СКАЧАТЬ «ТОЧКУ, ТОЧКУ, ЗАПЯТУЮ» №1

Моллюск влачит
свой дом-могилу,
и утроба матери –
ракушка гроба.

Подол платья –
долина члена.
Поднять платье –
ворота чрева.

Стихотворенье ручной работы –
не то стихотворенье, что говорят
люди, а то, что возносит в хаос
моя большая вилка

из «было», из «есть», из «будет».
То, что поднимается из нутра.
В конце концов, уж нет.

И то, что избегает вилки и видно
изо дня в день. Например,
выбросили

сгоревшую алюминиевую кастрюлю.
Дома сказали:
Не хотим ее видеть.
И впрямь, бедняга,

что стояла со мной. Что выстояла со мной кипяченье
и очищенье, огонь и воду,
булькающую на газу.

На его индифферентном глазу.
На глазу дурном и зеленом.
А чтобы кофе был горячим,
Газ, стоит забыть его погасить.

Случилось, что пошел я во двор «Адассы»
в Тель-Авиве получить результаты анализа.
Двор, полный забинтованных больных. И встретил
Двору Стави. Спросил: «Вместо поездки к морю?»
Ответила мне: «И это море».

Случилось, что Макс Брод зашел
к Францу Кафке и застал его пишущим.
Спрсил его: «Что ты пишешь, Франц?»
Ответил: «Я пока что пишу».

Случилось, что землячку из Краснистава увидел я во Нве-Шаанане
в Тель-Авиве. «Я весь вовне». – «Вернись домой и жив будешь!»- воскликнула.
И эту женщину я
ввел в стихотворенье ручной работы, потому что
это стихотворенье ручной работы не имеет конца.

ВЛАДЫКА ПОКОЯ

Я не за тем пришел, чтоб рассказывать тыщу ночей
о свете и солнце сквозь ставниночи.
Я был на месте и ко мне пришел свет
сквозь светсолнца ночи.

Своими глазами я видел звездную сыпь,
пожирающую звезду. Сверхъестественное,
что-то извне,
раздувало ее шелушащееся свеченье.

Владыко покоя
с конца мирозданья.
Что ж это – утро
или «глатт» утро.

Владыко покоя, возьму я свой посох.
Что ж это – утро
или олух утра.

Владыко покоя, свой посох возьму я.
Я только взял,
не знал покоя,

закружился, извертелся
посох на брюхе
своем деревянном.

Это было – поруганье
покоя.
Он знал, что такое
покой.

Владыко покоя
из мрака,
что ж это – посох ночи
или шмосох ночи.

Владыко покоя из ночи,
что ж это – ночь
или дрек ночи.

Владыко покоя
из седалища ночи,
что ж это – жэ ночи
или хер ночи.

Владыко покоя
из хвоста ночи,
что ж это – тухэс ночи
или хер, хер.

Владыко покоя
из паники,
что ж я – биться перестану
или я тебя достану.

Владыко покоя,
голубчик, прибежище.
Воссмердевший ночи
или штинкер, вонючка ночи.

Владыко покоя, голубчик,
владыко покоя из убежища ночи,
я простерт пред тобою, милосердия
дураку ночи, он дрек ночи, грязь ночи.

Владыко покоя,
обосрусь
да подотрусь,
да почищусь,
да поброюсь,
да помоюсь, да и пойду с тобою.

ДА БУДЕТ В КАЙФ

— Я сержусь на тебя и люблю тебя.
— Я сержусь на тебя и хвалю тебя.
— Почему ты сердишься на меня?
— Ты сказал.

— Я сказал, чтобы быть причастным,
не быть фраером и чевихой не быть.
Да будет тебе в кайф природа,
сотворившая тебя.

я оставил страну. я оставил язык. я оставил народ.
я оставил город. я оставил перельмутеров евреев.
оставил их язык.
я оставил отца, я оставил мать, я оставил братьев и сестру.
пошел я в землю страны израиля тель-авивскую и взял язык
еврейский тель-авиврейский.

Сам уход – это точка.
Уход не вернуть.
После ухода всегда следует почто
меня оставил. И нет конца словам.
Они возвращаются ко мне словно росы пчел,
сверкают словно капли ос на восходе над простором реки.
Разве я взял чью-то землю?
И кто вернет мне землю Краснистава?

ИЗ ИНТЕРВЬЮ

Илит ЙЕШУРУН: Как ты приходишь к стихотворению?
Авот ЙЕШУРУН: Я никогда не прихожу к стихотворению. К шумам и содроганиям я прихожу, к расцарапанным и разбитым словам. Пока приближается кость (существительное) к кости (существительному), разлом к разлому, и слова составляют фразы, а фразы — стихотворе¬ние. Я не знаю, как взять чернила и ручку и написать стихотворение.
Я думаю, что иногда человек покинут самим собой, лишен уверенности в себе, связей с окружающим миром, и он жаждет соединиться с собой. Я не сказал уединиться — соединиться с собой. Когда он воссоединен, он сразу же достигает первичного пейзажа своей жизни — детства. И источник этой жизни связан с чем-то возвышенным, исчезнувшим. Ребенок в нужде. У ребенка нет надежды. Ребенок — это горькие слезы. Исходя из этого, ты начинаешь говорить об этом сло¬вами. Ты начинаешь писать строчки. Ясно, что потом все переменишь или напишешь другие строчки, но то что есть в одной строке — есть в стихотворении. Стихотворение уже содержится в первой строке, в ее сущности. В одном слове первой строки уже есть все волшебство, тот радий, облучающий все стихотворение. И от этой моторности, и от этих ускорителей приходишь к разным оборотам, будто бы не связан¬ным, но всякое слово — стихотворение, может быть, в иной форме, может большей, может меньшей, но большей ли, меньшей ли — не разберешь, прежде чем не минут годы. До сего момента я не уверен, была ли формулировка, выбранная для определенного стихотворения, наиболее правильной. Стихотворение пошло согласно своей динамике, пока все строфы не осуществили постройку, какую ни на есть.
Человек постоянно пишет стихотворение. Середина стихотворения — также и начало. Ты пишешь. Что ты пишешь, ты пишешь. У тебя ничего нет. Ткани нет. Ты начинаешь делать себе костюм. Ты не зна¬ешь, из чего начнешь шить. Ты должен снять мерку. Портной, какую мерку снимает с тебя? Меру строки, длину строки. Пока ты доберешь¬ся до строки. Ты пишешь строку. Строка — это уже стихотворение. В общем-то, человек не пишет длинное стихотворение. Он пишет одну строку. Эта одна строка приводит его к борьбе с удручающим, покуда не успокоится, пока не излечится от него на мгновение и не прекратит писать, но не закончит. Никто не закончил. Ни Шекспир, ни Гете, ни Альтерман, ни Бялик. Он пишет и пишет, и шьет костюм по этой строке. Вторая строка пишется по первой. Та же мера. И все, что про¬исходит с тобой на протяжении жизни между написанием первой и второй строки, все, что случается с тобой в твоей жизни и в мире, если ты чувствуешь мир и ответствен за него, входит и мешает тебе, и запутывает тебя, и тяготит тебя, и угнетает тебя, входит в поиски вто¬рой строки. После второй строки ты должен заполнить еще две строч¬ки, если минимум ты хочешь сделать строфу, а четыре строки — это строфа стихотворения. Если у тебя есть четыре строки — у тебя есть строение. Вторая строка ищет третью. С этого момента та жизнь, что вошла в твою жизнь, жизнь стихотворения, подвержена влиянию твоей личной жизни, все, что случится с тобой, присоединяется к поискам третьей строки, оттого так отличается первая строка от третьей. Три мира, но не разные. Они — один мир одного человека. Ты не пишешь стихотворение ради стихотворения. Есть только одна строка, и после большое сражение за вторую строчку, и как сделать третью, и как сде¬лать четвертую. Почему бы тебе не сделать шесть строк в строфе? По¬тому что тебе кажется, что это минимум. Потом ты борешься, чтобы достичь другой звезды — написать следующие четыре строки. Это сов¬сем другая звезда, но принадлежащая той же галактике. Ты обязан сделать вторую строфу, которая будет соотноситься с первой, ты отве¬чаешь за организацию. За строение. У него есть крыша, четыре стены, пол, в нем есть жизнь. Есть человек внутри или нет, но в закрытой комнате есть жизнь. Живет там человек или не живет, но если он зайдет в эту комнату, в эти четыре стены, то найдет там жизнь. Поче¬му? Не знаю почему. Нет никакой надписи — кто здесь живет. Комната — это жизнь. Есть мыши или нет мышей. Есть мухи или нет мух. Комната с четырьмя стенами — это жизнь. Это стихотворение. Это пример того, что я хотел тебе сказать. Что создание стихотворения — это образ жизни человека. То, что происходит в жизни человека — это его стихотворение.
И.Й: Предположим на мгновение, что стихотворение «о чем-то» что оно «на тему»; эта тема заложена в нем изначально?
А.Й: По-моему, нет настоящего стихотворения на тему. Стихотворе¬ние — это тело, окутанное душой, тема, окутанная стихотворением. Стихотворение растворяет необходимость в теме. Это происходит так: после того, как ты пишешь стихотворение, ты видишь, что оно получи¬ло свою пищу с другой стороны, о которой ты не подозревал. То, что ты приготовил ему поесть — не потребовалось. Оно съело свою пищу не из-за того, что чуралось того, что ты для него приготовил, просто у него не было потребности. Так ты спрашиваешь: «Нет ли темы в твоих стихах?» Есть темы, но само стихотворение определяет их согласно ли¬нии его жизни. Тема не рождается на мгновение, но не рождается и на долгое время, она тема на какое-то время, и в течение времени стихо¬творение поглощает потребность в теме, и тема сжигает себя сама. Стихотворение говорит: Луз мир, оставь меня, я уж позабочусь о теме, и все будет в порядке, если я буду здесь — в теме не будет нужды, если же будет нужда в теме — меня здесь не будет.
Мне остается только беспокойство и необходимость быть самим собой. Тогда я нахожу себя.
И.Й: Случается ли, что стихотворение приводит тебя к написанию того, что сначала не намеревался писать, и отторгает то, что думал сказать?
А.Й: Я не собираюсь писать то, что намеревался. Я собирался писать то, что нащупывают во сне.
И.Й: Состояние души, обнажившееся в стихотворении, таково, каким ты знал его, когда приступал к писанию?
А.Й: Я нахожусь в состоянии постоянной горячки, перманентного жара. Не изменяюсь. Есть многое, что приносит человеку жизненные услады: для меня они существуют, но отбрасываются, забываются, когда пробуждается вопрос о моей сущности, о моем человеческом положении. И все, что я тебе отвечаю, все, о чем я спрашиваю, коррек¬тируется моим внутренним состоянием. Я готов рыдать всякую мину¬ту, как шлюха, всегда говорящая «да». Таков я. О чем? О том, что случилось со мной, что плачет во мне. О том, что не ответил ни на одну просьбу и мольбу дорогих мне людей, которых не забуду, а они пошли на смерть, и кто знает, о чем думали в мгновение смерти, когда даже мгновение свободной от всего смерти я не дал им прожить сво¬бодно. Все это наполняет мою жизнь. Все это я. Вопрос не в том, что человек иногда грустит, да это и не вопрос грусти. Это постоянный жар. Не с кем говорить, кроме того, которому нечего тебе дать, потому что у него ничего нет. Я не мучаюсь этим, я знаю, что таково мое положение. С определенного момента это началось. Тонко, потом более ясно, утолщаясь и утолщаясь, захватывает все большие территории, пока не переполняет меня. Все пространство залито тем самым «что». Я не грустный человек, у меня есть все, но я не частный человек. Человек желаний, который должен их выполнять. Я — «что», а не «кто».
Стихотворение привыкло быть стихотворением. Привыкло к своему хорошему удобному положению, и не удобному, и не хорошему, трагическому иногда — быть стихотворением. Но привычка быть сти¬хотворением сама по себе против стихотворения: это антистихотворе¬ние. Потому что стихотворение приносит новое, что не было известно и прочувствовано человеком. И не появляется, чтобы выразить извест¬ное состояние — любовь, верность, смерть. Стихотворение, не знаю чье, не знаю, где живет мой ангел, где живет «что», где живет «кто». О чем говорит чистая лирика? О состоянии. О чем состояние? Стихотворе¬ние должно принести с собой себя само и состояние себя самого. И состояние, приведшее к нему, к стихотворению. Кто оно — состояние, приведшее к стихотворению? Стихотворение привыкло, что состояние это называется любовь, тоска, преданность, это привыкание, эта привычка умертвила стихотворение. Мои стихи не такие. Ни одно стихотворение не свободно от того, чтобы быть «о».
О чем и о ком. Каждое стихотворение должно быть о чем-то, и кто может понять, что поэзия ни о чем. И если «что», то что это «что». И если «кто», то кто это «кто». Что значит состояние души. Человек, вставший утром, начинает быть состоянием души. То, что я не пости¬гаю ничего другого, сокрушает меня. Я под этой подошвой. Однажды наступила подошва и уже убрана не будет. И не придет избавление. Избавление — это поругание. Так как оно не может прийти — невозможно избавление. Чем больше беда, тем больше я люблю мир. Чем больше измена, тем больше я люблю. Без меня нет этой подметки, есть просто подметка. А стихотворение? Нет стихотворения. То, что написано — это не стихотворение. Может быть, Сапфо с Лесбоса еще не знала, что такое стихотворение.
И.И: Как бы ты охарактеризовал систему своих отношений со словами во время писания?
А.И: Если есть несколько слов, которым суждено, что я влюблюсь в них, то они не знают, что значит спать спокойно, есть спокойно, они не раздеваются, они всегда одеты, спят в одежде, они никогда не уверены, что их не переведут за ночь с кровати на кровать, может, лягут спать в одном месте, а закончат ночь — в другом. Ни одно не знает, где его постель. Отчего? Оттого, что человеческий мозг искрив¬лен, не только это — мозг поэта искривлен семикратно. Он ищет себя в словах, и слово, которое он любит, он не покидает. Когда он отправ¬ляется на поиски, он берет это слово с собой, «может, посидишь тут, может, тут тебе будет удобнее, может, тут у тебя будет сосед получше», перемещает, перемещает.
И.И: Как бы ты охарактеризовал свой иврит?
А.Й: Мой иврит — это человек, не язык. А если язык, так есть у меня очень много счетов, долгов и обязательств. Я должен ивриту очень много денег, которые не возвратил. Мой иврит — это человек. […] Мой иврит — это человек, живущий здесь, в Израиле, в это время, так, как он обязан жить, потому что «проживает» эту обязанность. Это не иврит, это идиш, это польский, это и иврит, все, что я собрал по дороге. Элемента идиша мне очень недостает. Дыра в душе, оттого, что я не пишу на идиш, оттого, что нет у меня идиш. Она заполняется всякими обломками, способами выражения, точками, значками, чтобы успокоить это обвинение в недостаточности выражения. Может быть, это не иврит, может быть, это человек, живущий здесь и идущий по улице. Я думаю, что мой иврит в полном порядке, он не трагичен, он — язык. Он выражает себя. Он не заигрывает с понятностью. Но неважно. Он может появляться в обществе. Он одет, и ему есть, что сказать.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

