя не было видно, и я не успела выключить дальний свет. а интересно все-таки, нажал бы ты там на тормоз? в следующий раз, по возвращении из никуда, расскажи. а я взамен покажу тебе закат. настоящий или искусств… искусно сделанный, отпечатанный на сетчатке, неперевернутый и не извне присланный.
***
У этой ночи два лица. Одно – черное с блестящими белыми пятнами, или оглаженное серебристое, быстрое и – всегда до этого поворота… Или холодное, с ветром нараспашку и развевающимся шарфом, и мягким рукавом по щеке, с неотвеченным звонком, и еще одним… Или разноцветно-картиночное, в тепле и уюте, которые не тебе нужны. Или белокожее, в розоватую полоску, если ногтями, пахнущее, вдыхаемое, это же тот единственный воздух, которым стоит дышать – неужели ты… Или лестницей прямиком в небеса, если грехи пустят, ночью пустят, ночью темно, им не видно, кто взбирается… Или обратно с небес, в тепло и уют, они за вычетом этой руки и этого затылка как раз успели стать холодом и бесконечностью. Время падения исчисляется, как известно, долей секунды. Ночь с этой стороны бесконечна.
У этой ночи два лица. Другое лицо светлое, солнечное, штрихами облаков расцвеченное, сине-серыми тучами углубленное, с неожиданным дождем – в окно не виден, а выйдешь из домашней ночи на улицу – и вот он, поджидает тут, капает весело, говорит – я для тебя с ливнем договорился, он мне сегодня свою очередь уступил, видишь, как я аккуратненько, как будто это просто деревья ночные капли стряхивают?.. Или едешь, а тебе навстречу радуга, а с обеих сторон зеленый забор дождю радуется, всеми своими головами машет. Они провожают, они обнимают, они же дают время и простор. Тебе войти, ночи удалиться, прикрывая лицо плотной белесой вуалью. И я ухожу из тепла и уюта внутри и вхожу в тепло и уют снаружи. Если найду их. Я найду их. Только подушка опять не пахнет.
Я тебе ключ от ночи дам. Ты возьмешь?
сегодня был потрясающий тихий золотой закат
а на море ветрено.
когда холодно, и пляж пуст, ты подходишь к воде и видишь, что все море – до горизонта – твое. оно щедро как ничто другое: пока ты идешь по берегу, каждые несколько метров перед тобой разворачивается событие.
ты видишь издалека нескольких всадников, они всегда в одном и том же месте уходят с пляжа домой, а когда ты подходишь туда, где они были, то видишь, как от набегающих волн следы конских копыт постепенно наполняются водой, а потом медленно размываются, и вот уже не было здесь никаких лошадей.
ты видишь перевернутые ракушки, в которых вода, и она блестит на солнце.
вдалеке большие волны, несущие, в обрамлении пены, сверкающие тела огромных животных – ведь нельзя, чтобы этот огромный вал был просто водой.
трясогузки, никогда не останавливающиеся поблизости, похожие на заводные игрушки – завел ключиком, и она бежит ровно, быстро перебирая лапками. проехала машина, спугнула, улетели. подумалось – ведь если вдруг одна из них не смогла полететь – то все, конец. у них нет костылей для крыльев.
каждый раз над морем гул – что-то летит или плывет. чаще самолет, высоко-высоко, гул за ним не поспевает, ищешь его не там, где он есть.
пока рассматриваешь самолет, задрав голову, замечаешь, что облака наезжают друг на друга, вот-вот сцепятся краями, и будет одно большое облако.
море с шелестом подкидывает под ноги пригоршни ракушек – держи, мол, радуйся, играй. много, красивые, яркие.
песок под отступающей водой живой и золотистый, как человеческая кожа. планета наглядно показывает, что она дышит.
какая-то невероятная четкость видения была сегодня.
***
«Restore from saved draft?» – спрашивает он каждый раз. и я каждый раз отвечаю – нет. зачем, если можно заново? каждый раз заново.
любимые люди находятся не в сердце и не в ещё более непонятном месте под названием «душа». они в затылке, как пуля. они всегда там. иногда молчат. просто молчат и держат за руку. молча ведут по границе и не догадываются, до чего тонка. иногда уберут на секунду руку, и тогда подкравшаяся сзади машина огибает в десятке сантиметров – отодвинули. и снова тепло в ладони. или зарычит, подъезжая. пугают: не ходи в наушниках. всё равно буду. так ладонь теплее. и шёпот лучше слышно. да, иногда они шепчут. иногда кричат. эй, куда ты?? коленка же опять заболит! к чёрту коленку, лишь бы себя обогнать, успеть до себя к тому повороту, за которым всё изменится. успеть обнять, утешить. успеть всё.
куртка распахнута, шарф развевается на ветру, лицо обветривается тоже. их столько, что ладоней не хватает, и чем их больше, тем ты – свободнее. каждая новая ладонь несёт неимоверное количество степеней свободы. если любит. эти – любят, иначе не было бы так легко.
— ты недосказала.
— правильно. остальное – лишнее.
— скажи, ты бы хотела?..
— интересно, какой ответ ты хотел бы услышать?
— а разве?..
— это не важно. допустим, я отвечу. и что ты с этим будешь делать?
в кармане куртки рука осторожно держит плейер с западающей кнопкой, как сердце любимого человека на ладони, – чтобы не нажать ненароком.
Февраль
Можно вот так часами стоять у запотевшего окна, у которого на другой стороне не струйки, а капли дождя как будто прилипают к месту и долго-долго на нем остаются. Дождь в окно не бьет, только сильный порыв ветра может захлестнуть пригоршню градинок из своей ладони прямо в стекло, но следующую порцию опять проносит мимо. Из окна видно полгорода, он в один момент становится молочно-серым, и сплошная пелена косого дождя засыпает крыши, дороги, деревья. Кажется, что город в снегу. И тот же седьмой этаж, и даже номер квартиры всего на единицу меньше, чем там. Там тоже можно было вот так часами стоять у запотевшего окна, у которого по другой стороне бежали струйки дождя, и так же рисовать на нем рожицы, но дождь шел дольше, целыми днями, а в феврале никогда не бывало грозы…
Лена Рут Юкельсон: И О ПОГОДЕ
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 22:16у дервиша вши у соседа бронхит у братика колики и только у кролика ничего не болит кроме души душа это выдумки, зая ученый выходит отлить сиди дыши раздевайся боль боль утолит снимай свою плоть укромную случайный смешной костюм сиди дыши размножайся не спрашивай почему покуда не найден следующий постижения плоти объект я говорю вам кролики мы должны умереть *для перемалывания эликсира бессмертия кролики широко используются на луне ________________________________________ наконец-то ты прибыл и к нам но теперь занимаемся мы не ручным трудом ибо сказано - воли век не видать снова жизнь перейдем, через тихий сосновый овраг заколдованный песней убийц где отвага оврага равнозначна падению вниз а природа оврага - зигзаг и стремление прыг а рутина оврага - хвоинки выложить в ряд, и каждую - опознать в отрицательной форме рельефа наделенной обычной водой отражается несоответствие отражаемому заблуждение в соснах оврага или светлое небо ____________________________________________________ если дотронуться до блестящего, звенящего, в модных латах мотоциклиста, он перевернется на спинку и притворится мертвым если, копая вглубь, нечаянно разрезать жреца пополам, его молитвы удвоятся если случится потрогать водителя, окажется, что он отбился от стаи синих водителей и нужно вернуть его вовремя по расписанию, и тащишь его на поводке но большинство статистов ленятся менять агрегатное состояние, торчат посреди всего ни живы ни мертвы, отрастили колючки как бы говоря, это нас не касается ________________________________________ лисичка, сталь, и молния или другие три безмолвия для осуществления безумств и песиятс и перригата и жизни масляная вата и звуков нощных канонада когда ты мог бы и уснуть но вышел от избытка чувств и вышла из тебя вся вата вдруг без эпидурали и упражнений и не ждали и вдруг ты пуст ____________________________________________________ и вдруг ты увидел невидимый шорох языка на котором языка на котором ты не знаешь достоин ли говорить если тебя только что не убили не выжгли не вынесли впрочем вынесли на задворки как резервный код шелест, шепот и стон - запасные объемы выдоха старшина дыхательного запаса, ты не понадобился на нем ты не жил но выжил не возникал но вник и на новом своем языке начинаешь на той долготе что осталась от последнего выдоха не кричи так хоть пошурши что-то тихое ведая ____________________________________________ молния здесь в холмах множит тени на равнине в момент вспышки молнии ты можешь стать единственной тенью во всей вселенной это все о природе иллюзий и о погоде
Мири Брагинская: «ДА» И «НЕТ»
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 22:13(НАЧАЛО КНИГИ)
29 ноября 2017 г.
Меня спас фейсбук. Я стала писать маленькие заметки про Даниэля – зарисовки или сложный, очень больной момент.
И ночью, когда он просыпался, а я нервничала, что не сможет заснуть, или не захочет в комнату свою заходить. И вот я стала смотреть фб и писать.
В начале Даник мне не давал: кидал клавиатуру, отколупывал буквы, писал в штаны, стоя рядом, опрокидывал салаты… Но постепенно он очень полюбил фб. Вместе со мной смотрит картины (я художник, Даниэль 21, не говорящий). И главное, у меня улучшилось настроение, я вдруг смогла объяснять людям, при помощи этих зарисовок, и мне другие перестали казаться тупицами и бездушными, и многие друзья вернулись. Я могла потом спокойно рассказывать, а не искать слова, ловя воздух, и от обиды убегая.
И еще наши ночи из кошмарных стали приветливыми, и Даниэль стал реже просыпаться. Иногда целую ночь спит.
И еще, когда он неспокойный и все сбивается, я знаю, что на фб у меня появилось несколько верных друзей, я им пишу пару слов, и они меня поддерживают и смешат, или сами больные вещи рассказывают, могу плакать с ними. А я пишу заметки с рисунками. Заметки, зарисовки, рассказы. Показать, какая это огромная работа мамы с ребенком, с радостью побед и длиной дорогой со спотыканием, и все равно, мы идем!
2013 – 2014.
11 октября 2013.
Ночной стих: мышь грызет целлофан в ящике, Робин обгрызает игрушку, Даниэль рвет бумажки и не может заснуть. Я кормлю всех колбасой: мышь – чтобы попалась, Робина за преданность, Даниэля – может, уснет.
5 ноября 2013.
Нашелся хамелеон. Он шел вдоль забора и был на этот раз черный. Обычно он появляется в конце лета. Два года назад он отморозил две лапы и сам высох, как лист в гербарии, но жажда жизни победила. Я приносила к забору дынные корки, а может, он листьями питался – стал светло-зеленый, юркий и исчез. Сегодня на радостях принесла ему и черепахам дыни.
17 ноября 2014.
#Работа – художник
ОтБогятина. Приснился сон: рисую художников из фб синей ручкой без отрыва (чтобы лучше представить). Меня спрашивают: «Ну, как?». «Отсебятина, – говорю, – а надо – отБогятина».
21 ноября 2014.
«Да» и «нет». Когда Данику маленькому было очень плохо, он один раз смог вытащить из себя два слова: «Да» и «Нет». Как-то невнятно, но они проступали. В это мгновение падения и вихря безжалостного, ища спасения, мне их кинул. Может, смогу его за них, как за веревку, вытащить из ямы. Они – суть.
Не смогли мы никуда вылезти тогда. Самые главные слова не уменьшают боли. Но пришло сравнение – четырехбуквенное Имя. Больше Даник не говорит, но иногда мычит – поет. Вспомнила, так как в синагоге Рувен сегодня рассказывал о чуде, как трехлетний мальчик неговорящий, после посещения могилы праведника воскликнул: «Мама дай!», и начал все просить. Хотела привести много примеров про подводную речь – указывают и мычат неразборчиво, или отвечают кивком и гуканьем. И еще про речь – заклинание В школе у Даника был мальчик, который говорил четко: «Я Иоси, я люблю маму». Он говорил это всем: крану, когда хотел воды, или калитке, чтобы открылась. Но вдруг подумала: «Нет, Рувен не поймет». А может, да? Нет…
Даниэль схватил джахнун и пустился убегать, и вспомнила я, что мир – качели «да – нет». Их Даник мне открыл!
2015
15 мая 2015 г.
Даниэль и кактусы. Одно время Даниэль повадился гладить кактусы. И не те самые опасные, что с с пучками иголок, они вихрятся и остаются на кактусе, а коварные – мягкие. Даниэль, морща брови, протягивает мне ладонь, утыканную мелкими иголками – ногтями не подцепляются, а как вытащу зубами, то и губам и языку несдобровать. Ходим и мучаемся неделю (иголки добываем), и зорко я высматриваю кактусы на балконах и заборах. Но стоит отвлечься, и Даник быстрым и нежным движением гладит новый кактус.
10 июня 2015 г.
Кассета. Даниэль очень общительный, а аутизм – это обсессии, сильнейший страх, неровные весы: от радости до отчаянья меньше шага. Не говорит, не понимает речь, но очень музыкальный, с чувством юмора. И эта музыка нас то спасает, то норовит погубить.
Вечер. Без комнаты не заснуть, но чтобы комнату не бояться, все любимые тихие песни на страже. И вдруг шаббатние начинают заедать и хрипеть. Все перешли на диски, но Даник умеет только с кассетами, это его поле: он сеятель и жнец. Я бегу к Ч. с двухкассетником, он обещает переписать, а мы с каждой ночью погружаемся в пучину: ни Окуджава, ни Визбор уже не спасают, наш одинокий ночной парк, лучший целитель, с трудом сдувает и разгоняет волны страха. Я забираю кассету обратно (Ч. забыл, не переписал), счастливый Даниэль, мотаясь туда-сюда весь вечер, вдруг с изумлением на меня смотрит: «Порвалась?!». У всех, у всех диски! Два дня я молюсь, на третий в Эйн-Карем, на опушке, на куче мусора нахожу шаббатнюю кассету. (Мы поехали с Даником в лес, чтоб самим не впасть, не обезуметь). И вот она — кассета! Вот моя молитва. Возвращаюсь в сильнейшем обалдении. Ставлю кассету, Даниэль напряженно слушает (другой порядок и исполнение). Вдруг (ему неимоверно трудно сделать три последовательных действия) встает, вытаскивает кассету, подходит к окну, открывает и с силой выбрасывает эту Неправильную штуку! Все… все… И тут я зло и безнадежно хватаю пластырь и невероятно точно заклеиваю крошечным кусочком – и она играет. Усталое измятое чудо возвращается в наш дом. Даник засыпает под скрипучие, пищащие, но Правильные песни.
Прошло четыре года. Даниэль потихоньку приучился к дискам и новым песням.
24 июля 2015 г.
Белый шоколад. Когда я была маленькая, в саду на даче меня кто-то навестил и подарил плитку белого шоколада. Я попробовала, а дети все квадратики растащили и осталась… мечта.
Никто не верил, что белый шоколад бывает, а мама верила: то конфеты «снежок» принесет, то суфле. Но я не поддавалась, я ждала мечту. Примерно лет через семь мама наконец радостно принесла побелевший от старости шоколад. И я сдалась, сказала, что я все выдумала – так мне стало обидно и ужасно.
А через год в прихожей появился иностранец и принес плитку белого шоколада – порадовать нас, храбрых отказников.
16 августа 2015 г.
Психолог и казенный суп. Когда Данику было три, мы поехали к первому психологу (нам велели от спец. садика). Но у Миши была лекция, и мы решили погулять в Ботаническом саду. Потом он нас закинет на место, так как все это в Тель-Авиве. «Погулять два часа – не так ужасно», – промолвил муж, и мы отправились осваивать этот чудесный сад, по возможности избегая водных пространств. И вот, ученики заходят в тропическую теплицу, я тянусь за ними, крепко держа Даника. На слове «ампельное» – «оленьи рога», не выдержав соблазна, я тереблю эти зеленые полукруглые рога, а Даник – «хоп», и устремился! Я, как в комиксе: пытаясь схватить его за майку, носом внедряюсь в австралийскую сосну. Чешуйчатые иголки, зелено в глазах, а Даник несется, лавируя среди пышных и колючих, я почти нагоняю, но тут он в решительном прыжке исчезает в квадрате водоема. Голубая майка пузырем, и я «хоп – хлюп», вцепившись в это голубое, одним рывком его к себе! Даник чихает ряской, хохочет. Я выношу его и сажаю в шестиместную поилку, отмываю, вешаю ботинки на кактусы. Нам пора бежать дальше, к мужу, он отвезет нас, а сам вернется на лекции. Мы у психолога, совсем без сил. Там спец. садик, милые воспитательницы предлагают мне суп. Съедаю три порции. Приободрившись, захожу. Огромная психологиня, подмигнув Даниэлю, между двух кубиков проводит третий кубик-бревно. Даник чмокает. «Умник! – восклицает психологиня, – сказал «Ууу»! Правильно, это поезд!». Я хочу возразить, и тут замечаю, что она пишет: «Мама с разбегающимся взглядом, привела босого ребенка в феврале, и ела казенный суп». Даник чихает. «Чик-чик! – правильно, кричат колеса, умник!» – восхищается психологиня. Но я не спорю, а тихо увожу Даниэля, думая, как нам спасаться от ее записи «Срочная проверка родителей».
8 сентября 2015.
Мяч и ключ. Когда он был совсем маленький, то любил все круглое: круги, мячи, рассыпанные бусы – и глаза моего мальчика загорались желто-зеленым огнем. «Какой умный, он смотрит в душу», – сказала врач. Но тут он стал тянуться к колесам мчащихся машин. Я крепко его хватала, а он так же крепко на меня сердился. Он сбрасывал одежды и писал по кругу, он всем телом в грязь вдавливался, рисуя ногами и ладонями дуги, и ему становилось легче, и хаос уходил за занавеску. Только грязь, а не карандаши и краски.
Потом пришел другой век, другое тысячелетие, и он оставил своего идола – мяч, круг, шар. Они унеслись в другие галактики. Кидаешь мяч, он стукается о плечо или об ногу… и взгляд удивления, как незнакомую дверь откроешь. Все круглое стерлось из памяти и понимания. Новый идол утвердился на престоле, его имя – Ключ, простой ключ от двери. Когда он не мог успокоиться, бегая по ступенькам, приходилось брать его в комнату и вместе запираться, и сердясь, он все-таки отдыхал, иногда на кровати, иногда на матрасе и на подушке, или забивался в угол и свешивался вниз головой с дивана. Но взгляд следил за этой крошечной диковиной, что делала его узником. И он внимательно кидал ключ на разные предметы, и вслушивался в звук. И эта любовь его заставляла кричать от боли, так как ключ надо выпустить из руки, чтобы услышать звук. Выпустить – расстаться, расстаться навсегда, даже если это минута. Ждать он не умел, весь искажался от ужаса, руки закручивались над головой. Потом находил ключ, и тонко держал на ладони эту плывущую лодку. И так до бесконечности. А еще он по звуку, не глядя, определял, где я кладу или прячу ключ.
23 октября 2015 г.
