Поскольку я не знаю, кто будет читать
это, или даже будет ли оно прочитано, я должен
выдумать кого-то на другом конце
вечности, дальнего родственника, трудящегося
под теми же тусклыми звездами, под которыми трудился я
все те несочтенные годы в прошлом. Я делаю тебя
подобным себе, во всем, в чем только могу – мужчиной
или женщиной средних лет, которые потеряли
веру во что либо из того, во что верили,
кроме веры в то, что будет потеряно еще большее.
Таким же, как я, странником, кем-то, кто любит прибрежные города,
сияющие в свете зимнего холодного солнца, променады
без гуляющих, идеальные пляжи, укутанные
в густым туманом декабря, утренние кафе
до того, как приходит второй посетитель,
кошки накормлены, и владелец
перестает бормотать над холодной водой,
в которой он мыл посуду.
Я даю тебе дар языка, мой дар,
и более ничего, и поэтому куда бы ты ни пошел,
слова рассыпаются вокруг тебя, означая не более,
чем всю мощь их создания, и ты
переводишь стучащие зубы
и цокающий язык как утренний свет, проливающийся
в прилегающие площади белого города,
глубокий задержанный вдох – как океан,
скрытый от взоров и гладкий,
по которому рыбацкие лодки дрейфуют в покое вне сна.
И дар сна, и способность пробуждения от него
день за днем, не ведая,
почему маленькая залитая солнцем комната, с ее узкой кроватью,
с белым, постепенно желтеющим покрывалом и голым полом,
держатся под ногами с такой уверенностью,
пока взрывающаяся туманность пыли
закручивается вокруг тебя. И умение не спрашивать.
Так же, как я, ты вскакиваешь и садишься
на край кровати, и позволяешь любым грезам
о доме твоего детства, или другом дорогом тебе месте
затянуть тебя в длинные тени
покосившегося шкафа и единственного кресла.
Еще прежде чем ты умоешься, ты
видишь это на прикроватной тумбочке – там,
нерешительно балансируя на апельсине,
который вчера ты купил на рынке
и оставил до этого момента.
Кто-то беззвучно вошел, пока ты спал,
и, не потревожив тебя, оставил эту открытку
от меня, и постарался закрыть дверь
с не большим шумом, чем производит луна.
На ней твое имя, написанное чернилами, почерком,
похожим на твой, но все ж не твоим, и адрес,
которого ты и сам не знал, пока не пришел туда
часом ранее. Когда ты переворачиваешь ее,
вот оно: не фотография звезды или светлых парусников,
которые бы выбрала твоя сестра, или зеленых городских лугов,
которые нарисовал мой брат. Что это? Это могла бы быть
иная планета, сразу после ее рождения,
хотя цвета в центре –
это земные цвета. Это могло бы быть облако,
сформировавшееся над реками нашей крови,
то самое, что принесло дождь в засуху
или приняло вино от жаждущего. Это мог бы быть
мой способ сказать тебе, что я тоже
поочередно горел и замерзал, и что лицо,
которым я стал, было скорее земным, чем озаренным,
это могло бы быть то лицо, что я предъявляю миру,
или это мог быть мой способ ничего не сказать,
и сказать это в совершенстве.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: НИКИТА ПИРОГОВ

Непостижима судьба, приговорившая моего отца к моей матери. Я не могу винить его, я и сам бросил бы эту буйную суку и сделал бы так еще много-много раз в годы после. Потом, конечно, появился я. Есть предел тому, что может выдержать один человек. Поэтому я полагаю, что я есть та причина, по которой он на самом деле ушел. Это я виноват. И все же он делал все возможное; он делал всё, на что был способен, и писал мне каждый год, как часы. Он часто забывал отправить то, что писал мне, бедняга (только подумать, через что я, должно быть, заставил его пройти), едва разборчивые открытки из одного предложения, над которым он иногда работал полночи; но, поскольку в них всегда говорилось одно и то же, слово в слово, всё было не так уж плохо. Его можно простить. Метель, под маской которой я приезжаю в твой город, никогда не прекратится и никогда не придет. Я думаю, что он пытался сказать, что в какой-то момент я начну замечать, что замерзаю, одет не по погоде, мне некуда идти, и я бреду в слепящий снег, который никто кроме меня не видит. Я думаю, он имел в виду, что холод сделает тебя тем, кем я являюсь сегодня.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ЕКАТЕРИНА ЗАХАРКИВ

