Стихи – как зубы: сыпятся каждые пару лет, сказал я однажды. Но, как сказал не я, но как я люблю повторять, то, что не меняется к лучшему, меняется к худшему. И действительно, перемены произошли, причем – к лучшему. С одной стороны, зубоврачебные процедуры стали в основном профилактическими. С другой стороны, стихи, если, конечно, они дописаны, уже не беспокоят (когда нам за сорок, они поистине «крепче меди»). Правда, старые вещи, из книги «Лето сурка», мне по-прежнему случается поправлять. Но я придерживаюсь того идеалистического взгляда, что к поправкам нас понуждает не износ текста, а его первоначальные дефекты, которые могут быть обнаружены все до единого. И устранены навсегда.
Нужды нет, что этим последним заявлением я разрушил стоматологическую метафору. На очереди – другая, употребленная Андреем Белым в предисловии ко второму изданию «Пепла»: «…ряд стихотворений я то слегка, то существенней ретушировал в техническом отношении; но это – право автора с более зрелой техникой по отношению к технике еще не окрепшей; пришить пуговицу к толстовке – право носящего эту толстовку (при ее наличии)». Понятно, что, пришивая пуговицу, я тем самым постулирую наличие толстовки. Ведь если король – голый, пуговицу не пришьешь. Но бывает, мне говорят: все пуговицы были на месте. Меж тем я совершенно уверен в обратном, ведь моим стимулом к редактуре был жгучий стыд, а он, как все мы помним, появляется вслед за улучшением зрения. Вот почему, когда меня удручают перемены в чужих стихах, я спрашиваю себя: может ли мне – вчуже – быть так же стыдно за вторую редакцию, как ее автору было стыдно за первую? Тем, кому знакомы такие сомнения, кому подчас не хватало комментариев поэта к разночтениям между двумя редакциями (а я не припомню ни одного примера таких комментариев), гипотетическим перечитывателям «Лета сурка» и его потенциальным читателям в потенциальном втором издании – им эти заметки, надеюсь, не покажутся литературным излишеством.

СКАЖИ ШИББОЛЕТ

2002–2005, 2010

Обсценное слово не годилось, во-первых, как чрезмерный стилистический раздражитель, мешавший целостному восприятию фрагмента и всей вещи, а во-вторых – в силу своей безусловной пейоративно-эмоциональной нагрузки, чуждой и общему интонационному строю поэмы, и моей локальной задаче. Кроме того, хотя семантическое столкновение с религиозным термином в мои расчеты, разумеется, входило, оно получилось чересчур лобовым. Будучи эвфемизмом, построенным на звуковой метафоре, табло амортизирует или снимает эти ненужные эффекты при сохранении всех исходных соотношений между сегментами текста. Более того, поскольку этот эвфемизм используется преимущественно в составе идиоматических конструкций (дать в табло, торговать таблом и пр.), он косвенно подтверждает отсылку к еще одному вербальному продукту народной фантазии в соседнем словосочетании хороший мавр: к пословице «Хороший мусор – мертвый мусор» (в контексте сакрального ориентира, в сторону которого должно быть обращено лицо погребенного мавра).







