ПИСЬМО ПЕРВОЕ
Ты просил, чтобы я никогда не писала тебе ничего, особенно огромных литературных писем. Так и сказал, «огромных литературных», будто я специалист по огромным литературным письмам и наверняка зарабатываю ими на жизнь, обеспечивая наивных влюбленных бешеной, как мчащий по горящей степи табун, перепиской за соответственно безумные деньги, но, к сожалению, мой язык запечатан судорогой, челюсть сведена неразрешимым спазмом, а все слова, которые остались в моем распоряжении, можно легко сосчитать по пальцам одной искалеченной руки: метеорит, электричество, погоня. Но, к сожалению, в погоне за этим невесомым электричеством немоты я растеряла преступно немного информации, будто недостаточно старалась – например, я помню твой адрес; его легко вспомнить, потому что дом как будто соседний с моим, а квартира как будто половина моей. Что поделать, мне больше нечего писать на конвертах.
Поскольку слов у меня не осталось, во всяком случае, два из трех доступных я уже израсходовала в этом нелепом, кашном, квашном предуведомлении (о, как бы я хотела без него обойтись! как бы я хотела обойтись вообще без всего!), то я бы просто хотела, чтобы это был набор фотографий. Так было бы проще для всех. Я бы хотела оставить ровно десять, потому что когда фотографий больше десяти, из них почему-то всегда хочется отобрать десять, а мне невыносимо думать о том, какие уместнее выкинуть; а когда фотографий меньше десяти, тебе кажется, что случился обман и у тебя что-то украли. К тому же, если фотографий девять, десятая всегда снится. Мне, например, постоянно снится, что я обнаруживаю дома старые фотопленки и мчусь их проявлять, надеясь на появление той самой десятой фотографии – и она всегда где-то там обнаруживается, и она всегда самая прекрасная: лето, дерево, скакалка, челюсти мои распахнуты, а язык пляшет на плече – на этих фотографиях я сказочный лабрадор-ретривер цыплячьего цвета, а у всех моих мимолетных хозяев – лица моих любимых, родственников и друзей из прошлого, и каждому из них я приношу то палку, то мяч, то мертвую птичку, чтобы оживили.
Я отвлеклась, прости, но речь шла о длинных литературных письмах – ха-ха, ну как, у меня получается? Про птичку, по-моему, нормально.
В общем, это должно быть десять фотографий, ни больше, ни меньше.
Первая. Апрель, нам с тобой нужно перейти железнодорожные пути, чтобы попасть в Дом, но нас встречает потоп, пустырь и эстакада, и вместо того, чтобы вдвоем отважно ринуться в грязную волну небытия, мы инсценируем какой-то памятник – ты берешь меня на руки и бредешь со мной по колено в грязи, чтобы я не запачкалась. Потом ставишь меня на землю и обнимаешь – я пачкаюсь.
Вторая. Январь, мы стоим на крыше и смотрим на трамваи. Очень холодно и я хочу узнать, насколько – для этого я плюю вниз. Плевок замерзает на уровне третьего этажа. Минус семнадцать, говорю я. Щелк.
Третья. Июль, мы возвращаемся с театрального форума и хотим сократить путь, чтобы пробраться через заброшенный завод. Находим дырку в заборе, я пролажу, а ты застреваешь. Я трогаю руками твой живот, глажу тебя по плечам и говорю: прости, я вообще не знала, что ты такой широкий, я сейчас вызову МЧС. Светит луна, тепло, красивая такая ночь.
Четвертая. Август. Мы должны встретиться на концерте Coldplay в огромной толпе. У тебя сел телефон, у меня на тот момент никакого телефона еще не было. Я разбегаюсь и погружаюсь в толпу, будто в море, закрыв глаза и считая до трех – на счет «три» я вбегу в тебя, это понятно.