* * *
в начале августа
завидую всему июлю.
соблазн доступный —
дослать лишь в патронник пулю.

затвор чирикнет
воробьем сирийским.
под языком, конечно,
нет ириски.

но пасть наполнится
слюною сладкой.
мрак повиснет
над нашей палаткой.

луна безобразную
рожу скорчит.
и упадет за бугор.
там трактат «О порче»

будут долбать по строчке
забытые поселенцы.
пот с ума вытирая
ни тряпочкой, ни полотенцем.

бородищей дикорастущей
с корнями в ручьях Хермона.
(ни хера не поймут,
как и требует буква Закона.)

а свинья, кабан, сиречь,
захрюкает на границе.
ощущая шашлык,
голубые засветятся лица.

андрогенов из штаба ООН
за соседним оврагом.
и звезда упадет.
или выпадет медная фляга.

из на лифчик пародии
глупой моей портупеи.
пронесется в пыли,
на изгибе пути свирепея,

экспонатный скелетик
патрульного джипа.
оставляя на память
лишь харю недобрую типа,

что приклеен на час
к пулемету жевачкой.
указательный палец
поманит собачку.

та послушно вильнет
жестким черным обрубком.
и коротким огнем
уравняет волшебная трубка

все дни лета, патруль с дорогой
овраг с ООНом,
сирийца с птичкой, луну с жевачкой,
свинью с Хермоном.

* * *
После коктейля кошмарного,
в коем треть бренди, две трети пиво,
Абу Ясир, коллега мой, ожил.
Он расцветает как слива,
Санта-Роза, царица сортов.
Перламутровым майским мерцаньем
озаряются скулы его, украшая
ночную долину. Инь-яни
проступают в блудливых зрачках
и резвятся по кругу.
Черный живчик за белым
никак не угонится. Другу
Абу Ясиру явно не нравится
этот процесс оживленья.
Он за рацию держится,
чтоб не упасть на колени.
Арахмудин ва масмуах —
подобное что-то такое
он в коробочку черную,
смерти подобную, ноет,
проклиная жену, государство,
Баптиста Ивана,
серых змей, город Наблус
и букву Корана.
Он восходит на черные пики
такие Парнаса,
что уже не достанут его
ангелята с мечами Хамаса.
Абу Ясиру там хорошо
и спускаться не будет он к прозе.
Полный грусти и мудрости взгляд
посылает в кусты, где бульдозер
свой причал меж побегов каперсника
три, может больше, недели
оставлять не желает.
И пыльное это изделье
есть не просто объект сторожения,
слабый источник дохода,
но воронка, в которую
смерть и любовь, и свободу
затянуло навек —
до конца бесконечного лета.
Вот и нет Абу Ясира больше
однодневного в мае поэта.
Впрочем, что нам рыдать,
мы сидим на своей половине
и гадаем весь день,
из чего в предрассветной долине
образуется пар, покрывающий
склоны туманом.
И с ума мы не можем сойти,
потому что, наверное, рано.

* * *
Кишащая змеями
духами
богатырями
пророками
комарами
анисом
каперсником
ланями
осами пылью великанами и прочая
долина еще и солнце в себя всосала.
Бригадир по имени Шуки Дуду Шмулик
Нури Рами и прочая уже запустил чесало
по локоть в пруды лиловые братьев Левис.
Так ловись и ловись, лосось, идя на нерест.
Благословенно будь застывшее выраженье
параксизма ловитвы над золотым украшеньем
в виде толстой лапы пятипалой.
Вот висела твоя звезда и упала.
Волосатый сумрак закрыл долину —
то ли грудь праотца, то ли на морде щетина.
Бригада с лиан спустилась, залопотала.
Вот висела твоя звезда и упала.
И не ты, и не ты загадал желанье;
так и сиди в долине своей, где духи да лани,
да каперсник, да пара дурных пророков.
Вот сиди и смотри на звезду на цветную Морокко,
Курдистана, России, Алжира, семьи народов.
Не тебе весь бетон этот, сваи… Таких уродов
золотой не отметят лапой, не примут в стаю.
Без тебя, дорогой, лишь долина твоя пустая.
Так сиди и гляди, или этого тоже мало?
Вот висела твоя звезда и туда же упала.

* * *
                                                Брагинскому-Белкиной

Руки дрожат (впрочем, и мы — не в Мацесте).
Раздражает и то, что луна не стоит на месте.
А значит, и время проходит, и кофе стынет,
Уголь мутнеет, и рядом уже пустыня,
Та, в которой наш склеп, пантеон фамильный —
На ступенях обкуренный сторож. И червь наргильный
От губы простуженной тянется к медной вазе,
Как само совершенство причинно-следственной связи.
…Как погано и то, что нельзя задержать дыханье
До утра, до кофейных разводов в стакане,
По которым предсказано все: и тюрьма, и дорога,
И любовь, и война, и жена, и тревога —
В общем, братская, дружная, в целом, могила
В той пустыне, где папа — финджан и мама — наргила.

ALBO DIES NOTANDA LAPILLO*
(*День, отмеченный белым камнем)

ИЗ АЛЬБОМА ЛЮБОВНОГО,
найденного на одном из перекрестков в Вади-Ара

Альбом сей лежал на белом камне, само собой.

ПОСВЯЩЕНИЕ

В одна тысяча лохматом приснилось: зуб, что под глазом,
Раскрошился и выпал. То есть, выплюнут был. Маразм,
Бред, конечно, но на бессонье и эта лажа
Сном покажется цельным, вещим даже.
Fatum плюс ежедневное ковыряние, копание,
Самобурение, как в носу. Знать заранее,
Натощак, небось, наглотался бы таблеток,
Добился бы равновесия нервных клеток
С бессовестной раскарякой Умм-Аль-Фахм
(Которую не сковырнуть ни мором, ни трахом),
Прежде чем выплюнуть в снег (2 грамма)
Свой подглазный иерусалимский мрамор.
О, родная! Не слишком ли это сладко
Любить тебя в ожидании крушенья порядка,
В рамках расписания ежедневной смерти,
В хвостах павлиньих from shop Либерти;
Оные тоже приметы чего-то плохого —
То ли троянских будней, то ли синдрома Йова,
То ли очередной измены с Умм-Аль-Фахм
(Которую, помнишь? не взять ни мором, ни трахом);
Ах, валяется она, грязная, за лощиной Ара;
Дура шомронска до хрен карельский — ну чем не пара!
Но тебе, родная, одной только в этой неровной
Ситуации посвящаю нижележащий альбом любовный.

CANIS A NON CANENDO*
(*Собака не от слова «петь»)

Вой, собака забугорная, вой, певунья.
Но не светит, не будет тебе полнолунья.
Тем, что есть (а что есть — оно и свято)
Обойдешься — ущербным, косым, рогатым.
Все равно ведь не будешь страдать и каяться.
А кожа его — шелковистей, чем у китайца.
Даже, если он тебя, как водится, и обманет
(Прячет и фигу, и нож в кармане),
Все равно сохранится гаремная скука,
«…A non canendo» да имя сука,
Да звезда двойная в хвосте Большой urs’ы,
И бедные, несчастные природные ресурсы.
Холмами, как сиськами сексопильными, сжаты,
Они, бесплодные, ни в чем не виноваты.
Хотя бы в том, что уже никогда не быть полнолунью,
Как и в том, что собака не есть певунья.