БУРЯ

2006

Текст был задуман как своего рода обратный перевод экранизации шекспировской «Бури» Гринуэем. Если узкоглазая тушь благодаря трем апельсинам коннотирует, по принципу смежности, с принцессой Турандот и тем самым вписывается в сказочно-условный бермудско-итальянский антураж (на правах его итальянской составляющей, лишь оттеняемой китайским колоритом), то панда, инь и ян совершенно выпадали из контекста как чужеродные элементы. Кроме того, утилитарная редукция категорий инь и ян к их графическому символу, мобилизованному, в свой черед, ради сходства с пандой, совсем не приличествует мне сегодняшнему, которого от этих стихов отделяют десять лет занятий китайскими боевыми искусствами. Да и сама эта метафора больше не обязана мне своим присутствием в мире: теперь ее визуализировали в мультфильме «Кунг-фу Панда 2».
Незримое древко плохо вязалось с гринуэевской эстетикой вещественности, осязаемости чудесного, которую я в основном и стремился воссоздать речевыми средствами. Гладкое древко, по которому в новой редакции уже не восходят, а взбегают, с этим стремлением как минимум не конфронтирует. Легкость подъема по гладкой вертикали, осуществляемого такими резвыми «акторами», как таракан и чулочная стрелка, распространяет это их заведомое свойство и на третьего участника анабасиса – виноградную лозу, чьи побеги тянутся вверх как бы в ускоренном режиме кинематографа.
Исподние сырые облака новой редакции, варьируя традиционное сравнение облаков с постелью, развивают мотив Мирандиных пеленок в моченый горошек. Определение исподние корреспондирует не только с этими пеленками, но и с образом сферической книги похожей на репчатый лук, ведь ее суперобложка служит принцессе покрывалом (ср. название фильма – «Prospero’s Books», а также название цикла, в который входит обсуждаемое стихотворение, – «Книга фобий»). Следовательно, исподние облака являются лишь одним из многих слоев (супер)обложного небосвода – самым нижним, давая почувствовать парниковую влажность островного тропического климата (мне с таковым довелось познакомиться в начале 2000-х на канарском острове Ла Гомере, покрытом реликтовым лесом).
Напоследок замечу, что в прежнем виде начало четвертой строфы было сплошной какофонией.

доллар понизится
не надо быть провидцем

2006

В четырех случаях правка сводится к преобразованию настоящего грамматического времени в несовершенное прошедшее (а также, в одном из них, к небольшой лексической замене: расти → отрастать). Она потребовалась из-за того, что глаголы думают и метит фонетически душили стихотворение.
Что касается выброшенной строки, то, при отсутствии регулярного размера, наречие потом припахивало потом, и я поставил знак ударения, словно бы не отдавая себе отчета в том, что он лишь заостряет комизм этой двусмысленности. В более же общем плане персонифицированная провинция луна, расположенная за пределами Поднебесной, в прежней редакции текста отличалась немотивированной словоохотливостью. Правильно было бы спросить: если от изъятия строки стихотворение только выиграло, то чему же оно было обязано ее наличием? Но этого я не помню и не знаю. Возможно, строчка представляла собой попытку подобрать нефальшивое звучание для имитации разговорной речи в стихах – попытку, нарушающую единство поэтического задания, но вместе с тем, как я подозреваю, генетически ему предшествующую.







СЕРО-ВОСТОК

2008

Стихи навеяны рассказом Сократа о загробной участи души («Федон»), а точнее, свободно развивают некоторые его мотивы. В прежнем варианте единственной переделанной строки имелось в виду, что для умерших темпоральные циклы приобретают характеристики пространственных объектов, вследствие чего внутри этих циклов меняется вектор движения: умершие, словно дети, построив что-то непрочное из весенней грязи и талой воды, взбираются на зиму в виде обледенелой горки и наконец падают наземь, подобно спелым плодам осенью. Уже не говоря о пошлой рифме на зиму – наземь, одновременно и затейливой, и расхожей, описание материализованных времен года получилось невнятным, громоздким и надуманным, идущим вразрез с общей тенденцией к прозрачности и стремительности поэтической речи. После исключения «зимней» фазы «весенняя» и «осенняя» исчезли автоматически: соответствующие образы диссоциировались друг с другом. Благодаря этому в моих глазах стали значимее частные особенности каждого из них, включая и алогизм (инфантильное строительство из грязи и талой воды предполагает конъюнкцию целого и части), и недоступную для читателя, как бы фиктивную семантику (манго плоды представляют собой не только понятный символ потерянного детского рая, но также интимный пароль: когда сыну было четыре, в нашем патио, загораживая небо, росло манговое дерево; плоды его были неисчислимы и несъедобны).
В новой редакции пантеон греческих богов пополнился Эвтанасией, которая кажется мне подходящим адресатом для тех, кто молится о прекращении своего межеумочного квазибытия. Этим, кстати, обеспечивается экспликация греческой генеалогии стихотворения (усиленная написанием теонима через букву с).