Пятая. Июнь. Чтобы отомстить мне за историю с Б., ты решил продать в электричке все мои книги, но, к сожалению, я как раз ехала в одной из этих электричек и купила у тебя все свои книги за бесценок на глазах у изумленных пассажиров. Снимок – какой-то дед требует у меня «Игру в классики» Кортасара, потому что он давно ее приметил, просто не покупал. «Дед, — говоришь ему ты, — Дед, но я уже пять дней езжу с этими книгами, и всем было наплевать, пока она их не купила сразу все!» Да, все люди такие, это правда. Придумываем, что дедом был сам Кортасар – старческая деменция, катается туда-сюда, пытается что-то вспомнить: ура, почти вспомнил, но нет. Не нужна тебе, дед, твоя книга, лучше сойди в Фаниполе и разбей садик, дольше пробудешь.
Шестая. Сентябрь. У меня дома ремонт, мы сидим на красиво застеленных газетах и едим винегрет, купленный в гастрономе, серебряной вилочкой из целлофанового пакета.
Седьмая. Октябрь. В сотне метров от моего дома я говорю тебе: «Нет, дальше тебе нельзя, больше никогда нельзя, хватит, и не думай даже, все» и дальше иду одна. «Боже, дай мне знак, — говорю я. – Я ничего не понимаю вообще, что происходит, дай мне хоть какой-нибудь знак, пожалуйста». Я останавливаюсь и смотрю в звездное небо. Мне в рот падает капля воды. Я закрываю рот и начинается чудовищный ливень. «Спасибо, офигенный знак, — шиплю я, пока мчусь к подъезду, — А можно инструкцию к знаку? Как его толковать, этот твой дурацкий знак? Или это просто, блин, знак как таковой? Какого хрена все так прямолинейно?» Дома я выжимаю свитер над раковиной и смотрю, не сложатся ли подтеки с грязной свитеровой жижи в раз-словечко, два-словечко-будет-лесенка. «Надо чаще устраивать стирку или вообще генеральную уборку, дорогуша», — трактую я этот знак, швыряя свитер на пол и раздумывая о том, что грязнее: пол, свитер, ситуация.
Восьмая. Февраль. На этой фотографии нет ни тебя, ни меня. Мы договорились встретиться в холле биофака, потому что там пусто, уютно и чучело лося. Мы ждем друг друга с 17.30 до 18.30. Телефонов у нас нет, потому что тогда мы, кажется, жили в эпоху, когда не было телефонов. Мы сидим на одном и том же диванчике, но так и не встречаемся. Выходя из холла биофака, мы сталкиваемся плечами в дверях – ты чо, как такое возможно? Ты ждал? Да это я ждала. Повторяю, на фотографии холл должен быть пуст. Разве что лось. Но лучше, чтобы он не вошел в кадр, а то получится, как будто это фото лося, а нужно фото пустоты. С нами потом еще пару раз случались такие пространственные штуки, но эта была самой показательной. Вообще я больше не ходила на этот чертов биофак, там и правда присутствуют искажения пространства, лучше не испытывать судьбу.
Девятая. Март. Я прихожу к тебе домой и кружу по комнате, как ненормальная – мне не на что сесть и даже негде встать, не говоря уже о том, что не на чем остановить взгляд – всюду лежат чужие вещи. Наконец я сажусь у батареи – там нет даже следа чужих вещей, поэтому комфортно, но очень пыльно. Заглядывая под батарею, я замечаю там множество мертвых божьих коровок, но они тоже не похожи на чужие вещи, скорей наоборот – такое впечатление, что это наши вещи.
Десятая. Больше никаких наших вещей у нас не было. Кроме разве что этой фотографии. Это фотокопия старой фотографии группы Led Zeppelin, которую мы раскрашивали вручную на информатике, декабрь.
Ноября и мая здесь нет, потому что ноябрь только что закончился, а фотографии мая я бы хотела расфотографировать обратно, что уж.
Эти десять кадров я бы и сохранила, чтобы забыть все остальное.