* * *
Девятнадцатого ма*** тысяча девятьсот девяносто шестого го***
Была разыграна очередная дженинско-всемирная партия го.
Итого: полное двусторонее поражение,
Ибо белый камень попал в окружение,
В чадры объятие с четырех сторон.
И остался холоден, чем и нанес урон
Противнику, в ласке обделенному, хилому.
Что же день уготовит камню белому,
Телу милому, парню надгробному, душе его?
По предварительным подсчетам — ***во.

Вот и в наших обителях проповедников,
Занюханных пророками заповедниках,
Анемоны рвать запрещается,
Они, анемичные, законом охраняются,
Ибо тонких лепестков от стебля отчленение
Суть извращение, подобное малолетних растлению.
Но, увы, девятнадцатого ма***
По бедру холма сходящие сошли с ума
И башмаком, уже не пыльным, а просто грязным,
Растоптали цветочки, тычинки-пестики разны…
Разбросали по склону пустые гильзы,
Заглянули в пещеру — оттуда вылезли
С идиотским выражением счастья и трупом,
И опять — по лиловым, по алым. Тупо
Труп созерцает надругательство над природой,
Молчит и разлагается под влиянием моды
Дурной. Так проиграна партия в го
Девятнадцатого ма*** тысяча девятьсот девяносто шестого го***.
В этом безобразии мы узрели симптомы древней
Болезни любезной, секретной; говорят, сам Ли Бо
Проиграл ее. Название впишешь сама: ***.

* * *
Не черкешенки, но не менее восточной
полированной штучки губы не вкусные, верно,
все равно, что жевать лист оливковый жесткий.
И вообще, на них не обсохла «матерна».

Так что не рассказывай про разных про серн и газелей,
а глаз можешь закатывать томно, если тебе так угодно, —
просто так и останется. Что же касается «лебяжей шеи»,
можешь вспомнить, чем завершаются лапки околоводных.

А впрочем, иди, и служи и блядуй, подпоручик,
офицер белой гвардии с голубой прожилкой.
Поверь, и тебя подцепит какая-то дура,
Если не пуля, то макинтошных курсов заочных училка.

Не отвлекай меня от мыслей, сопряженных с либидо,
с латинской грамматикой, в которой больше телом,
чем в твоих симито-хамитских антилопах и павах,
прорисован стан походный и ум ушедший
в день, отмеченный камнем белым.

1.

В ночи черепа
он внезапно открывает,
что родился.
Тяжелое мгновенье.

С тех пор он очень озабочен. Он думает,
что он думает, что
и он крутится, крутится:
где выход?

Если бы в неком мире существовали вещи,
он бы, конечно, очень их любил.
Всем имена бы дал.
Например, такое имя: мозг.
Это я: мозг; он – это Я [и никто другой].

С тех пор, как он изгнан, ему кажется,
что можно было бы обрести покой.

2.
Как одолеть тьму?
Мозг носится один над бездною.
Но теперь пробиваются в лобной кости
две глубокие раны: глаза –
глаза доносят ему
о мире: ведь здесь перед ним простирается
законченный и плотный мир,
и мозг носится лишь
в метре шестидесяти сантиметрах над уровнем пола!
Но сейчас, когда ему всё известно, его преследует ужасный страх высоты:
метр шестьдесят!
Один над бездною.

3.
Гнездится в нём опасение,
что во всём мире черепа
кроме него нет больше мозга.

Потом новое опасение:
Что тьмы и тьмы мозгов заточены в нём,
в страшной тесноте,
и они отпочковываются от него, предают его изнутри,
венчают его.

И он не знает, какое из двух зол
меньшее.

4.
Верно, он некрасив, но
он обладает интересной наружностью:
слегка маслянистые, скользящие
серо-белые извилины.
Седые кудри в черепе?
Нет, мозг не похож
ни на что в мире, разве что
на тонкую кишку.

5.
Это – гора. Это – женщина.
Но мозг сразу истолкует:
не гора. Перевёрнутая долина.
Не женщина. Прикидывающиеся тело и конечности.
Только лихорадка каверн,
сладострастно атакующая кровь, не вызывает сомнения.

6.
Мозг находит себе друга. Такого же замкнутого, как он.
Они оба радиолюбители,
и на досуге транслируют друг другу
с чердака.
Мозг, к примеру, спрашивает:
У тебя есть выводы? Сигнальные центры?
Шестьсот миллионов клеток памяти?
И как ты себя чувствуешь в своей черепной коробке, мозг?
Иногда он пытается острить:
Что у тебя слышно?
Что у тебя видно, мозг?
Что у тебя нынче испробовано и унюхано?
(и ведь знает, что шестое чувство
как раз и есть самое главное из его чувств!)
Но его друг раздражается:
Прошу тебя, мозг, не пудри мне мозги.
С течением времени он, действительно, с ним сдружился,
и он доверяет ему теперь даже откровенно личные проблемы:
Послушай-ка, ты умеешь забывать?

7.
Среди прочих его страхов: иероглифы
всё ещё не стёрлись с него.
Он извилистый мозг усопшего фараона.
И фараон ещё не готов:
прежде, чем набальзамировать,
буравят обе его ноздри
и вытягивают через них
остывший мозг

8.
Я очутился в сумрачном лесу,
Земную жизнь пройдя до половины,
В чаще сосудов сам я и мой суд,
И между ними кровь во тьме долины
Пробила путь и хлынула в проём,
Моя хозяйка, кровь, моя рабыня.
Зачем я говорил. Кому. Я не о том.
Ведь я не это вам хотел сказать.
Алло? Кто там? Кто слушает? Приём?

9.
Внутренние сосуды головы достигают переднего отдела мозга, и от них ветвятся сосуды переднего и заднего отделов – всех трёх. В оболочке мозга, несмотря на то, что она очень тонка (очень), сосредоточено большинство нейронов нервной системы: у человека примерно 10 миллиардов. Мозг – орган времени. Собака, у которой удалён большой мозг, ещё способна прожить какое-то время, но только в настоящем. Всё собачье прошлое немедленно гаснет. Собачье будущее уже не существует.

Мозг зевает: он растерян от избытка славы.
Эти чудесные буквы! Кто их изобрёл?
Мозг.
А бумагу? Мозг.
А меня?
Но мозг уже научился защищаться
от подобных нападок.
Он подаёт знак: Да будет мрак!
И сразу
пальцы закрывают
энциклопедию.

10.
Чей страх, если руки – мои? Мой, мой.
Чей острый нож, чьи сосуды? Мои, мои.
Чья кровь, бегущая рекой?

11.
Он хочет быть верным
лишь себе,
быть чистым и пустым,
пустым от памяти как зеркало.

12.
Он – Луна, оба полушария которой
навеки погружены во мрак.

13.
Мозг считает
секунды на пути от одной звезды до другой.
годы на пути от одной песчинки до другой.
Световые годы на самом длинном пути: к мозгу.

14.
Звёздный час. Он слегка балуется
мыслями. К примеру, о том,
что в некой туманности
звёздной на Млечном пути
выход, конечно, можно найти,
пока что закрытый, но его – целиком.
Как пожелает – завтра или потом
тюремной одежды серый ком
сбросит и в тонкой скорлупке ореха
выйдет, отчалит, достигнет – царьком –
к гроздьям миров бесконечных влеком.

15.
Мозг шарит вокруг себя: он окружён.
Череп не убежище.
По лабиринту петляет
лабиринт.
Мозг сейчас огромен: серое облако,
очень тяжёлое. В облачной пасти
застряла кривая молния. Ни выплюнуть, ни проглотить.

Минутку-минутку – мозг слышит, как он
тикает: минутку-минутку.
Взрыв времён?
Он к этому был совсем не готов.

Но мозг моментально встряхивается,
И вопрос решён: я – только сон.

16.
Мозг принимает сигналы
c огромных расстояний.
В космосе из глубины тёмных лет,
до него доходит живой код,
другой мир вещает непрерывно, как он,
Неустанно, как он, неразумно
— – сердце?

17.
Мозг удовлетворённо исследует свои центры и рубежи:
речевой центр, центр лжи,
центр памяти
(семьдесят один счётчик, по меньшей мере, и все разных лет)
особый болевой центр – —
вдруг
(извините, кто говорит? Кто там?
он теряется перед сокрушительной вестью:
существует скрытый круг,
чей центр в любом месте,
а периметра нет нигде,
центр такой близкий, что никогда
он его не сможет увидеть.

18.
Он уже провидит грядущее:
он расстанется медленно, неохотно
И слегка впопыхах, отрясая прах.
Первым
оставляет его страх
и исчезает.
После этого он готов освободиться от насмешки,
от шутливости,
от игры слов.
Затем отпадают его догадки.
Он ещё мешкает: ведь было здесь что-то
очень близкое, угнетающее. Что это было – —

Потом уже не требуется вспоминать, нет.
Потом он забыт
и он свет.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

СЧАСТЛИВЫЙ ПОЭТ

Высоко, высоко вознесся памятник счастливому поэту,
стопы застыли на камне,
в деснице – стило из корунда инкрустировано аметистом,
шуйца сжала две малахитовых скрижали,
в глазах сверкают сапфиры, достигая сини небосвода.

Как прекрасен поэт! – год за годом
слышатся оды участниц ЛИТО из института изучения пустыни в Сде-Бокере, –
и как он счастлив!

Почему бы и тебе не уподобиться счастливому поэту? –
шепнет украдкой измученная бедуинка пылающему в лихорадке сыну,
требующему сладкую воду с финиковым медом.
Ей еще надо расшить алым цветом полдюжины черных нарядов
для изысканных дам и отправить в бутики «Орнамент»,
а пальцы распухли от игольных уколов.

И трудящиеся на рудниках Тимны, безысходно гнущие спины,
иной раз почувствуют дуновение свежего ветра в жаркую погоду:
«Это дыхание счастливого поэта!» –
радостно воскликнут и, возвращаясь к работе, истекая потом,
подмигнут друг другу светом фонарей на касках.

«Вотпамятниксчастливомупоэту!» –
провозгласят со скучающей важностью экскурсоводы, гонящиеся за длинным рублем,
взимая сикль серебром со сходящих по автобусным ступеням
(не погнушаются и иностранной валютой).

«Йо-хо-хо, счастливый поэт!» –
возвеселятся ныряльщики, погружаясь в воды Соломонова залива,
когда овладеет ими смеховое безумие в опьянении глубью.
Не ведомо им, что последний баллон с кислородом вот-вот взорвет зеркало моря.

«Прольем нашу кровь в пески Родины, удобрим их нашим туком,
по словам счастливого поэта!» –
проревет главнокомандующий Диким Югом на церемонии принятия присяги
у новобранцев. Над ними – гора.
В руках горят факелы, горла охрипли от криков «Ура!»

Высоко, высоко вознесся памятник счастливому поэту,
стопы застыли на камне.

ПЕСЕНКА ПОСЕЛЕНЦЕВ

Мы – первые на деревне.
Песок угрожает сараям,
стучится в двери пустыня древняя,
мы ее оттираем.

Мы поборемся, и к колоску колосок
встанет поле в пустыне. Работай резвее!
Труд души нашей ветер и тот не развеет,
и не покроет песок.

ВОЗЬМИТЕ К ПРИМЕРУ

Возьмите к примеру нашу любовь,
возьмите к примеру –
наша любовь беспримерна,
из песков в космос она вознеслась высокомерно.
Чудная наша любовь верна и безмерна.
Возьмите к примеру нашу любовь –
нет подобной нашей любви для примера.