Короткий путь через Кнессет. Давно, когда Ягломы жили на улице Яркон, а девочки были мелкими крикунами и обожали жареную картошку, я решила к ним приехать со Шмуликом, и всех вести в Музей, так как если вовремя не начать, дети огрубеют, одичают и превратятся в репейники. Элка бодро сказала, что через Кнессет наискосок – самый короткий путь. В музее нам попалась выставка Шагала, в скульптурном саду мы играли в статуи Родена, а на обратном пути (все жутко усталые) захотели страшную сказку.
«Он ехал на коне, и деревья хватали его за плечи…». «И за ноги», – добавила Рутя. «Но он все равно шел вперед, и увидал камень», – это уже я. И тут я увидала дырку в заборе. «Вот и наискосок», – мелькнуло в голове. «Конечно, странно, что наш парламент такой дырчатый, зато скорее доберемся». И мы полезли на уступы, поросшие красивыми кустами, как огромные зелено-малиновые ступени. Наверху маячила детская площадка («Вот так Кнессет!»), а еще дальше – сторожевые вышки с огоньками. (А наш герой шел по полю. Трава затаилась и всхлипывала совой, но он шел). Тут домики, что на площадке, вдруг зашевелились, и я внезапно очутилась в фильме ужасов: над головой проходила леска, лески расходились лучами, а из домиков выходили огромные псы, позвякивая цепью. Шму ринулся бежать, Рутя падать, но я схватила их обоих, и замерла на месте, так как перед нами возник бело-пепельный дог выше плеча. Я устремила взор на лампочки стражей, но они нас не засекли, и откуда ждать спасения? Дог пытался уткнуться мне в плечо, а я медленно пятилась, уходя из зоны его влияния, и таща детей, крепко прижавши по бокам от себя. Вдруг я поняла, что леска позади, мы выбрались из заколдованного круга. И тогда, в каком-то безумии свободы, я птицей ринулась вниз головой. Но, слава религиозным женщинам, берет на голове меня спас – я повалилась, перекувырнувшись, в центр мягкого куста, все его веточки сломались. Дети озадаченно всматривались, пытаясь постичь, что происходит, и вдруг оба прыгнули мне в руки. Одного поймала, второй вылез из соседнего куста. Но внизу нас ждал забор: высокий с зазубренными и Целый. Впрочем, худяки-дети пролезли в отверстия, и я велела им бежать домой. Тут Шму, остановив Рут, велел мне, опираясь о сосну, лезть. Я отказывалась, а он шаг за шагом руководил, не сомневаясь, строго подбадривая глупую маму. И я смогла. Всю дорогу мы из меня вытаскивали мелкие колючие ветки. А дома Рутя воскликнула: «Мы были в сказке, еще лучше, чем у героя, в страшной и настоящей!». И мы ели жареную картошку.
31 октября 2015.
Няня на вечернее чтение. В Москве я каждый вечер молилась, прося Иерусалим, и иногда он появлялся – серый с жестяными домами – мой город. Это был Нахлаот, район за рынком, но тогда я этого не знала. У меня была открытка Старого города, и я на нее ориентировалась. А однажды был вывернутый дом – окнами внутрь, на лестницу, невероятная сумрачность, и части лиц в маленьких окнах. Проснувшись, два раза омыла руки.
Двадцать лет назад у Ягломов появилась высокая няня-барби Ядвига, бывшая жена торговца наркотиками. Она весело играла с детьми, а Яглом смеялся, что она как Золушка, но героев выбирает из низкопробных боевиков. Ягломы жили в Нахлаоте за рынком, и бродя вокруг, я каждый раз у них оказывалась. И вот, походив с маленьким Шмуликом по рынку, уже сворачиваем на Яркон, как тут машина сбивает кошку. Я резко поворачиваю Шму в другую сторону, и тут же вспоминаю, что ягломовские девочки сегодня у Ядвиги, и даже возник ее адрес. Это где-то рядом, и я тащу туда Шму, преодолевая ямы и помойки, и высматривая номера домов. Вдруг Шму вцепляется в меня, не дает ступить. Смотрю под ноги: огромная лужа крови и капельницы пакет, на тротуаре полицейская машина, мелькает, или это кажется, в решетчатом окне лицо Ядвиги. И кто-то уносится, или это раньше, когда мы только подходили? Я открываю дверь подъезда, и вдруг мой сон кидается навстречу. Я обнимаю его, успокаиваю, и рассматриваю лица: туалеты окнами выходят на лестницу, жильцы припали к амбразурам… Иду наверх, а Шмулик тянет вниз. Вдруг слышу: «Хорошо, хоть девочек забрать успели». И мы бежим по Иерусалиму от страшного дома к Ягломам. Дохлая кошка все еще на дороге. Но мы входим в дом и узнаем, что бывший муж защищал Ядвигу, и его ранили в живот, но он успел выскочить на улицу и заорать. (Потом узнали – он выжил). А дети играли, а я, как приходящая няня, читала им сказку перед сном.
9 ноября 2015 г.
#автобусы
Укротители автобусов. С банкой-флягой для джина я залезаю в машину, и муж везет меня к тель-авивскому автобусу. По дороге девушка на ветру читает молитву «минха», муж не останавливается, а я считаю, что всех надо подбирать, мы спорим, я в гневе вылезаю из машины, и принимаюсь ловить тремп (попутку). Проходит минут пятьдесят и никто не остановился. Вдруг автобус, наш редкий гость. Он пытается удрать, лишь благодаря солдату открывает дверь, ругается и, передразнивая мой русский акцент, швыряет сдачу. Чтобы не зареветь, обращаюсь к девушке (той самой), прервала ли бы она молитву, чтоб влезть в попутку? «Нет, конечно», – радостно отвечает она, и мы начинаем обсуждать флягу, подарок, который я везу. Я говорю, что еду к Хони на свадьбу – подарок успеть вручить, и интересно, когда последний автобус? И вдруг водила вмешивается: «Я приезжаю и тут же разворачиваюсь, это и есть последний, а ты что – на свадьбу для подарка, а не пожрать?». Я молчу, и тут он обращается к пассажирам: «А что если мы пропустим два города из маршрута, и сразу на скоростную в Тель-Авив, полчаса ей выиграем: она на свадьбу, подарок дарить?!». И все соглашаются, и мы мчимся, как стая птиц, и дальше я бегу по мановению руки водителя: все время наискосок, и успеваю выпить бокал вина и обнять Сару-Хасю, Хонину сестру – всего пять минут. А это и есть моя старая молитва. Из-за моего сына-аутиста, который не умеет сам засыпать, я прошу Бога помочь мне очутиться на веселых праздниках. Пять минут, мне больше не надо. А ночью мне снятся огромные елки, под ними наш автобус, и мы под лопухами собираем каких-то заблудившихся людей.
22 ноября 2015 г.
#Бейт-Арье
Титаник. С Даником хорошо подслушивать: ходишь по синагоге кругами, жуешь печеньки, и как будто тебя нет.
Это было год, а может и два, назад. Джоу хватает рава за плечо, и трагически: «Вы дали мне броху (благословение), а «Титаник» прогорает!». Титаник – полукруглое кафе на въезде в Бейт-Арье, к тому же, единственное. «Я и шницели детям удешевил, и шипучку». Рав, сурово: «А как ты назвал свое дело? Каким-то иностранным словом!». «Но рабби, это фильм с Ди Каприо, очень известный!». Рав: «А кто этот твой Дикаприо, мафиозо итальянский? И вообще, это какой-то корабль нееврейский, полный всякого разврата! Верно? Подумать страшно! А дети идут после школы на шницели!». Джоу: «Но, рабби, это такой фильм, там страшная буря, Титаник разламывается! А Ди Каприо выбегает на палубу, и он не один… Он…». Тут, видимо, поняв, что рав совсем не в теме: «Он держит… книгу Рамбама, и он… начинает углубляться в «Мишне Тора»! Корабль разламывается, а он стоит и учит…». Рав, изумленный, бережно обнимает Джоу: «Не плачь о кафе, не для тебя это. Продай, не завышая цену, и поплывет наш Титаник, как в прежние времена!».
24 ноября 2015 г.
#«путь домой»
Теракт. Вчера утром в Иерусалиме нет трамвая, и народ вереницей по рельсам и рядом бредет так покорно и упрямо. В этом зрелище для меня открывается древняя память. По дороге в разных местах сидят и дрожат несколько пожилых свидетелей теракта, а медбратья их поят водичкой. К одной женщине подбегают корреспонденты с причиндалами, и она им, запинаясь: «Мы древний народ», и показывает рукой в сторону крошечной демонстрации, в которой пляшет хабадник, размахивая бархатным флагом с короной. На обратном пути проезжаем мои любимые горы – лиловые и белые пласты наискосок, как крутящаяся юла и, о ужас, опять теракт. Три «скорые помощи» уже на месте, и там, через дорогу, что-то, чего не должно быть, и все новые машины останавливаются. А я, заведенная игрушка, пою Данику про растяпу, что в кофе мешает лук и корицу. Проехали. Даниэль берет меня за щеку, смотрит в глаза.
25 ноября 2015 г.
Место, где сползают одеяла. Проплывают верхушки деревьев, там на прищепках между домами застряли перины и ночные рубашки прошлого века из местечек. Короче, улица Бар- Илан. Я протиснулась вверх по ступенькам в лавку с идишским названием и множеством чулок серых и коричневых оттенков и длинных носков. Впялилась в фотку на стене: владелец в юности и без картуза обнимается со львом. «А, это я в Кении подружился со львом!» – он сразу обрадовался мне, как лучшему другу. Я искала кожаный ремень, и он тут же достал за десять шекелей (невероятно дешевый!). Но дома выяснилось, что и на Даника этот ремень не лезет. Муж, мрачно: «Я большой мужчина, а не крошка от пирога». Я отправилась (через месяц) исправлять содеянное. «Мой муж очень большой мужчина». «Н-да…», – грустно ответил продавец. Мимо проплыл йешиботник, огромный, как бочка. Я задумалась, но продавец уже скатал новый ремень, запихнул в черный, без картинки, пакетик. А дома муж обернул себя два раза этим ремнем. На следующей неделе пойду снова менять.
1 декабря 2015 г.
Парк. Даниэль вдруг меняет ритм и направление, я иду от него на расстоянии, не мешая быть немного одному, и самостоятельно решать, впускать меня в свой мир или нет. Он чувствует, что куст загородил его, и там две дороги, я не могу знать, какую он выбрал. Он исчез, но я слышу странное шлепанье. Я учусь по звуку определять, где он. Иногда, когда мокрые листья, звук сильнее, я угадываю. Бегу. Вот его силуэт в темноте, он лавирует между кустами, но как-то медленно. Длинная шея, голова напряжено стремится вверх, касаясь макушкой веток – это его игра. И вот он весь. Чем-то шуршит по листьям. Вдруг понимаю – слабая резинка, с него упали штаны, он этого не заметил. Мой милый аутист, ты умеешь прятаться, как сыщик, а обычных вещей совсем-совсем не видишь.
6 декабря 2015 г.
#Люди – судьбы #Кция
Кция, Мишина бабушка, встречала нас в Израиле в 1988-ом, с огромным медведем и стихами на идиш. Она родилась в Вильно, в двадцать два переехала с семьей в Берлин, так как ее отец издавал журнал на иврите, а в Вильно его запретили. Занималась биологией и ботаникой и, веря свято в коммунизм, в тридцать два уехала в Россию. Чудом уцелела, мечтала об Израиле и, наконец, очутилась тут в 1972-ом, после двух лет отказа, а дочь с мужем в том же отказе просидели до 88-ого. Но зато ее внук успел заняться в Москве ивритом, там-то мы и познакомились, и устроили хупу (свадьбу). Кция в свои девяносто четыре, читая мне стихи перед Ханукой, задумавшись, приоткрывала покрывало: «Вообще-то, большинство наших родственников умерли в Хануку, но это не повод пугаться, и не радоваться прекрасным свечам». Она умерла в четвертую свечу. Я не плакала, а стояла и думала о ней, но тут маленький Даниэль вдруг, схватив вязаного слона, с силой запустил, и ханукия – волшебный лес – разлетелась на брызги деревьев и птиц, а подсвечники покатились, как в боулинге шары, и слезы пришли.
7 декабря 2015 г.
Поедатель растений. Как я сердита на Даника! Сегодня вернулся из школы с твердым намерением перепробовать все ростки, все ветки и колючки в саду. Каждый раз, делая круг, возвращается с чем-то невообразимым во рту. Олеандр вырубили, когда он был совсем маленький, черные каллы вырываю, но они прячутся в траве, лимонные листья представляются доброжелательными соседями. Он, как многие аутисты, хорошо различает только сильные вкусы. А сегодня решил все выросшее после дождя испытать на себе, не успеваю за ним. Вдруг в комнате с увлечением грызет книгу. Книга без обложки. Отнимаю, гляжу: «Справочник растений». Он, уловив мое недоумение, назидательно кивает, тут же пытаясь утянуть из помойки шкурку авокадо.
13 декабря 2015 г.
Я собирала теплоту. Письмо Г. Даниэлю два года, ты звонишь маме и объясняешь, что он совсем не в порядке, мама на тебя дико кричит. Ты и сейчас не понимаешь, почему я, если все видела, не пыталась рассказать маме и Мише. А я собирала теплоту. Я видела, что мы приближаемся к ледниковому периоду, и он неизбежно наступит. Да, он оказался намного тяжелее. Когда ребенок страдает и мечется в обсессии, а муж закутался в отчаяние, то надо дожить до завтра, и протянуть еще час, и суметь петь, так как это – то, что связывает нас с Даниэлем как-то, хоть нитка хилая, и рвется постоянно.
И вот тогда, глядя, какие они счастливые в неведении, я набирала радость и теплоту в сундуки, и крепко их запирала. Меня этому научили еще бабушка с дедушкой своими шагами шаркающими, и историями, и тем, что не мешали мне играть, и даже обрывать цветы из вазы. А мама крутилась с маленьким Даником на карусели, и он ей в такт кивал. Она играла ему несколько аккордов на пианино. Когда был приступ обсессии, все, выученное с невероятным трудом, слипалось комками и укатывалось из памяти, а эти аккорды сохранились, и Даниэль лукаво улыбается, как только я их заиграю. Новый учитель высказался: «Я думал, Даниэль овощ, а это такой мальчишка, да еще с чувством юмора, как это возможно?! Учу его язык». Конечно, издалека не разглядишь, но это – то, что я собирала тогда.
15 декабря 2015 г.
#Люди – судьбы (Дина Я.)
Случайная книга. Когда я учила талмуд у рава Стриковского двадцать лет назад, он как-то заметил: «Я ученик Гилеля (своей долготерпимостью прославившегося), но когда ученики появляются через час или два после учителя, это чересчур». Я решила не забегать в магазинчики перед уроком и мчаться прямо к цели. Тогда я экономила на автобусе, и полчаса бежала напрямик по улице Яффо.
И вот, уложив дурное начало в дальний ящик и камнем придавив, бегу, не глядя по сторонам, так целенаправленно, и хоп – светофор. Я смотрю в ожидании зеленого и примечаю – новый магазин «Стемацкий». Книги. Дурное начало, он же йецер, выпрыгивает, играя на дудочке и на цимбалах, и уж готов в пляс, но я ему строго: «Хорошо, я зайду, но на пять минут, точно на пять». И вот в магазине я вижу нераспакованную коробку, наискосок – уцененные. Шквалом их ворошу и выбрасываю, ухватив на четвертой минуте «Женщины-художницы в Русском новом времени». На хвосте пятой распахиваю дверь магазина. Весь урок я сижу у окна – такие толстые рамы, так приятно листать, задевая за них страницей. Вскакиваю и лечу, боясь опоздать, на последний, единственный автобус. Потом мы месяц болеем, и когда возвращаюсь на урок, на окне записка А. Дело в том, что сестра Дины Яблонской – искусствовед, выпустила книгу в Англии, и вскоре умерла. Дина пыталась эту книгу заказать, но она разошлась. Пыталась связаться с покупателями, предлагая им немалые деньги, но все срывалось; и вот, в обшарпанной конторе в Маханаим, где-то в центре Иерусалима, где она вела урок гиюра (переход в иудаизм), однажды с подоконника ей усмехнулась эта книга. На вопрос «Чья?», был ответ: «Ничья», так как вечером там совсем другая публика. Но религиозный еврей знает, что так не бывает, конечно, у йецера свои отговорки. И все-таки книга меня дождалась. Я не продала ее за сто долларов, как предложила Дина (сама я купила ее за пятнадцать шекелей), просто месяц рассматривала и потом подарила. С Диной мы тут же подружились, а когда через пять лет Дина умерла, я, зайдя в букинистический, вдруг вытащила с полки эту книгу.
23 декабря 2015 г.
#Работа – художник
Акварель из-под скатерти. Часто новые дети очень радостно и открыто реагируют. А через пару раз вдруг не приходят и все. Иногда это мамы – они с недоумением смотрят на всякий нелокальный цвет. Дети быстро отчаиваются, они привычны к похвалам. Но когда мне было шесть, и мама меня отвела по совету Риты Позняк к какому-то живописцу в студию, я нарисовала петуха-павлина на золотом фоне и тонущий веселый корабль на белом, оба – гуашь и акварель. Дядька-художник радостно хвалил, какие-то дети, отвлекшись от больших досок, хмыкали и утыкались снова в свое. Но я твердо решила не ходить. Дома ждали акварелька пересохшая и карандаши. А это было слишком непонятно, и как на сцене, а мне хотелось спрятаться и подглядывать, как у бабушки с дедушкой под круглым столом со свисающей скатертью. Потом у мамы был конкурс на работе – всем выдали по три карандаша, я сразу возликовала, и капли дождя стали медленно заполнять лист. Взяла второй листок и, смеясь, нарисовала какое-то куриное семейство со странностями. За куриц получила первый приз, а мама радовалась моему дождю.
29 декабря 2015 г. ·
Ханука и Новый год. Когда мы были в отказе (нас много лет мурыжили, не выпускали в Израиль), то и письма из Израиля к нам не доходили, их перехватывали, все проваливалось в кроличью нору. Но мне не удавалось туда нырнуть, только иногда хлопья снега, похожие на открытки, вечером на воротник садились, или летели дальше в темноте, или во сне. И вот, в Хануку, в год свирепств Андропова, когда люди один за другим оказывались в тюрьмах, а письма – это ерунда, и неважно, где они оказывались, они просто исчезли как категория, на полу в подъезде я увидела открытку на иврите – поздравление с Ханукой и пожелание «держаться». Кто это, и почему в слякоти у двери? Но открытка была нам. Они просто перепутали квартиру, вместо номера пять написали шесть, неровный почерк – и она обошла цензуру, и подмигнула ханукальным чудом. Чудо Есть! И тут произошла еще одна встреча-перевертыш. Я вспомнила, как с плачем неслась бегом, когда мы жили на Девятой парковой, мне было семь, и коварная бабулька-соседка, на мое признание, что Дед Мороз меня слышит, когда я подхожу к окну и шепотом загадываю желание, а больше никто не слышит, хихикнула. И я внезапно поняла, что мама, пока я шепчу, обнимает меня за плечи, и значит – нет Деда Мороза, и чуда нет, и снег пустой и гадкий. В тот вечер Хануки бабулька провалилась в снег и растворилась.
2016
1 января 2016 г.