Как Искренне Твой стал синонимом Я? Искренне Твой не уехал в отпуск. Искренне Твой – это последний блогер, стоящий на улице Харриэт в эти собачьи дни собачьих дней ав-августа.
Искренне Твой узнал, что совершенно банальный участок дороги поблизости, дороги, скованной частыми заторами и бесконечными сигналами светофора, кластерами торговых комплексов, автосалонами, магазинами мебели, плитки и штор; эта дорога, Искренне Твой сделал бы что угодно, лишь бы не попадать на неё, разве что ради одного-единственного книжного на протяжении многих миль (Барнс и Нобл с приличным выбором поэзии), Олд Нэви и Уолмарт (Искренне Твой ещё никогда не совершал столь депрессивных походов по магазинам, отвратительные работы под боком); так вот, эта дорога известная как Трасса 6, оказывается, иссякает в Провинстауне, Массачусетс!
Если бы я смог просто вытянуть ее полностью, всю Трассу 6, то я бы очутился на краю света, такая эта дорога.
Если ты вышел тогда, когда я советовал, то ты, вероятно, видел наши следы на песке, еще свежие и покрывшие весь путь от пляжа Нозет-Лайтс до пляжа Рэйс-Поинт, около 30 миль, — чтобы каждым своим шагом впечатлить Мыс, хотя мы и не имели об этом понятия, и хотя счет наших шагов, наверное, не впечатлял нас самих. Да и что такое счет? В нем нет рева, нет прибрежных птиц, нет парусины.
(Генри Дэвид Торо, Кейп-Код)
Я так скучал по пляжу в этом году, что посадил белый шиповник, по крайней мере, ради того, чтобы вдыхать этот знакомый запах пляжных роз и наблюдать, как спустя недели зреют терпкие ягоды.
Многое из того, что называют «лесом», и вполовину не достигало высоты леса, – только клочки дубовых кустарников, гвоздики, морской сливы, и дикого шиповника, заросшего жимолостью. Когда розы цвели, эти клочки посреди песка казались таким благоуханным изобилием, смешанным с ароматом гвоздики, что ни один итальянский или другой высаженный розовый сад не сравнился бы с ними. Они были подлинно Райскими, и воплощали мою идею об оазисе в пустыне.
Хотел бы я, чтобы ты был здесь, Искренне Твой, Преподобный Полюфлойсбос Таласса.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ЕКАТЕРИНА ЗАХАРКИВ

1.

        three spheres

everything is nothing is everything is nothing:

        everything grows from patience in silence burning to nothing and nothing to everything

emptiness was emptiness was infinity was infinity

        emptiness once was absence of sense and openness from one instant to neverness

vanity as perfection as perfection as vanity

        vanity of vanities as it is in tomorrow’s yesterday is perfect in expectation of nothingness

Я читала это стихотворение на одном из фестивалей Bridges, в 2013 году. Bridges – это конференция, выставка, фестиваль математического искусства. Стихотворение было написано к картинке, теперь потерянной, на которой были изображены три вложенные сферы. Передать картинку словами – интересная задача, особенно, такую геометрическую картинку. Но стихотворение, надо признать, получилось напыщенное и претенциозное. Глобальные категории сплетаются в глубокомысленные предложения. Если я что-то и видела в сочетаниях этих категорий, теперь вижу одну только претенциозность. Хорошо, что я его нигде не опубликовала.

2.

Это «перевод» известного стихотворения, сделанный записью в шрифте без русификации. Причин недовольства этим стихотворением у меня две: во-первых, я не могу восстановить оригинал – я не помню, какое это было стихотворение! Мне казалось, это что-то классическое, о сумасшествии, что-то вроде «Не дай мне бог сойти с ума» Пушкина. Но судя по количеству знаков – не оно. Можно бы расшифровать по шрифту, но я не помню и шрифта: Wingdings, Webdings? Нет, не подходит. И это расстраивает.

Вторая причина – если уж было делать такие переводы, надо было сделать цикл. А одно стихотворение – висит в пустоте и пропадает уже и из моей памяти.

Оно было опубликовано в «Журнале Поэтов». Как визуальное стихотворение и с другой работой вместе – оно не так плохо. Но потерянный ключ, ненаполненность концепции – остаются во мне занозой.



 
3.

***
при должном течении болезни –
многие не считают беременность болезнью,
хотя это никак не здоровье –
когда приближается срок,
если отсчитать назад, за три дня,
начинаются схватки. но вскоре проходят.
врачи называют их предвестниками,
она говорит – уф! показалось,
выдыхает с облегчением, а затем
подъем сил, экстаз,
даже если недавно едва переставляла ноги.
врачи кивают и готовят родовую палату,
видя, она уже едет
к дверям жизни.
их еще предстоит распахнуть.
собственно, эту фазу обычно и называют родами,
когда звёзды с визгом сворачиваются в тело,
казавшееся издалека точкой, и
начинает находить радость, несравнимую, конечно,
со звёздной радостью,
решает – это, в конце концов, ненадолго, вздыхает,
не обращая внимания на часы у лба,
обрастая телом, вопросами и желаниями,
до последнего не обращая внимания,
не знает, быстро, оглянешься назад – как быстро!
что уже миновали предвестники,
радуясь последнему экстазу как выздоровлению —
хотя что тут считать болезнью! –
уже приближается, стоя на движущейся ленте
к прозрачным воротам, створки разъехались
тогда «рожаю! о, я сейчас умру!» кричит,
разворачиваясь в звёздную глубину.

Стихотворение было включено в «книгу четырех поэтов» (Всеволод Власкин, Лена Островская, Нора Крук и впс). Стихи там были вообще-то хорошие, и над книгой мы долго работали, отбирая тексты и критикуя друг друга. Потом этот сборник никто не читал. Он так и лежит на Амазоне в свободном доступе без единого заказа.

Меня в основном радуют тексты из этой книги. Но от этого у меня зубы сводит. Все же это не моя степень откровенности – делиться откровением о родах. А я поделилась. И стою в телесных жидкостях, на свету, без отклика. Наверно, недостаточное было откровение.