ВОЗЬМИТЕ К ПРИМЕРУ

Возьмите к примеру нашу любовь,
возьмите к примеру –
наша любовь была беспримерна,
была безмерна и умерла, померкла.
Песок умерил нашу любовь.
Наша любовь стала меркой в песочных часах.
Да покоится в мире в песках.

БЕДНЯГА-ПОЭТ

Я очень одинок,
на свете никого нет у меня, куда ни гляну я, на Запад, на Восток.
И если что-то, не дай Бог, стрясется,
если паду на дно в одну из западней,
если на склоне дней проглочен буду я песчаною трясиной,
кто о том узнает?
Кто услышит?
Кто раздерет одежды: «Где? За что?»

Нет, не до смеха, одинокому поэту только песок свидетелем
в момент, когда он станет звать на помощь, для дюн нет слаще замиранья эха,
и лучший монумент пустыне – архивист.

БЕДНЯКИ ПУСТЫНИ

А один архи-странный археолог, христианин православный, в прошлом
архивариус церковный,
пятнадцать лет все копал,
Ковчег Завета искал
в пещере под горою над Мертвым морем
и даже черепка не сыскал, вот горе!

Годы под горою, годы роет,
сгреб в горсть черенок лопаты/кайла/кирки.
Так в ночи полнолунья луна наполнила его своей волшбой, прогнала дрему
(тогда случается на горбе дромадера арабский всадник
иной раз застынет, обозревая пред собой картину в холодном серебре).
Копает, ковыряет, роет, рядом с горящим фонарем – кувшин пылает
со смолистым пойлом,
на плече – злой ворон каркает, пророчит, кроет все, проклинает.
А он поет песню героев, песню борцов за свободу: погибнуть, но не сдаваться!

Копает, пьет (не воду), распевает пьяную песню охрипшим горлом:

Пятнадцать фанатиков в жестокой осаде –
Йо-хо-хо и бутылка рома!

Пятнадцать жребьев, конец Масаде,
Йо-хо-хо и бутылка рома!

И вновь поет, копает, разгребает в досаде на судьбу и все поет, поет, певец…
Отверженный, ничтожество, могилу, себе могилу он копает, ах, стервец!
Ведь каждый жрец Зороастрийский, каждый мудрец,
вся сотня ведунов и колдунов, великих посвященных магов,
все на него заклятье наложили,
стегнули сотней раскаленных добела железных жезлов
по ауре его главы склоненной (уже немного помутившейся),
холера ему в бок и лихорадка пещерная!
Рота священников, вцепившихся в подсвечник, и сотня черных свеч оплывших
у врат Ковчега, оскверненного огнепоклонством и поклонением пред ангелами гнева,
чтоб жизнь отнять у чужестранца, у инородца, чтоб не мог ступить в ворота.

И близок день, и близок день, тот день, когда опустятся нагие своды и погребут его.
И лишь пятнадцать лет спустя в научной экспедиции коллеги
с его очей прах сдунут с состраданьем и сожалением глубоким.
И в тот же миг в стене блеснет как бритва щель,
увы! она избегнет их вниманья, их незамеченная цель,
проход в сокровищницу храма,
сокроется, сомкнется вновь, как фениксово веко, смежится на века, на тыщу лет,
пока не встанет поколение в пустыне, племя пламенного духа,
род истинных мужей.

* * *
Памятка-записка
на песка стене:
помните,
помните,
помните обо мне.



ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА

Если жизнь я закончу вдали, у пруда,
где трава зелена, а зимой – холода,
в изголовье песок мне насыпьте туда.

ПОСМЕРТНАЯ МАСКА

Если век мой продлится, что песчинки – года, уж простите меня, я не стоил труда,
Отпечатайте в глине лицо мне по смерти – пиит и чудак,
и на глине писал я стилом, и чернила лились как вода,
но пустыне был раб, и песок – мой Господь в час Суда.

Перевод с иврита: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

* Из книги «Страна песка» (Геликон-Таг, 1997)

                    — А вы, я вижу, писатель, — проговорил он.
                    — Как вы догадались? — вновь поразился я.
                    — А вон у вас мозоль на указательном пальце правой руки. Такие мозоли
                    есть у всех писателей. Конечно, у тех, кто пишет.
                    Удивлению моему не было конца.
                    — Позвольте, но как вы увидели эту мозоль в такой темноте?
                    — У меня довольно острое зрение.
                    — Ну хорошо, а если бы я писал на пишущей машинке?..
                    — Тогда я догадался бы по другим признакам.

В.Аксенов, Мой дедушка — памятник.

                    — Вразвалку идет,— шептал Генка.
                    — Определенно бывший матрос. Видишь, ноги расставляет, как
                    на палубе.
                    — Обыкновенная походка, — возразил Слава, — ничего особенного.
                    Потом, он в сапогах, а заправские матросы носят брюки клеш.
                    — При чем здесь клеш! Вот как он оглянется, ты на лицо посмотри.
                    Увидишь красное, как морковка. Ясно — обветренное на корабле.
                    — Лицо у него действительно красное, — согласился Слава, —
                    но не забывай, что Филин алкоголик. Потом, смотри, — руки держит
                    в карманах. Разве настоящий матрос держит руки в карманах?
                    Никогда. Он ими размахивает, потому что привык балансировать
                    во время качки.
                    — Брось, пожалуйста! «Руки в карманах»… Если хочешь знать, у моряков
                    самый шик во время бури держать руки в карманах и трубку изо рта
                    не выпускать.

А.Рыбаков. Кортик.

ИСРАЭЛЬ Е. МАЛЕР
ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО (ОПЫТ БИОГРАФИИ)

                   Чтобы самостоятельно рассуждать о художественном произведении,
                   надо помнить его структуру: идейно-тематическую основу его,
                   жанрово-родовую форму, композицию, сюжет, систему образов,
                   стилевую манеру, художественный метод.

Соколов А.Н. Теория стиля. М. 1968.

                   Думаю, что рассказ может быть и бессюжетным, развиваться, как и                    стихотворение, по законам ассоциативных связей. Главным в таком
                   рассказе будет движение какого-то чувства, настроения…

Науменко И. Рассказ — тоже открытие.

«Вопросы литературы». № 7. 1969.

                    Если мы вникнем глубже в то, что обыкновенно зовется в людях                     замечательным или даже великим умом, то увидим, что ЭТО, главным                     образом, есть способность видеть предметы в их действительности,
                    всесторонне, со всеми отношениями, в которые они поставлены.
                    Если ученье имеет претензию на развитие ума в детях, то оно должно
                    упражнять их способности наблюдения.

Ушинский К.Д..

                    Русская классическая литература — феномен удивительный.

Горький А.М.

I. ¹ [ВВЕДЕНИЕ].

Творчеству выдающегося русского поэта С.Л. Каратузова отведена значительная часть учебного времени в старших классах средней школы. Учащиеся подготовлены к встрече с поэтом уже в начальных классах, где его произведениям уделено значительное число учебных часов. Его замечательные стихи о русской природе, тяжелой доле русского крестьянина, борьбе пролетариата против царизма и, конечно же, роман «Полетаевы» знакомы и любимы каждым учащимся. В старших классах встреча с поэтом наиболее значительна, что нашло свое отражение в отведенных его творчеству часах.
«Даже если бы в русской литературе не было никакого другого столь крупного поэта, уже только с именем Сергея Каратузова она могла бы войти в мировую сокровищницу, наравне с творениями Гомера или Гете…» — так писал один из классиков французской литературы Анри Барбюс.
«Все, что есть в русском народе великого, в русском слове высокого, все впитала в себя проза, поэзия Сергея. Фраза его безупречна, его мысль бескомпромиссна, статьи его остры, отточенные о каменные сердца деспотов и отмытые в слезах несчастных». (Н.Г.Чернышевский, «Из далека»)
«Ни ярость Якубовича, ни болезненная справедливость Горького, ни свободолюбие Пушкина, ни гениальность Толстого не могут пойти ни в какое сравнение с подлинной высотой того, что создал Сергей Львович на протяжении плодотворных лет жизни». (Егор Исаев, «Слово об учителе». Выступление на заседании, посвященном памяти поэта С.Л.Каратузова)

II. [КРАТКИЕ БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ].

Отец поэта, Лев Лукианович Каратузов, происходил из старинного рода обедневших дворян. Предки его были знамениты своей отвагой и неутомимостью в собирании земель русских. Существует семейное предание о первом Каратузове — хазарском князьке Кара-Тузе, который был принят при дворе Ивана Грозного.
Однако во времена Петра Великого дед поэта попал в немилость, что и привело к захуданию рода. Л.Л.Каратузов был известен своей невоздержанностью, современники отзывались о нем, как о кутиле и моте. Именно он привел и так неблагополучное состояние в полному разору. Непомерные поборы с крестьян, долженствующие обеспечить бесконечные кутежи и выплату безмерных карточных долгов, привели к крестьянским бунтам, родовая усадьба Каратузовых — Хелово — была сожжена. Эти события нашли отражение в стихах поэта: «Взвился красный петух, хруст стропил разбудил»…
Мать, Ольга Александровна Каратузова, урожденная Неелова, в молодости была женщиной болезненной и забитой, рано вышедшей замуж против воли родителей, однако положение семейных дел, вынужденная борьба за сохранение какого-либо состояния, вечная боязнь за положение детей, сделали ее женщиной суровой и деспотичной. Мы почти не знаем о ней ничего, кроме нескольких замечаний, сделанных в дневниках семейным врачом, прибывшим в Россию с волной испанских беженцев, выдававших себя за французов. С будущим поэтом у О.А.Каратузовой сложились трудные отношения, или как он писал сам: «Все было в ней»…

III. [?].

1). В творчестве Сергея Львовича Каратузова нашли выражение передовые идеи его времени.
2). Сергей Львович Каратузов создал высокохудожественные произведения самых разнообразных жанров.
3). Каратузов положил начало критическому реализму как господствующему направлению в русской литературе XIX века.
4). Каратузов — основоположник национального русского литературного языка.
5). Огромное образовательное и воспитательное значение творчества Каратузова.
6)Идейно-тематическая близость произведений Каратузова Пушк., Лерм., Некр., Тург… Творческий путь.

IV. [БОГАТСТВО, СОДЕРЖАНИЕ, ГЛУБИНА МЫСЛИ
И ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СОВЕРШЕНСТВО ЛИРИКИ С.Л.К.]

Чтобы раскрыть богатство содержания лирики С.Л.К. надо назвать основные темы его лирики. Чтобы показать глубину его лирики, надо определить те аспекты, в которых дана каждая отдельная тема и, наконец, надо перечислить основные художественные особенности лирики К. и разобрать для примера хотя бы одно стихотворение.
Первые две части вопроса можно объединить.

V. [БОГАТСТВО СОДЕРЖАНИЯ ЛИРИКИ К., ГЛУБИНА, ИЗЯЩЕСТВО, ВЫРАЖЕННЫХ В НЕЙ ЧУВСТВ И МЫСЛЕЙ]

A. Патриотическая лирика²: 1) любовь к родной природе, 2) гордость героическим прошлым русского народа, 3) чувство национальной гордости.
Б. Вольнолюбивая лирика: 1) разоблачение самодержавия, крепост¬ного права, эксплуатации пролетариата, 2) призыв современников к борьбе за свободу народа, 3) воспевание борцов за свободу народа.
B. Интимная лирика:
1). дружба: а) дружба как прочный братский союз, б) дружба как союз единомышленников, в) дружба-вражда,
2). любовь: а) любовь как чувство идеальное, возвышенное, прекрасное в наивысшей силе его проявления (любовь юноши, любовь «человека возмужалого», любовь человека, «умудренного жизнью»), б) любовь как птичка зернышко склевала, в) гуманизм как основа любви, г) любовь и чувства, неразрывно связанные с ней: радость, грусть, печаль, ревность.
Г. К. о поэте и поэзии: 1) поэзия и действительность, 2) назначение поэзии, 3) психология поэтического творчества, 4) поэт и народ, 5) поэт и толпа, 6) положение поэта в современной ему России, 7) оценка собственной поэзии.