Фотографии: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

Learn to Swim. Bolderajas Grupa mail art project, Riga, Latvia, 2009

ПРЕДИСЛОВИЕ

Необходимость написать предисловие к собственным плохим стихам несколько недель выбивала меня из равновесия: едва я начинал об этом думать, как возникала уверенность, что все прочие мои стихотворения никуда не годятся, и только эти два, никем и никогда не изданные, — более или менее удачный опыт. По всему выходило, что они высвечивали никчёмность предшествующей поэтической стратегии.

Я позвонил знакомому профессору Бисениексу, застав его за утренней пробежкой. Я представил его в кедах и непромокаемой куртке цвета acidgreen со светоотражающими нашивками. «Плохие стихи? — переспросил профессор. — Перверсии? Маниакальность? Поверхностное очарование? Раскаяние?» — прерывистое дыхание Бисениекса на секунду остановилось. «Всё это, кроме раскаяния», — подтвердил я. Следующие пять секунд профессор пыхтел молча.

«Вот что сделайте, — наконец сказал он. — Вернитесь к самому началу. Представьте поэзию как путь от видимого к невидимому. Как оперирование материальными образами для создания нематериальных связей. А потом уберите видимое».

Я помотал головой, Бисениекс понял это даже по телефону. «Ну, уберите из стихотворения слова и оставьте музыку». — «Как вы себе это представляете практически?» — «Понятия не имею, вам лучше знать. Хотя бы замените слова каким-нибудь идеограммами, останется чистая тектоника. Про тектонику никто не скажет, хороша она или плоха, она просто есть или нет». — «Кто-то из поэтов делал такое раньше?» — «Понятия не имею. Я вообще не читаю стихов».

Стихотворение, написанное по методу профессора Бисениекса

* * *
= === ====== = =====
== ========
=====
========== =====
=== ====== == ==== =====

== === == ===========
=== == ===========

====== ========
=======
===== =========
=== == ===== ======
== ====
======= ====
====
====== ========

=== ===== ====== ======
= =======
==
==== ===== ======
== ===== ====
======

= ====== ===
=== =============
===== ====== ==
===
=====
======== ===
= ===== ==== =
= ======== ==== ======

ПРИЛОЖЕНИЕ. Никогда и никем не изданные плохие стихотворения, упомянутые в предисловии

* * *
тот
кому приходилось
когда-нибудь
закапывать труп
тот меня поймет
хорошо

хорошо
когда летом
ночью
на пляже

на пляже
ветерок обдувает
сирокко
бля
звезды там
всякие

всякие
мысли чисты
и работа
спорится
идеально

идеально
бля
просто сбросить с парома
в южное море
бултых
со спокойной душой

со спокойной душой
в дьюти фри
взять ноль три вискаря
и на верхнюю палубу
даже руки бля
можно не мыть
но в россии зимой

но в россии зимой
блядь
мороз минус двадцать
эта сука тяжелая
руки-ноги не гнутся
да еще ни лопаты нет
ни топора
ни хуя

ни хуя
не видать

ебать
копать

не понять
кто из нас холоднее

* * *

у нас училка в школе
по русскому
такая
прикольная тетка
как заорет на весь класс

да как вы выражаетесь
как вы выражаетесь

нельзя говорить
девушке
пошли трахаться
это же слово значит
ну типа
трахать себя
типа
сходим подрочим

тут хачик лениво встает
и говорит
ну
если иначе нельзя
то давай типа
сходим

а училка ему
так интеллигентно
пасть закрой да
всё
пишем
афанасий фет
о долго буду я
в молчанье ночи тайной

У меня в компьютере два файла со своими стихами (помимо текущих набросков, в большинстве своём плавно переезжающих с рабочего стола в какой-нибудь дальний архив, когда становится ясно, что запал прошёл). Один называется Poems, и в нём лежат, по большей части, тексты, которые я опубликовал или готов опубликовать. Другой называется Rhymes, и это рифмованная силлабо-тоника, которой я перестал заниматься всерьёз хороших два десятка лет назад — но иногда случаются исключения. Исключения эти двоякого рода: отчасти — совершенно прикладные стишки на политическую злобу дня, отчасти — сентиментальная лирика более или менее приватного характера. Кажется, что примерно половина этой последней писана преимущественно для себя и второго персонажа, как своего рода заметка для памяти. Плохо ли это? Само по себе нет, но внутренне, для меня, это такой даунгрейд, использование старой формы и старой меланхолической интонации в готовом виде, как если бы императивный мандат актуального искусства не требовал непременного сдвига и нарушения. Впрочем, какое-то нарушение ведь всегда есть.