 
4.

***
отчего ты рыдаешь, мальчик? отчего скрываешь глаза?
оттого, что мне страшно, папа, оттого, что в небе гроза.
что глядишь ты на облако, мальчик? что ты в облаке увидал?
это тьма, просто тьма, папа. подступает к моим глазам.
погляди, как утро прозрачно – изнутри и до края небес!
в черно-белой резкости, папа, это надвигается бес.
дай мне руку, дай руку мне, мальчик! отчего мне нечем дышать?
это дышит тот, кто во тьме, папа, тот, кому уж не помешать.
отчего ты смеешься, мальчик, твои руки так горячи!
смеяться полезно, папа, смейся в лицо, хохочи!
отчего ты уходишь, мальчик? отчего оставляешь нас?
выживет только предатель, только он живет про запас.
ты все сделал верно, мой мальчик, ты все увидел во тьме.
теперь расскажи о нас, милый, расскажи на другой земле.
расскажу за небом и облаком, расскажу за чужой звездой,
отчего замолчал ты, папа? расскажу, как вернусь домой.

Это был 2014 год, было впечатление, что мир рвется, началась катастрофа и только любовь и стихи могут остановить ее. Теперь к катастрофе уже привыкли, уж что есть, то есть, совершаются какие-то иные действия. А тогда писались стихи, тогда же казавшиеся глупыми, вызывающими чувство неловкости, но казалось, что надо их писать.

Писать о том, что нравится, — легко. Писать о том, что делает другой, о другом [человеке] — легко. Писать о своём плохом стихотворении, о себе — плохой — оказалось для меня практически непосильной задачей.
Я пишу стихи где-то с четырнадцати лет /с некоторыми перерывами/, это уже больше половины всей моей жизни, но то, что обрело какую-то силу, что стало предельно точным отражением происходящего внутри и снаружи, естественным стыкованием одного с другим, то, на что отозвалась реальность — началось лет пять-шесть назад. Я достаточно критична и к тому, что делают другие, и — в большей степени — к тому, что произвожу сама /при этом потребность постоянно изменять уже готовые тексты во мне постоянна. Наверное, потому что все они — живые, подвижные организмы. Я меняюсь, меняются состояния, фиксированные точки смещаются/. Я не храню черновики, все мои наработки собраны из как правило приблизительно текущего момента /в пределах нескольких месяцев/. Какое-то время назад я постаралась отовсюду удалить все тексты, которые считала плохими, потому что зачем они нужны? Их нет нигде. Так мне казалось. Однако в переписке с давней подругой касательно этого эссе выяснилось, что большое количество этих ужасных юношеских и не только стихов у неё осталось. Должна признаться, это было больно читать — вот без преувеличения — больно. Это, в основном, тексты в рифму, ритмичные, но ритмичности добивающиеся исключительно за счёт подгонки формы любыми [не]возможными способами. Фрагментарные зарисовки об одиночестве, о расставаниях, о бессмысленности существования, часто составленные под влиянием, конечно, Цветаевой и почему-то Северянина.
Видимо, происходящее в моей жизни очень долгое время по-настоящему не затрагивало меня: они все, все до единого сделаны из клише, они наивны, глупы, они пошлые, скучные и смешные, они поверхностные. А, да, ещё — пафосные. Я тогда дружила с бардами, людьми прекрасными, но часто преисполненными особого трагического надрыва, и вот кроме этого надрыва больше оттуда взять мне ничего не удалось, увы. Причём жизни — настоящей большой, бурной, открытой жизни — было вроде бы очень много, так много, что только жить я и успевала. Из одного вуза ушла, из Литинститута была отчислена, много ездила, жила то там, то тут, знакомилась с новыми людьми, а отдачи почти не было. Помню предмет своих частых тогда страданий: очень, очень хочется писать, а о чём — непонятно. Непонятно! То есть о неразделенной девичьей любви уже всё переписано сто раз, а как писать обо всем остальном — непонятно. Не был выработан метод, не были освоены выразительные средства, но возвращаться к тому, что будет приведено ниже, сил никаких не осталось, а над созданием совершенно нового, очевидно, нужно было много работать. Почему тогда же, сразу, как только эта пустота раскрылась, у меня не получилось “много работать”, я сейчас уже и не помню. Потом я что-то еще искала, конечно, не могла не искать, экспериментировала с формой, но в целом всё это было достаточно жалким явлением.
Подумала: почему же мне сейчас стыдно за то, какой я была в 17 /и позже/? Это было давно, у всех есть плохие тексты, по крайней мне, все их писали, особенно в таком возрасте. Единственная причина, которая может объяснить этот стыд, — мое серьёзное отношение к этим стихам тогда, настолько серьёзное, что я и сейчас немного его помню, могу в него погрузиться. И ещё, сейчас я вижу и узнаю множество молодых двадцатилетних поэтов, которые пишут очень и очень интересно.
/Должна сказать, что самое тяжелое сейчас – это выбрать подходящее стихотворение. Пусть будет это./

ты названный мне
/ты – почти что жажда/
ты – брат, заклеймивший оловом
я – слово в вине
я враждую дважды
врастаю сомненьем в головы
ты – кровная месть
ты почти что явный
/наотмашь – да не состарится/
я — девичью честь
прокляла недавно
беру теперь то, что нравится
ты – звон колокольный –
свой тяжкий призрак –
роняешь в земное месиво
не горько. не больно.
справляю тризну.
и пью, и пляшу – мне весело.