VI. [ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СОВЕРШЕНСТВО ЛИРИКИ К]

А. Особенности поэтического языка лирических произведений К.: 1) объединение разговорных и книжно-литературных элементов речи на основе народного языка, 2) простота и стройность синтаксиса, 3) строгий порядок слов в предложении: использование инверсий только в стилистических целях, т.е. для усиления выразительности речи, 4) динамичность изложения мыслей и выражения чувств.
Б. Поэзия К. — «здесь в звуке выраженье дум и чувств»: 1) высоким вольнолюбивым мыслям К. нашел выражение в стиле ораторской призывной речи, 2) интимные чувства любви и дружбы раскрыты в пленительных напевных звуках, 3) патриотическое чувство национальной гордости воплотил в звуках, разящих врага «копьем прямым», 4) картины родной природы К. опоэтизировал словами точно передающими ее краски, запахи и звуки, 5) философские размышления о добре и зле, о жизни и смерти, гражданственности, о поэте и бессмертии поэтического дела передал в выражениях удивительной простоты и краткости. 60-е.
Отразил страдания народа.
Призыв к рев. борьбе за счастье народа.
Образы нар. заступников.
Вера в светлое будущее русского народа.
Поэтизация народа как создателя всех материальных и духовных ценностей в стихотворении «На дальний виадук».
Лирич. герой в стихотворении «Отчизна».
Образ рев. дем. в стихотворении «Памяти Некрасова». Конец века.
Путь от мистич. романтизма к романтизму прогрессивному, революционному.
Тема города и его социальных противоречий. Временный уход от борьбы под влиянием Я.Полонского, А.Фета, К.Случевского, Вл. Соловьева. На распутье.

Логика внутри каждого отрывка.

Разбейте стихотворение на
чтецкие куски.

«Мир ужасный, мир холодный».

Тема любви в «мире ужасном».
Трагичность лирического героя этих лет. Поэт устал. («Стебли белого цветка, ноги…», циклы «Дактиль», «Мир ужасный», «Саломея». Поэмы «Змей орхидеи», «Прощай, проклятый век»).
Отношение к февр. революции.
Безоговорочное принятие поэтом Великой Окт. революции.
Участие поэта в соц. стр-ве.
Блок, Маяковский, Есенин.
Сравнить позднее «Я встал с рассветом…» с ранней лирикой «К Л.Б.**», «Прости».
Поэма. Позднее новаторство.
В. Если мы прочтем одно за другим такие стихотворения, как «Село» и т.д. (следуют названия), то сразу отметим основные особенности языка лирики К. В стихотворном языке К. на широкой народной основе слились разные элементы русской речи: славянизмы, книжные и разговорные слова общерусского языка, народное просторечие.

Как развивался стихотворный язык К.?
До начала 20-х годов XIX в. К. разделял карамзинскую — борьба с церковносл.
Но потом вкл., по подчин. особ, живой русс. речи. В дальнейшем в языке стихотворений К. все больше стираются границы между речью чисто стихотворной и прозаической (с точки зрения лексики).
Сравните стихотворения.

Разберем к примеру два стихотворения.
(дать примеры).

Рассмотрим кратко еще одно стихотворение, не похожее ни по содержанию, ни по форме на только что разобранное. Г.

В тяжкие цепи закованы
Други отроческих дней




Деспота перст наказующий



Будет Вам память народная
Низкий народный поклон.

VII. [?].

Расчленяя вторую мысль, мы

VIII. [?].

Повествовательные жанрово-композиционные системы: рассказ, басня, сказка, повесть, роман, эпопея.

IX. [?].

Один повествовательный жанр отличается от другого характером и объемом содержания (материала), а они, в свою очередь, определяют композицию жанра и выбор средств словесного оформления.
Причем: повествовательные жанры черпают средства словесного выражения из худож.-беллетристического, а также из обиходно-бытового и других стилей языка.

X. [?].

Что же подлежит запоминанию в художественном тексте? (!!!).

XI. [«СУХОНИН»].

Писать — прежде всего это значит усвоить особенности различных жанров и научиться практически их реализовать.
Установка на развитие речи направляет нас одновременно и на содержание и жанровые формы его.
Игнорируя жанровый принцип, мы тем самым отражаем план произведения и нормативность словоупотребления.
Умение С.Л.Каратузова выбрать жанровую и композиционную форму высказывания и средства выражения — первый признак развитой речи³.
Человек строит свою внешнюю речь в зависимости от содержания, цели высказывания и речевой ситуации, придает ей форму диалога или монолога.
Еще различные способы изложения: описание, повествование, рассуждение. Выбор жанра зависит от способа.
Жанр, в свою очередь, определяет композицию в целом, каждой отдельной части, отдельного предложения, выбор слов.
У С.Л.К. иногда жанр полностью совпадает со способом.
Например: «Еще не утро» — описание, «Бобик и Балик» — повествование, «Любить — не значит быть любимым» — рассуждение.
Но у С.Л.Каратузова чаще в пределах одного высказывания взаимодействуют два или три (все) способа изложения. Тогда композиция высказывания определяется жанром, в самом точном смысле этого слова.
Причем один из способов, как правило, станет ведущим, а остальные займут место подчиненных. Выбор может происходить интуитивно, может быть подсказан ситуацией, а может быть, сделан сознательно (NB. Речевые стили в известном смысле богаче стилей языка!).
(И еще: В художественном произведении описание не всегда создает образ предмета. Очень часто оно есть средство характеристики героя, воспринимающего предмет. Sic).
Сергей Львович Каратузов, пожалуй, был первым после Грибоедова и Пушкина, кто в своем романе «Александр Сухонин» раскрыл образ новый для литературы — образ лишнего человека.
Роман создан с удивительной тонкостью мастерства, которое нашло выражение и в композиции, и в построении сюжета, и в ритмической организации романа, и в построении фразы, и в выборе отдельного слова. В.Г.Белинский так отзывался о романе Каратузова СЛ.: «Это в высшей степени художественное произведение!».
Образ повествователя раздвигает границы личного, интимного конфликта, и по ассоциативным связям в роман входит русская жизнь того времени в самых разнообразных ее проявлениях. В силу этого лирические отступления в которых гл. д. л. — повествователь, надо рассматривать как составные части сюжета.
Какова главная примета того времени, отразившаяся на характере Сухонина? — «Людьми овладело глубокое отчаяние и всеобщее уныние». Это была переходная эпоха, когда идеалы прошлого были разрушены, а новые еще не успели сформироваться. Итак, Сухонин — герой переходного времени. Виноват ли он, что стал «лишним человеком»?

XII. [РОМАН «НА ДАЧАХ»].

Прочтем роман с точки зрения сюжета.
Само название «На дачах» достаточно условно и, вроде бы, не отражает суть конфликта. В загородное имение Лопуховых съезжается на летние праздники т.н. аристократия.
Среди них — помещики-соседи (Краев, Жежелов, Слепов, Глухов и Евдокия Смурина), разорившийся помещик, приживальщик Панин, городские гости Дубинин и Столпов, а также сын хозяев усадьбы студент Аркадий и его сокурсник Павел Петрович Старцев (собственно первый в известной нам русской литературе разночинец, являющийся главным героем целого романа). П.П.Старцев — новый человек. Обратите внимание на своеобразное остроумие С.Л.Кара¬тузова — «новый человек» носит фамилию Старцев⁴.
Гости съезжаются отдохнуть, повеселиться, провести время в праздности, однако, присутствие Старцева нарушает их планы. Сначала они подтрунивают над Павлом Петровичем, и он защищаем лишь одним Аркадием Лопуховым. Но вот Павел, как бы выходит из мира сосредоточенности и размышлений. Он уже не отмахивается, как от назойливых мух, от реплик и слов «праздно-веселых». Попервоначалу он прочитывает им целую лекцию о науке, о науке, которая выше «пушкинских кудрей», выше «гоголевского носа». А затем, словно отбросив наваждение, он различает в них своих врагов, врагов прогресса, врагов народа. И тогда он произносит 12-страничную речь о гибели России, о топчущих ее и пожирающих.
И тогда в диспут с Павлом Петровичем Старцевым бросается Аркадий⁵.
Диспут выливается в войну. Мы начинаем понимать, что за внешней студенческостью молодого Лопухова стоит та же эксплуататорская мораль лишь сверху прикрытая благими намерениями, суть чего благонамеренность, благополучие собственное и поза.
Не упустим из виду и короткий роман Старцева Павла с помещицей Евдокией. Ей явно нравится этот необыкновенный мужчина. Ей хочется, если не покорить, то приручить его. Павел, пусть не сразу, разбирается, что это «не-любовь»: «И здесь, здесь я вижу то же — поймать, купить, прибрать. Женщины! Даже женщины развращены жаждой иметь. Вы произносите: Петрарка, жалея, что он умер раньше, чем Вы успели подавить его. Подавить под собой. И воскликнуть «Он мой, этот Петрарка!», забывая, что после Вас он станет ничем. Или напротив — помня об этом».
Таким образом, сюжет романа, представляет собой цепь непрерывную столкновений Старцева, демократа, с другими героями романа, аристократами, некоторые из которых были некогда «лишними людьми» (Жежелов). Друг Павла Петровича, Лопухов, — свидетельство нарастающего кризиса романтической революционности, к 40-м годам XIX века уже изживающей себя полностью и подчас кажущейся смешной.
На дачах остаются они, уклоняющиеся от ответственности перед Историей с большой буквы, забывшие о принципах и чувстве человеческого достоинства, о нуждах русского человека и отношении к нему, о том, что полезно и бесполезно для блага общества, о настоящем и будущем России.
Каждая из конфликтных ситуаций, в которую ставит Старцева автор, — новое испытание героя на твердость демократических убеждений.
Сюжет не имеет завязки как таковой. Как и в «Горе от ума» Грибо¬едова, завязка состоит в том, что Старцев оказался рядом с людьми, чуждыми ему по убеждениям, по складу ума, по образу жизни. Основное направление в развитии сюжета — углубление и расширение социального конфликта. Композиционно это расширение и углубление проявляется в растущем количестве лиц, с которыми сталкивается Старцев и растущем количестве вопросов, по которым не находят общего ответа Старцев и его антиподы.
Нам известно, что Павел Петрович Старцев умер, отравив легкие во время опытов, недоедание и тяжелые условия быта довершили «труд безжалостной чахотки». Мы легко поймем, что между автором и его героем также существует конфликт. Автор никак еще не разделяет взгляды своего героя. Он бежит ответа. Но вопросы им поставлены и поставлены в романе «На дачах». Симпатизируя своему герою, он не признает «дела», к которому готовит себя Старцев, поэтому заставляет своего героя умереть. Монолог Панина над могилой Старцева, «где рябина хранит свои кровавые слезы», написан с особенной силой. Униженный и оскорбленный Панин вдруг распрямляется и уже иначе воспринимает свалившуюся на него бедность: «Может быть в том и есть перст судьбы, чтобы поднять меня из грязи вашей жизни и отправить в жизнь другую, жизнь для людей, жизнь, ради которой и умереть не страшно».