Кораблик. Когда Данику исполнилось три, мы начали бегать по врачам. За два дня до Нового года попали к профессору Г., видной светиле. Миша, как всегда в шутливой манере: «Когда этот разбойник начнет говорить? Он так внимательно смотрит, уж не математик ли?». Гросс бодро заявила, что голову нам морочить не собирается – у Даниэля тяжелое слабоумие, и ни разговаривать, ни понимать он не будет и, скорее всего, еще и другие проблемы, и никаких пустых надежд.
Миша до того верил нашей старушке – доктору Рахель, она обожала Даниэля, и считала, что в нем есть что-то необыкновенное, но никак не может проявиться. А тут… Внезапно Миша обнял Даника и стал с ним прощаться. Я пыталась понять, что происходит. «Мне надо побродить», – и он выбежал за дверь и куда-то исчез. Вечером наступал миллениум, а я, что давным-давно не праздновала Новый год (с двенадцати лет в СССР, когда обнаружила, что есть еврейские праздники), вдруг затосковала по каким-то ёлочным игрушкам. А вечером появились родители. Они ничего не спрашивали, а привезли квашеную капусту, пироги, вино и мелких подарочков для детей. И тут я как-то опять прониклась Новым годом.
На другой день Миша вернулся, притащив несметное множество пакетов, набитых снедью. Шму и Шу развеселились, но Миша их не замечал, он бегал за Даниэлем по дому, подкармливал его всякими вкусностями и пел ему «Кораблик».
3 января 2016 г.
Туалет. Даниэлю три с половиной, мне говорят, что научить его ходить в туалет невозможно. И чем он старше, тем это кажется более невероятным, он как тайфун, организм работает подобно летящей карусели, и писает каждые 15 минут. Сейчас ему 19, и он невероятно гордится, что ходит в туалет, хотя это все еще очень сложный вопрос, но мы продвигаемся, семьдесят-восемьдесят процентов удач. Но бывает, его взгляд – он общается взглядами, а я должна их различать – на прогулке вдруг лукавый и подарочный: «Ты не знаешь, какой я тебе заготовил подарок!!!». Именно три восклицательных знака, а не два – и точно не один. Я вдруг путаюсь – обнимаю, треплю за нос, пою и щелкаю языком (в знак общей радости!!!), и только когда лицо Даниэля выражает глубокую печаль, до меня срочно доходит. Но он, вздохнув, уже смотрит снисходительно и мило (так я его прощаю и смотрю, когда он уронит хорошую пиалку, или наступит на свежую картину), и уже журчит ручей, и надо домой спешить переодеть.
А недавно я сделала выставку с портретами детей из школы, не реал, а образы, и с унитазами и просто рисунки на тему. Они у меня в таких деревяшках, и в лестницах, ведущих в замок, а на крыше или балконе, или дереве – унитаз (их сделала моя подруга-керамист). Как важно растабуировать эту тему «туалетную».
5 января 2016 г.
Лекарство. Настроение – так себе. Бурбусик-Даниэль вчера двигался с трудом, иногда лекарство вдруг дает сильный побочный эффект. Надо снимать, но при лекарстве он и спит терпимо, и радуется жизни, изучая мир. А без него – мрачность и обсессии. Помимо жизни внутри банки, наполненной страданием, они плохи и опасны попыткой вырваться наружу – или наесться листьев, красок и другой гадости, или убегать, или смотреть: «Мама, немедленно спаси!». Есть второе лекарство, посмотрим.
15 января 2016 г.
Бассейн. Серия 1. Бумажки в носках. Когда я оказываюсь в бассейне, из носков и ботинок вываливаются маленькие кусочки книг, картинок, включая яркие кусочки наклеек от чая и всего, что Даник за ночь настрижет-нарвет, и что меня наполняет. Пожилые гордые дамы (это университетский бассейн), без одежды, но в шапочках, и одна еще в очках, обсуждали какие-то функции, выделяя особенность «Ласточкин хвост». За их спинами солдатка вешала форму на крючок – девушка точных майоливских форм, с черными волосами во всю спину. Дамы смотрят с изумлением и укором, а я пытаюсь прочесть эти загадочные послания, прежде чем собрать и выкинуть, преодолевая страстное желание бежать, или сделать вид, что я ни при чем. А ночью долго укладываю на лист своих героев. С тех пор у меня появилось много зарисовок и картин бассейна – это поистине волнующая тема.
19 января 2016 г.
#Люди – судьбы. (Фима Г.)
Ханука в Бней-Браке. Это случилось, когда математик Фима Г. пригласил нас к себе, не побоявшись маленького Даниэля, устроителя большого хаоса. Мы почти ни к кому не ходили, так как Даник в ужасе метался и все хватал, или в рот, или бросал, но до того мы вместе были в отеле Мертвого моря (последний наш отель). Там был математический ужин, Даниэль немного осмотрелся в столовой, и начал бросать вилки на пол, прислушиваясь к звуку «дзынь». Подбежавший официант замахал салфеткой, я сказала: «Это особый ребенок». «Это вы особые», – съязвил он, и Миша в ужасе бросился вон, повторяя: «Нам нельзя с людьми!». А Фима Г, видя, что я плачу, подсел на краешек стола и запел «Ойфн припечек». Так он сидел, играл вилками с Даниэлем, и пел на идиш.
Сам Фима случайно оказался в Бней-Браке, безумно религиозном районе, дешевом и близком к Тель-Авиву. Соседи присоветовали перед отъездом на конференцию пойти получить благословение от рава Каневского. Фима, ради шутки, пошел. Рав сидел, спал и не слушал. «А вот, еще у жены грипп», – улыбнулся Фима. И тут рав взял его за руку: «Наконец ты заговорил. Отменяй билет, ты остаешься, и я все время с тобой… знай». Несколько испугавшись, сделали анализы. Они были нормальными. Но Фима пришел к раву сказать, что тот его напугал. «Езжайте в больницу, я за вас всю ночь молюсь». И они, на всякий случай, поехали. И тут оказалось – менингит. Все перевернулось, врачи сказали, что случай очень тяжелый, а рав повеселел, и сказал: «Двигаемся правильно». «И ты знаешь, она совсем поправилась и даже родила!», – тряся бородой и подкидывая ложки, досказывал историю Фима. И тогда он, надевши шляпу, начал учить Талмуд. В университете ученики шарахались от него, как от бешеного таракана, писали доносы, что педагог туп и необразован, а раньше приезжали из других городов на лекции. Но Фима не растерялся – взял спецкурсы, а там другой уровень студентов.
В тот вечер в Хануку в Бней-Браке был теракт, гудели сирены, мы искали Фимин дом, а потом Фима с детьми танцевал гуськом мимо ханукии. Даниэль ухватывал печенья и суетился, но в меру, а мы немного расслабились.
29 января 2016 г.
#Работа – художник
Ничего не упускать. Когда мне было пять, я медленно брела за мамой и художницей Машей Годяевой, подслушивая что-то чрезвычайно важное. «Вот Машка, маленькая, с таким увлечением все рассматривает, рисует, а вырастет и ничего помнить не будет».
Я с ужасом оглянулась назад: глубже трех лет – несколько маленьких туманов и черный мячик с полоской катится по наклонному полу, дощато-бревенчатому, и вспышки молний и открытая, не успели закрыть, дверь. Где? Почему? Я побежала к своим картинкам, нашла самую старую и потертую (три года) – медведь в малиннике. Когда-то мама ее повесила на шкаф, совсем блеклая. Перерисовала срочно, проверила всю прогулку, включая неровный люк с двумя буквами, и трещина от него как складка на юбке. Решила ничего не упускать впредь.
29 января 2016 г.
Зачем красят ствол. На Ту би-Шват (Новый год деревьев), двадцать восемь лет назад мы, наконец, оказались в Израиле.
Позавчера, накинув сюртук на пижамную кофту, вылетела вслед упархивающему автобусу и, да, успела! Недоумевая, куда, вдоль сизого неба, зеленых ярких холмов и еще более похожих на гигантские зубы камней, учиться про Ту би-Шват в Иерусалиме. Удалось встретиться, включить полуоглохший комп. Звук то исчезал, то скрипуче вопил, но я, как известный в народе кудесник, положила ботинок на провод с наушником, и заработало. «Человек – полевое дерево. Если дерево болеет, красят красным ствол». «Ясно, – бодрый ученик, воплю я, – от жуков освободить!». «Не верно. Мудрецы говорят, всякий прохожий, увидев покрашенное дерево, посочувствует в сердце и помолится, как за больного».
И тут одна давняя история из жизни в Гиватаиме слетает мне на плечи. Вечером я прячусь от тоски и убегаю от детей в маленький парк Корчака. Там есть одно засохшее дерево, что как-то на меня похоже – у всех сердечкообразные листья, а это красивое, пустое. Достаю краски и почти на ощупь рисую его, кисть – метла, бумага – промокашка, но свет и темень точны, а цвета – красный, синий, зеленый – меняются местами. Пусть. Все! И поймавши музыку, возвращаюсь домой. Через неделю иду – дерево ожило.
1 февраля 2016 г.
Бассейн. Серия 2. Утка в бассейне. Сегодня в тель-авивском бассейне огромная зеленая утка заглянула через открытую дверь. Обычно Тель-Авиву свойственны вороны, чайки, но не утки. Утром в 7.30 было жутко холодно, и пар причудливой формы играл с низкими лучами и брызгами. Только движения воды и пара, и исчезающие люди в мощных воронках света. Старая худая женщина в коричневом халате улыбается навстречу закорюкам света, и сбросив халат, походкой балерины спешит к краю бассейна. Она без одежды. Она украдкой улыбается изумленному мужчине, и вдруг, поняв, уходит тревожно, подхватив халат. Я много вижу раздевающихся аутистов и привыкла помогать, но тут вначале растерялась. Выскакиваю за ней следом. Она снова появляется в халате, с загадочным взглядом. «Вам помочь?». Она приоткрывает халат, под ним купальник, и, тихо поблагодарив: «Не надо», спускается в воду. Утка шлепает в раздевалку.
4 февраля 2016 г.
#Люди – судьбы. (Дина Я.)
Кусок пирога с кремом. 1991-й. Я еду на автобусе в запустелый (все кусты не политы, все газетами заросло) район Неве Яаков. Зато пустыня до Мертвого моря играет тенями облаков. Одна остановка до дома, до конечной. Пожилой человек в шляпе дорогу не может перейти. Какой-то мамкинский инстинкт меня к нему бросает, отодвигая неотложных дел и спешений поток. Он с удивлением смотрит, как я подвожу его к переходу, и вдруг: «Мне просто тяжело на душе! Вашу улицу без машин я сам перейду, если захочу», – высвобождая от моей руки плечо. И оглядев меня, с доверием: «У меня умирает жена, а я не понимаю, что говорит врач». Я тут же нанимаюсь в провожатые, велю маме пасти до вечера маленьких Шму и Шу. А мы пьем с ним и его чудесной женой Меудой, великим искусствоведом, зеленый крепкий чай, напротив, в доме ее сестры. Впрочем, сестры нет, и по рассказам, она совсем полоумная. «Оставила интересную работу в Москве, жениха в Париже, и устремилась в киббуц на Голанских высотах, еще в 73-ем. Их все время обстреливали, а она выращивала – окучивала яблони, борясь с гадюками. Потом у нее появился другой жених, и вскоре погиб, у нее половина друзей погибла, а она писала счастливые письма, и не говорила, что заболела раком. Врачи оставили ей месяц жизни, а она сменила имя на Дина, решила последний месяц только заниматься Торой с любимыми раввинами. Там, в киббуце Кешет, где персидские евреи умеют не кричать на детей. Для нее это высшая благодать». Они оба засмеялись. «Через месяц она пришла к врачу, метастазы исчезли, она пошла на курсы маляров и опять счастлива. И вот живет в этом захудалом Неве Яакове». Внезапно они замолкли, и мне передалась их тоскливость, их чуждость, их отлученность. «Почему?». Она не переводит им слова врачей, они тоскуют по дому, вчера их, правда, пригласили в Иерусалимский музей, в запасники, замечательные коллекции. «Возьмите меня!», – «Но мы вчера еще не познакомились». И мы вместе засмеялись, вздохнули и поехали в больницу. После сновиденческого блуждания по неимоверно длинным коридорам, в серо-белом свете высокий тающий силуэт, доктор Катани – их врач. Он все сказал, оставаться не было смысла, они просто вздохнули и обняли меня. Они хотели взять меня в кафе, но все мы очень устали. «Мы так рады, что можно услышать правду, ты увидишь мои картины и поймешь». Он художник. Они улыбались так радостно… А потом я купила седьмой номер «Панорамы искусства», и наткнулась на его картины – Москва шестидесятых, желтый свет от полукруга булочной у метро, как точно!
Мне шесть лет, мы с мамой шли после получки от метро Щелковская и покупали кусок пирога с кремом.
14 февраля 2016 г.
Фонарик над выходом. После Шаббата Даниэль проснулся в одиннадцать и несколько часов не спал.
Он изменился за последние пять лет. Раньше, когда в душе была смута, я тихо напевала. Мы спим в одной комнате – то Даниэль у себя, на кровати, то на матрасе, то рядом со мной. И вот, сердясь, он ложился рядом, но очень больно – то на пятку мне наступит, то в бок локтем, то шею рукой придавит. А мне говорили: «Это не нарочно», и я не верила, так как у раздражения всегда точный слог. Но вот что-то тихонько меняется. И Даниэль сурово нависает, и «прыг» – перекатывается к стенке, даже не задев, или кладет руку на горло, не мешая дышать, но хмурясь сильно.
И еще о бумажках: «Как вы с ними боретесь?», – спросили в школе. Никак! Это самое важное. Вот, были новые гости, и я знаю – несколько часов он не будет спать ночью, и будет рвать книги на бумажки. И замечательно, это выход, это внутренний путь, дорожка к месту, где крутящиеся весы-качели успокаивают бег. И главное, что мы с Даниэлем знаем – только он может выпутываться и находить дверь, я же свечу фонариком и все. Сегодня ночью, посмотрев на меня, порвал толстые книги-картонки.
15 февраля 2016 г.
#бабушка Хана
Бабушка Хана. Сегодня первое адара. Этот год «беременный» – в нем два месяца адар, и ровно в такой год, первого адара, умерла моя бабушка Хана.
Бабушка маленькая и очень смелая и с сильным чувством справедливости. Во время войны она крох-дочек отправила со стариками в эвакуацию, а сама осталась в Москве, тушить бомбы-зажигалки на крышах.
Когда я родилась, она уже очень болела, но всегда нас собирала на праздники, дни рождения. А мне (я часто у них болела) читала всякие книги: Швейцера, Ходжу Насреддина, Винни Пуха.
Как-то сидя на столе с прекрасной скатертью – бегущие журавли, у них длинные малиновые ноги, и венчики и клювы – я вдруг поняла, что гвоздики в вазе имеют другой малиновый оттенок. Срывая лепестки и глядя на их полет – упадет ли красное на красное, краем глаза – бабушка, ее улыбка, доверие с удивлением. Я даже не заметила тетю Н., она схватила меня с силой со стола и, болтая в воздухе, возмущалась: «Машка обнаглела, некому ей витамина ж всыпать, Хана дряхлая, разве что-то может». Я дико орала, а бабушка, освободив меня, не накинулась на тетю Н., а только сказала мне: «Помни, Н. – хороший человек». Позже, после очередного моего возмущения бестактным поступком Н, бабушка рассказала, что в 35-ом у нее замучили отца, а она о нем узнала только перед получением паспорта, и эта несправедливость в ней с тех пор кипит. А меня бабушка от ненависти спасла.
Мои бабушка Хана и дедушка Иосиф были большими гуманистами. На днях рождения дедушка пел песни на десяти языках, дабы мы не испытывали пренебрежения к разным народам. Себя они называли: коммунисты-гуманисты. Как сегодня это смешно звучит. Когда-то у дедушки была полосатая мандолина, но я ее не застала.
А бабушка была из Бердичева, но все хасидское стерлось в песок, по странствиям и под убеждениями.
Бабушка в детстве выучила русский сама, и прочтя множество книг, начала говорить, когда смогла цитировать стихи без ошибок и акцента. Это спасло ей жизнь: как-то она, совсем юная, ехала в поезде. Зашли красноармейцы, и увидав ее, маленького роста, черноглазую, воскликнули: «А вот и жидовочка! Ну, прощайся с жизнью!». Хана влезла на коробку и начала декламировать стихи, начиная с Горького «Человек – это звучит гордо!». И не останавливалась, пока поезд не приблизился к ее станции (она ехала работать агрономом, после окончания Тимирязевской). Тут один из мужиков воскликнул: «Послушай, мы тебя проводим, такие времена, опасно девушке одной!». Но Хане удалось отвязаться и смело пойти в ночь под завывание волков.
Вот под такие истории я росла. Ну, и капельки смелости в себе собирала, как могла. Моя бабушка – мужественная, и главное, с нами очень внимательная, никогда не давила. И очень аккуратная, а дедушка ужасно растрепушный. И она только всплеснет руками: «Йосиф, как ты мог так одеться», – без насмешки. У нее я училась так принимать все странное и искать точки души. Может, это основа для наших с Даниэлем дорожек, по которым скачем.
Еще бабушка была убежденная коммунистка, но иногда в проговорках проскальзывал Бердичев с такими радостными хасидами! Как-то раз, со мной: «Машенька, ты можешь жениться, на любом: армянине, русском, немце, но только помни, не на миснагиде». «Бабушка, миснагдим (противники хасидизма) только в книжках остались». «Не на миснагиде! У них один только ум, разве видели они настоящую радость, разве видели они ребе, как он плясал со своими хасидами?! А я стояла на балконе, и все-все видела».
Но она только Россию видела своей страной, так что к Израилю любовь я из ее рассказов добыть никак не могла. Я сама, просто услышала в пять лет слово «Израиль» – и вся туда потянулась, без всяких знаний.
5 марта 2016 г.
#Шу
Школа «Рэут». Так получилось, что в одно и тоже время моя дочка Шуламит и сын Даниэль – аутист, учились в разных школах с названием «Рэут» – дружба.
Шуля училась в такой особенной школе (религиозно-познавательно-доброй), где дети с проблемами или большими способностями что-то вместе познавали. Это такой подарок небес, за маленькое доброе дело – у меня была карточка на автобус, а у женщины не было денег. Я пробила два раза дырки и вынужденно с ней тащилась, а вдруг ее оштрафуют, если я выйду. На ее остановке была странная школа, я туда заглянула – там дети с директором хороводом куда-то весело неслись, другие раскрашивали холл. Вот школа любви, дух близок к моей вечерней, и я решила срочно перевести туда Шулю, пусть живет в Иерусалиме у бабушки с дедушкой, может, это самое правильное. А мы в Бейт-Арье с трудом справлялись с маленьким Даниэлем – Шуля главный помощник, но тут я подумала, что мы все измучились, и Шулька больше нас страдает, и праздничная или просто радостная жизнь ей необходима. Вначале ее за стандартные ответы не хотели принять, но я взяла ее рисунки – тени и звери – и Габи, похожий на Симпсона учитель истории, потом они ужасно подружились, в восторге ими затряс и обломил стол. Так Шуляндрию приняли, и она учила философию во дворе под огромной пальмой, так как Ноам, ее учитель, понял, что в классе Шуля расползается и улетает в окно к деревьям. Но во мне остался страх звонков. «Вам звонят из школы Рэут», у меня падает сердце, неужели Даниэлю так плохо (у нас был договор, если учителя Даника не справляются, или он очень страдает, сразу звонят, и я к ним несусь).