(БДСМ-НОВОСТИ*)

я плохо вёл себя не был послушным накажи меня сделай
больно сильнее глубже (ведись)        ещё был невозможно-негодным
очень плохим стишком

а.) переведи меня гуглом б.) зарифмуй обрати в куплетство
в.) злобе дням посвяти г. ) сделай гибридным        через выход входом
советских фильмов во имя отца и ссылок

пёстрой ленты ФБ (между ними и «С» — фосфорной харей болота)
добавь контрфабул эпохальности жанровые        детали и кара д.) жабры
возьми у другого (никто не знает

про нить английский польский другой        красный язык!..)
в долг плечи бурки скажешь себе: «это такая импровизация вьётся
джаз по мотивам деепричастий

затерянный мир» е.) побольше        херальдик мелких подробностей
быта семейных альбомов трухи дай краба! крик запах тугой гербарий
усыпи чучелко дятла усыпь (внимание)

хвост чешуёй детских пластиковых (из памяти пойманных)
мозаик не даст размаха речёвки спецназа 28-ми потов но будет ярко в центре
рябин на блюде гребля заплыв        пусть всегда

голова щепоть гомерья кофточка вырезки ё.) декламируй мело
как в клубе культуры бане театре отведя руку ма́кнув (без процентщиц) не
снимая с горла        подошву придых

неси ж.) делай падкость слоганом мячик бабой снежной смегму
под нос звать всех мам (кряду) плохо кушать за санту плохого с плохим
(с кадил) полицейским с лица

(встречного) з.) без метаной воткни в меня «дискурс» чё посвежей
и.) выдрочи до беспамятств        присядку сделкой с пределом с «голубым
огоньком» (вернись к пункту «б»…

да и это как можно чаще возвращайся к засохшему задубелому
соляному костру…) чтоб ни дать ни взять        дым ни сквозь зубы
протиснуть до расщепления многократных

ложных голосовых связок невылета стрелянного слова слезу
песни из которой дойных литер не выпросить         (воробьиные смыслы где?)
к.) в гроулинг пусти по рукам блядь

так чтоб помнили ощупью мурашками камни л.) строчку только
знали (достаточно!) только меня одного чтоб поэт повторял        линейкой:
«послушай я ведь не автор тромбов

одного стихотворения меня больше намного больше чем
думаете!..» м.) боже храни дистанцию! не замечай меня совсем не читай ничего
н.) вот и закончилось наше нигредо

запутался с пожеланиями вру искренне веруя каталожку заводов
эллады не происходит в колбе… хромые букварные пункты о.) просто
хотел чтоб мы (хорошие вопреки

матерьялам гортаням и записям в блоге) любили друг друга        и всё

* борец дня смазывает монетку? буквально делать страницу мокрее? беглый дирижёр смотрит митрой? башня длит скифский мост? будда дельца — снимок мошны? балаклава доморощенно сумо минирует? беседа доигралась стоптанным месяцем? брынкуши дарит столетнее море? братские длани сеют мокрель? бенефикация детской столицы мотка? буратино дрессирован силиконовым маркером? быки дистанцируются синего молока? батагами депеш сучок мечен? бельский даже сливки макает? бусидо для смышлёных медузок? беспечность дефиса свергает мечту? броненосец делит семя мезона? белый дрын становится манной? будущее девье сферой мстит? бу дь са м?

НЕВЕРНАЯ СМЕРТЬ

«Девушки любят плохих парней» — убеждает мифо-ручной Режим. Довольно лыбится. Диплом удальца (удалил всё что возможно). Грамотка шапкозакидателя (попал в переделку). Справка нашесететаскателя (тятя-тятя!). Улов с собой. Самым синим. У края. А как там у прибрежных читателей с «плохими текстами», со взаимностью, со взломом просаков? Больше по хвостам чешуйчатым? Перед тем как делать ноги в сторону «негодности» – задумался каких участков (всё же) уклоняюсь.

Руми на разлив. Смотр песни и строя. К лесу шахматный зад, а «человек человеку — ворох». Клейкие ласты. Явное лего. Прямая рифма. Сгущение мотлохов. Выхолощенность. Небрежная бессознательная «троишность» (уж лучше осознанное распиздяйство!). Сырой рафинад аккуратным лежачим столбиком. Оглядки. Церебральный иконостас. Настольная пепельница в подвижном сугробе. “широкий спектр изделий народных художественных промыслов” в виде декоративного зуда. Засилье деепричастий. Разделочная доска как форма парадной одежды. Очевидно притянутая, каким-то мотивированным боком (ботом?) т.н. «актуальность» (видно же откуда ноги растут, когда человек спит и свято мелет, верит в кончик языка когда горой за кормушку, но зёрнышки наконечников не прорастут, а когда совершенно бесплатный «путь сердца» пусть провальный или неброский!). «Культурный помёт» (без надобности нескончаемые ходки-отсылки исключительно именно в греческую мифологию без необходимости бравурные отсидки в цитатниках\пунктиках). Избыток имён (если уж они и лезут, то пусть без какой либо иерархии и опор на память материалов. для баланса будто бы-«значимого» и предположительно-«несерьёзного» в природе).