XIII. [?].

Запоминание структуры художественного текста потребует
осмысления каждого элемента структуры с точки зрения его
идейно-художественной функции в произведении.

XIV. [РОМАН «ПОЛЕТАЕВЫ»].

Имеет ли право на существование социально-философский роман, т.е. роман, в котором опоэтизирована мысль?

[на полях]

Обязательно:
а) повествователь как действующее лицо;
б) повествование, диалог, рассуждение как главные способы изложения в романе (описаниям отведено незначительное место);
в) внутреннее построение романа, прочте¬ние романа с точки зрения его внутреннего построения.
Сталкиваясь с характеристикой трех героев или больше единовременно называется групповой. Собственно существует несколько видов групповой характеристики —
а) из которой нельзя выделить ни одного индивидуального лица (например: народ у А.С.Пушкина в «Борисе Годунове» или советский человек в поэме «Хорошо» Вл.Вл.Маяковского);
б) из которой можно выделить одного-двух героев, но за ними стоит масса (например: русские женщины в поэме Н.А.Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», герои «Конармии» И.Бабеля, трудящиеся в поэме ЕА.Евтушенко «Братская ГЭС»;
в) составленная на основе индивидуальных: мертвые души, лишние люди, новые люди или чиновники, помещики, пролетарии и т.д. Нас интересует последнее. Основные логические операции, которые совершает автор в указанном случае есть отвлечение и обобщение. Т.е., надо вспомнить каждого из отобранных для групповой характеристики во всей совокупности его черт, поступков и т.д., затем выбрать (значит — отвлечь) из них только и только то, что является общим для всех и соединить (значит обобщить (!)) все отобранное в одну характеристику. (Опираясь на нее, сформулируем основные идеи рассуждений. Аргументы — те общие черты, которые мы выявим в процессах отвлечения и обобщения.
Таким образом, групповая характеристика суть обобщающая. (Sic!). (Мы рассмотрим героев одновременно с точки зрения их общих черт. Процесс обобщения требует, чтобы все индивидуальные, частные (т.е. свойственные только одному герою) были отброшены. НО: анализируя общие черты, автор рассуждения обязан показывать те индивидуальные формы, в которых данная общая черта проявляется у каждого из героев),

[на полях]

хорошо бы сделать монтаж из рассуждений новых людей о науке, о счастье, о любви, о народе, т.е. выделить положительное, оп¬тимистичное, то новое, что зародилось в русской, именно русской, среде того периода…
Стоит ли тратить время на «пошлых людей»? Может быть, потом по окончанию работы, займусь ими.

XV. [«Н»].

Роман «Новые», как известно, создавался в необычных условиях. Сегодня трудно себе представить, чтобы писатель, находящийся в заключении, а мы знаем, что К. не сомневался в том, что ему будет вынесен смертный приговор, в течении полугода в полной изоляции, не имея надежды опубликовать свое произведение, создал роман, значение которого невозможно переоценить даже сейчас.
До сих пор остается неразгаданной загадка появления романа на свободе. Известно, что кое-кто предполагал, что роман был написан Некрасовым, который в целях конспирации прикрывался именем К., будучи уверенным, что последнего ждет смертный приговор в любом случае. Однако, ни исторические факты, ни текстологический анализ не подтверждают сей фантастический вымысел. Загадка остается загадкой. И единственное, в чем мы сегодня можем быть уверенными,
так это в том, что «Новые» принадлежит перу СЛ.Кара-Тузова.
Мы в течение всей своей научной деятельности посвятили немало времени изучению именно этого романа. Нами подготовлены отдельные работы, а также статьи для научных сборников и журналов, рассматривающие особенности композиции «Новых», этические идеи, проводимые через рассуждения героев, а также новый для литературы образно-художественный строй. Вот почему в настоящей работе мы позволим себе остановиться только на одном герое романа «особенном человеке» Беликове, чей образ сконцентрировал в себе весь комплекс размышлений автора.
Практически Беликов появляется в романе как герой эпизодический, однако автор посвящает целых 2 главы, повествуя о происхождении особенного человека, о том, как формировался его характер, как образовалась его личная философия, выдвинувшая героя в авангард.
Пространные рассуждения автора о Беликове, подготовлены уже тем, что мы знакомы с повествователем, практически действующим лицом романа, который то и дело обращается через голову героев, обращается непосредственно к нам, передавая нам мнение автора об актуальных проблемах, таких как проблемы любви и брака, проблемы относительности эстетических категорий (прекрасного и безобразного, трагического и комического, возвышенного и низкого).
Однако, читатель сразу понял, что не эти рассуждения — главное: как «эпизодический» герой заслоняет собой «главных действующих лиц», так и общие проблемы отступают на задний план перед сделанными вроде бы вскользь замечаниями об «исполнителях революции», о «высокой и жестокой необходимости» избавить народ от страданий, и — что из «светлого будущего» можно «построить» в настоящем.

[на полях]

Чем отличаются «новые люди» из романа «Н.» от «новых людей» Полетаевых? — преж¬де всего — это не одиночки, это группа лю¬дей, живущих «по-новому», труд освящает их жизненный путь, наука направлена на благо общества, кроме, того, автор дает нам ясно понять, что подобные коммуны уже имеются и в других городах.
из крестьян, вступающих на путь революционной борьбы стихийно, под влиянием революционного пролетариата выковываются сознательные революционеры.

XVI. [?]

Истинный патриот по роману —

XVII. [?].

[на полях]

А.И.Герцен «Новая фаза в русской литерату ре» (Собр. соч. в 30-ти т.т., т. 18. М., 1959). Дневник В.К.Кюхельбекера. Л., 1929. Нечкина М.В. Грибоедов и декабристы. М., 1951.
Русская классическая литература. М., 1969. Куликов В.И. История русской литературы. Для студентов-иностранцев. М., 1989.

XVIII. [РОМАН «ПЕТЕРБУРГСКИЙ СТРАННИК»].

[на полях]

(Произведения К. цитируется по изданию
Собр. соч. в 30-ти т.т., М.-Л., АН, 1959-1990 гг.).

[на полях]

Еще раз: о языке писателя. Еще раз и еще
раз. Может быть выделить отдельные главы: «Изучение языка писателя», «Мастерство Каратузова», «Каратузов в школе». Реализм психологический.
К. всегда выступал и как романтик, и как реалист. К. всегда в тв-ве своем был выразителем свойственных его времени размышлений, сомнений и — отрицаний (!).

[на полях]

1) Материалы, 2) сюжет, 3) композиция,
4) стилевая манера, 5) идейный смысл.

А повествование суть способ изложения, когда пишущий или говорящий рассказывает о событии или событиях, сохраняя ту последовательность в его развитии, которая свойственна ему в самой жизни. Наше литературоведенье и критика избегают упоминаний о «П. Стр.». И я их хорошо понимаю. Понимаю, но не разделяю. Невозможно говорить о творчестве К., упуская все сложности его развития. Это, ув. гос-да, упрощенчество и уклонительство. Да-с.
Хотя, если честно, я и сам с нелегким сердцем берусь за анализ этого непростого романа.
Впрочем, сюжет его прост и незатейлив. Честолюбивый молодой человек прибывает из Провинции в Столицу. Огромный, чудовищно равнодушный Город не замечает его присутствия. Безработица, ночлежки, нищие и пьяненькие окружают Смолянного Арсения. Хроническое недоедание переплетается с отсутствием собеседника. В отчаянии Арсений пытается ограбить подгулявшего чиновника, возвращающегося из кабака домой. Но неудача подстерегает нашего горемыку и здесь: чиновник, то ли поскользнувшись, то ли от толчка С.А., падает с моста в незамерзшую Неву.
Пораженный происшедшим, Смолянной неожиданно для себя находит Собеседника. Иногда ему кажется, что это погубленный им чиновник, иногда — Черт. Кажется, что Собеседник подталкивает Арсения к новым преступлениям. «Разве не желалось тебе враз, одним ударом, махом, разрешить все свои проблемы, и проблемы всех несчастных?» — спрашивает мнимый искуситель.
Но чем больше спорит с ним Арсений, чем больше сопротивляется, тем ясней проступает для него «Лик Ясный», тот, кого называли Спасителем.
Вроде бы религиозно-мистический, вроде бы антиреволюционный смысл «П. Стр.»

[на полях]

А ведь еще вопрос, кто в романе собственно Странник — Смолянной? Христос? Или — сам автор? — несомненно является результатом семейных обстоятельств писателя, его усталостью и некоторой разочарованностью в как-будто бесперспективной борьбе с властьпредержащими и данью модным тогда философским течениям. Буржуазная наука много уделяла внимания именно этому роману К., говорила о «Загадочной русской душе», забывала, что

XIX. [?].

[на полях]

Кутузов и Наполеон — антиподы, два мира.
Татьяна — милый идеал Каратузова.
Князь Петр.
Кто победил в войне?

XX. [?].

[на полях]

В заключительной главе, в самом ее конце, своего исследования я бы хотел процити¬ровать Слово перед казнью моего любимого героя из романа «Дети Коноваловы», потому что оно, по-моему, наиболее полно выражает эволюцию творчества Каратузова, его творческого пути: «Из униженных и обманутых, из рабов, из скотов, мы, объединившись в партию, встанем и распрямимся, мы снесем ваш жалкий, затхлый мир, мы построим дворцы для всех, для каждого, ибо труд, свободный труд, отменит все формы морального и физического порабощения. Я трудился и боролся, и не в вашем праве казнить меня».
(На этом исчерпываются материалы, принадлежащие папке «С.Л.Каратузов»).

¹ Римской цифрой обозначаются листы или карточки в архивной папке И.М., в квадратных скобках — названия, данные публикатором. (Прим. А.Ш.)

² Это тематическое деление лирики С.Л.К. условно и, разумеется, обедняет содержание, потому что любое стихотворение по своему идейно-художественному содержанию шире той темы или того мотива, к которому мы его «прикрепили», и лучше бы рассматривать лирику С.Л.К. по мере становления мастерства поэта. Но мы избрали традиционный путь, чтобы сохранить преемственность.

³ Речь — вид человеческой деятельности, которая проявляется в использовании языка в процессе мышления. Точный язык есть орудие труда; если мы признаем мышление, как трудовую деятельность. Речь бывает внутренней и внешней.
Внутренняя речь — форма процесса мышления.
Вн Р1 может остаться только внутренней, но может и предшествовать ВнР2.
⁴ См. Н.Х.Магидович. «Смысловые характеристики фамилий персонажей — героев в творчестве раннего Л.С.Каратузова» (По материалам летних студенческих экспедиций).

⁵ См. И.С.Тургенев «Отцы и дети»: «Аркадий, не говори красиво» явно подражание, впрочем, в те времена принятое — см. диспут Гончарова-Тургенева.