8 марта 2016 г.
#школа
Красный день женщин. Буквы и цифры мне давались с большим трудом, но я их пылко любила. Особенно буквы, а из цифр – два и восемь, за их изворотливость и хитрый нрав. «Ребенок должен иметь секреты и учить этому младшего брата или сестру» – вот первая радостная заповедь тех годов, и мои друзья цифры-закорючки ее одобрили, и по секрету у бабушки стащили наливку, и мы с ними выпили. И тут нагрянул страшный праздник – 8 марта. Он нагрянул вместе с училкой-антисемиткой, впрочем, она невзлюбила всех «черненьких», и бывало, вызовет такого мальчика, покажет указкой на голову Ленина и начнет в ней чертить множество извилин, а потом стукнет мальчика по голове указкой и скажет бравым тоном: «А тут и на одну извилину места нет!». И загогочет класс. И я сообразить пытаюсь, что ужасней, когда вот так перед всем классом, или иногда мне на переменке: «Брагинская, жаль вас Гитлер не уничтожил». И вот она велела пузатую ровную восьмерку вырезать – без шеи, из двух бочонков. Мама вырезала, проведя кружки по циркулю, я была неловка и неточна. И я получила четверку с минусом, самую высокую свою оценку, но была к ней равнодушна, так как мои цифры на праздник круглых восьмерок не ходили.
11 марта 2016 г.
Майны. Думаю о майнах, это такие скворцы-разбойники. Всю Нетанию, по сообщению очевидцев, заполонили, вытесняя прочих птиц. В прошлом году малиновые горлицы подняли переполох, они выныривали из фиолетовой издарехет, но не летели к себе на чердак, а опустошенно бродили по теннисному столу, слетали в заросшую сорняками песочницу, или прятались за яблоней у шуршащих рядом черепах. Вместо мягкого пуха в их гнезде – в сломанной жалюзи на чердаке – коричневые палки в ряд. Но я отодвинула картину «Грустная Ханука 1985», и продула гнездо захватчиков, – и они улетели. Сегодня новый крик-стенанье, вопили все: колибри, сойки, горлицы, воробьи и мелкие птахи. И вот, с пронзительными царапающим скрипом, эти майны всех вытесняют. И, видя страх и беспомощность моих соседей-птиц, что живут в сломанных жалюзи на чердаке, я бросала в майн камнями – улетели. Интересно, продолжим ли завтра борьбу.
12 марта 2016 г.
#Шу.
Велосипед. Серия 1. Шуля с Уриэлем переехали в Тель-Авив и купили навороченные велосипеды, зеленые и блестящие. У Уриэля этот велосипед сразу украли, так как он пошел работать, и ему не дали его вовнутрь затащить, и привязал его Уриэль возле охранника цепью могучей, и не помогло. И Шуля в фб слезную песнь затянула (на иврите), и откликнулись други и спросили: «А почему ты, Шуламит, не пойдешь на воровской рынок, и не поищешь там». И адрес указали, добавив, что это минхаг – обычай тель-авивский – все пропавшее бегут искать туда, пока чужие не укупят. И Уриэль ринулся на рынок этот, и нашел свой велосипед, и сказал: «Я в полицию звоню». Тут позвонила Шуля (так как полицейские сказали, что заняты очень, «у пожарных дел полно: книжки, шашки, домино»). Но воры не знали, что это Шуля, и согласились быстренько за пятьдесят новых шкалей велосипед возвернуть. И теперь он снова дома.
13 марта 2016 г.
Ича Ленин. Я не помню, как умер Брежнев, мы тогда были в отказе, и был еврейский садик – все мои мысли и старания. Садик, как все самостоятельное, запрещенный, шатающийся от налетов ГБ. И каждый раз собирали камни: себя, детей, помещение – и начинали сначала. А смена и высыхание генсеков шло своим чередом.
А вот смерть Ленина я помню прекрасно! Пришла зареванная из сада: «Мама, сегодня такое случилось! Ича Ленин умер! Ты представляешь, он родился и… умер!». Мама пошла выяснять, нам рассказывали по порядку: в таком году родился, в таком не стало. Большие цифры я не воспринимала, но «родился и умер» меня потрясло – я проплакала весь рассказ, и с тех пор на пару лет он превратился в бедного Ичу, что не удержался на земле.
Позже выяснилось, что у Ичи Ленина была младшая сестра Марья Ульянишна, и – о, радость! – она работала нянечкой в нашем детском саду! Мама всегда приходила последней, всех детей разобрали, уже давно погас свет, я рассматривала желтые квадраты далеких окон. Марья Ульянишна – тихая сестра Ленина, приносила соленый огурчик, я брала горбушку из алюминиевой облупленной миски, а моя мама все опаздывала и бежала в своей прекрасной мохнатой с блестками медными куртке, к саду-пятидневке с кирпичными жирафами по фасаду. А прильнув к стеклу, ее ждали и жевали горбушку Маша с кривыми бантиками и Марья Ульянишна – младшая сестра Ленина (самого главного).
В саду нас в мавзолей не водили, наш класс должен был посетить мавзолей при приеме в октябрята. Я устроила жуткую истерику – я боялась мертвецов. Увидев всего лишь картину «Прощание с Лениным» в музее на Красной Площади, я не могла дышать, даже не запомнила храм Василия Блаженного. Мама пошла к нашей училке, антисемитке и гадине, уговаривать ее как-то меня пощадить. Но училка с презрением ответила, что принимать меня будут в последнюю очередь, с двоечниками, и в классе. Впервые я была ей благодарна. Я была спасена!
15 марта 2016 г.
#Шу.
Велосипед. Серия 2. Вчера сквозь гудки Тель-Авива слышу Шулин плач в трубку: «Мама, у меня украли велосипед». «Как хорошо, наш автобус проскочил раньше полиции!». В это время мы проезжаем аварию – на остановке машина наехала на уличного музыканта, слегка его придавив, он вытаскивает из-под колеса спальник и пюпитр. А Шуламит с Уриэлем отправляются в полицию. Там им читают нотацию, что воровской рынок нельзя разорять. (Прошлый дорогущий велосипед был украден неделю назад, найден на воровском рынке и вызволен за 50 шекелей). Ведь после разорения сердитые воры совсем замучивают жителей Тель-Авива, прямо средь бела дня в окна лезут, а представьте многострадальных стариков, или тетушку Масуду, к примеру, когда она в собственном окне видит вора, да разве ее сердце выдержит?! Но упрямые Шуля и Уриэль сегодня снова на воровском рынке, велосипед под вечер объявился. Шуля, дрожа, пытается бесплатно забрать его у воров, показывая фотографию с приметами. Воры тоже читают Шуле нотацию: «Да кто так привязывает велосипеды в Тель-Авиве, к забору, так, что выдрать – одну минуту, или, курам на смех – к кусту?!». Но Шуля и Уриэль, боясь побоев, выслушивают нахалов, и все же хватают и уносят, счастливые, свой велосипед домой, не заплатив.
17 марта 2016 г.
#автобусы
Шекели на билет. Смешное перед сном. Сегодня дала пять шекелей водителю, чтобы пускал безбилетного. А то у нас автобус раз в три часа, а раньше был три раза в день. Обычно все водители это понимают, и если кто кошелек потерял, или на мороженое половину растратил, добавляют из своих, не оставляют бедолагу. А этот – придира. Как-то заходят люди: у одного не хватает шекеля – я даю, у второго двух – я даю, а тут женщина с ребенком, им двенадцати шекелей не хватает. А у меня только три осталось, я все потратила на книги, там чудесный букинист был, и продавец мне с каждой книгой увеличивал скидку, а последнюю подарил. И вот водитель этот женщине с сыном говорит: «Я мимо твоего дома поеду, на минутку остановлюсь, а ты мне быстро деньги принесешь». И тут она начинает сумку кусать за ручку. Надо заметить, живем мы в поселении, и раньше автобусы останавливали не на остановках, а каждому у его дома, а то люди с огромными рюкзаками из города тащатся. А я в пустой сумке шарю, и вдруг из книжки пять шекелей выкатывается, и Бог мою молитву услышал. И люди, видя мою радость, по шекелю скидываются – вот и долг покрыт. Но она удрученно кусает свою сумку, и я дарю ей свой рисунок – там мальчик на карусели, похожий на ее сына. И она мне тихо говорит, что сын после операции, и их друзья забыли, не забрали. И мы обсуждаем линии и резкие штрихи в рисунке. В автобусе много доброго люда, но в рисунках они не смыслят, я даже не пытаюсь.
19 марта 2016 г.
#автобусы
Автобус 468. Мой любимый автобус, исчезнувший в небытие из-за стараний компании «Эгед». Бени, коего дети считали лучшим водителем, преподнося ему запеканки на повороте бейт-арьевской горы, куда он с таким трудом взбирался – автобус бронированный от пуль, и потому очень тяжелый, хоть на вид мутно-стекольно-обычный. Когда всем водителям велели носить галстуки, Бени воодушевился, но за этим последовал указ: «Высаживать только на остановках, никого не ждать по пять минут и не подбирать старушек, едущих в Бней-Атарот – автобус дальнего следования, а Бней-Атарот не дотянули семи километров. Штраф – 2000 шекелей». Беню за неделю оштрафовали дважды! Хоть все водители были предупреждены, что за ними следят. Но он не мог усталых людей высаживать не у дома. К тому же, он курд и уважал старость, затаскивал старушкам сумки на колесиках, поил водой и восхищался их мужеством в шестидневную войну, когда граница проходила по их мошаву – старушки-йеменки любили вспоминать былую удаль. Детей, бежавших с последнего урока, он терпеливо ждал на переходе, чтоб те не вздумали ринуться на шоссе, и пока каждый сорванец не выпивал стакан воды, не пускал в салон, приговаривая: «Обезвоженным входа нет». Насчет политики он был самым безумным курдом – голосовал за Ципи Ливни, так как она перед выборами пошла на могилу Бабы Сали, завязавши на лоб платок. «Вот женщина, смирившая гордыню, в платке похожа на гуся, нет страшнее для политика, как выглядеть уродом! А для женщины!». Мы пытались спорить, но он кипятился: «Гордецы-ашкеназы, на могилу праведников не ходят, вот остановлюсь напротив деревни (враждебной), что с вами будет, а? Убьют вас?! Нет, вас не убьют, ведь вчера я был на камне у праведника (на могиле праведников), просил за всех своих пассажиров, и заступятся за вас на Небесах, не сомневайтесь!». Спорить он не умел, ругался и кричал зло, но передо мной тут же извинялся. Друзья перевели его на другой, обыкновенный маршрут, а я перестала рисовать автобусы.
22 марта 2016 г.
#Работа – художник
Выставка «Чертежник пустыни». 28/3/16. Иерусалим, ул. Гилель, 27. Зал «Гармония», 19:00.
Чертежник пустыни: материя как тряпка или плащ, нас защищающий от непогоды, подчеркивая очертания фигуры, где просвечивает характер, более, чем в обнаженном открытии через завернутость, и игра в прятки – обозначение, потеря, нащупывание.
25 марта 2016 г.
#Бейт-Арье
Арабы и китайцы. Пурим 10 лет назад. У нас чинят дом арабы, трое под предводительством нашего друга. Первый плотный как бочонок, в красивой зелено-полосатой рубашке – главный, второй – долговязый, с окладистой бородой, чем-то похожий на Достоевского, только в смуглом варианте, и третий – юный с улыбочкой-бабочкой, неприятный. Вдруг появляются двое новых – укладчики плиток, китайцы. Арабы с презрением их толкают, кофе не дают, а когда я приглашаю голодных китайцев в дом покушать супа или жаркого, негодование арабов переходит в активную форму. Окладистобородый подходит ко мне и доверительно сообщает: «Ты прекрасный человек, заботливо так с ребенком, я тебя прекрасно понимаю. Я из ХАМАСа, такая хорошая религиозная организация, нас учат внимательно к семье относиться. Но как можно чужаков (косится на китайцев несчастных, они опускают головы, быстро и громко хлебая суп), как можно чужаков в дом?». За ним подходит бригадир в зеленой рубашке, тоже несколько слов восхищения мной, и как кнутом, злобно: «Что эти тут делают, они работать не умеют, они не умеют достойно пищу принимать! Да, мы с вами эту землю любим, вы знаете, что это за земля! А эти собаки с хитрыми глазами! Что они пришли, и кто их убьет, тараканов?». Китайцы прятались за меня, когда арабы проходили, хоть и правда клали кафель не в разброс, как я их учила, а все рисунком в одну сторону, на юг. Они продолжали у нас работать, а юный араб забрасывал окурок в траву, когда китаец просил докурить.
30 марта 2016 г.
#Работа – художник
Бусы. Когда мне было пять, я очень любила мамины бусы перебирать в ларце-коробке. И вот, перебирая красные барбариски, черными запятыми-бисеринками разделенные, потянула и они рассыпались, разбежались, в щели паркета ушли – запрятались. Я ревела: «Бедная мама, как она без бус будет?». А мама взяла ножницы и стала резать все нитки бус. «Совсем помешалась от потери красных барбарисок», – горестно думала я, всхлипывая ей в такт. А мама на меня хитро взглянула: «Как мне эти занудные нитки надоели!». Тогда все бусы были одноцветными. Но мы весь вечер придумывали новые, цветные, разнокалиберные, небывалые. А потом я к рисункам стала делать цветовой ряд-бусы. Или наоборот, бусы-имя-рисунок.
2 апреля 2016 г.
День аутиста. Серия 1. Сегодня (или вчера) день аутиста. Мы отмечали по полной. Настал Шаббат – радостно пели. Так как наш милый аутист Даник был неспокойный, тревожно смотрел на свою комнату, дала больше лекарства (так делаю, чтобы избежать клаустрофобии и других страхов). И вдруг взрывная реакция – живот раздулся, как у беременной на седьмом месяце, и голова кивает, как у китайского болванчика. Миша, усталый до предела, просто вдруг уснул. Я вспомнила, что лет шесть назад выписывали лекарство от тиков. Нашла. «Давай – говорит муж, не открывая глаз, – хоть просрочено на пять лет». И я дала, обнимала, гладила по вздутой шее и по животу. Потихоньку стал спадать живот. Даниэль сразу заснул. Но в час проснулся и боялся своей любимой комнаты с диванами и матрасом, где по краям гвардия мягких игрушек, где с мягкими тряпками цветными абажур, и в остатках книг и бумаг пол, такие трогательные надписи нарвал перед Шаббатом. Боялся заходить, и даже затылком не касался абажура (это его любимая игра). Но я его кормила пастромой, пела песни, и главное, свой страх укрощала при помощи малых пророков.
Амос работал до пророческой поры окучивателем шикмы – такого огромного дерева, многоствольного, что раньше на дюнах Тель-Авива произрастало, а теперь вывелось, только песнь о нем осталась (любимая песнь Даниэля, кстати).
И вот мы начали веселеть и добреть от пророков, и часа через три страх отступил, и мы смогли вдруг снова полюбить комнату, но Даник заснул, наполовину сидя на матрасе, одной рукой держась за кровать с подушкой, ногой на второй кровати. Сегодня много гуляли. Сейчас спит. Пожелайте нам удачи.
3 апреля 2016 г.
День аутиста. Серия 2. Сегодня Даник всю ночь спал, только в середине от голодухи помчался к холодильнику, подкрепился, улыбнулся и заснул. А теперь приехала перевозка, у Даниэля (такой закон в Израиле) личное такси с водителем, что его хорошо знает и ставит любимые песни (но слишком громко), и школа (до двадцати одного года) в Иерусалиме. Мы ее выбрали, так как там замечательные учителя и долгие прогулки по району и в парк, куда приходили волонтеры, катали аутистов по таким веревкам с сидением на колесике, что натягивали между деревьями. Но сейчас все это отменили из-за террора. Прогулки внутри школьного двора. Правда, двор расширили. У многих учителей пистолеты, и они упрашивали дать возможность выходить тем детям, что обожают дороги, например два учителя с оружием и ребенок, в конце прогулки заход в кондитерскую, для увеселения и приобщения к магазинам. Даниэль первый на очереди. Пока отказали, но возят раз в неделю в ботанический сад.
3 апреля 2016 г.
День аутиста. Серия 3. На каком языке мы поем, разговариваем, спорим, если Даниэль не произносит звуков? Знак у него один – если поддержать снизу его руку, показывает, какой салат он любит. Но есть еще сто языков, и мы на них общаемся и поем. Кстати, художники тоже не пойми на каком языке говорят, а втянулся в разговор – и завертело… Такие воронки, или какие-то вещи легкие увидел. Одно из самых сильных качеств Даника – он дает ощущение, что ты самый умный и прекрасный. Стоит зафальшивить песню, и множество хитрых разнообразных взглядов, как легкие мазки, но точные, в твою сторону. И вот я знаю, что как Машиах всех могу спасти, и наш бег вдоль гор как лучшая картина. Даниэль то приближается – рукой стукает в плечо, то вместе с Робином убегает, но оглядывается; и все интересно – своим бегом, как морзянкой, настукивает интерес и удивление, потом пауза – моя очередь удивляться горам, колючкам, но только быстро, точно – и настраивать весь мир на ритм. Но как появится чрезмерная сладость – быстрый окрик Даниэля – чиркнет взглядом – я запнусь. И снова ловлю ритм, как перебрасываем мячик – разговор. Идем-бежим по вади – нижняя граница поселения, до скалы серой, и прозрачные огромные мальвы и всякие мелкие тонкостебельные, и наш черный Робин, постаревший, но не утративший прыгучесть, ловкий пес.
Евгений Сошкин: ДЖОН ТЕННЕР, ОН ЖЕ СОКОЛ
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 21:49
Предисловие
Мать он запомнил в гробу.
Это первое четкое воспоминание,
Видимое как бы в подзорную трубу
С максимального расстояния.
Второе воспоминание – многократные
Экспедиции вглубь пещеры
Под верховодством старшего брата –
И многократные же возвращенья.
Вооружась двумя свечами,
Они ползли вперед на карачках,
Докуда хватало тусклого чада
Первой свечи. Там поворачивали
И кропили обратную дорогу
Второй свечой, покрывая надписями
Грубую каменную породу
(К примеру, желая мачехе накося
Выкусить – накося, дескать, выкуси).
Последнее же, что помнил из детства он, –
Это когда отец его высек,
А он сказал, что уйдет к индейцам.
Вскоре они его и похитили,
При этом внушив, что его родные,
То есть защитники и спасители, –
Мертвы, поэтому он отныне
Как бы индеец. И он уверовал,
Что сам их призвал, этих духов леса,
Неслышно пришедших за ним с подветренной
Стороны и убивших его семейство.
Той свечой, что пред ним горела
В диких краях, как во тьме пещеры,
Была вина за чужое дело,
Почившая на сыне священника.
Что он заколдован, он знал, не глядя
В зеркало, – жертва своей же мести,
Но пока над ним тяготело заклятье,
Он был человек на своем месте.