Всё? Ну нет… Что-то отлёживается. Оно не то что бы вовсе «поганое», не совсем «ни то ни сё», но происходящее там шло по каким-то своим законам, (пока фиксировал) затем вдруг запнулось («остановилось там наверху задумашись…») и не ясно где оно, что с ним… Не мешаю. Жду. Не списывая в утиль. Случается.

Или, относился к «раннему» тексту как к рахитичному неликвиду, а через пол-жизни обнаруживал в нём в «раненном» полноценность, а то что находил некогда «удачей» — с течением времени как-то поугасло, обнажив кожу да кости. Всё очень условно и зависит от того в какое время, в каком состоянии рассматриваешь Данность записи. Питаешь ли вниманием, смотришь ли дальше. Сквозь.

Критерий показа\отсутствия ручек — тоже не обязателен (в моём случае). И те которые «удались» не обязательно вот так сразу «а вот они намотаны», оприлюдниваются поголовно и во что бы то ни стало. И вроде бы отложил в отдельную папку, да не то… Подумал: «а ну-ка… пусть «плохое стихотворение» само явится… само за себя постоит, само проговорится. Запуск з самого початку. Пошло. Вроде. Маю.

Уже теперь после «опытного пути» — вижу, что мне в нём (в свежерождённом тексте) «не близко». Заданность. Подчинённость, некоторой внутренней «накрутке», «заточке под определённый паз», под «тему». Пожалуй, это нахожу (действительно) «плохим» (в моём понимании). Любой оправданный «посыл» (разумеется) возможен, имеет сеть резонов и не лишён смысла, но всегда было интересно «письмо обо всём», без заведомого соскальзывания в обеднение такими удобными канавкой\парадом\эгрегором\парадигмой, без сведения счётов (деревянных) до исчисления треб и загибания пальцев…

Любой ребёнок не должен рождаться «воином», «трудовой пчелой», «мировым судьёй», «фигуристом», «потребителем услуг»… у него нет подобного долга. Нет обязанностей жёсткого выполнения функционального предписания как у стула или гимна. Нет кабальных оплат по кредиту. Могут быть «задачи»… Но «миссия» цветка или музыки одновременно и невыполнима и возможна (в зависимости от среды, от условий, стечений…)! + Сотрудничество родинок на теле и созвездий.

В узкой же специализации направленного выведения сорта, прикладном мичуринстве, культивировании отборных культур нет (до поры, до массового засилья моно) ничего нового и преступного, пока не «включается» программа полного игнорировании права на рост, на развитие других! Пока передовые виды не «выпячивают» за счёт выкорчёвывания менее заметных, менее узнаваемых, менее ожидаемых тотчас. Все живые поросли достойными особого внимания и уважения.

Этимология подсказывает любопытные моменты: в украинском плохи́й «смирный, тихий, кроткий», в чешском – рlосhý
«плоский», а в польском рłосhу «пугливый; ветреный; суетный» (скорее связано с поло́х). Сюда же, с др. ступенью вокализма, пла́ха. Не развенчиваю, не хаю, не свожу на нет. Бо, какое на то право? Не мня себя оператором-стрелочником-путейщиком-сводником-творцом, не стою на рельсах тварюки — отвечаю за него как наблюдатель. Текст «происходил», «я» пробовал не мешать ему! Так было. Если родился — славно. Жизнь там (какая ни есть) теплится. Уже. Пусть!

Предположим, что «плохие стихи» – тексты, которые совсем не устраивают их автора, он уже не представляет эти строки – своими, они сломаны, не работают, не выражают опыт. Произведения искусства часто пересоздавались, обновлялись, интерпретировались.
Кажется, что и любые стихи можно переписать, так в 2017 году автор предъявляет текст, который начинался в 1980-х. Но в предложенных ниже стихотворениях письмо остановилось, они не соответствуют ни молодому автору (юношеские), ни сегодняшнему. Личного времени, с которым поэт мог бы их соотнести – нет, их субъекта/голос можно представить как кентавра на Тверской – комичное зрелище, которое быстро закончится, существо просто упадет в одну из многочисленных ям и может даже станет часть подземных коммуникаций столицы.
Учитывая мои взгляды на письмо, «плохие стихи» со временем уничтожаются автором, как неработающие, отвлекающие мнимой надеждой, намеком на продолжение письма, но это заблуждение, в котором не хочется пребывать долго.

