Спел щегол — и вышел вон.
Грустно закрывать сезон?
Если осень к нам пришла,
Знай — во Франции весна.

Март парижский дышит рядом,
Согревает осень взглядом,
Он все ближе, ближе, ближе
— Теплый ветер из Парижа.

Тут как тут — мой вечный сад,
Сад, где статуи журчат,
Улыбаются фонтаны,
На ветру звенят тюльпаны.

Март парижский входит прямо
В сны Боэдо, в парк Лесама.
Серой площади Лавалье
Остановит увяданье.

Где уныло раздается
Крик охрипшего торговца:
«Покупайте, еще свежий»,
Март развеет морось-нежить.

Я в саду том научилась
Разным музам поклоняться,
Там мне музыка певала,
Там мне живопись сияла,

Там поэзия шептала,
И я чиркала словами:
Все зажечь пыталась сердце,
Это сердце из асбеста.

Сердце было, как с открытки:
Блестки, золотые нитки,
Не умолкнут голубки,
Не расцепишь две руки.

Сад, где Пруст и Ренуар,
Дебюсси, Расин, Ронсар,
Все герои и святые
До сих пор бросают в жар.

Чары Фора и Форе
Не поблекли на земле,
Эта книга — не для чтенья,
А для пенья в тишине

только в мощности кистепёрых рыб спасение
от лейтенантов свадебного кортежа;
на обратной стороне открытки
реи галсы
и скрученные внутриматочными
спиралями рядовые
надписи «мин больше нет» и
«почувствуй себя салатом
дай ещё один повод себя нарушить»

Одно из условий освобождения из-под стражи на время работы — ежедневно признавать
свою одержимость, которую я напишу блёстками диско,
один клейкий цветок поперёк моего личного дела.
Когда я ем слишком много местных фруктов, я становлюсь
ясновидцем. Но я забываю записывать предсказания
и вместо этого толку вишневые косточки в мелкий порошок, крошу
порошок в дорожки истекшей кредитной картой.
Бездомные дают мне четвертаки. Согласно правилам Союза, требуется
хотя бы одно упоминание погоды. Мой рейс
отправляется в неточную дату в туманном будущем,
прибывает ближе к вечеру, за два дня до нашего первого поцелуя.
Я плачу дополнительные 25 долларов авиакомпании, чтобы потерять достоинство между
здесь и Чикаго. В аэропорту я выкупаю его обратно.
Когда я снова иду на рынок за вишней,
меня сопровождает парад котят, марширующих фалангой,
поющих стройные и похабные каденции про проституток
и наркопритоны. Они сменяют имена для защиты
невинных. Знаки гласят, что эта межштатная миля вымощена
костями великих мастодонтов, и поддерживается в чистоте
благонамеренными джентльменами Клуба Киванис.
В лобби сидят отдыхающие с дальнего юга,
наблюдая, как гости с севера разыгрывают
одноактные пьесы. Исключительно в четные числа, конечно.
В заказных письмах от судебного секретаря говорится,
что, перетащив тебя через границу
штата, я не нарушу правил условно-досрочного освобождения,
в случае если пообещаю вернуть тебя к 8-ми вечера,
преимущественно в целости. Канцелярский секретарь также является молочником
является городским ортодонтом. Гедеоны оставляют не Библии
у изголовья, а персональные бруски мыла с напечатанными
на них куплетами Песни Песней, или штопоры.
Я не успел на пьесу прошлой ночью, но пообещал присутствовать
на представлении этим вечером. Я играю слегка усиленную версию самого себя,
с одной строкой: я хотел бы, чтобы ты была здесь*.
Это песня и танцевальный номер. Все аплодируют.