Он попал, натурально, к духам.
Его щипали, морили голодом,
Над ним глумились, он выжил чудом,
Когда ему проломили голову.
Торговцам-французам нарочно показывали
Маленького изможденного янки.
Те задарили его припасами,
Но ему перепало только яблоко.
К выживанью-каким-то-чудом
Подключались добрые силы,
То подкармливая, то врачуя
В духе сказок про бедных сирот.
А может – всего лишь однонаправленные
С силой жизни, – как боль в обрубке,
Как полет мотылька на пламя
Или рост бороды на трупе.
Ведь и само похищенье лешими,
Столь враждебными добрым силам,
Совершилось в угоду женщине,
Потерявшей недавно сына.
Ей казалось оно побегом
Из капкана Духа Симметрии,
Ведь отнять ребенка у белых –
Все равно, что отнять у смерти.
Если б, раненый, он внимательней
Присмотрелся к быстрому кругу,
То узнал бы в приемной матери
Перевернутую родную.
Но другая, в таком же трауре,
Отыскала его и выкупила
У мужчин, которым потрафила
Самой крепкой марочной выпивкой.
Новая мать была из союзного
Племени, лет ей было под сорок.
Весь остаток детства и юность
Сложились вполне прилично у Сокола.
И провел он свой век индейский,
Промышляя, женясь и пьянствуя,
Так кочуя с места на место
В 30-летнем медленном странствии.
□
Тексты этого цикла
Варьируют ряд эпизодов – не самых
Главных и выбранных почти беспринципно
Из его жизнеописания.
Здесь, пожалуй, совсем не показана
Сверхъестественность этой жизни, –
То она застревает в паузнике,
То сквозь дактили рифм крошится.
Суть же в том, что, теряя скорость,
Он упал, как Алиса в шахту,
Из истории в праисторию –
А потом взобрался обратно.
Из английского его уцелело,
Подтверждая потерю потерянного,
Только прошлое имя владельца –
Джона Теннера: Джон Теннер.
И горело оно свечою,
Равною дороге наружу,
Не давая пещерному черту
Утащить крещеную душу.
Ухватившись за это имя,
Как за некий обломок мачты,
Он нашел своих невредимых
Братьев с сестрами и вдовую мачеху.
И в своей простоте Гурона
Поспешил обратно к индейцам,
Чтоб явиться в облике Джона
Первобытной жене и детям.
□
Пушкин пишет свою рецензию,
Когда Теннер – еще сенсация,
Неграмотный автор почти бестселлера,
Мнущий доллары в цепких пальцах,
И, конечно же, находит забавными
Принципы демократии в действии:
Дикарь, питавшийся грызунами, –
И туда же, в рабовладельцы!
Да только жил он уединенно,
Порастратив свое наследство
На воспитанниц пансиона,
Силой вывезенных из леса.
Не поместилась в его «Записки»
И распрямившаяся кривая:
Заподозренного в убийстве,
Джона Теннера убивают.
1. Первый медведь
во сне берлогу
мать увидала
в берлоге – зверя
лапу сосуща
счастье в охоте
мать обещала
брат не поверил
а я послушал
пришел на место
и вдруг по пояс
в снег провалился
прямо в берлогу
дыханье зверя
мне в зад уперлось
насилу вылез
но ружья не бросил
приставил дуло
между глазами
и стрелил с богом
зверь не проснулся
дым отогнал
палкой потыкал
рукой погладил
двинулся в лагерь
был косолапый
цельным изжарен
кругол и жирен
каплями плакал
2. Сокол понравился курильщице табака
у индийцев таким образом не знакомятся
мой табак здоровый
с французской стороны
давай с тобой прохаживаться
как солдаты в карауле
сами не заметим как выкурим
всю трубку
ты приятный молодой человек
молчаливый
убил ты гризли
прямо в берлоге
и болотного лося
на болоте
но не смеешь ты
меня презирать
отворачиваться
от моей трубки
мать меня
хорошо воспитала
у меня сильные руки
я не чахоточная
с этой зимы проживу
три дюжины зим
3. Заря
Красавица его носила имя, имевшее очень поэтическое значение, но которое с трудом поместилось бы в элегии: она звалась Мис-куа-бун-о-куа, что по-индийски значит Заря.
Где щекотки я боюсь,
Что за богу я молюсь, –
Это знаешь ты одна,
Мис-куа-бун-о-куа.
Я дождусь больших торгов,
Там куплю за сто бобров
Молодого скакуна,
Мис-куа-бун-о-куа.
И поскачем мы с тобой
В мой поселок под горой,
Где поют колокола:
Мис-куа-бун-о-куа.
4. Носы
Один молодой человек бил старуху,
До того забитую, что разучилась плакать,
А другой, постарше, перехватил горячую руку.
Случилось же это в довольно темной палатке.
Тут в палатку вошел отец молодого человека,
Совершенно пьяный. Взревев утробно,
Подскочил он к обидчику сына и в мановение века
Откусил ему нос, как будто кусок патрона.
В палатку набился народ. В общей сутолоке
Заступник старухи, учуяв по перегару (но чем?!)
Своего врага, вдруг дернулся, как от судороги,
И откусил ему нос, как будто кончик сигары.
Так, без носа и с носом, стоял он, охваченный
Горем и радостью, как вдруг обнаружил,
Что враг его цел! Нос же отхваченный
Был друга семьи, доброго и смирного мужа.
Друг семьи не осердился на него нимало
И сказал: «Я стар, надо мной не долго будут смеяться».
А врага невредимого лихорадка так потрепала,
Что вылезли волоса и открылись язвы.
5. Пе-шау-ба прощается
Пе-шау-ба, еще не старый годами, рассказывал, говоря:
– До рожденья жил я в палатке Великого Духа,
На просторном облаке, у кромки небесной воды,
Которая не покрывается льдом.
Так и снуют бобры у небесных запруд.
Бить бобров на небе – женский труд.
Небесная вода чиста и прозрачна до самого дна.
Лежа на животе, я разглядывал землю, наблюдал земные дела,
Свесившись, видел немало разных диковин,
Потерянные монеты, красивых детей.
Целыми днями смотрел на земную женщину,
Что была как все на свете желанные вещи.
В одну из ночей, сидя против меня
Над звездной равниной ваших костров,
Расплывшихся под нашей водой,
Великий Дух перестал молчать и спросил:
Пе-шау-ба, ты любишь ее? – и уж был ему ведом
Ответ, и был он доволен этим ответом.
Спустись же к ней, проведи с ней несколько зим.
Но помни – ты брат моим детям в земном краю.
Не обращай внимания на выходки молодых людей.
И не слишком задерживайся там внизу.
Так он сказал и поспешно ушел в палатку.
Потому-то, брат мой, был я с вами и добр, и ласков.
Но когда под конями сиу просела земля
И у моей подруги случился выкидыш –
Я стоял во весь рост в пороховом дыму.
Теперь же, мой брат, пришло тебе время погоревать,
Потому что Великий Дух скучал без меня
И нельзя скучать ему больше ни дня.
6. Смерть управляющего
Отделение Гудзоновой компании на Красной реке
Возглавлял м-р Макдональд (или Макдоланд).
Его похитили и бросили на пустом островке
На съедение голоду.
Те трое, что на него напали, –
Французы на веслах и с ними за старшего
Метис, – были из Северо-Западной компании,
В подчинении у м-ра Хершела (или Харшилда).
Но сценарий голодной смерти на острове
Провернули французы. Как те и надеялись,
А может, сами же и подстроили, –
М-ра Макдоланда спасли индейцы.
М-р Харшилд поперхнулся трубкой
И впал в продолжительную икоту.
Он отправил метиса и другого сотрудника
Переделать работу.
По желанию м-ра Хершела,
М-ра Макдональда освежевали.
Напарник метиса будет повешен
По приговору суда в Монреале.
7. Призрак Сокола спускается по реке
Брошенная фактория
Возле Красной реки.
Псов не слыхать. Не вторят им
Лошади и быки.
Тянет туда без надобы
Белого мертвеца,
И он лодку спускает на воду
И, теряя черты лица,
В той лодке, спущенной на воду,
Плоскую, как ладонь,
Мчится мертвец в Канаду
Плоской тою водой.
Дух приемного племени
Поглощает его,
Разноцветными перьями
Убирает всего
И рождает повторно
Через прямую кишку
У старой доброй фактории –
Места приемки шкур.
Август – октябрь 2018
Михаил Король: МОСКОВСКОЕ ТРЮМО
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 21:40«Свойство зеркальце имело: Говорить оно умело». А.С. Пушкин
Мы, зеркала, оказывается, умеем не только видеть, но и слышать. Наверное, амальгама чувствительна и к звуковым колебаниям. Не важно. Аналитика – вот это действительно наше слабое место. Мы ещё хуже, чем чукчи в тундре. Мы не только поём о том, что видим и слышим, но и ни хера в этом не понимаем. Зато хорошо помним. Вот, расскажу немного о том, что я успело рассмотреть и расслышать в течение семидесяти лет своей жизни в Москве, столице сначала Союза Советских Социалистических Республик (СССР), а потом Российской Федерации (РФ). Если вас интересует, откуда я знаю про всякие историко-политические реалии, атрибуты и наименования, отвечу со всей зеркальной прямотой и ясностью: а я и не знаю! Просто считываю то, что попадает в поле моего вполне широкоугольного зрения. А туда за эти семьдесят лет попало столько всякой печатной дряни, вот и отражаю… Нет, конечно, всей этой фигни вам не вынести, так что – вот, держите самую малость; да еще постараюсь поменьше цитировать те документы, которые некогда лежали либо на столике под трюмо, либо на любой поверхности, что во мне отражалась. Честно говоря, не знаю, к какой категории зеркал себя отнести. Пожалуй, я – всё-таки trumeau, хотя и не занимаю простенок, и в качестве подставки имею не ножки, а достаточно массивную конструкцию с широкой столешницей и выдвижными ящиками. Но к разряду туалетных зеркал не отношусь. И уж точно я – не трельяж, как меня обозвала однажды Эльза Губергриц, достаточно редко посещавшая своих родственников, но каждый раз очень эффектно заполнявшая пространство. Возможно, я бы и не возражало против такой дефиниции, но в тот раз очень уж зычно фыркнул Борис Иосифович и заставил Льва притащить словарь Ушакова, чтобы раз и навсегда объяснить «твоей чересчур развитой в разных местах кузине» смысл слова «трельяж». «Впрочем, Эльзочка, как тебе, так и твоей тёте, в трехстворчатом зеркале будет тесновато», – ласково прошипел подполковник интендантской службы в отставке Б.И. Король. Лёва покраснел, а Сарра Моисеевна Губергриц мощным краешком мелькнула в моем боковом обзоре. А Эльза, тоже весьма крупная девушка, на критику не обращает внимания.
– Дядя Боря, вы – зануда! Жалко вам, что ли? Трельяж – похоже на грильяж, а я его очень люблю!
И Эльза продемонстрировала мне мелкие острые зубки. На отрывном календаре – 2 июля 1948 года. Пятница. Лёва Король закончил среднюю школу. Прямо подо мной лежал зеленоватый лист с буквами, похожими на те, что нарисованы на деньгах: «Аттестат зрелости». Там говорилось, что «настоящий аттестат выдан Король Льву Борисовичу, родившемуся в г. Смоленске 4 апр. 1930 года, в том, что он, поступив в 1943 году мужскую среднюю школу № 145 Ленинградского района г. Москвы, окончил полный курс этой школы в тысяча девятьсот сорок восьмом году и обнаружил при отличном поведении следующие знания по предметам…»
– Лёвка, ты – почти отличник! – щебечет Эльза, – вон сколько пятерок! Ой, одна тройка тоже есть, по физике! Всё равно, какой же ты умный.
– С пятёрками по русскому языку, истории СССР и конституции наш сын Лефф собирается поступать в технический ВУЗ, ну-ну, – подает реплику старший Король.
– Идите за стол! Ведь у Лёвочки праздник! – далекий голос Сарры Моисеевны.
…Вот не получилось по порядку. Начать надо было, конечно, с той ободранной конуры, что рядом с Лубянкой. Это мой самый первый московский дом, если не считать, конечно, Солнечногорскую стекольную фабрику, меня сформировавшую, и древесные мастерские Фортинбраса при Умслопогасе им. Валтасара, в которых (и ни в каких других!), по словам Бориса Иосифовича, меня вставили в фигурную наборную раму из изъеденного древоточцами орехового дерева. Мы заняли эту грязную комнату в феврале 1936 года, и я там было самой красивой мебелью. Из разговоров домочадцев стало мне известно, что в Смоленске, где они жили раньше и где родился Лёвушка, такого роскошного зеркала у них не имелось. «Вот как полезно быть братом влиятельных людей!» – приговаривала Сарра, а Борис Иосифович иронично выгибал правую бровь, загоняя её чуть ли не на макушку. Много лет спустя, его невестка, созерцая гримасы Короля-старшего, назовет его Барбарисом. А что? – похож. Часто видело его красномордым и как-то немного скукоженным, но при этом острым, ироничным, и всегда изящно-подтянутым, даже когда он был пьян. Так буду называть его и сейчас. Еще там, на Лубянке, жили в нашей квартире клопы. В зеркало они не смотрелись, правда, никогда… Но мерзкие черные точки оставляли повсюду. Или бурые пятна, если удавалось, по выражению Барбариса, «призвать империалистического кровопийцу к ногтю». И как эффектно чесался Барбарис! А Сарра кричала: заверни его в бумажку, Боря, и сожги!» А Лев хлопал-хлопал глазами, а потом вдруг начал как-то судорожно хватать ртом воздух и тихо сполз по дверному косяку на пол… «Приступ! Астма! Дышать! На улицу! Но ведь мороз! Дышать! Дышать!» – мальчика заворачивают в одно толстое одеяло, во второе, и Барбарис выносит его из комнаты.
Довольно скоро из этого душного клоповника мы переехали в гостиницу Центрального Дома Красной Армии, на площадь Коммуны, между Божедомкой и уголком Дурова (Лёва туда рвется чуть ли не каждый день). Сначала мне тут было не особенно интересно: Королей поселили в трехкомнатном номере, и меня поставили в самой дальней комнате, да еще и так, что я видело только угол комнаты и окно. Ничего интересного я там не смогло рассмотреть: унылый пустырь и строительные леса вдали. То ли дело, когда мы переехали в однокомнатное жилье этажом выше. Здесь, в номере 236, я за два года хорошенько сумело разглядеть и обстановку, и собственных хозяев, и их гостей. Чаще всего я вижу здесь Сарру Моисеевну, сгорбившуюся над пишущей машинкой «Континенталь». Иногда Сарра перетаскивает свой печатный аппарат прямо на столик подо мной, и так бешено лупит по клавишам, что я дрожу. Зато могу рассмотреть разные интересные детали. Например, что машинка эта выпущена немецкой фирмой «Wanderer Werke A.G.» в 192… – а вот в каком точно году, сказать не могу – цифра выбита нечетко… Сарра работает иждивенкой. Это мне стало ясно из справки, которую шутник Барабарис специально вкрутил в «Континенталь», будто бы жена и напечатала её. Сарра весьма скоро обнаружила бумажку, насупила брови, но, прочитав, радостно закудахтала: «Габт-габт-габт!» Бумажку же положила так, что я увидело весь текст:
«Пролетарии всех стран соединяйтесь! На наш № обязательно ссылаться. (Изображение небольшой красной пятиконечной звездочки.) СССР. Центральный орган Народного Комиссариата Обороны СССР. КРАСНАЯ ЗВЕЗДА (красными буквами). Редакция. 13 июля 1937 года. № 319 (фиолетовыми чернилами). Москва, ГСП, Покровка 7. Телефон № 4-90-29. СПРАВКА. Дана настоящая Король С.М. в том, что она действительно находится на иждивении ее мужа – инструктора ЦО НКО СССР «Красная Звезда» – тов. Король. Дана для предоставления в дирекцию ГАБТ. Секретарь издательства /Кулагина/. (Фиолетовая финтифлюшка.)»
Со временем проясняется и просветляется (очень хорошие для зеркал слова «ясный» и «светлый», заменяющие достаточно пустую для нас дефиницию «понятный»), что профессия Сарры – не только иждивенка, но и временная машинистка в отделе управления делами ГАБТа. С ним тоже становится все мне ясно в те минуты, когда передо мной появляется хихикающая кудрявая блондинка в грубом бюстье. Барбарис пристроился сзади и крепко прихватил деву за крупные перси.
– Борис Осипович, вы не боитесь? – она кривит алые губы и смотрит на меня в упор.
– Нет, мадмуазель, – рука Барбариса сползает на трепещущий живот, – это чувство не может быть знакомо красным командирам, даже если они числятся по интендантской службе и пишут трактаты про крепкую воинскую дисциплину и строгий строевой порядок, как основу жизни советской армии. А мы, спецкоры-краснозвездовцы, не остановимся ни перед какими испытаниями, уважаемая Наталья Тимофеевна.
– А жена и сын? Вдруг они сейчас придут?
– Не извольте беспокоиться, сударыня, – рука Барбариса плавно скользит вниз и немного в сторону, к завязкам на бедре, – Лёвушка в пионерском санатории, а Сарку я лично пристроил в дивное место на полный рабочий день. Да-с, завидуйте, товарищ делопроизводитель, моя жена служит в Государственном академическом Большом театре СССР.
– Врете!
– Да вот те, красная звезда!
– ГАБТ, – завороженно шепчет Наталья Тимофеевна и зажмуривается, – вот счастливая! В театр каждый день ходит, с ума сойти… Самого Лемешева, небось, тоже видит с утра до вечера. Ах, какой он!.. Ох!.. Борис Осипович, да что ж вы такое делаете?..
– Т-с-с, Наталья Тимофеевна! Это к тебе Лемешев заглянул на огонек. О, да-а-а!
– У-у-у-у!
…Передо мной однажды промелькнуло письмо Борису Иосифовичу из Воронежа, датированное 29 ноября 1934 года. Так были такие строки: «Как же – значит можно целовать и необыкновенным образом? Я вас тоже целую. Обыкновенным образом. Наталья». Что ж, есть вероятность, что три года спустя она добралась до Бориса.
…Блондинка тряхнула кудряшками, открыла глаза и вдруг, коротко хохотнув, смачно меня поцеловала. Ого! Это – обыкновенный образ? На стекле остался сочный алый след. Разглядывать его ажурные бороздки, конечно, интересно, но теперь на все остальное, что я разглядываю, наложен жирный отпечаток жадных губ. Он остается даже после того, как Борис размазывает помаду по стеклу. Вообще с годами смотреть мне становится труднее и труднее: зрение портится, и я вижу мир через множество мушиных точек, опрелость, затуманенность, паутинку сверху, оттиски папиллярных узоров, пыль и несколько трещинок в угловых полях обзора. Потеря ясности и светлости – признак ухудшения зрения зеркал. Несколько раз меня мыли, но людям невдомёк, что от воды может произойти самое ужасное – потемнение амальгамы, а это уже почти слепота. Интересно, что параллельно со зрением теряется и слух…
А про Лемешева я слышало в те дни часто. Сарра Моисеевна рассказывала о нём с придыханием. О том, как выступая в Краснознаменном зале Центрального Дома Красной Армии, Сергей Яковлевич все два отделения глядел, не отрываясь, на прекрасную незнакомку, то есть мадам Король-Губергриц.