а снег смотрел товарищу в глаза
только давай она добежит и разберется сама

***
все что за край хватается друг мой
мокрое сердце положи на дорогу
на любое оставленное на пути
яблоко дерево огоньки

птица для счастья открыла глаза
а там снег тает и воде хватает песка
и бежит домой

в гости шел на вокзал
в голове чью-то руку держал

***
как часть рассвета рука формирует песок чтобы было куда уйти
и всё не так
плохо до счастья забытого пеплом
дворник придерживает список опавших листьев
будем читать зимой
и писать прошедшей душе
как горят в наших землях ладони

***
без очереди кто-то спит на снегу
где записи стона листьев
на раковины и другие дыры надежды нет

***
на вокзале листья уезжают домой к земле
корни шепчут корове тронь
бабка жила на лавке
дин дон

***
еле живые девочки дошивают лес
слюны досыхает сок завтра праздник
звери слизывают солнце с ручья
шлепаются с небес новые небеса
звери спрятаны и озвучены
им показывают там корабль
и они плывут

***
на огне стояла каша о тебе и обо мне
о днях идти уставших
на огне стола воздух делился своим
и брал свое
а комки помогают чувствовать горло
после зимы

***
близкие спутали изделия нашей души и своей
близкие до испуга
тает на пролетающих голубях власть-уголёк
дышит на лист выросший для удара

***
в каждом дне есть такая часть
когда легкому тоже легко
пролистать молоко на пустой странице
подумать что в каждом из нас
потеряли стекло
горы – всё горит
в камни играет тень твоего отца
вода показала его глаза
где ты раньше была?

любовь это когда всё равно что
на тебе и мне добро и зло
остальному – не повезло

***
вечер сделан из хлеба – время из темноты
в коридоре
свет мигает – сколько раз останавливал сердце
пока всем не стало легко:

***
по тревоге подлее ближнего
да мы без дыма реквием небу читаем
во рту главные дураки
имбирный человек за стеклом
это все же дом
молодые звезды –
мертвые

***
что-то приходит на смену воздуха навсегда
придумал один человек другого а другой устал
за ребром гниет датское королевств
складывается за щекой камыш
селезень делится на руку и куст
на прощание в лагере тела жариться птичка

стоп а как же ягоды ад и бабочки воды

***
стоп звери или кличут кресты
начинают плести кровать
да изразцы

Я сама редко даю названия своим стихам. А если даю, то, чаще всего, они предельно просты или являются обозначением формы. Как, например, стансы, баллада, дачный сонет, канцона, триолет, симфоньетта, элегия, этюд, анекдот, варианты, ода-трель, перечень строк, письмо от любовника, акробат, климакс.
Кстати о климаксе. Я имею в виду стилистическую фигуру, вид градации – постепенное повышение, всякая цепь членов с постепенным нарастанием значимости: «ни позвать, ни крикнуть, ни помочь» М. Волошин.
Ср. с понятием «антиклимакс» – убывание значимости: «Все грани чувств, все грани правды стёрты в мирах, в годах, в часах» А. Белый.
Так вот, у меня есть стихотворение, задуманное и написанное с желанием использовать эту форму. Я не могу, положа руку на сердце, назвать его «плохим», но скорее «неудачным». Я его ни разу не исполняла вслух, ни разу не публиковала. Время от времени оно попадается мне на глаза и вызывает сожаление и какое-то брезгливое неудовольствие. Я достаточно смелый автор и часто могу переступать некие пороги, которых сама страшусь. Но здесь включался тормоз и я, подумав, всегда откладывала стихотворение в сторону.
Итак, сначала я постараюсь объяснить формальное построение стихотворения. У меня не в чистом виде эта схема (climax), а нарастание рассматривается как нарастание проговаривания одной фразы. Есть фраза, которую я хочу проговорить, а она не проговаривается вот так сразу, то есть её обычное проговаривание ничего не даёт. А такое пробивание её через толщу слов и смыслов придаёт ей гораздо большую значимость, как при заикании, – с невероятным трудом выговаривание слова. То есть, здесь подъём по лестнице «clime» осуществляет фраза, карабкающаяся словами: то первое слово поставит на ступеньку, то два первых и т.д. Фраза дурацкая, хотя, может быть и выразительная по-своему: «и мне на задницу любовь налипает».
Она начинает проговариваться постепенно с первых слов, которые ставятся в конце строк, чтобы стать рифмованными, а стало быть, особо ударными и ценными.

КЛИМАКС

румяный отрок, бледный отрок
для тех, кому давно за сорок
давно уж сбился ровный счёт
не знаю, будет ли ещё
простых и горьких обольщений
не будет больше вообще. и

в сыром плаще ли в куртке зимней
ты прячешься в сортире и мне
на заднице рисуешь цифру
вотще ища разгадку шифру

моих ночей прожоре и транжире
шепну: две тысячи четыре
моя четвёртая измена
из-за кустов глядит, и мне на
задницу плюётся ведьма
вжигая огненные клейма

пройдёт четверг, и снова в ночь на пятницу
подлец наклейки лепит мне на задницу
без очереди в мой распределитель
пускает переводчика мыслитель
для пущей ревности и страсти из-за
задницы любовь ползёт, подлиза
найдя лукавый подступ, ищет щели
и достигает долгожданной цели

и язва меня язвит
и пытка меня пытает
и мне на задницу любовь налипает

стихотворение написано в 2004 году.