*Песня Pink Floyd, 1975

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ЕКАТЕРИНА ЗАХАРКИВ

ОТКРЫТКА С ПЛЯЖА

я обещала написать
открытку
обещание держу
сдержи и ты и приезжай
я не купаюсь
холодно и сыро
был снег но стаял
еда недорогая можно пообедать
на четыре евро
я все время засыпаю
все время клонит в сон
но торопиться некуда
встаю к обеду
гуляю завтракаю по соседству
в кафе пирожные булки пирожки
кофе средний и отсутствует вайфай
читаю книгу взятую с собой
бывает напишу две-три строки
горячий кофе разгоняет кровь
вода здесь очень жесткая
пересыхает кожа на локтях
и икрах
как будто бы песок налип на кожу
как чешуя
меня меняет из млекопитающего
в рептилию
колючий ящер
гребенчатый галечный червь
соленоводный
выползающий на пляж
а тут такой облом
три градуса мороза
хочется заснуть
упасть зарыться в белую прохладу
волны поверх наносят гальку
песок янтарь морскую пену
крики чаек
я сплю и обнимаю
во сне целую тысячей горячих поцелуев
сжимаю в тысяче объятий
прими мои самые сердечные поздравления
с Новым годом
с годовщиной свадьбы
с днем рождения
лучше запаси заранее
на зиму
и напиши в ответ на пляж за дюнами налево с километр
пожалуй больше
километра два
когда наступит время
семейство поросят придет
разрыть песок
и обнаружит
освежуют
сошьют себе сапожки
и перчатки
еще останется с десяток метров на продажу

ОТКРЫТКА ПОЛИНЕ

ОТКРЫТКА МОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

Ты не поверишь, вот открытка из Парижа. Пари,
как они говорят, Paris des Reves,
Париж грез.
Что ты говоришь, «Лондон»?
А этот кот на подоконнике,
вечно изумленный, как древний египтянин,
не парижанин? Не может быть. Нет
в Лондоне таких котов. И такой
парочки влюбленных на газоне – что за объятие!
Ты говоришь, Гайд Парк?
А огнеглотатель?
Можно подумать, что у него пылает сердце. В Лондоне?
А тут, пускающий мыльные пузыри,
как мелкие, блестящие на солнце враки –
откуда он? А эта серая река, такая серая,
что пешехода на противоположном берегу как будто бы и не бывало?
А эти спящие на набережной, еще чуть-чуть и отплывут – бог весть куда –
лондонцы они иль парижане, а?
Темза? А не Сена? И как ты можешь утверждать,
пока я даже не дописал открытку, что всё наоборот,
ты что же мне перечишь?
Хочешь сказать, что я совсем не там,
что оба мы тут рядом,
бок о бок, такие близкие, как прежде
себе мы создаем мечту?

* Izis: Paris des Reves — Charmes de London

ОТКРЫТКА ИЗ БУДАПЕШТА

В Будапеште я читаю о Будапеште. Подражание подражанию,
говорит Клаудио Магрис. Подражание Вене,
подражающей Парижу. Человеку приятно (не всегда)
читать то, что он сам ощутил. Город цыганских
напевов в кафе. Город неоготики и неоренессанса разом.
Когда в нем говорят то, что чувствуют, а когда то, что
следует сказать? Какую форму принимает в нем душа и сколь
потаенны в нем слёзы в словах?
Великая Дуна (Дунай) делит город на два.
В крепостном саду сменяются молодые парочки (до чего красивые
здесь девушки!)
Улицы Буды – сонное воспоминание. Там и сям бар, зелень, тишина. Здания Пешта притворяются, ведь нет в них руки времени, обдирающей (штукатурку) с фасадов.
Вода в реке – всегда та же, вечно изменяющаяся вода.
Двуличный город, в одной из его комнат
Имре Кёртес подбирает свои слова, чтоб найти то,
что воскресает среди них и за ними, чтоб сказать
истинную правду.

ОТКРЫТКА ИЗ ИЕРУСАЛИМА

Иерусалим покинул Иерусалим и смылся.
То, что там, наверху, ведь не может быть Иерусалимом, правда?

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

Перемывая наши кости, детки
Не будут знать, что были эти кости
Теми, кто бегал по холмам резвее лис;

Что осенью, когда от винограда
Еще пронзительнее резкий воздух,
Морозом в них дышала наша жизнь;

Да разве что поймут, что здесь с костями
Покинуто несоразмерно больше,
Покинут и предметов облик, и то, что мы,

Их видя, ощущали. Облака
Весной летят над заколоченной усадьбой,
А за ворота и на ветер ввысь

Отчаянье взывает внятно. Нам знакомы
Давным-давно и вид особняка,
И то, что его частью стало всё,

Когда-то о нем сказанное… Дети,
Еще венки сплетая из бутонов,
Те наши речи станут повторять,

Но не поймут, что это наши речи,
Расскажут, будто живший в доме бросил
Свой дух, безумствующий среди голых стен.