– Он пел специально для меня! – торжественно заявила Сарра.
– Блеющий козёл – вот кто такой твой Лемешев. Ленский, одним словом. Пристрелить – и точка, – возмутился Барбарис, – чтоб я больше имени это не слышал!
– А я не желаю, чтобы ты якшался со своими шалавами!
– Тут Лёва! Сын, пойди погуляй! Держи рубль.
– Не смей подкупать ребёнка!
– Молчи, женщина! Ступай, Лев… Сарка, слушай, еще немного, и я уйду жить в редакцию «Красной звезды» …
– Ы-ы-ы-ы.
– Да не реви, дура. Вон зеркалу и тому тошно смотреть на твою размокшую личность…
Ругаются они часто и страстно. Но со временем Лева перестает бояться, что папа «уйдет навсегда». Куда? Не в редакцию же, в самом деле, где, как я однажды услышало «рабочий стол для Короля – обетованная земля». Это была такая шутка.
В 1938 году мы снова переезжаем. В коммунальную квартиру в доме на проспекте, который называется Ленинградским. Здесь я простою 28 лет. Короли занимают всего одну комнату. С одной стороны, мне видно хорошо, но с другой… Борис Иосифович любит гостей, но комната так тесна, что застолья с особо важными гостями Короли устраивают у соседей по коммуналке, в 32-метровой комнате, в которой живет Броня Давидовна Кац и её сын Слава. Но и в нашу комнату, нет-нет, но заглядывают друзья-«краснозвездовцы». Чаще всего Саша Шуэр и Лёва Иш, всегда громкие, веселые и растрёпанные. Шуэр пишет под псевдонимом П.Огин. Ему доверяют писать про новинки кинематографа. Что такое фильмы, я узнало гораздо позже, когда стало смотреть телевизор в последней квартире Королей. Картину «Ленин в 1918 году» тоже увидело, и, оказалось, что читало об этом фильме шурину статью 3 марта 1939 года. Там еще так было написано: «По коридору идет высокий, широкоплечий, немного сутулый человек – Горький (артист Н.Черкасов). Он открывает дверь в кабинет Ленина. Обрадованный Владимир Ильич идет навстречу, горячо жмет руку, забрасывает вопросами, но Алексей Максимович настроен мрачно. – Владимир Ильич, – обращается он к Ленину, – арестован профессор Баташев. Это хороший человек. – Что значит «хороший человек»? – хмурясь, спрашивает Ленин. – А какова у него политическая линия? – Баташев прятал наших. – А может он вообще добренький? Раньше прятал наших, а теперь прячет врагов? – Это человек науки – и только. – Таких нет, – отрезает Владимир Ильич». О фильмах в «Красной звезде» пишет и Руня Моран. Несколько раз видело его. И до войны, и после. И после того, как он семь лет отсидел в лагерях. И стихи его тоже читало. Вообще-то он – Рувим Давидович, но Барбарис зовет его Руней. Кстати, самого Барбариса его племянницы зовут Тёпой. Да, так вот стихи Руни я прочитало уже после смерти Тёпы. Вот эти:
«Запнешься на полуслове, Споткнешься на полдороге, Погибнешь от полулжи. Так значит, будь наготове, В постыдной дрожи тревоге И сам себя сторожи? Неволя – моя недоля, Свобода – моя забота, Я – почва её семян. Бесславна полуневоля, Бесправна полусвобода, И обе они – обман. Возможна ли получестность? Бывает ли полуподлость? И где между ними грань? Растленности повсеместность Нам алиби тычет под нос, Попробуй-ка, совесть, встрянь! Убийцам ещё не страшно, Блудницам ещё не тошно, Беспечен ещё Содом, И зло ещё бесшабашно… Но Страшный-то суд уж точно Не будет полусудом!»
А самого Барбариса не так уж и часто я видело в 1939 году. Что такое командировка? Это когда Бориса Иосифовича нет дома. Но командировка командировке рознь. В 1936 году, например, командировкой Барбарис называет загулы. Он сам мне в этом признался, с омерзением вглядываясь в отражение хронических синяков под глазами. А в 1939 и 1940 годах командировки – это и в самом деле командировки. Почти весь год старшего Короля нет, и судя по статьям, публикующимся в «Красной Звезде», номера которой Лёва все время раскладывает передо мной, он – то в Киевском военном округе, то в Минском, то в Ленинградском, а под конец года его вообще занесло куда-то на север, сначала в Петрозаводск, а потом на линию Маннергейма. Вот, №271 от 27 ноября: «Финские мальбруки слишком далеко зашли в своей картежной политической игре. Настал час унять бандитов!» А иногда, читая краснозвездовские статьи Короля, я вдруг ощущаю какой-то непонятный внутренний зуд, вибрацию, будто пролетел надо мной самолет, и тогда понимаю, что это, наверное, и называется чувствительностью… Связан этот зуд всегда с тем, что Король вдруг пишет или что-то делает так, будто бы понимает внутреннее устройство зеркал. Первый раз нечто подобное я испытало, прочтя в достаточно бессодержательной статье из 35-го номера от 12 фефраля 1940 года такую мысль: «Быстрая острая наблюдательность – родная сестра инициативы и военной хитрости. Тот, кто обладает этим неоценимым качеством, не даст себя в обиду и всегда перехитрит врага». Точно! – завибрировало я, – у нас надо учиться! А еще со мной такое происходит, когда Борис Иосифович рисует, особенно самого себя, глядя в меня… С 1941 по 1945 годы под командировкой подразумевается война. А в 1950 году была еще одна командировка, долгая, аж на три года, в Иркутск, в редакцию какой-то областной газетёнки. Но почему-то родные Короля называли эту командировку ссылкой. И вернулся оттуда Борис Иосифович совсем другим. Усталым. Постаревшим. Больным. Но вот именно тогда он и рисует больше всего, а я неслышно подрагиваю изнутри, то есть по-зеркальному переживаю… Когда гости нашей комнаты смотрят на картинки Барбариса, то часто говорят одно и то же слово – «о, похоже!» Был такой разговор у Бориса с его другом Сашей Шуэром перед самой войной. «Никто, – сказал Шуэр, – не смог меня нарисовать похоже. Даже Кукрыниксы, даже Ефимов! В этом моя неповторимость, Боба!
– Саша, ты хочешь, чтобы портрет был похож на тебя? Это можно сделать. Для тебя «похожесть» – это то, что ты привык видеть в зеркале. Так вот что мы сделаем: я нарисую твою физиономию, глядя не на тебя, а на твое отражение в этом трюмо, хорошо?
– Ну, рискни, твое величество, – скалится Саша, – посмотрим-посмотрим.
А еще через десять минут:
– Ого, похоже! Дашь мне?
И больше я никогда не видело ни Шуэра, ни его портрета. Мне потом Барбарис рассказывал, что Саша погиб под Киевом осенью 1941 года, в окружении, которое называли «Уманьским мешком»… А Лёва Иш погиб в Севастополе. Борис Иосифович смотрел на меня воспаленным красным глазом, и потухшая папироса дрожала в правом углу его рта. «Суки, суки, – шептал этот рот, – почему не меня – в Киев? Мне надо там быть, мне… Хочу стрелять, хочу дырявить гадов, а мне – интендант! Суки, суки…» Я так никогда и не узнало, стрелял ли майор Король, но до Восточной Пруссии он дотопал, факт. Надо сказать, что я не читало газет довольно долгое время с начала войны, аж до марта 1943 года, когда вернулись из эвакуации Сарра Моисеевна и вытянувшийся Лев. До этого вообще было затянуто черным сукном, которое Сарра притащила специально для меня еще за пару лет до войны.
…Семь раз меня завешивали этой пыльной плотной тканью. Два раза в 1939 году. Сначала когда умерла Шарлотта, а потом – Феня. Это родные сестры Барбариса. А в феврале 1940 года расстреляли брата Мирона. Борис тогда подошел ко мне со стаканом водки. Залпом выпил, а потом стряхнул остатки прямо на стекло. И как-то скривился. Или это сквозь капли водки так было видно? И стал меня завешивать знакомой тряпкой. Вдруг подлетела жена.
– Ты с ума, Борька, сошел? Прекрати, а если увидят, а если узнают? Мирон же не просто враг народа, он самый главный враг! И тебя тоже расстреляют!
И тут первый и последний раз на моей памяти Борис Иосифович отвесил Сарре пощечину. Смачно. И ничего не сказал. И на семь дней отключил меня от созерцания, завесив этим сукном. Ну, во время войны полтора года я было закрыто. И в 1946 году, когда еще один брат Бориса, Миша, умер. Следующий раз – уже в новом жилье, отдельной двухкомнатной квартир на Сходне. «Коллектив редакции газеты «Красная звезда» с прискорбием извещает, что после продолжительной тяжелой болезни скончался военный журналист – фронтовик, бывший краснозвездовец подполковник в отставке КОРОЛЬ Борис Иосифович, и выражает глубокое соболезнование семье покойного». И с июля 1967 года я больше не ощущало той вибрации, того зуда… Хотя рисунки Короля, на одном из которых я само изображено, висели на стенах и отражались во мне еще очень долго, до самого почти конца… Последний раз меня занавесил поседевший Лёва в 1985 году, и больше я уже не видело сутулую гору Сарры Моисеевны… В тот раз перед тем, как меня укутали, я увидело очень интересное лицо: высоченный лоб с розовой бородавкой посередине, черные мохнатые брови-гусеницы, горбатый нос, скошенный к левой скуле, выразительные глубокие морщины, длинная рыжая борода с проседью…
– Вы спрашиваете, зачем мы это делаем? Чтобы не отвлекаться от скорби. Вы, Лев Борисович, где молитесь? В спальне? Правильно, нельзя молиться у зеркала, это, знаете, как будто самому себе… А в дни скорби люди будут молиться и здесь… И отец ваш так делал? И не рассказывайте мне, что он был не праведник! Ну, и что из того, что он был атеист? Вам же это не мешает молиться за память родителей…
А потом с годами и Льва Борисовича вырастает пушистая белая борода. Он часто сидит передо мной и читает письма от сына и внучки из Израиля. Сына зовут Мишей, и он тут несколько раз мелькал. В начале восьмидесятых этот лохматый студент иногда появлялся здесь с веселыми девицами буквально на ночь, а на следующее утро уже мчался с ними куда-то далеко, то в Грузию, а то и на Дальний Восток. Однажды Миша подошёл ко мне и вдруг состроил абсолютно такую же рожу, как и его дед Борис: иронично загнал правую бровь чуть ли не под самую челку. В руках он держал продолговатый предмет цвета почерневшего серебра. Я раньше эту вещь не видело.
– Пап, это что за антиквариат у тебя на антресолях догнивает?
– А, сынка, молодец, что нашёл! Самая ценная вещь, что осталась от киевских Королей. Какая-то старинная сахарница. Видишь, на донышке написано 1634? Наверное, год. Папа говорил, что она как-то с Бродским связана была, но я не помню, как?
– С Иосифом, что ли?
– Нет, был такой сахарозаводчик в Киеве. Знаешь, как говорили? Чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия Троцкого… А Иосифом звали моего деда, твоего прадеда.
– Ты помнишь его?
– Нет, конечно. Они с бабушкой умерли единочасно в гражданскую… От испанки, от гриппа.
– Ничего себе! И эта сахарница все, что от них осталось?
– Почти… Еще вот есть две фотографии. И…
– И?
– И мы с тобой!
– Слушай, а что там внутри, в этой сахарнице? Крышка будто прилипла… Чем-нибудь подцепить надо.
– Оставь, сынка, не будем ломать старую вещь. Пусть стоит себе, где стояла. Когда-нибудь передашь ее своим детям или внукам.
…Как-то все с годами тускнеет, темнеет, жухнет… По-прежнему передо мной справки, документы, картинки, фотографии, чьи-то лица. Но с остротой восприятия – проблемы. И я уже не так жадно считываю всё, что попадет в поле отражения. Но вижу совершенно сумасшедшие сборы. Вся квартира перевернута вверх дном. На полу – картонные коробки, баулы, чемоданы. Груды бумаг вывалены из моих ящиков. Обессиленный старец полулежит в кресле. Лев Борисович умирает. Всклокоченная борода Миши нависает над новой пачкой справок. Вижу, что ему удалось в считанные дни получить разрешение на перевоз отца к себе, в деревню под Иерусалим. С собой Короли берут рисунки Барбариса, рукописи, фотографии. И сахарницу. Все остальное – бросают. Меня тоже.
Несколько недель спустя, сюда приходят люди в синих комбинезонах и выносят оставшиеся вещи. Меня пытаются снять с моей столешницы, сильно дергают вверх, и – ого! – сначала потолок летит мне навстречу, а потом – пол, и вот я слышу звон и треск, и весь мир распадается на длинные узкие лезвия. Но я по-прежнему вижу его и слышу. Даже когда весь мусор вместе со мной выносят из дома и кучей сваливают позади мусорных контейнеров, стоящих под тополями.
…Вдруг порыв ветра бросил к одному из моих осколков обрывок машинописного листа, и я успело прочесть – «Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! Сколько раз увидишь его, Столько раз и убей!» Да-да, это Симонов. Константин Симонов. Он тоже к нам приходил, еще на Ленинградское шоссе, и Борис однажды нарисовал, глядя в меня (чтобы было похоже!) этого аккуратно причесанного человека с щеточкой усов под тонким носом…
…А потом я еще довольно долго видело раздробленное небо – разного цвета, с облаками и без, иногда пересекаемое птицами и следами реактивных самолетов, то сквозь дождь, то сквозь туман или снежинки, со звездами или с размытыми сумерками, разное в разные часы, разбросанное остроконечными кусками, но одно и то же…
Галина Блейх: УРОКИ ТРЕХМЕРИИ
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 21:09Фрагмент романа
From: Galina [mailto:galina@hyperreality.com]
Sent: Sunday, September 12, 2004 5:20 PM
To: My Student
Subject: Re 3D lessons
Здравствуй, мой милый Ученик!
Вижу, что ты усвоил мои предыдущие объяснения и справился с упражнением. Присланные тобой работы недурны, поэтому мы можем двигаться дальше. На этот раз я расскажу тебе о Reference Coordinate System (Относительной Системе Координат).
Представь себе, что свечение экрана твоего компьютера привлекло сегодня ночью маленькую бабочку. Она впорхнула в душное ночное окно и спланировала на поверхность экрана, и вот теперь который уже час сидит неподвижно, позволяя мне созерцать дивную изнанку своих крыльев. Я не знаток биологических терминов, но поскольку в доступном нам мире почти все уже названо, пытаюсь опознать ее с помощью интернета. Наша бабочка оказалась мотыльком (ключевое слово для поиска – Moth, и это – после неудачи с Butterfly). В нескончаемой череде найденных компьютером изображений узнаю ее по характерному абрису крыльев и струящимся по ним нежным изломанным полоскам. Мне сообщается, что передо мной Gymnoscelis rufifasciata, илиDouble—striped Pug (так зовется этот мотылек по-английски), что размах его крыльев 15-19 мм, а также что впервые он был описан неким Хавортом (Haworth) в 1809 году.
This often brightly-colored species is fairly common, – рассказывается дальше в статье, and generally has two broods, flying in April and May and again in August, though it can be found on the wing as early as January in mild winters. It occupies a wide range of habitats, including suburban areas, and is a regular visitor to the light-trap. The larvae feed on the flowers of a range of plants and bushes, including gorse (Ulex) and holly (Ilex).
Признаюсь, что я было воспользовалась он-лайновым переводчиком, чтобы привести тебе это описание сразу по-русски, и вот какой удивительный текст возник передо мной после недолгой процедуры автоматического перевода:
Это часто разновидность ярко-цвета довольно обычна, и вообще имеет два выводка, летя в апреле, и Может и снова в августе, хотя это может быть найдено на крыле уже январем умеренными зимами. Это занимает широкий диапазон сред обитания, включая пригородные области, и – регулярный посетитель легкой западни. Личинки питаются цветами диапазона заводов и кустарников, включая утёсник обыкновенный (Ulex) и падуб ((Ilex).
Теперь, неожиданно приобщившись ко всем этим бесполезным знаниям, давай дадим нашему знакомцу также имя собственное, и пусть имя это будет Пивот. Он-лайновый переводчик сообщает, что Пивот – это центр, ось или точка вращения, стержень, и на этот раз, судя по всему, он прав.
Мне бы не хотелось, чтобы ты заподозрил меня в сентиментальной приверженности к расхожим символам. Надеюсь, тебе уже известно мое непримиримое отношение к розам, бабочкам, бантикам и сердечкам. Но мой нынешний выбор обусловлен, прежде всего, наглядным присутствием объекта, его неброской красотой и относительной подвижностью. Итак, вначале тебе предстоит построить модель этого мотылька в трехмерной программе, затем анимировать его, соотнося траекторию полета с разнообразными системами координат, и только потом заполнить его мир всевозможными объектами и научить его достоверным движением огибать эти препятствия в полете. Вперед же, мой ученик!
Вначале вооружись дигитальной камерой и сфотографируй крупно нашего мотылька сбоку, так, чтобы отчетливо был виден узор на его крыльях. Эту фотографию ты впоследствии используешь в качестве текстурного изображения, «наклеив» его на созданную тобой пространственную модель. Саму эту модель, я думаю, ты уже в состоянии построить самостоятельно. Подскажу лишь, что сначала нужно провести замкнутые линии абриса верхнего и нижнего крыла, затем обтянуть этот «каркас» неким подобием мембраны с помощью создающего поверхности модификатора и, зеркально скопировав симметричные крылья, расположить их вдоль оси мотылькового тельца. Тельце и головку ты сможешь построить из стандартного набора геометрических объемов, которыми в достатке оснащена программа, слегка деформировав их в соответствии с пропорциями нашей «натуры», для чего тебе потребуется верный глаз и твое умение рисовать. Для деформации используй соответствующие модификаторы. Внимательно рассмотри усройство ножек и то, как крепятся они к брюшку мотылька. Достаточно построить только одну из них, остальные пять получатся методом «клонирования». Теперь правильно расположи ножки в пространстве, развернув под нужным углом по отношению к туловищу, дополни головку усиками, и – модель готова.
Пока что твой мотылек имеет условную окраску. Для того, чтобы добиться реалистического эффекта, мы используем, как я уже упоминала, фотографию. Компьютерная программа, которой ты пользуешься, позволяет обтягивать трехмерные объекты двухмерными изображениями, которые принято называть картами. Такая «карта» у тебя уже есть – это фотография мотылька, сделанная тобой полчаса назад. Осталось лишь аккуратно совместить ее с построенной тобой моделью.
Ну что, доволен ли ты результатом? Похож ли твой мотылек на моего, который до сих пор сидит маленькой брошкой на экране моего компьютера?
На сегодня – все. Пришли мне то, что получилось.
Г.
From: Galina [mailto:galina@hyperreality.com]
Sent: Tuesday, September 14, 2004 8:40 PM
To: My Student
Subject: Re 3D lessons
Здравствуй, мой милый Ученик!