Что же мне не нравится (хотя мне уже и не нравится, что оно мне не нравится)? Во-первых, я уверена, что при обычном прочтении – без объяснений и выделений – никто не поймёт присутствие в этом стихотворении какой-либо специальной формы. Разве что, особо чувствительный человек. Потому что, как ни странно, до сих пор поэзия воспринимается, как правило, тематически. Ведь ещё Платон в «Государстве» устами персонажа по имени Сократ поучает: «…надо обязательно сделать так, чтобы ритм и напев следовали за соответствующими словами, а не слова – за ритмом и напевом». У меня-то как раз второе.
В этом стихотворении есть тема, совсем для меня не важная, ну, почти не важная. Она выстраивалась, вольно-невольно отталкиваясь от заданной фразы, так, чтобы эта фраза стала логическим завершением стиха. Как бы то ни стало, читатель воспринимает тему, а тема – фривольного характера, что сразу сильно отвлекает внимание на неё. Мало того, автор выглядит не слишком привлекательной особой. Не будем забывать и о том, что автор, несмотря ни на что, ни на какие многолетние разглагольствования по этому поводу, по-прежнему отождествляется с лирическим героем. Но и этого мало, чтобы отстраниться от этого стихотворения. Его название «климакс» ассоциируется у читателя единственно лишь с определённым периодом в жизни человека и, прежде всего, женщины, в негативном, и, как правило, презрительно-оскорбительном контексте. Эту трактовку термина подтверждает и присутствие лирической героини «за сорок», что примерно совпадает с возрастом автора. Итак, налицо пикантная ситуация, которая начисто забивает всякие намерения углядеть здесь формальную работу. А поскольку я единственная женщина-поэт, которой в качестве критики её творчества и перформансной деятельности предъявляют, в том числе, её возраст (sic!), то мне не очень хочется давать лишний повод для злословия в свой адрес. И в данном случае, для человека толпы (что верно, увы, и для толпы поэтов) литературный термин и определение периода возрастных изменений не имеют большой разницы, как бы глубока она ни была. Все эти тягостные и неприятные размышления заставляют меня не любить это стихотворение.
Речь в нём, грубо говоря, идёт всё-таки о любви и её неотвратимости. Пусть и в нарочито-вульгарной тональности. Да ещё скандирование слова «задница» из разговорной речи, пусть и не ругательного, но интимного характера… Мало того, мне не нравится и то, что я сейчас, например, упрямо настаиваю на предании этого стихотворения публичности, посредством публикации, да еще и под шапкой «плохое стихотворение». Плохое, плохое! Оно само предательски «налипает» «мне на задницу» как огненное клеймо ведьмы из собственного его содержания, которой, конечно же, оказываюсь я сама. Всё моё: и задница и клейма и ведьма и климакс и любовь! И это стихотворение, которое теперь можно ещё раз, совсем по-другому перечесть, будь оно неладно…
Но вот Николай Байтов тоже сказал, что стихотворение ему не слишком нравится. Почему? Из-за его формализованности. Вот так раз! Хотя он пришёл к такому выводу, уже прочтя мой комментарий. Да, постоянное выскакивание одних и тех же слов бросилось ему в глаза. А для чего это – он понял только из моего объяснения. Кстати, мне уже захотелось попробовать сделать обратный вариант: когда начальная строка пытается утвердиться и дальше, цепляется за строки, но постепенно теряет значимость и растворяется, становясь практически забытой или даже логически уничтоженной. Я вот думаю, что эту форму, пожалуй, всё-таки нельзя назвать «климаксом». Может быть, это новая, выдуманная мною форма?

2017

“сердце прорвавшееся за…”

Много ли запахов нужно
Чтобы почувствовать, что прозрачное тело
Потускневшего города поднимается медленно
С постели, на которой делили вы утро?
Запах кофе, сигарет, уставшего рта,
Что вдохнул уже столько веков, в которые
Что-то менялось. Я слезаю
Старой кожей пожухлых листьев с деревьев,
Опускаюсь на твердость, труху или просто
Цепляюсь за сучья. Озерами потускневшими
Расправляю тонкие плечи, затуманиваясь,
Становясь таким же мутным, как стекло,
Протертое старческой и немóщной ладонью.
Эта пропасть, продлившаяся неизмеримо
Долго и холодом укрывшая бездну,
Эхом промолвит свою глубину. Но если
Долго смотреть, не взирая на трупный,
Будоражащий и пронзительный вой изнутри,
Уловишь ты хронику состязания Тебя
И попытки познания.

Создание придает четкую форму
Творению, на которое можно смотреть
Абсолютно во всех его проявлениях.
Когда же оно – исторгнуто бездной сознания —
Заполняет собою всю комнату,
Затеняет углы и проявляет свою непохожесть
Среди всех окруживших предметов,
Зрачки твои, сами подобные бездне,
Скучающе удаляются прочь.
Für die Wahrheit finden wir
Andere Bedeutung. Und jetzt glauben
Wir, die Wahrheit zu entdecken.
Но где же губы твои, что однажды
Промолвили правду простой глубины?
Но пока они сомкнуты, можешь объять
Покойное царство умиро-творенности.

Встаешь ты достаточно медленно.
И тело, отягощенное пробуждением,
Еле движется в неусыпном вращении мира.
Надеваешь лохмотья, обуваешь стертые,
Прорванные сандалии, и идешь туда,
Где не будешь замечен.
Идешь туда, где ветер колышет траву,
Где зимою метели листают страницы Омертвевшей,
Под снегом хранимой природы.
И как только преодолеваешь пределы,
Все вокруг желает внимать беззвучной
И необозримой твоей глубине.