Мир выпотрошен, грязное жилище,
Истонченных до белизны теней отрепья
Все в золоте от солнечных щедрот.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

Поскольку я не знаю, кто будет читать
это, или даже будет ли оно прочитано, я должен
выдумать кого-то на другом конце
вечности, дальнего родственника, трудящегося
под теми же тусклыми звездами, под которыми трудился я
все те несочтенные годы в прошлом. Я делаю тебя
подобным себе, во всем, в чем только могу – мужчиной
или женщиной средних лет, которые потеряли
веру во что либо из того, во что верили,
кроме веры в то, что будет потеряно еще большее.
Таким же, как я, странником, кем-то, кто любит прибрежные города,
сияющие в свете зимнего холодного солнца, променады
без гуляющих, идеальные пляжи, укутанные
в густым туманом декабря, утренние кафе
до того, как приходит второй посетитель,
кошки накормлены, и владелец
перестает бормотать над холодной водой,
в которой он мыл посуду.
Я даю тебе дар языка, мой дар,
и более ничего, и поэтому куда бы ты ни пошел,
слова рассыпаются вокруг тебя, означая не более,
чем всю мощь их создания, и ты
переводишь стучащие зубы
и цокающий язык как утренний свет, проливающийся
в прилегающие площади белого города,
глубокий задержанный вдох – как океан,
скрытый от взоров и гладкий,
по которому рыбацкие лодки дрейфуют в покое вне сна.
И дар сна, и способность пробуждения от него
день за днем, не ведая,
почему маленькая залитая солнцем комната, с ее узкой кроватью,
с белым, постепенно желтеющим покрывалом и голым полом,
держатся под ногами с такой уверенностью,
пока взрывающаяся туманность пыли
закручивается вокруг тебя. И умение не спрашивать.
Так же, как я, ты вскакиваешь и садишься
на край кровати, и позволяешь любым грезам
о доме твоего детства, или другом дорогом тебе месте
затянуть тебя в длинные тени
покосившегося шкафа и единственного кресла.
Еще прежде чем ты умоешься, ты
видишь это на прикроватной тумбочке – там,
нерешительно балансируя на апельсине,
который вчера ты купил на рынке
и оставил до этого момента.
Кто-то беззвучно вошел, пока ты спал,
и, не потревожив тебя, оставил эту открытку
от меня, и постарался закрыть дверь
с не большим шумом, чем производит луна.
На ней твое имя, написанное чернилами, почерком,
похожим на твой, но все ж не твоим, и адрес,
которого ты и сам не знал, пока не пришел туда
часом ранее. Когда ты переворачиваешь ее,
вот оно: не фотография звезды или светлых парусников,
которые бы выбрала твоя сестра, или зеленых городских лугов,
которые нарисовал мой брат. Что это? Это могла бы быть
иная планета, сразу после ее рождения,
хотя цвета в центре –
это земные цвета. Это могло бы быть облако,
сформировавшееся над реками нашей крови,
то самое, что принесло дождь в засуху
или приняло вино от жаждущего. Это мог бы быть
мой способ сказать тебе, что я тоже
поочередно горел и замерзал, и что лицо,
которым я стал, было скорее земным, чем озаренным,
это могло бы быть то лицо, что я предъявляю миру,
или это мог быть мой способ ничего не сказать,
и сказать это в совершенстве.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: НИКИТА ПИРОГОВ