Память кого угодно похожа на что угодно, так вот – моя память похожа на подтаявшую апрельскую лодку, в которую все время набирается вода, и если ее не вычерпывать, в лодке рано или поздно не останется ничего, кроме воды, а если ее вычерпывать, можно очень быстро забыть, ради чего ты этим занимаешься. Чтобы не утонуть? Чтобы лодка не пошла ко дну? Самовнимание, самомнение, простой рефлекс, мышечный инстинкт, рукой туда-сюда, а, что? Память? Вам куда, молодой человек, на этот берег, на тот?
Чтобы не раскачивать эту лодку, я придумала, что буду писать письма не тебе, а другим людям – почему нет? Они будут длинные, литературные, как ты и боялся. Но я сдерживаю свое обещание – это письма не тебе, тебе никаких писем я не пишу. Если не веришь, посмотри внимательно на эти десять фотографий – увидишь себя от силы на двух-трех, остальные – какие-то другие люди, правда ведь? Особенно вот этот, толстый. Или этот лысый. Я придумала как минимум четырех разных адресатов, в общем-то даже не важно, существуют ли они на самом деле, или существовали когда-либо. Они мне одинаково дороги, и даже если собрать их всех в единый образ, тебя не получится, поэтому я имею полное право писать им письма практически каждый день.
Чтобы все было совсем справедливо, мне пришлось не без усилий воспитать в себе нескольких авторов, строчащих эти огромные письма – таким образом, если даже твой почтовый ящик уже забит, меня это не касается: пишу не я, и не тебе.
Мне кажется, я держу свое обещание. Это меня так здорово мотивирует – осознание, что я умею держать обещания – что мне кажется, что этими письмами я рано или поздно смогу вымостить себе светлую и прекрасную дорожку в рай, или в новую прекрасную жизнь, или к тебе, или от тебя, что взаимозаменимо. Вот и еще одна ступенька, и я уже вижу – брезжит какой-то свет, ура – а что видишь ты, а ты не дочитал, прости, это не тебе. Метеорит.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Привет! Тут очень круто, хотя ты уверяла меня, что в местах, куда так дешево добраться, в принципе не может быть нормально. Тут дешево вообще все: жить, пить, читать книги, но не хуже, честное слово, чем там, где мы с тобой виделись в последний раз, я специально не упоминаю никаких названий, такая тактика. Кажется, кто-то из нас был не очень прав, когда считал, что сделать так-так – ужасно и катастрофа.
Я сняла небольшую квартирку со стиральной машиной. Кровать тут висит почти на потолке. Каждый день иду с ноутбуком в кафе и что-то пишу, пока есть силы, а потом стираю, потому что пишу ерунду. Это я тебе говорю, что стираю, чтобы не позориться и не высылать ничего – увы, я все складываю в папку «Ерунда», потом сотру, когда напьюсь. Хочу найти работу, но мне не удаются милые работы, о которых получается что-то написать: книжку, рассказик, воспоминание. Я хотела пойти работать официанткой в кафе, но я не могу даже кофе нормально заварить, все разбрызгивается, еще я постоянно вхожу в холодильник, даже если его и нет, я его все равно нахожу и вхожу в него плечом, и вся в синяках. Хотела почти в кино проверять билетики, но такой непонятный язык, что я не могу отличить билетик от другого билетика – вдруг они по билетам на одни фильмы идут на другие? Зато тут в меня влюбился один дедушка, ему где-то за семьдесят, но он очень аккуратно выбрит и неплохо знает английский, потому что воевал. Говорит, все бы отдал за то, чтобы понять, что я тут вообще делаю, а я и сама, в общем, за это все бы отдала, но у меня ничего нет. Я почти ничего не помню, это правда – в первую очередь, о себе. Я иду по улице и растворяюсь в ней, как сахар в чашке. Как –то мне показалось, что я теку, как река или как метро, под собственными же ногами. Возможно, я выбрала самое амнезийное место во Вселенной – но не этого ли я хотела?