* * *

Что-то молодость затягивается,
А уж вроде смерть близка.
Мальчик трепетно дотрагивается
Языком до моего соска.

Ну, смелей! Еще мне впору сбацать
Танго по горизонтали, сухопутный брасс.
Если вычесть твои двадцать –
Мне останется буквально в самый раз.

Папуас мой маленький, расти большим и сильным!
Даром, что ли, мы от Клары сберегли кларнет?..
Ну а был бы ты мне сыном –
Я б тебя любил сильнее или нет?

Плохие стихи – это необязательно стихи, в которых какие-то ляпы или что-то распадается. Это просто может быть некой остановкой перед тем, как пойти в принципиально иную сторону. В 97-98 году я увлекалась стихами с хаотической рифмовкой, чуть ли не свободным стихом, какими-то «грязными» «непоэтизмами», то есть словами и грамматикой, разрушающими, как сейчас можно бы сказать, модернистский канон, сильно засидевшийся, благодаря Бродскому, а потом и его смерти в 96 году, со всеми возможными эпигонствами в ушах. Пыталась я тогда двигаться в концептуалистскую сторону – перечни, визуализация… игры со шрифтами, коих в недрах тогдашних компов было дивное множество. И в ряду этого всего написала стихотворения 3-4, пытаясь работать в каноне советской поэзии, а не недостаточно укоренившейся тогда альтернативной.
И вот 2 стихотворения 1998 года – одно восстановлено по памяти. Они в каноне такого неизменного обращения с поэтическими темами и недостаточно «колючим» языком. Тем и плохи.

песня-1

Полем плохо ехать по зиме.
Все дороги мира замело.
Не найдёшь — заблудишься – ко мне —
попадёшь не в то село.

Солнце село. Горизонт горит как зонт,
яркий как раскаленный утюг.
Время — ползимы, и каждый год
бьют часы посуду — тик-так-стук.

Для тебя ямщик поёт в санях,
замерзает конская сбруя.
Я на холоду стою в дверях —
дверь в мороз распахнута моя.

Вот, вернул себя теперь ко мне —
вечер, встреча, чай, баранки, блин.
Плохо полем ехал по зиме,
а нашёл, что хорошо — и сплин.

Поиск шутки по карманам сна,
выход слева, чай давно простыл,
в пятистенке падает стена,
в семиструнке лопнула струна,
что теперь — кого ещё спаси?

(это было на текстонли)

До песен

Вот и сентябрь – месяц солнца – настал, и художник
Празднует лето, рисуя на белом овале
Ночью – окна, и торопятся медленно птицы,
В общем, свои покидая юга; в карнавале
Красок и звуков дымится на кухне тусовка.
…
Сбросив пальто как бельё, сердце к сердцу прижать и
спать на снегу как медведи, когда медвежатник
двери ломает при свете неоновой лампы
нервно гудящей, саднящей, как в горле, и там-то,
именно в горле, случится хорошая песня.

Ах как прекрасны сугробы на кладбище, сбоку
вот притаилась звезда, и она на востоке
справа и снизу и, в общем-то, неподалёку
и от луны, и от павшей в войне за победу
тихой геройской звезды – отправляйся по следу,
впрочем, естественно, здесь все следы замело,
ну а тогда подыши, подыши на стекло
и отойди от окна, надышавшись асбеста.

(это восстановлено по памяти, одну строфу вспомнить не удалось)

Мальчик
        радостный пошел,
и решила кроха:
«Буду
        делать хорошо,
и не буду —
        плохо».