Непостижима судьба, приговорившая моего отца к моей матери. Я не могу винить его, я и сам бросил бы эту буйную суку и сделал бы так еще много-много раз в годы после. Потом, конечно, появился я. Есть предел тому, что может выдержать один человек. Поэтому я полагаю, что я есть та причина, по которой он на самом деле ушел. Это я виноват. И все же он делал все возможное; он делал всё, на что был способен, и писал мне каждый год, как часы. Он часто забывал отправить то, что писал мне, бедняга (только подумать, через что я, должно быть, заставил его пройти), едва разборчивые открытки из одного предложения, над которым он иногда работал полночи; но, поскольку в них всегда говорилось одно и то же, слово в слово, всё было не так уж плохо. Его можно простить. Метель, под маской которой я приезжаю в твой город, никогда не прекратится и никогда не придет. Я думаю, что он пытался сказать, что в какой-то момент я начну замечать, что замерзаю, одет не по погоде, мне некуда идти, и я бреду в слепящий снег, который никто кроме меня не видит. Я думаю, он имел в виду, что холод сделает тебя тем, кем я являюсь сегодня.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ЕКАТЕРИНА ЗАХАРКИВ

Как Искренне Твой стал синонимом Я? Искренне Твой не уехал в отпуск. Искренне Твой – это последний блогер, стоящий на улице Харриэт в эти собачьи дни собачьих дней ав-августа.
Искренне Твой узнал, что совершенно банальный участок дороги поблизости, дороги, скованной частыми заторами и бесконечными сигналами светофора, кластерами торговых комплексов, автосалонами, магазинами мебели, плитки и штор; эта дорога, Искренне Твой сделал бы что угодно, лишь бы не попадать на неё, разве что ради одного-единственного книжного на протяжении многих миль (Барнс и Нобл с приличным выбором поэзии), Олд Нэви и Уолмарт (Искренне Твой ещё никогда не совершал столь депрессивных походов по магазинам, отвратительные работы под боком); так вот, эта дорога известная как Трасса 6, оказывается, иссякает в Провинстауне, Массачусетс!
Если бы я смог просто вытянуть ее полностью, всю Трассу 6, то я бы очутился на краю света, такая эта дорога.
Если ты вышел тогда, когда я советовал, то ты, вероятно, видел наши следы на песке, еще свежие и покрывшие весь путь от пляжа Нозет-Лайтс до пляжа Рэйс-Поинт, около 30 миль, — чтобы каждым своим шагом впечатлить Мыс, хотя мы и не имели об этом понятия, и хотя счет наших шагов, наверное, не впечатлял нас самих. Да и что такое счет? В нем нет рева, нет прибрежных птиц, нет парусины.
(Генри Дэвид Торо, Кейп-Код)
Я так скучал по пляжу в этом году, что посадил белый шиповник, по крайней мере, ради того, чтобы вдыхать этот знакомый запах пляжных роз и наблюдать, как спустя недели зреют терпкие ягоды.
Многое из того, что называют «лесом», и вполовину не достигало высоты леса, – только клочки дубовых кустарников, гвоздики, морской сливы, и дикого шиповника, заросшего жимолостью. Когда розы цвели, эти клочки посреди песка казались таким благоуханным изобилием, смешанным с ароматом гвоздики, что ни один итальянский или другой высаженный розовый сад не сравнился бы с ними. Они были подлинно Райскими, и воплощали мою идею об оазисе в пустыне.
Хотел бы я, чтобы ты был здесь, Искренне Твой, Преподобный Полюфлойсбос Таласса.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ЕКАТЕРИНА ЗАХАРКИВ

1.

        three spheres

everything is nothing is everything is nothing:

        everything grows from patience in silence burning to nothing and nothing to everything

emptiness was emptiness was infinity was infinity

        emptiness once was absence of sense and openness from one instant to neverness

vanity as perfection as perfection as vanity

        vanity of vanities as it is in tomorrow’s yesterday is perfect in expectation of nothingness

Я читала это стихотворение на одном из фестивалей Bridges, в 2013 году. Bridges – это конференция, выставка, фестиваль математического искусства. Стихотворение было написано к картинке, теперь потерянной, на которой были изображены три вложенные сферы. Передать картинку словами – интересная задача, особенно, такую геометрическую картинку. Но стихотворение, надо признать, получилось напыщенное и претенциозное. Глобальные категории сплетаются в глубокомысленные предложения. Если я что-то и видела в сочетаниях этих категорий, теперь вижу одну только претенциозность. Хорошо, что я его нигде не опубликовала.

2.