Три этапа основного цикла развития
русскоязычной литературы в условиях Израиля (1950-е – 1990-е)

Трудно-нетрудно представить житье-бытье в Израиле 50-х.
Маленькая бездомная страна, всеми фибрами чемоданов своей души стремящаяся в океан лагеря социализма. Но моря этого океана были портами закрытыми. Иосиф Виссарионович вдруг и неожиданно сменил карты, и Израиль оказался в тенетах капитализма. Смешно, не правда ли? Смешно, смешно.
В полях с комбайнов звучали песни русские. В кибуцах портреты Сталина висели. За невыход на первомайскую демонстрацию с работы увольняли. А воевали на стороне акул с Уолл-Стрита, двуспального Левы, петуха под колпаком Марианны.
Впрочем, я вынужден предупредить – заметки эти будут носить характер необъективный, случайный и категорически ненаучный. Неоскорбительные выпады, полупроверенные сведения и даже анекдоты о друзьях-товарищах выстроят строки этих заметок.
Островок Израиль не сумел войти в воды соцлагеря, но плавсостав его и пассажиры его не отрывали тоскующего и непонимающего взгляда от Страны Советов. Компартия процветала, работала система «Спутник», замечательные образчики соцреализма и переводились на иврит, и поступали тоннами в магазины сети LEPAC, в которой основными держателями акций были члены ЦК КПИ. Один из них, Яаков, с восторгом рассказывал, как в день получения товара, за дверьми магазина выстраивалась многометровая змея-очередь.
Интересна и сама история появления LEPAC’а. «Леванти паблишер компани» была создана по инициативе Томаса Манна и целью ее было распространение советской литературы на Ближнем Востоке. Уж если Томасу Манну такое в голову пришло, то что требовать от наших старших братьев, для которых Советский Союз являлся спасителем мира от национал-социализма. О лагерях, о судьбе Антифашистского Комитета, о расстреле еврейских поэтов они не желали знать, почти так же, как не желали знать о концлагерях во время войны.
Идея Томаса Манна провалилась. Арабским странам наплевать было на соцреалистические шедевры, и осталось только одно государство, где LEPAC выжил. Израильские коммунисты ловко оккупировали магазины этой сети, и поступающие книги на продажу, превратились в перекачку средств ИКП, ибо все доходы шли ей. И так было до Горбачева, пока от LEPAC’а не потребовали платить, после чего ему пришлось объявить себя банкротом.
Неотношения с СССР для многих сослужили хорошую службу. Огромная англоязычная переводческая компания скупила всю советскую научную литературу, аннотировала, собирала заказы и издавала. Сие могло бы показаться пиратством, но компания дей¬ствовала в рамках закона, ибо Советский Союз подписал международ¬ное соглашение о копирайте только в марте 73-го. Некий школьный учитель стал отцом израильских учебников по естественным пред-метам, просто-напросто передрав советские школьные учебники.
Или вот еще случай с одним композитором. Он, и не он один, списывал с советских грампластинок мелодии и выдавал за свои. (А что? Советские у советских не сдували – проверенное, оно надежно, т.е., безопасно. Попробуйте спеть подряд Орленка, Каховку, Железняка и Чайку! Помню карикатуру 50-х – из зала кричат автора, а у занавеса драка композиторов – это была моя песня). Но вот вдруг нашего композитора обвиняет в плагиате американец, т.е. что получилось – советский сдул у, а наш-то и не знал.
Однако – была ли здесь, в Израиле, русская интеллигенция? Была. Я и сам еще застал безукоризненного Бориса Соломоновича Вассермана, добрейшего Валерия Залкинда, польских евреев, ставших подданными русской культуры. Однако – была ли здесь, в Израиле, русская литература? Журналы на русском языке, издававшиеся на средства Сохнута, МИДа, религиозных или политических организа¬ций суть бледнолицые братья газетно-бумажных листовок. Никто из казалось бы возможных авторов (прошу прощения за странность выражения) не засучил рукава, не натянул манжеты, не заглянул в нарукавники. Довид Кнут, один из достойнейших поэтов русского зарубежья, переехав в Израиль не опубликовал ни одной строки.
Если быть честным, был, был автор, жил здесь, в Арцейну, писал здесь, получил известность на Западе, одна из его книг «Путешествие в страну Зэка», изданная в престижном Издательстве им. Чехова, была первой из череды мемуаров о советских лагерях, блестящий публи¬цист, стоящий в дверях философии, Марголин, так и не стал израиль¬ским автором – вот, когда бы он описал достижения сталинских трак¬торов…
И так уж получилось, что единственными литераторами, прозаи¬ками и поэтами, пишущими на русском языке, оказался небольшой кружок людей, которых можно было назвать графоманами, когда бы не некоторые особенности их творчества.
Это были в основном люди интеллигентных профессий – врачи, юристы, архитекторы, инженеры, бежавшие от большевиков, от нацистов, и от кого только не бежавшие. Они имели карманные часы, жилеты, двигались размеренно, пили чай, много читали, любили в кругу своем порассуждать, они носили толстые обручальные кольца. У них не было обычая оплевывать друг друга. Они любили друг друга, поддерживали связь, обменивались стихами и взаимовосторгались.
Они не искали славы в русской литературе, не соотносили себя с ней, не мечтали о публикации в «Огоньке» или «Крокодиле». Они не соотносили себя с Россией вообще. Обладая знанием нескольких языков, они продолжали писать по-русски, но их отношения с могучим (вечнеет все) носили характер «без взаимных обязательств». Они ничего не обещали русской литературе, ей они были глубоко безразличны. Интересно и то, что первые их книги появились лишь в начале 70-х, когда началась алия из СССР.
Яров (?), Аркадий, Л.Лиор (Либман), А.Аркадин (И.Цетлин) и другие собственно и есть первый этап развития русскоязычной литературы в Израиле.
Наиболее плодовитым среди них был доктор Цетлин. Первые три сборника его стихов были опубликованы в Брюсселе еще до войны –

…Я думал, мама, ты меня поймешь.
Тебя молил я, точно Бога.
Но ты в меня вонзила острый нож,
Чтоб зрела мутная тревога.
О мама, мама, я ведь пригвожден —
Ничем души не успокою.
Ужели ты, в чьих муках я рожден,
Меня убьешь своей рукою…
(Из сб. «Настроение», Бр.,1934)

Эти стихи – поэтический манифест поэта, еще находящегося под влиянием русской поэзии.
Мне известны семь книг И.Цетлина, изданных в Израиле: две книги прозы – роман «Голодные годы» и сборник рассказов «Правда об Израиле», научно-просветительский труд «Государственный строй и общественные организации в Израиле», остальное – стихи. В прозе мы могли бы найти много интересного, но предпочтем поэзию, что позволит опубликовать несколько законченных произведений, а не вырванные из текста отрывки.
Но прежде стихи другого автора – Аркадия – из книги «Тропою грома. Стихи и автобиографическая повесть» (Т-А.1968):

Прошу прощенья я,
Народ мой и читатель.
Совсем недавно с милостью божьей,
Я прибыл в край наш возражденный,
Еще не знаю в совершенстве
Звучанья языка нашего сладость,
Но излеваю я души моей еврейской
Радость и страданья
На русском языке моем.
На языке изгнанья.

А.АРКАДИН (И.ЦЕТЛИН)

НЕРЕШИТЕЛЬНОСТЬ

Я хочу вам причинять не боль, а радость,
Я хочу, чтоб жили вместе вы со мной,
И вкушали нашей жизни сладость,
Как бывает между мужем и женой.
Мы так близки, мы так духовно сходны,
Разделяет нас невидимый барьер,
Потому что наши действья несвободны,
Всем влюбленным и счастливым не в пример.
Не тянуть веревку с двух сторон должны мы,
А отбросить бы ее туда, где хлам.
Всем легко понять, что мы давно любимы,
И скорей, скорей сойтись бы надо нам.

СОЮЗ СЕРДЕЦ

Ты родилась не там, где я родился,
Твой путь иною трассой пролегал,
Но ни один тебе так не годился,
Из тех, кто рьяно сердце предлагал.
Мы созданы судьбою друг для друга,
Случайно в прошлом крепко не сошлись,
И счастлив я, что ты – моя подруга,
Что общие пути для нас нашлись.
Я много радостных минут изведал,
Я видел много столь желанных лиц,
Но в этот миг узнал я, что победа
С тобой одной бывает без границ.
Теперь шагаем, сомкнутые рядом,
На мир глядим, чтоб светлая лазурь
Навек своим безоблачным нарядом
Манила нас для счастья – не для бурь.
Я шлю привет тебе, – жених невесте, –
Теперь с тобой не буду я один.
Я знаю, славный друг, мы будем вместе,
Украсят годы поздний блеск седин.

ВОЗДЕЙСТВИЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА

Есть в человеке электричество,
Как в женщине, так и в мужчине,
Когда любовь, Ее Величество,
Сверкает вдруг по той причине.
Два пола бурно увлекаются,
Бросают свой влюбленный взгляд.
Их токи быстрые касаются
И шлют сигналы им подряд.
Толчками неги озаряемый,
Людской изменчив организм.
Он весь иной, неузнаваемый,
Свой переживший пароксизм.
Мы ищем звоны неизвестные
Глубоких чувств людских сердец.
В мозгу даны им клетки местные,
И тайный импульс – их венец.
Есть в человеке электричество,
Как в женщине, так и в мужчине,
Когда любовь, Ее Величество,
Сверкает вдруг по той причине.

ПУСТЫНЯ

Пустыня кругом, пустыня кругом,
Ни капли живительной влаги.
Здесь полный и флоры и фауны разгром
Из древней пугающей саги.
Здесь дюны желтеют огромным ковром,
И пляшут пески, как в дурмане.
Белесое небо блестит серебром
На грустном туманном экране.
Верблюды качаясь идут чередом,
И песня араба стихает.
В песках его счастье, и здесь его дом –
Другого жилья он не знает.
Воют шакалы у падали там,
Орел пролетает крылатый.
За караваном идет по пятам
Разбойник пустынь бородатый.
Ужас, смятенье, безбрежная грусть –
Дали песчаной судьбина.
С нею я связан. Услышит и пусть –
Проклятье неверного сына.

ПЕРВОБЫТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Он мчался по деревьям вскачь,
Качая дико головой.
Он издавал звериный плач
Иль безрассудный резкий вой.
Срывал он листья и плоды,
Врагов дубиной убивал,
Искал в источниках воды,
С ладони жадно испивал.
Он был бездомен, гол и зол,
И в джунглях буйно он царил,
Внедряя страха произвол
Среди мартышек и горилл.
Безумье глаз, его клыки
Пугали львов, пантер, слонов,
Он крокодилов у реки
Убить камнями был готов…
Сырое мясо жадно ел…
Всех тех, кого он убивал.
Тогда плясал, нескладно пел
И шкуру жертвы одевал.
Не знал он жалости к другим,
Не знал законов и молитв.
Он защищался, был гоним
Среди насилия и битв.
Вокруг него и день, и ночь
Кошмары разные плели.
Он убегал от смерти прочь
На лоне мачехи-земли.
В природе есть один закон —
За жизнь борись, коль ты рожден.

АРБУЗ

Хоть он старик (не карапуз),
Любил покушать он арбуз.
Когда совал он в рот кусочки
Без остановки и без точки,
Не ел арбуз, а просто жрал
И даже корку пожирал.
Какие страшные последствья,
Какие ужасы и бедствья
Свалились тут на старика,
Расскажут правнукам века.
Он бегал тут, он бегал там
По неприсутственным местам.
В горячке резкой дизентерьи
Росло, росло число бактерий.
Арбуз беднягу доканал
И в гроб несчастного вогнал.