Из-за некоторых обстоятельств и метафорических решений, это стихотворение не обрело необходимой плотности. В первую очередь – это, конечно, связано со слабыми аллегориями, которые сбивают «изначальный тон» ( что вдохнул уже столько веков, в которые что-то менялось.) и, при общей цельности этого текста, раз за разом встречающиеся неудачные решения, упраздняют или нивелируют общий символический посыл. Есть несколько очень неясных и «статичных» метафор, на которых при чтении застреваешь. Такая, например: «озерами потускневшими расправив тонкие плечи». Помимо того, что не ясен подразумеваемый образ, нет ответа и относительно вообразимости подобного. Персонификация, в данном случае, невозможна. Текст полон таких неподходящих вставок, которые дают не только сбивки по ритму и музыке, но и образы «схлопываются» за счет них. Опять же, решение компиляции с немецким было опрометчивым. Текст отвечает общей динамике – и по смыслу, и по ритму – но обращение во множественном числе и речь о «правде/истине» не вписывается в дальнейшее повествование. Могу сказать, что, хоть есть неплохие находки и метафоры, в целом, текст много теряет за счет «незаконченности», употребления неполноценных или размытых образов и нескольких откровенно плохих попыток «вывести метафору за счет смыслового витка».

“погибшему”

Тропа.
            Трос.
                    Трещина.
Лицо, коростой затянуто
Зыбь. Взора. Рот.
Раскрыт водою загрязненной страх
Вен.
И жил. Спешат раскаленные камни
Вниз. Паром. Выдох.
Вход в плоть. И дрожь.
                    Тропа.
И холод. Иней. Изморозь.
На шее кашемир и шрамы. Царапины.
И глубина. Отображает оттеняя свет.
Как снег.
            Трос.
                    Трещина.
Лица.             Овал ярчайшего
            Погиб.

Этот стих замышлялся мной как программный. В том смысле, в котором он должен был отвечать четкой внутренней схеме и положению звуков. Неудачным решением был сам подбор слов, которые не существовали неким единым полотном, цельной картиной. В принципе, перечитывая его, я улавливаю идею, которую хотел выразить, но она так и осталась недонесенной. Также в этом произведении совершенно неудачная попытка использования приемов «смещения» и «сдвига». Мне было нужно, чтобы слово, сдвигавшееся вниз по строке, одновременно служило и цельной единицей нижней строчки и, в это же время, относилось к верхней. Подобная попытка не нашла своего удачного воплощения. Ввиду этого, текст остался абсолютно бестелесным набором заведомо нечитаемых символов.

“Эбола”

Тебе не сломить мою волю.
Места не хватит всем там,
Где темно.
Пробуждения – лишь лишенья моменты,
Проскребшие путь из сна!

Стуком ткацких фабрик
Рождается полотно,
Волной и мазутом ревет океан.
Он не наш. Чей-то чужой,
Но желает, бурля, стать потопом.

Вестей благих так давно
Не приносят мимолетящие.
В их зрачках тоже вода,
Но лишь глубже и неспокойней,
Темнее. В ней не отражается луч.

Верноподданный оспы и крови,
Ему вера в ладони дана,
В жемчужных костях, в саже и пыли
Восстает бессменный конвой
Уложенных всех вместе, рядом.
Многомерность – innere Wille
zu dem Geist, zu dem christlichen Land!
Основание – сомнений отсутствие,
Это есть допущение многого,
Что возможно постичь.

Четыре тысячи тридцать три
дыхания не знающих рта и причин.
Вход открыт – ворота распахнуты
Рушатся ноги, цепи сорвавшие.
Звучит маршем суровым – хворь!



Стихотворение «Эбола» писалось в разгар лихорадки, постигшей Африканский континент в 2014м году. Мною это воспринималось как
новая чума, что-то способное уровнять и вырвать людские тела. Я
искал форму, которой возможно бы было рассказать эту историю –
историю безуспешной борьбы и неизбежной казни. Изначально, я думал о гекзаметре или 12-стопнике. Мне тогда казалось, что первое – как архаичная, античная форма – способна передать драму. Еще более ярко, если воплотить смысловой посыл текста в резком контрасте. Первоначально Эбола была написана в этом метре. Это была неудачная попытка. Столь же неудачным было и использование 12-стопника. Терялся шаг и торжественность стиха. В данном своем виде стих стал существовать уже в 4-ой переписке. Выбор пал на пятистрочники, со скрытой рифмой на согласную или звук. В конечном счете – абсолютно пропала не только контрастность, но и торжественность.
В первой строфе «воля-могилы-перерождение», не прочитываемый символ «умирания» и «воскрешения». Во второй строфе образное смешение, которое не позволяет уловить посыл.
Деятельность – ткацкие фабрики. Ископаемые – нефть, масло. Потоп – что есть одновременно болезнь, чума и отсыл к библейскому потопу.
Та выдержка по ритмическому стилю, которой я хотел придерживаться, с каждой строфой стала сбиваться и смещаться. В конечном счете, в четвертой строфе, я и вовсе выставил немецкое выражение. Оно отражало общую концепцию «заблуждения» цивилизации, но совершенно не подходило к этому стиху как гармоничная и цельная его часть. Даже к тому его виду, который существовал.
Самым удачным в нем оказалась последняя строфа.
Сильная и «наболевшая» по моему мнению. 2 финальные строки выдержаны по звуку, ритму и смыслу. Это единственное, что удачно в этом произведении.