Ну что же, совсем не плохо для начинающего “трехмерного” художника. Судя по всему, мои уроки идут тебе на пользу. Как видишь, я не упустила случая похвалить и свои педагогические способности, но ведь вполне заслуженно, не так ли?
У мотылька, которого ты построил, есть только один недостаток – он напоминает засушенный экспонат в энтомологичесой коллекции, и нашей сегодняшней задачей будет вдохнуть в него жизнь. Прошлый раз я обещала тебе поведать об Относительной Системе Координат. Без этого знания ты не сможешь обучить своего мотылька летать, поэтому отнесись внимательно к тому, о чем я сейчас буду рассказывать и постарайся создать в своей голове стройную систему новых для тебя понятий. Одно из таких понятий я исподволь уже ввела в наш лексикон на предыдущем уроке, назвав мотылька странным именем Пивот. Так, вот, пивот, или центр, имеет как физическое, так и условное значение. Мы можем по своему произволу перемещать этот центр в любую точку мироздания, каждый раз принимая ее за новую систему координат. Например, водрузив пивот в центр земного шара, мы назло всем астрономам заставим Галактику вращаться вокруг Земли. А совместив центр мироздания с самим собой, получим удобнейшую систему координат для взаимодействия с окружающим миром. Мы можем создавать бесчисленное количество пивотов, присваивая каждому из них выбранный нами круг объектов и идей. Затем стоит подчинить одни пивоты другим вместе с привязанными к ним элементами, выстроить их них своеобразную иерархию координатных систем – и вот перед тобой твоя, индивидуальная картина мира. Одно движение – и ты меняешь зависимости, разрываешь тобою же назначенные связи, рушишь и строишь заново пространства своей прихотливой воли. Не закружилась ли у тебя голова, мой мальчик? Не возомнил ли ты уже себя Творцом всего сущего? Не бойся, милый, привыкай к своей новой роли, ибо мы, пользователи трехмерных программ, отныне воспринимаем только такой способ взимоотношений с действительностью.
Вернемся к нашему мотыльку. Оживлять его нужно последовательно. Выбери любое крылышко и помести его собственный пивот в ту точку, где оно крепится к туловищу. Для этой цели найди в программе панель управления пивотами и изучи ее возможности. Получилось? Таким образом, ты присвоил центр вращения объекту по имени «крыло», и как бы теперь его не поворачивал, крыло будет вращаться вокруг выбранной тобой точки. Осталось правильно определить направление и угол вращения и построить анимацию. Я уже объясняла тебе, что такое анимационные ключи. Каждый ключ фиксирует определенное состояние объекта на шкале времени, в нашем случае – положение крыла. Один ключ – когда крыло максимально раскрыто, другой – поднято вертикально вверх. Интервал между ними – время одного взмаха. Построй аналогичным образом анимацию для остальных крыльев и запусти ее в бесконечно повторяющемся режиме. Теперь твой мотылек безостановочно машет крыльями на одном месте, так и не отправившись в полет. Оставим это до друго раза. Как обычно, присылай мне файл с тем, что у тебя получилось.
Сегодняшний урок окончен.
Г.
From: Galina
[mailto:galina@hyperreality.com]
Sent: Tuesday, September 18, 2004 8:40 PM
To: My Student
Subject: Re 3D lessons
Здравствуй, мой милый Ученик!
То, как бедный наш мотылек в присланном тобой файле бесконечно имитирует летательные движения, так и не отправившись в полет, напомнило мне мои собственные душевные трепыхания. Но не буду об этом. Замечу лишь, что для того, чтобы летать, недостаточно безостановочно махать крыльями на одном месте. Нужно построить траекторию полета (path) и привязать его исходную точку к объекту, который, по нашему с тобой замыслу, должен научиться летать. Для этого необходимо пододвинуть построенную тобой «дорожку» к мотылку. Можно действовать и наоборот, то есть «привязать» объект к его будущему пути, что значит – перенести мотылька в точку начала движения. Это – на твой выбор…Так или иначе, полет непременно должен иметь начало, коненую цель и траекторию, связывающую эти две точки. Еще надо задать желаемую продолжительность полета, которая определит его скорость при движении по заданной траектории. Или наоборот – задать скорость, которая повлияет на продолжительность движения. Здесь все, как и в реальной жизни, зависит от приоритетов.
Твоя анимация должна быть весьма убедительной, если ты хочешь научиться обманывать. Ведь именно в создании иллюзий и состоит наша профессия. Зритель обязан принять соданную тобой модель за живого мотылка, снятого на видеокамеру. Впрочем, всякое видео, в свою очередь, – такой же несомненный обман, однако оставим эти рассуждения за пределами нашего урока. Чтобы добиться правдоподобия (правдо-подобие – какое верное слово!), прими во внимание, что мотыльки, как, впрочем, и люди, имеют довольно непоследовательную траекторию движения. Именно поэтому про них говорят «порхает». При взгляде на полет мотылька не всегда понятно, куда же он, собственно говоря, пытается попасть. Увы, часто конечной точкой его порханий становится горящий фонарь. Именно такой уличный фонарь, усеянный темными пятнышками пригоревших к нему мотыльковых тел, я вижу по ночам из моего окна. Фу! И стоит ли вообще, мой друг, так уж стремиться к свету?
Но вернемся к нашей анимации. Кстати, слово «анимация» происходит от латинского animatio и означает «оживление», или «одушевление». Это наводит меня на мысль о том, что мы, подобно Всевышнему, собираемся вдохнуть душу в нашу трехмерную модель. Не правда ли, весьма самонадеянно? Да-да, и ты, мой милый Ученик, берешь на себя эту миссию! Так выполни же ее безукоризненно! Жду твоего файла!
В дополнение хотелось бы, чтобы ты поразмыслил о том, что такое «одушевление». Не грустно ли тебе оттого, что в создаваемом тобой трехмерном компьютерном мире «анимация» – всего лишь обман? Не пугает ли тебя такое положение дел? Не окажется ли вдруг, что и нас одушевили таким же ненастоящим образом? Напиши мне, что ты обо всем этом думаешь!
Г.
Александр Альтшулер: В КОРЫТЕ СИДЕЛИ ГОСТИ
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 20:42В корыте сидели гости
***
Ну что же? Время кончилось, все гарантии прошли, осталось… жизнь и не жизнь, песня и не песня, начальное и безначальное, конечное и… прыжок в пропасть, выдержка и оригинальность, после и потом, можно и нельзя и прочие словесные и бессловесные отчаяния и восторги, тишина за забором, дым из трубы, холод из щелей и отчаянное шутовство ряда и не ряда, привычного и отдельного, природы безжизненной и продолжающейся в закрутке и сомнениях, с явным желанием продолжения, искусства из ошибок, бешеной погоней за ничто, без связок и интереса с инстинктом физиологического достоинства, отряженного быть вездесущей отрыжкой животного или другого происхождения.
А теперь о другом – о встрече и не встрече, диалоге и внутреннем противлении, о безумстве укрощенном и поступке, праве и инстинкте и о зажатом и воспрянутом мире, о другой стороне решений и желаний, проступающей через охранные перегородки и никогда не явленные в чистом виде, и лишь отражения ловим мы и пугаемся соседства, как возвращения и отодвигаем его одиночеством состояний издалека и во сне, и в точке начертаний закручиваем до невозможности и…
<1995>
*** В корыте сидели гости, мир изломался бездонной чашей. Литература по значению занимает второе место после жизни. Не пачкай волну – доведет до предела. Множество людей напоминает рогатых и носатых гусениц с очками и без, маленькая улитка притворилась большой, жук воспринимает то же, что и мы в уменьшенном, но более естественном варианте. – Безумной радости я отдавала душу. – И что теперь? – Возможное всегда. – Не отклоняйся, верен одному. – И потому не верю в преднамерия. – Плыви в чужом пространстве постепенно. – Но и тогда не верен самозванцу дух, выделяющий чужую плоть. – Верни себя дороге постепенной, во встреченных не признавай друзей. – Поверхностью любимого не трогай. – И мир иной, молчание теней, и все сливается, где воля – пустота. <1995>
***
Дома, дома, домики, затихшая жизнь. Кому раскапывать это. Берешь на себя больше, чем можешь. Дурость в молчании. Освобождение в молчании и… ожидание короткое, длинное, пространное и пространственное. Зависимость в молчании и независимость в другом. Кто, где, – всегда рядом. Путь наверх, не замазаться на предстоящем. Государственное облегание. Периоды общественного пульса. Никого не кори в собственной несостоятельности.
<2005–2012>
ВСЕ ЕЩЕ БУДЕТ…
Что будет, то будет или не будет вообще, об этом знаем, не знаем, подходим и уходим, видим стену и молимся на нее, не видим других, не видим и себя, бросаемся на колени, путешествуем и стоим, и все по порядку связываемся и развязываемся, приходим и уходим, не ведаем и случай гуляет в лотерею по инертным вариантам и вдруг просыпается некто и называет себя гением, хотя ничем не отличим от других, скромно, со вкусом, в меру, в общении, взгляде, походке, в позднем и раннем, в деятельном и инертном, ищем в одном и том же, находим неподалеку, и далее, где?
Программируем будущее, отстаем от настоящего, убегаем в прошедшее заставкой нерожденного и в прострации очередности
<2005–2014>
*** Бледное тонет в голубом голубое тонет в синем синее тонет в черном черное в сером с сюртуком алым алое в белом походка щеголяет населением прячется, толпится и исчезает за закрытой дверью с необозначенным бессчетным. Синее гордится произношением черное втягивает пустоту в себя красное располагает влечением розовое горя́че зеленое в обыкновенной усталости желтое – первоцвет голубое в белом венчается и сиреневый виден цвет черное в белом и белое в черном удобно, а если наоборот – белое в черном и черное в белом проходами белькантотелом.
<2005–2014>
***
Художницкие наклонности не часто выявлены:
женщина в платке, мужчина в юбке, ребенок на диване, диван на столе, стол на стульях, стулья в унитазе, унитаз в морской раковине, раковина в рукомойнике, рукомойник в облаках, облака в передряге, передряга на кухне, кухня в портфеле, портфель в руке, рука в руке, <…> на ветру, ветер внутри, тишина снаружи, снаружи двойники, тройники, четверяки, пятерики, шестерики и обратные танцы в глянцах, глянец снаружи, снаружи – внутри, недоделанность, броский бросок, самолюбование, себястойкость – не добежать, зубоскальство в маске – пестрое одеяло, одевание до неприличия в привычном своем, для глаза сглазу, не береди по факту – распространение, задушенный вариант, любовь в бесконечности, отражение в полупустом, одновременность выявления, охрана от случайностей, порядок и тишина шума, газели – все съели, перетаскивание поверхности – слон, игрушечный комплимент, необязательность свойства, наволочка успеха, дознание за дверью, за дверью – в стакане, стакан под юбкой, юбка в коридоре, коридор на улице, улица в кустах, кусты на стекле, стекло на бумаге, бумага ой, ей ей, невеста, невежда, жена, и прочие принадлежности, неохватность, очередь, чек, банк, ссуда и время, время в кармане, на стене на небе, внутри и снаружи или не время, а остановка, передвижение, время археолога, поэта, живописца, компьютера, переводчика, таксиста; нет времени у продавца и покупателя, нет времени у денег, и нет его у нас: катастрофа – или мы на эскалаторе или… пешком в будущее или на фортепьяне из колодца или заведомо выученные слова: впереди, позади, сбоку, о искры, зажигающиеся об один кремень, треволнения, восторги, страсти не по существу. Дневное время ошибка, утреннее – вприглядку, вечернее – обвал, ночное – обнаружение, толчея, факты без фактов, воображение издалека, пугливость натуры, скомканность билета, пропуска, с наплывом и расплывом искусственных дорог, мокрого асфальта и бледных отражений, пропусков и каньонов и прочих предметов исчезающих в вихре на свою поверхность, где что-то произрастает, происходит до удивления в формах входа.
<1995>
***
<…>
Время пришло, время ушло. Торопится, торопится, останавливается, оглядывается, поворачивается на другой виток и улетает вместе с нами, куда?
А вы зовете, здороваетесь и прощаетесь, но никак не перепрыгнуть, не сказать: здравствуйте! Вот я. Мы не встречались, но я слышал о вас, я из вас расту, на земле это, а у вас? – Все так же, как и всегда, в одной орбите в одном времени. А я принес вам подарки.
– Спасибо, положи на стол, а мы идем в лес по грибы. Спасибо вам за вас. До свиданья.
Все должно изменяться, и лето и осень – ритм, для кого-то короткий, для кого-то длинный. – Как взглянуть, – сказал человек с протяженными годами. – А мы думали, не успеем. Я всегда с вами, детки, – садитесь и слушайте.
– Был Иван Грозный, был Иван-царевич, был святой Иосиф, был другой Иосиф, была Мария и Маша была, была ночная Москва, и был ночной Петербург, был Новгород ясный и был Псков среди лесов, а в глубине леса… И птица была и лось зимовал и куница и дятел и орел и грибы откуда – никто не знает и муравьи откуда – никто не знает и пауки откуда – никто не знает и лес откуда – никто не знает и человек откуда – никто не знает и сон откуда – никто не знает и озеро вспоминает и река в заботах и ты, где ты?
<1994–2005>
Публикация Галины Блейх.
Сохранена авторская пунктуация.
Михаил Вайскопф: ГОСТИНИЦА. ХЕВРОН
In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 12.02.2021 at 20:40ГОСТИНИЦА
– Какую свиную отбивную ел я на Фаворской горе! – сказал портье. – Вспомнишь – плакать хочется. Слышь, солдат, в Иерусалиме нет, видать, таких ресторанов – у вас там сплошной кошер, никакой жизни, одни ортодоксы да госслужащие. А здесь, в Галилее, народ добрый, приветливый. Ты вот на меня посмотри.
Он стоял в проеме, как веселая кариатида, подпирая косяк мохнатой рукой; подмышки благоухали деодорантом. Лицо его, оживленное мелкой асимметрией – намек на флюс, легкое косоглазие, – гармонировало с фасадом этой маленькой гостиницы, правое крыло которой сдвигалось в галилейскую полумглу, поросшую кустами. Запах цветов смешивался с его деодорантом. Сумерки настигли меня в пути, ближайший Солдатский дом находился в часе езды отсюда, в Тверии, а где тут поймаешь попутку! Номер стоил шестьдесят шекелей, но портье (отставной старшина, уважавший армию) взял с меня двадцать, пообещав уладить это дело с хозяйкой.
– У нас тут постояльцы не чета тебе – солидные люди, – похвастался он, когда мы поднимались по темной лестнице. – На днях гостил профессор, археолог из Университета Афулы, за обедом столько всего нам наплел! Сказал, совсем неподалеку, в Кфар-Нахуме, Иисус ходил пешком по воде и ловил рыбу руками. А может, гои и врут. Слышь, солдат, оказывается, кого только в нашей Галилее не было – и финикийцы, и греки, и римляне, и хрен знает кто. Это еще до арабов было. Такую погань тут расковыряли, не поверишь – каменные херы, размером с огнетушитель, только без яиц. Весь край в развалинах – красота! Хочешь – любуйся ихней Венерой или богородицей, не хочешь, посети могилы праведников, благословенной памяти. Я тебе говорю, мы люди радушные, это тебе не ваш Иерусалим.
За что он так взъелся на мой город, я так и не понял. Наверху тоже было темно, сломался выключатель, а окно в конце коридора заслонял широкий стенной шкаф, стоявший спиной ко мне – прямо у двери в мой номер. Постель, покрытая свежим бельем, симулировала девственность. На стене светилась фотография начальника генштаба (суровый берет, задумчивые глаза, усы военного цвета), а напротив рекламно синел Кинерет в фате утреннего тумана. Торшер произрастал между креслом и письменным столом, пригодным для аграрных мемуаров. На столе пузырилась зеленая пластмассовая ваза с разномастной флорой.
Снаружи к дому сползались холмы, усаженные серебряными валунами, над которыми тяжело кружилось рваное галилейское небо с подтеками заката. С приземистой оливы взлетали вороны, а поодаль, сквозь мглу, нежно розовело иудино дерево. Все это я уже видел, видел в одном из прежних странствий – и увижу еще не раз.
Приняв душ, я погасил свет и лег на кровать, до пружинных судорог заезженную туристскими парочками. Почти сразу меня обступили зыбкие, бессюжетные сны – в них, ликуя, журчала вода, светившаяся изнутри каким-то кобальтовым свечением, пахла травой и влажными камнями – вероятно, смешанный эффект душа и плаката с Галилейским морем. Кто-то бедный и безликий окликал меня – но не по имени, а как-то иначе. Зов был тихий, тревожный, ночная душа спряталась от него в явь – вскоре я проснулся.
Ветер, задрав занавеску, наотмашь бил по окну, в конусе абажура плясала лампочка, и ее тени с явственным шуршанием носились по потолку, мешаясь с бликами истлевающей предрассветной луны. Простые киббуцные очи начальника штаба сверкали сухим пистолетным блеском, усы топорщились. По полу, разливая воду, катилась пластиковая ваза с припадочным громыханием.
А за стеной с озером сквозь шум струились странные и милые голоса. Казалось, переговаривались мать с дочерью, и дочь что-то торопливо и сбивчиво рассказывала, а та перебивала ее восклицаниями, – веселое недоумение, не может быть, неужели, – и обе изнемогали от смеха. Потом я услышал, как вода лилась там в кувшин – с таким звуком, будто кувшин был каменный, и в этой воде снова плескался и расходился со стеклянным звоном летучий смех, и девушка все болтала и смеялась, и все это походило на быстрый лепет маленького римского фонтана, выбрасывающего тонкие струи в каменный бассейн с бронзовыми львятами. Я совсем не различал слов, порой они напоминали мне греческий, иногда испанский или ладино, чуть-чуть итальянский, но все это было не то, какой-то другой язык, который я, быть может, слышал в детстве – но в каком, в каком детстве мог я его слышать? Только одно слово уловил я, и это было мое собственное имя, но прозвучало оно иначе, другое, забытое мною имя, беглый контур души. Я не сразу его опознал и не успел отозваться, имя прошелестело уже так тихо и невесомо, словно его назвали напоследок, как пароль, уходя от меня в неведомый легкий путь. А потом все смолкло, и затих ветер.
В окне я увидел торопливую киноварь зари, мельхиоровые камни громоздились на холмах, как черепа бессчетной родни, как светлые кости отринутых поколений, готовые пробудиться к текучей и беспечальной жизни. Под самым окном, на голос невидимой флейты, выступали гомеровские овцы, облезлые овцы цвета хаки. Комната уже успела восстановить свою безличную гармонию, вчерашняя ваза с цветами как ни в чем не бывало стояла на письменном столе. Генеральское лицо больше не отделялось от стены, и зазывно синел Кинерет.
Внизу в вестибюле завтракали портье и хозяйка, вялая женщина в потрепанной кофте со спелыми пуговицами. Они пили кофе, отставив мизинцы.
– Садись с нами, – сказал портье, подвигая ко мне баночку йогурта и тарелку с каким-то гербарием. Хозяйка налила кофе.
– Что это у вас там за постояльцы, какие-то женщины в последней комнате справа?
– Женщины? – портье озадаченно взглянул на хозяйку, которая слизывала простоквашу с указательного пальца. – Да нет там никого. И никого быть не может.