Бывает, лопают обжоры
Арбуз и прочих фруктов горы.
И что же? Граждане, поверьте, —
Они бегут навстречу смерти.

ПРОКАЗНИК

Когда мне было восемь лет с излишком,
Не слыл тихоней и инертным слишком.
Я лазил часто по покатой крыше,
Торчал я на столбах повыше
И забирался в те пещеры,
Куда не входят суеверы.
Короче говоря, считаясь сорванцом,
Я не считался сам ни с мамой, ни с отцом.
И вот, случилось то, что не должно случиться,
И по сей день во мне кипит души частица.
А дело было так.
Я, не долюбливая почтальона,
Как подлинный босяк,
Решил беднягу довести до боли и до стона.
Я выкопал десятки рвов
На маленькой тропинке,
Собрал я много зелени с кустов
И уложил ее во рвы посерединке.
Я ждал, что будет с почтальоном,
К паденью мной приговоренным.
И видел я в воображеньи —
Летят все письма при паденьи,
Летят соседские пакеты
И все столичные газеты.
Что может быть проказ милее,
Мечтал я, жертву не жалея.
Но тут случился ужас, ужас:
Бежал мой папа понатужась,
Бежал по узенькой тропинке,
Неся в руках с сиропом крынки.
Свершил он неудачный скок,
Разлил из крынок сладкий сок,
Разбил и локти, и колени,
Как будто был бойцом в сраженьи.
Кричал я: «Папа, что с тобою? !»
И слезы потекли рекою.
Кричал: «Соседи, рядом рвы!
По тем местам не шляйтесь вы!»
Убрали в госпиталь папашку,
А мне избили братья ляжку.
С тех пор боюсь я сорванцов,
Похожих больше на глупцов.

ПЬЕСА В 2-Х ДЕЙСТВИЯХ
Посвящается психически больным России

Иерусалим, 94 год.
Щерба, Закир, Тихонов, Потапов — молодые люди
Роскошный особняк

ДЕЙСТВИЕ I

ЩЕРБА (один, засыпая): У меня не было денег на пирожное. А теперь есть. Это очень радует. А у кого-то нет. И это очень радует. И огорчает. А вообще-то, обязательны ли пирожные? Наверное, нет… Но они существуют, и очень вкусны, когда их мало ешь… А если их есть много и сразу, они не так вкусны. Ты — не обжора, потому что у тебя нет на это денег. А у меня — есть, и я — все равно не обжора, гастрит у меня. Гастрит я получил, когда у меня денег не было на пирожное, и даже на молоко не было. А когда я получил Нобелевскую премию, то не знал: берут с нее алименты? У меня теперь много детей, и все почти мои, вернее, — мои… Почти. В том смысле, что они мне — дети, но я им — не отец. Почти не отец. Я их не рожал, я их только кормлю, и от этого чувствую себя им отцом, а они себя — детьми, и нам всем вместе очень хорошо, мы живем одной семьей, — деньги у меня, а все, что я на них покупаю — общее, и этот порядок вещей всех устраивает. И меня устраивает. И их устраивает. И солнце правильно заходит и правильно встает в наших окнах, и звезды с луной светят как надо, и, чего душой кривить, я всегда могу позволить себе рюмочку-другую водчонки.
Входит на костылях Закир. Хромает, волочит ноги.
ЗАКИР: Ох я несчастный, безмозглый. И за что же меня так родили? И зачем меня не печатали в толстых журналах? И на кого я теперь из-за этого похож? И зачем мне сейчас в автобусе старуха уступила свое место? И зачем я сел на него, окаянный?
(Выпивает рюмку водки.)
ЩЕРБА: Ох, Закирушка! И что же тебя, окаянного, что же тебя, болезного, что же тебя, гениального, заставило встать на эти безобразные, на эти мерзкие костыли, которые и здоровому-то человеку поднять тяжело? А брось-ка ты их в сторону, а пройдись-ка ты по горнице гоголем, а взбей-ка кудри свои татарские на ярославский манер и прокукарекай лягушкой, чтобы сердце твое, а мой разум оттаяли!
ЗАКИР: Дабы иметь картину безумства в мозгу встал я на них, окаянных! И тяжелы они мне, и стыд гложет за то, что не свое одел, но — императорский ли я калека без них? И кто мне докажет, что два костыля — не две барабанные палочки? И что не этими ли палочками можно ухайдокать кого угодно?А пройдусь-ка я по горнице не скучным Гоголем, а веселым Байроном, и тресну-ка я рюмочку-другую «смирновской», и пойду себе на своих двоих костылях по миру дальше, в конце концов куда-нибудь да и приду. (Выпивает. Хромая на костылях, уходит.)
ЩЕРБА: Конечно, гении в мире есть. (Выпивает.) А есть и антигении, и антимиры, и во всем этом тоже что-то есть. Внутри всего что-то есть, так уж повелось, и кого за это обвинять? А нужно ли за это обвинять? И вообще, когда есть что-то, значит, чего-то нет, и кто знает, что из них больше?
Входит Тихонов.
ТИХОНОВ: Ага. В смысле попались!
ЩЕРБА: Что?
ТИХОНОВ: Все! В смысле — Вселенная.
ЩЕРБА: Понятненько.
ТИХОНОВ: Вот-вот… В смысле «да».
ЩЕРБА: Что?
ТИХОНОВ: Все!
ЩЕРБА: Очень смело, Тихонов, весьма перспективно!
ТИХОНОВ: Так-так…
ЩЕРБА: Что?!
ТИХОНОВ: Все! Вот. (Достает из чемодана куклу Арлекина.) Живой! (Начинает водить куклу.) Потому что плачет.
ЩЕРБА: И слезы имеются?
ТИХОНОВ: Имеются! Мои! (Достает из-за пазухи клизму, брызгает в лицо Арлекину.) Не нравится… Ладно, не буду!
ЩЕРБА: М-да!
ТИХОНОВ: А то… И Ева есть (Вынимает из чемодана куклу Коломбину. Начинает водить ее.)
ЩЕРБА: И тоже… плачет?
ТИХОНОВ. А то… А вот и Каин. (Вытаскивает Пьеро.)
ЩЕРБА: Постой-ка! Подожди-ка!
ТИХОНОВ: Не могу — времени нет.
ЩЕРБА: Где? В смысле — такое бывает?
ТИХОНОВ: У меня.
ПОТАПОВ: А когда я рисую свои акварели водой по воде, я, может, каждый раз Нобелевскую премию получаю. А Закир на костылях как драматург какой-то зачем? Затем, что индивидуальность. А Тихонов? Тихонов — он… он… слов не нахожу для него. Изобретает! Куклу!
ЩЕРБА: Был роман в письмах…
ПОТАПОВ: Сука ты! Завалю тебя, суку, весь мир мне спасибо скажет, рожа!
ЩЕРБА: (ставая): Падло! Ну, Потапов, на! (Бьет в лицо, еще. Потапов падает, Щерба бьет его ногой, еще, ещё).
Это тебе за хлеб твой дармовой, это за дороговизну зубов в мире капитала, а это — от меня лично.
Потапов уползает.ЩЕРБА: Что делается? Чехов занялся рукоприкладством. Смотрит старик на себя свысока, смеется… Есть Бог. А кроме него — только сумасшествия. Ахиллесова пята — сон в ногу, кастрировать можно и пару раз уже, и пива уже все нет, а искушение осталось…
Выпивает водки. Говорит уже другим, тем голосом, которым говорил в начале пьесы. Довольно гнусаво.Сравнить-то можно всех, да не все это любят… Вот: было у него не две идеи, а два яблока. Он их взял, да и отдал, а себе взял то, что осталось, среди чего идеи не было.
Входит Тихонов.
ТИХОНОВ: Пьешь, волчище?
ЩЕРБА: Пью, Тихонов, пью, родной, ее, родную.
ТИХОНОВ: Да не придуряйся, не верю!
ЩЕРБА: И ты выпей. Пришел, так пей!
Сует Тихонову в рот стакан.
ТИХОНОВ: Дурак! (Выбивает стакан из рук)
ЩЕРБА: Да что же ты? Да ведь я ее, кровушку, и с пола оближу!
Встает на четвереньки, лижет с пола водку.
ТИХОНОВ: Закир по твоему совету глупому перестал свои стихи на бумагу записывать, Потапова ты замордовал!
Входит Закир. Он и Тихонов избивают Щербу. Щерба хохочет. Бьют ногами.
ЩЕРБА: Вот я вас, сволочей. (Встает на ноги, пошатываясь). А как, Закир, русскую чечеточку под Пиаф? (Бьет их, бьет…)
Вбегает Потапов с оглоблей, бьет ею Щербу по шее, Щерба падает.
ПОТАПОВ (радостно): Убил! Убил суку!
ЗАКИР: Как же, убил! Вон дышит как!
ТИХОНОВ (выпивая): Куклу я сделаю! Такую, что будет иметь все степени свободы, какие ни на есть!
Уходит.
ПОТАПОВ: Пойдем, Закир! Да вылей ты на него воды, может, отойдет…
Закир льет Щербе в лицо воду из графина. Потапов и Закир уходят.
ЩЕРБА (Один, приходя в себя): Бр-р! Бр-р! (Трясет головой держится за шею) За что бьют, гады? А, завидуют… За это — можно. И запах-то от них от всех отвратный, водочный, мразь. Дураки! Дра-ки! Дрраки! И я драк, драк я!
Засыпает.

ДЕЙСТВИЕ II

ЩЕРБА (Один): И вот лежу я здесь, в Канапе! Тьфу! В Канаве! Тьфу! И не выговоришь: в Ка-на-де! А вокруг — видения, привидения, телевидения, я…
Входит Потапов.
ПОТАПОВ: Щерба, я решил!
ЩЕРБА: Что?
ПОТАПОВ: Уезжаю в Россию.
ЩЕРБА: Потапушка, родной! Что, тебе здесь бить некого? Или водка не лезет?
ПОТАПОВ: Рисовать буду, как все. Углем. По картону.
Уходит.
ЩЕРБА: Ступай, гонись за призраком, безумный!
Выпивает. Входит Потапов, но — другой. Постаревший, богатый, при костюме.
А, Потапушка! Здравствуй! Здравствуй! Получил?
ПОТАПОВ: Я ничего не писал. У меня не получалось. Ты выпил меня! Нефтяник я.
ЩЕРБА: Был счастлив?
ПОТАПОВ: Закир тоже ничего не смог написать, как начал записывать. У него родились близнецы в Оптиной. А где Тихонов? По-прежнему с тобой? Сделал куклу, у которой Свобода?
ЩЕРБА: Тихонов! Тихонов!
Входит Тихонов.
ТИХОНОВ (тот же, что был, так же одет, так же молод): Чего тебе?
ЩЕРБА: Покажи ему Куклу!
Тихонов встает сзади Щербы, берет кисти его рук в руки, ставит ноги вплотную к ногам Щербы. Они начинают двигаться вместе, исполняя странный, сложный танец человека и его куклы, большой куклы… Щерба начинает дико хохотать. Потапов берет с пола оглоблю, лежащую здесь с первого действия, бьет Щербу по голове, у Щербы из головы течет кровь, он падает.

ФИНАЛ

ЩЕРБА: Ушел… А у меня — один всего читатель. Но очень большой. Для него я написал комедию, потому что любой конец, каков бы он ни был, смешон.
Входит Тихонов.