Это «перевод» известного стихотворения, сделанный записью в шрифте без русификации. Причин недовольства этим стихотворением у меня две: во-первых, я не могу восстановить оригинал – я не помню, какое это было стихотворение! Мне казалось, это что-то классическое, о сумасшествии, что-то вроде «Не дай мне бог сойти с ума» Пушкина. Но судя по количеству знаков – не оно. Можно бы расшифровать по шрифту, но я не помню и шрифта: Wingdings, Webdings? Нет, не подходит. И это расстраивает.

Вторая причина – если уж было делать такие переводы, надо было сделать цикл. А одно стихотворение – висит в пустоте и пропадает уже и из моей памяти.

Оно было опубликовано в «Журнале Поэтов». Как визуальное стихотворение и с другой работой вместе – оно не так плохо. Но потерянный ключ, ненаполненность концепции – остаются во мне занозой.



 
3.

***
при должном течении болезни –
многие не считают беременность болезнью,
хотя это никак не здоровье –
когда приближается срок,
если отсчитать назад, за три дня,
начинаются схватки. но вскоре проходят.
врачи называют их предвестниками,
она говорит – уф! показалось,
выдыхает с облегчением, а затем
подъем сил, экстаз,
даже если недавно едва переставляла ноги.
врачи кивают и готовят родовую палату,
видя, она уже едет
к дверям жизни.
их еще предстоит распахнуть.
собственно, эту фазу обычно и называют родами,
когда звёзды с визгом сворачиваются в тело,
казавшееся издалека точкой, и
начинает находить радость, несравнимую, конечно,
со звёздной радостью,
решает – это, в конце концов, ненадолго, вздыхает,
не обращая внимания на часы у лба,
обрастая телом, вопросами и желаниями,
до последнего не обращая внимания,
не знает, быстро, оглянешься назад – как быстро!
что уже миновали предвестники,
радуясь последнему экстазу как выздоровлению —
хотя что тут считать болезнью! –
уже приближается, стоя на движущейся ленте
к прозрачным воротам, створки разъехались
тогда «рожаю! о, я сейчас умру!» кричит,
разворачиваясь в звёздную глубину.

Стихотворение было включено в «книгу четырех поэтов» (Всеволод Власкин, Лена Островская, Нора Крук и впс). Стихи там были вообще-то хорошие, и над книгой мы долго работали, отбирая тексты и критикуя друг друга. Потом этот сборник никто не читал. Он так и лежит на Амазоне в свободном доступе без единого заказа.

Меня в основном радуют тексты из этой книги. Но от этого у меня зубы сводит. Все же это не моя степень откровенности – делиться откровением о родах. А я поделилась. И стою в телесных жидкостях, на свету, без отклика. Наверно, недостаточное было откровение.



 
4.

***
отчего ты рыдаешь, мальчик? отчего скрываешь глаза?
оттого, что мне страшно, папа, оттого, что в небе гроза.
что глядишь ты на облако, мальчик? что ты в облаке увидал?
это тьма, просто тьма, папа. подступает к моим глазам.
погляди, как утро прозрачно – изнутри и до края небес!
в черно-белой резкости, папа, это надвигается бес.
дай мне руку, дай руку мне, мальчик! отчего мне нечем дышать?
это дышит тот, кто во тьме, папа, тот, кому уж не помешать.
отчего ты смеешься, мальчик, твои руки так горячи!
смеяться полезно, папа, смейся в лицо, хохочи!
отчего ты уходишь, мальчик? отчего оставляешь нас?
выживет только предатель, только он живет про запас.
ты все сделал верно, мой мальчик, ты все увидел во тьме.
теперь расскажи о нас, милый, расскажи на другой земле.
расскажу за небом и облаком, расскажу за чужой звездой,
отчего замолчал ты, папа? расскажу, как вернусь домой.

Это был 2014 год, было впечатление, что мир рвется, началась катастрофа и только любовь и стихи могут остановить ее. Теперь к катастрофе уже привыкли, уж что есть, то есть, совершаются какие-то иные действия. А тогда писались стихи, тогда же казавшиеся глупыми, вызывающими чувство неловкости, но казалось, что надо их писать.