– Но ведь я слышал голоса…
– Господи, это ж надо, – вздохнула хозяйка, сдвинув слегка брови. – Не знаю, что ты там слышал, только там нет никакой комнаты. Твой номер, крайний, угловой. Не пойму, как таких чудиков на военную службу берут.
– Погоди, ты где, собственно, служишь, парень? – привстал со стула портье. – Где твоя база? В каких ты войсках?
Не ответив, я поднял рюкзак и вышел в галилейское небо, подбитое травой и камнями. Долгая, изнурительно долгая служба досталась мне, Бог весть, когда она кончится, но я не откажусь от нее, потому что не знаю большего счастья, чем с рюкзаком за плечами и в солдатских ботинках идти по Галилее.
1981
ХЕВРОН
Холод здесь был такой, что тело на ветру стягивало бетоном, а кости казались арматурой. По ночам мы карабкались в небо по приставной лестнице и старались отогреться в дощатой караульной будке на крыше Дома Романо. В ноги там утыкалась мощная электропечь, и ее багровые спирали высвечивали похвальбу: «Здесь в этом доте я сломал целку арабке. До чего горячая пизда!» Но будка сразу перегревалась, ботинки начинали дымиться, и тогда мы выскакивали на крышу, откуда нас норовил стряхнуть ветер, и спасало только ограждение из колючей проволоки. Муэдзин на ближней мечети стонал: «Аллау-акбар!», узловатые кошки творили намаз или, потягиваясь, скребли жестяными когтями по небу. Ветер все сдувал и сдувал толстую мусульманскую луну, но та перекатывалась на новое место. Порой бубнил дождь, тоже отдававший кошатиной, и улица наливалась помойным мраком. На небе с грохотом переставляли утварь, кто-то бил в Хеврон огненным ломом, ворочая камни, – а на рассвете город приходилось отыскивать заново. Деревья группировались заново, вчерашняя улица вползала на какой-то новый, сегодняшний холм, и до казармы я добирался наощупь.
Этот сарай прятался на месте бывшего автовокзала и вместе с призраками автобусов кочевал по городу, к утру возвращаясь домой. Там мы пили кофе, отсюда сквозь ветер перебегали в столовую, если удавалось ее найти, а потом спали, пока нас не будил дежурный сержант Мордехай, которого мы прозвали Ангелом смерти. Он собрал четверых: Йосефа – домовитого столяра из Бат-Яма, кибуцника Давида, Авраама – очень начитанного студента из Южной Африки и меня. Сначала был еще с нами рижанин Боря Зиммер, бывший чемпион Латвии по боксу, но его перевели в комендатуру, и там он расхаживал по каменному двору, таращась в небо, расквадраченное колючей проволокой, или на узкие окна тюремных камер. Иногда оттуда доносилось вой и урчанье – арабы топтали стукача или наоборот, жарко любили друг друга.
Мы узнали, что Ангел смерти давно приятельствует с Йосефом, они когда-то вместе служили. В первый же день Ангел показал ему рынок, где Йоси всего за десятку купил роскошные электронные часы величиной с пепельницу, на которых было написано «Дженерал Моторс».
Мне не везло: Ангел всегда забирал его с собой на дежурство в лучшую будку Хеврона. Она стояла на крыше арабской виллы и сама у нас так и называлась – «Вилла». В ней было просторно и тепло, а не жарко, хотя ее согревали сразу две печки. Наружу выходили только для осмотра, а остальное время глазели в бинокли и тешились транзистором. Внизу жила богатая, пожилая и многодетная арабская чета, истовые мусульмане. Их распирало мнимым радушием, они угощали солдат отличным кофе – обычно присылали наверх старшего сына, угреватого балбеса, или семнадцатилетнюю дочь, рыжеволосую и шахерезадую. В казарму часто заглядывали Валид и Мансур, жандармы-друзы. Бросив свои дубинки на кровать, они угощались кофе. С Йоси они спорили о политике. Йоси голосовал за Ликуд, а они предпочитали левых социалистов или, на худой конец, Маарах.
– Во-первых, – говорил Валид, – я, как национальное меньшинство, стою за равноправие. Потому мне ближе Маарах. Мы, друзы, – те же арабы. Какая разница?
– А во-вторых, – уточнял Мансур, – при Маарахе был порядок, не то что сейчас. Теперь, при Ликуде, арабы делают что хотят, ты в него и стрельнуть не моги, если он на тебя нападет безоружный. А поди разбери в темноте, чем в тебя этот засранец кидает – камнем или гранатой. В воздух выстрелишь, и то тебя по судам затаскают. А как было при Маарахе? Вот, в 75-м тут арабы напали на людей, одной девочке глаз вырезали стеклом. Пока следователи еще не прикатили, мы их так уделали, что вспомнить приятно. Помню, из этой шоблы парень лет семнадцати был. Имя не называет. Вот, так, говорит, и запишите: «Я, – говорит, – король Хеврона». Был у нас в отделении один еврей, но крутой. Поставили мы араба раком, взял он «узи» и смазал его пару раз прикладом по яйцам, так что у того из штанов потекло. «Ну вот, – говорит, – теперь ты королева Хеврона».
– А вообще-то, – встревал Валид, – арабы вас, евреев, да еще резервистов, ни хрена не уважают. Зато как приедет один джип с друзами, так все эти вонючки ноги в руки. С вас тут на сборах какой спрос? А на нас ответственность.
Впрочем, сильнее, чем арабов, ненавидели мы еврейских поселенцев за то, что нас поставили их охранять. Их было меньше, чем нас, солдат, и, по-моему, они и так ни черта не боялись. Они селились в тех заброшенных домах, где до 1929-го жили другие евреи, такие же набожные и многочадные. Дети нынешних, чумазые, с закрученными проволочными пейсами, носились по всему Хеврону и были самой подвижной частью его и без того бродячего ландшафта.
Как бы ни ворочался и не расползался по ночам этот город, вилла всегда оставалась напротив нашей будки. Оттуда, из света, неслась тошнючая музыка, которую не могли заглушить даже кошки со своим муэдзином. Однажды, когда на заре был такой ветер, что приходилось удерживать себя за шиворот утепленного комбинезона, я увидел, как возле их дота, мощно ступая босыми ногами по железной крыше, появилась девушка с ведром и полотенцем. Она окатила голову водой из ведра. Волосы толстой рыжей струей потянулись по ветру. Она вытерла их, повернулась и ушла, громыхая ведром.
Тогда, закинув автомат за спину, я спустился по приставной лестнице и постучался в зарешеченную железную дверь. Там жила семья переселенцев из Бруклина, которая вставала очень рано. Мне открыла молодая хозяйка, в грязном переднике и платке, сдвинутом на левое ухо.
– С добрым утром, сударыня, – сказал я. – Я продрог, как собака. Не могли бы вы угостить меня чашкой кофе?
Из коридорных глубин несло старым бельем и жареной рыбой, в проеме мелькали бледные дети. Один из них, сопя, смотрел на меня без всякого любопытства. Кофе пах рыбой, пироги – подштанниками.
Хоть мы их охраняли, эти ортодоксы не жаловали нас, сионистов, да и все наше безбожное государство. Просто они хотели жить в святом Хевроне, у гробницы патриарха, в первой столице еврейского царства.
Другие, из «Стальной ермолки», нагловатые веселые парни с талмудом и автоматами, угощали нас куда охотнее. Они жили в ешиве при синагоге Праотца нашего Авраама. Заглядывая в окна, мы видели, как ихний раввин доставал огромный фолиант и со стуком вытряхивал из него на стол буквы, а остальные тут же кидались на них, переставляя по-своему. Но крыша этого праотца была самым гнусным местом во всем городе. Вообще-то она примыкала к помойке – но по утрам помойка прикидывалась рынком, а крысы – торговцами, и, наконец, внизу медленно расходились бледно-зеленые железные двери арабского кафе, и ласковый старик-левша, обутый в ботинки на босу ногу, выносил немытые стаканчики с кофе на латунном подносе.
Но до этого нужно было прожить ночь. В тамошней будке не было электричества, если, конечно, не считать полевого телефона, одетого в хаки, так что мы разводили на крыше костры из рыночных досок и пытались согреться водкой.
– Водка не поможет, – сказал в первую же ночь Давид, кибуцник. – Я зимой рыбачу на Кинерете, так чего мы только не натягиваем – и по три свитера, и куртку, и сапоги до подмышек, все равно холодно. А от выпивки только хуже. Сначала тепло, а потом еще больше мерзнешь. Но ты же из России, ты-то чего зябнешь?
– Здесь ветер, – бормотал я, прихлебывая водку из горлышка. – Ветер.
Из тьмы впереди смутно выпирала кладбищенская гора, и мусульманские надгробья на ней то зарывались в землю, то выползали из нее, то разрастались прямо в дома. Мы были совсем на виду, и оттуда, с кладбища, нас ничего не стоило подстрелить, если б у мертвецов было оружие. А позади нас громоздились разрушенные здания, где евреи жили до 29-го года, когда арабы вырезали шестьдесят девять человек. Нынешние поселенцы еще не успели эти дома отстроить, а арабы туда не въезжали, потому что боялись привидений. Иногда в каменных квадратах бывших окон зажигался свет, где-то лязгали двери, давно сорванные с петель, мелькали тени в широкополых шляпах, и можно было бы подняться по лестницам без ступеней, отогреться у хозяев в эту нескончаемую ночь, попросить у них чаю, но я не мог покинуть свой пост.
Как-то раз, когда опять дождило, невысоко над собой я увидел пожилого, усатого ангела в синей спецовке с поблекшей надписью «Фирма “Тадиран”». Выпростав руку из-под мокрого крыла, он приколачивал к небу звезду, но промахнулся, тяпнул себя по пальцу, и звезда шлепнулась в лужу, спугнув крысу. А потом на крышу, планируя, спустилось серое перо, вроде куриного.
Днем, когда к нам присоединялся Йоси, мы вчетвером патрулировали Хеврон, обходя дозором Сугубую пещеру – гробницу Авраама, Яакова, Ицхака и Сарры. Только она та пещера одна не трогалась с места, потому что остальной город вращался вокруг нее – хоть Ави и уверял, будто по данным археологии гробница и роща Мамре находились где-то совсем в другом месте. Внутри, на верхнем этаже за решетками, стояли каменные глыбы, покрытые зелеными коврами с арабскими вензелями – эти камни были надгробиями патриархов, но сами могилы находились внизу, в яме, куда арабы нас, евреев, не пускали.
А вы знаете, что здесь похоронены еще Адам и Ева? – спросил нас раввин из ешивы, когда мы, устав от кружения, курили у стены гробницы.
А где похоронен змей? – сухо спросил Давид. Но раввин не обиделся, а предложил нам надеть тфиллин, и черные ремни стянули наше тело, не давая ему распасться.
Мы спотыкались о камни, их створки внезапно расходились, и оттуда, задев нас плечом, выскакивал небритый араб в кефии. А порой камни собирались в воздухе, и тогда он бил нас гранитом. Мы отступали к стенам, заряжая автоматы резиновыми пулями, но тут приезжал Валид с Мансуром, и камни с воем разбегались по местам. Здесь все было поддельным, даже бродячие деревья – приглядевшись, я замечал цементный ствол, проступавший из-под коры, а из веток выглядывали ржавые прутья. Примелькавшийся переулок вдруг свертывался в мусорную свалку, а та, что напротив, выпирала улицей, да такой крутой, что автобусы поднимались на задние ноги и шли стоймя. Из любого в нас могли шмякнуть гранатой, но однажды, совсем наоборот, нам осторожно помахали ручкой две старшеклассницы в серых мусульманских робах.
Казалось, что времени здесь не было, оно просто свернулось в булыжник и заснуло, но тут мы узнали, что ночь на исходе.
– Еще аж целых два дня осталось, – сказал Йоси со вздохом. Он держал на коленях ботинок, заколачивая в подошву гвоздь часами от «Дженерал Моторс». – Еще два дня в этом поганом городе. Жулик на жулике сидит. А я тут влип в такую историю, в такую историю! На этой самой вилле в меня втюрилась ихняя дочка. Сначала она мне кофе носила, а потом постепенно в меня влюбилась.
– Чего ты врешь? – укоризненно сказал Ави. – Зачем ты на нее наговариваешь?
– На кой мне врать-то? Да я от нее сегодня получил письмо — в бутылке из-под кока-колы, чтобы предки не засекли.
– А что она пишет, – спросил я.
– Да хрен ее знает. По-английски она не врубается, а письмо по-арабски. Слышь, Валид, будь другом, переведи, а?
Валид протянул чашку Мансуру.
– Допей, – сказал он. – Я больше не хочу. Это моча, а не кофе.
Потом вытер руки о штаны и разгладил листок.
«Дорогой Юсуф, я полюбила тебя с первого взгляда. Но никто не должен об этом знать. Иначе меня зарежет мой старший брат. Мне здесь очень плохо. Дорогой Юсуф, умоляю тебя, забери меня отсюда и спрячь где-нибудь. Я хочу стать твоей женой. Твоя Мариам».
– Она что, совсем стебанутая? – поразился Йоси. – Куда я ее дену? У меня жена и трое детей. Мне 34 года. Что она, не может найти кого помоложе?
– Хоть красивая? – полюбопытствовал Мансур.
– Баба классная. И сиськи, и зеленые глаза. Почти блондинка. У ейного отца два магазина. Но мне-то что с ней делать? Да еще арабка. У меня семейная жизнь, дети. Ради них здоровье портишь, клиентов накалываешь. Как говорится, для детей будешь срать кубиками. Я даже не очень блядую. Зачем искать на жопу приключений?
– Здесь и не поблядуешь, – сказал Валид. – Это ж мусульманский город. Хочешь блядовать, езжай в Вифлеем. Там христианки, они, в общем, дают. А этой твоей Мариам просто приспичило трахаться. Не хочешь сам, познакомь меня с ней. Мы ее сразу утешим.
– Нет, это не по-людски, – огорчился Йоси. – Цинизм какой. Все-таки девушка влюбилась в меня, неважно, что арабка, зачем же ей жизнь портить. И потом, брат или отец ее за это зарежут.
– А так они тебя зарежут, – возразил Валид, – потому что ты еврей. А нас они не тронут.
– А во-вторых, – сказал Мансур, – надо ж совесть иметь. Что мы зря трудились, переводили? Не хочешь сам, уступи людям.
– Нет, – отмахнулся Йоси. – Я лучше напишу ответ. Это деликатное дело, я обижать ее не хочу. Я напишу, что для ее же счастья не могу увозить ее из родного дома, потому что куда ж мне ее деть.
– Хочешь, чтоб мы написали по-арабски? – предложил Мансур.
– Нет, тогда она сразу догадается, что в дело замешаны другие люди. Ави, будь другом, напиши по-английски, она поймет.
– Фрайер, – вздохнул Валид.
Ави отложил толстую книгу, которую он читал все эти дни. Я впервые увидел заголовок. Это было англо-ивритский словарь.
– Давай бумагу, – сказал он.
Ночью я вновь плясал от холода на крыше дома Романо. Сквозь облака бодались минареты, мерцала мельхиоровая луна. На вилле все так же пылал свет, но музыки не было. По крыше, шурша прохудившимися башмаками, рассеянно слонялся Йоси, видно, он совсем не чувствовал стужи. Правда, и ветер улегся.
Утром, когда Ангел смерти отовсюду собрал нас и отвел в казарму, Йоси буркнул:
– Ну вот, чуяло мое сердце. Обиделась. Прочла и с тех пор не разговаривает. Ни слова. Хоть бы взглянула в мою сторону… Знаешь что, Михаэль, будь другом, иди-ка ты завтра туда без меня. Хоть в дневную смену, да все же хоть разок отдохнешь на вилле. Ты уж извини, мне неудобно, что раньше не получалось.
Весь следующий день я провел на вилле. В будке на стене была распята 10-сантиметровая бабочка. Ангел смерти читал газету и гасил окурки в консервной банке. Радио рассуждало о политике. Еще утром старик-хозяин принес кофе на подносе. Он обвел меня добрым, лучистым взглядом. Я долго жил в Эстонии и знаю этот взгляд. Да-да, я старый, больной человек. У меня семья, доходы. И если я вас зарежу, не на кого будет оставить хозяйство, а в я тюрьме захвораю и помру. Потом на крышу поднялась Мариам. У нее были зеленые глаза, длинные, рыжей воды, волосы. Но кожа была плохая, обычная арабская кожа, толстая и нечистая, как мостовая. Спускаясь по лестнице, она напевала, ритмично встряхивая тяжелым крупом. На третий раз она спросила меня по-английски, как меня зовут, и уже перед самым нашим уходом, когда у нас кончилось курево, принесла из лавки пачку сигарет и арабские спички с тремя коронами.
– Смотри-ка, – сказал мне Ави, когда мы паковали вещи, и казарма на глазах угасала. – В «Маариве» какой-то профессор пишет, что хевронские арабы в антропологическом отношении очень близки к евреям периода Иудейской войны. Это ж надо, какая пакость!
Он пустился было в рассуждения, но тут появился Боря Зиммер. Он влетел, оттолкнув в дверях Валида, взмахнул забинтованной рукой, а другой, неповрежденной, достал бутылку и рявкнул:
– Мишка, давай выпьем! Последний день!
– Что у тебя с рукой?
– Вот черт, незадача, – омрачился Зиммер. – Понимаешь, мы тут сцапали целую кодлу этих, которые камни бросают и все такое. А уже в комендатуре один вырвался и бежать, да прямо на меня!
– Ну?
– Ну я ему встречный и врезал. Только по челюсти побоялся – еще сломаю, думаю, хлопот не оберешься, компенсацию придется платить. Дал ему в лоб, а он с копыт. Вот кулак и опух. Ну и хрен с ним. – И добавил на иврите, обращаясь к Йоси и Валиду: – Ничего, рука-то правая. А я все равно левша. Как тот араб в кафе у Синагоги Авраама.
– С чего это ты взял, что он левша? – удивился Валид.
– Да он кофе всегда левой рукой подает.
И тут Валид засмеялся. Он смеялся хрипло, с гавканьем и хрюканьем, смеялся гортанно, словно что-то рассказывал по-арабски, а отсмеявшись, сказал:
– Никакой он не левша. Мне он подает кофе всегда правой рукой. А вам всегда левой. Потому что левую руку арабы презирают, они ею подтираются.
– Ну и город, – огорчился Йоси.
– А во-вторых, – послышалось за дверью, – я ему так прямо и сказал: служи я в Рамалле, я бы уж давно стал прапором (тут дверь отворилась, и вошел Мансур с Ангелом смерти), а не сидел бы еще в сержантах в этом вашем Хевроне.
– Ну и город, – сказал ему Зиммер. Здоровой рукой он достал пачку сигарет, я поднес ему спичку.
– Слышь, Мансур, – я протянул ему скомканный листок из спичечного коробка, – не можешь ли перевести?
– Погоди, – сказал он, – знакомый почерк. – Ага, «Дорогой Михаэль, я полюбила тебя с первого взгляда. Но никто не должен об этом знать. Иначе меня зарежет мой старший брат…»
1988
:
ДВОЕТОЧИЕ: 