«Знаток русского языка Л.В.Щерба говорил, что лингвист должен быть особенно внимателен к трудным случаям речевых употреблений; в кузнице «ошибок» и мнимых «неправильностей» создается язык завтрашнего дня». (Л.К.Груздина. Беседы о русской грамматике. Знание, М., 1983. Народный университет. Ф-т литературы и искусства.)
Держу пари, что используя эту цитату в 1985 году в своей поэме «вернуться и легкость», Адель Килька еще не сознавала, насколько она применима к поэзии. В те времена не догадывалась об этом и я, хотя инстинктивно (или интуитивно?) и нарушала свои собственные представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо». Возможно, если бы мы обе понимали это тогда и видели бы здесь, если не закон, то, по крайней мере, закономерность, то попытались бы и его обойти или ее нарушить. Так бы оно и продолжалось, пока запас персональных табу окончательно не исчерпал себя, когда бы не один-единственный внутренний запрет, долгие годы остававшийся нерушимым, лишь однажды нарушенный и с тех пор служащий мне постоянным укором.
Не пиши на злобу дня, если же написала – не публикуй.
Я держалась довольно долго, но в августе 2008 года случилась и на старуху проруха. 8 августа началась русско-грузинская война. 9 августа я написала и тут же опубликовала в своем ЖЖ шестнадцать строк:

это не наша война.
        стороны принимайте!
нам на ней умирать.
        не рыдай мене, мати.

это не наша вина.
нам она не простится.
встанет за ратью рать,
зверю прокорм и птице.

встанет на брата брат.
ляжет сестра с сестрою.
лучше меча не брать,
если родился героем.

ляжет за раем рай.
        сын за отца не в ответе.
кто в войнушку играй,
        на чёрно-белом свете?

Скажу честно, совмещение противоречивых эмоций: гнева и горя – с одной стороны и авторского волнения – с другой, уже тогда казалось мне постыдным и недоброкачественным, но в полной мере глубину своего падения я осознала только несколько дней спустя.
10 августа стихотворение поместила у себя в ЖЖ всегда великодушная Наталья Евгеньевна Горбаневская, и тут я осознала бесповоротность своей торопливости. Я немедленно уничтожила и свою публикацию, и файл со стихотворением, но это уже было скорее жестом раскаяния, нежели исправлением непоправимого. У меня не хватало нахальства попросить Наталью Евгеньевну стереть ее собственный пост.
Следом, почти сразу же, стали появляться чужие стихи «на ту же тему», кто-то повторил тот же размер, кто-то использовал ту же рифму, кто-то еще – те же цитаты. Понятно, что это только усугубило мое отвращение к собственному тексту, но забыть о нем я уже не могла. Видимо, именно поэтому я с таким воодушевлением взялась за проект этого номера «Двоеточия» — он мог послужить мне неплохим участком для явки с повинной. Правда, чем ближе я подходила к работе над журналом, чем ближе придвигалась необходимость написать то, что я пишу сейчас, тем сильнее я начинала паниковать. Во мне даже зародилась слабая надежда, что это стихотворение могло все-таки исчезнуть. В конце концов, поиск Яндекса по блогам перестал работать, Гугл отказывался находить перевранную, как потом выяснилось, цитату, да и ЖЖ перестал меня пускать, поскольку я не хотела подписывать его новые соглашения. Я уже стала подумывать, не признаться ли мне в каких-нибудь более простительных грехах. Например, поместить тут что-нибудь детское – я ведь знаю, что все эти компрометирующие ужасы до сих пор хранятся у моего отца. Надо было только окончательно убедиться в том, что то стихотворение сгинуло без следа. Не тут-то было. Зайдя с анонимной странички и не регистрируясь, мне удалось обойти заграждения ЖЖ, так что дальнейшие поиски были уже только вопросом настойчивости.

Вот стишок, который я написал в школе — —

Поезд вечный, как Вселенная,
Разреши мои сомнения
По щучьему велению.
Ты ползешь по ладони Земли.
По серебряному волосу спящего Человечества.
По лукавому эху русского зодчества.
Станция Велимира Великого.
Видишь неоновый лик его?
Станция древняя, без названия.
Вокзала нет — лишь колокольчик названивает.
Станция чёрная, как измена.
Дождик бредёт и тоска чрезмерна.
Пассажиры выходят,
Выносят в ночь с собой
Усталость, недоеденные бутерброды, грустные улыбки…
Старушка крестится, рассказывает сон —
«Приснился гриб-мухомор-супер
Купер Не-Фенимор»
…………………………………..
…………………………………….

Мне в этом стихотворении не нравятся сплошные красивости, которые поэзии не помогают, а, наоборот, мешают. Ещё мне не нравится, что в стихотворении я не нахожу ничего из реальной жизни; всё какие-то окололитературные реверансы. Сейчас бы поезд у меня шёл по рельсам, а вовсе не по серебряному волосу спящего Человечества.
Я подозреваю, что там было какое-то продолжение, но я его не помню. По сути дела, мне здесь нравится только неоновый Хлебников и то, что колокольчик звенит в пустоте. Конечно, было б классно, если бы и колокольчика не было. Всё остальное я бы полностью переписал.

хорошо, что такое
плохое стихотворение
и как его написать?

должно ли оно быть абсолютно лишенным содержания,
какого-либо образа, мысли, рифмы, ритма, смысла, аллитерации,
и как этого добиться, учитывая,
что всё это так или иначе всё равно присутствует в языке?

достаточно ли плохо стихотворение, которое
никто не лайкнул в фейсбуке, которое
никому не пробило навылет, не разбило фарфоровое сердце,
и про которое никто не сказал: постойте,
это же замечательное стихотворение,
оно озарило мой день,
скрасило полчаса ожидания в очереди к зубному,
поездку в метро
и вообще
вообще всю мою жизнь преобразило,
перевернуло меня,
перепахало, как Ленин перепахал зарю,
сделало меня новым человеком —
может быть, не лучше, чем я был,
но каким-то другим,
не таким, каким я был вчера,
и, умирая, я, наверное, вспомню это стихотворение
или по крайней мере ощущение от него —

вот
если этого
никто не сказал о стихотворении,
достаточно ли оно плохое?
достаточно ли плохое оно,
чтобы войти в число стихотворений
отобранных специально по принципу
«неудачные / плохие стихотворения
в общем и целом неплохих поэтов» —

плохие стихотворения
с сопроводительными эссе о том, почему
именно
почему конкретно
и отчего
это стихотворение особенно плохо,
чем оно так уж выделяется
из остальных не таких уж плохих стихотворений
не самого отвратительного поэта на свете

в чем его посредственность,
в чем его несовершенство,
в чем его особенность, этого стихотворения,
чем уж оно так уж плохо,
мало ли в самом деле
посредственных стихотворений,
и если эссе о том, почему оно плохое,
это часть стихотворения,
то есть ли у него шансы

приблизительно, есть ли у меня шанс не умереть,
между всеми этими бронзовыми и медными,
стальными и каменными
мавзолеями и мемориалами,
есть ли у меня шанс

Текст плохой и от него обидно. О просто плохом сказать нечего. И жалеть не о чем. А тут тот случай, когда обидно. Жалко образ, он возвращается ко мне снова и снова, а пропал даром. Из-за этого переживания текст становится вообще ужасным. Зачем в нем столько слов, кто и кого пытается ими запутать. Стоило бы, наоборот, распутать. Его бы сократить вполовину. И слова расставить по местам. Так, чтоб каждое звенело тишиной. Чтоб ни одной вязкой лужи вроде “построения о предназначении”, и “по чужой ли или по своей”, чтоб просто точился простой карандаш, а за последним словом приходило то самое покалывание в кончиках пальцев, которое вполне может посетить точащего карандаш. Без подталкиваний и проталкиваний. Ерничанья и эканья. Меньше бы шума, больше тишины, ясности и прозрачности. Тогда было бы не обидно.

ТОЧИТЬ КАРАНДАШ

терпеть не могу точить карандаш
когда
приходится срезать чуть не половину
чуть не вполовину его сострогать
чтоб добраться до целого грифеля
который бы держался в дереве
а не выпадал бы на ладонь
опровергая все построения о предназначении и о судьбе о роке
ведь казалось бы
отслаивая лишнее
ставшее лишним по чужой вине
дерево
я всегда думаю
по чужой ли или по своей
и еще я думаю
что слишком многого жду от карандашей
и думаю, конечно,
что доточить бы его поскорей
утомительно это, чего уж там