Чтобы как-то себя взбодрить, я пишу письма всем, кто мне по-настоящему дорог, но поскольку я ощущаю, что меня там, откуда идут эти письма, по-честному, уже нет (впрочем, вероятно, душа прячется то в правой, то в левой руке попеременно, поэтому я иногда чередую будто онемевшие руки, ведь я была амбидекстром до того, как это слово превратилось в анекдот и вербальный апперкот), я придумываю вместо себя других людей, которые и рассылают эти письма. Каждый из немногочисленных моих адресатов – вместе с тобой их четверо – получает письма от кого попало, но мне, если честно, наплевать, что они обо мне подумают. Мне кажется, это может показаться чем-то вроде арт-проекта – почерк ведь одинаковый. Дай-то бог, чтобы это и правда выглядело как арт-проект. Я вообще мечтаю о том, чтобы всякий раз, когда я слетаю с катушек или делаю что-нибудь неловкое, к примеру, врезаюсь на ходу в этот кровавый холодильник под красивую рождественскую музыку, это происходило в таком разрезе, что всегда можно отойти на пару шагов и повесить на это табличку с названием, вроде «Хотела сказать что-то неумолимо важное, но когда уже раскрыла рот, вдруг почувствовала, что поперек рта встает колючим хребтом дивной красоты ящерица и это что-то вроде рождения самой себя из оболочки, стремительно превращающейся в бумажный конверт, и вместо фразы или реплики просто достала эту ящерицу, будто распечатав письмо, и положила перед ним как доказательство, хотя травмой собственного рождения, случившейся на 25 лет позже, уже никому ничего не докажешь».
Последние мои авторы-письмописцы получаются прямо-таки пугающими, иногда мне кажется, что они существуют на самом деле. Какие-нибудь заточенные, знаешь, в лазаретах, больницах, тюрьмах и растительных домиках люди, у которых нет возможностей писать письма, писать или вообще мыслить посредство слов – и вот я им помогаю, пишу их письма, отправляя их этим несчастным четырем своим дружочкам, и тебе тоже. Не помню, хоть убей, присылала ли я тебе эту страдалицу со скакалочкой, надеюсь, она укатила к Федорову в Нью-Зиланд, но если нет, прости меня, друг, мы все одинаково реальны в моей-то ситуации.
Мне кажется, уехать оттуда, где тебе больно находиться, это как покончить с собой, мы когда-то придумали, что это называется «самоубийство по-польски», как кофе по-польски – когда лень заваривать или варить, заливаешь себя кипятком и через три-пять минут ты вполне кофе. Тут считается, что поляки вечно спешат, а еще про них постоянно рассказывают анекдоты. Я на четверть поляк, наверное, поэтому мне дико смешно, это остальные три четверти хохочут – поляки не понимают юмора во-о-бще!
Я хочу, чтобы ты ко мне приехала, ты же обещала приехать в гости, как только у меня появится квартирка, ведь Миша тебя отпустит, правда? Потому что если ты ко мне не приедешь, я очень быстро перестану тебе писать, а те, кто это будет продолжать делать вместо меня, не очень-то заинтересованы в твоем визите – так же, как чашка свежезаваренного польского кофе не очень-то хочет знать, что это там на полке за джезва, за паровая машинка, за клиновидный алюминиевый горшочек! Я обязана написать, что ужасно скучаю, но не чувствую этого. Впрочем, я это наверняка знаю – а в моей ситуации знание должно идти впереди чувства, как собака должна идти впереди человека. Не бросай меня здесь, но и не отвечай мне ничего, пожалуйста.
ПИСЬМО ТРЕТЬЕ
Мама! Вот я наконец-то на месте. Тут просто замечательно, замечательно! Каждый день какие-нибудь процедуры: пар, электрофорез, ингаляции и маленький теплый бассейн с лавандой. Впрочем, я уверена, что лечусь я в первую очередь от своей застенчивости – я уже начала заводить друзей, сообразив, что нет смысла смущаться тех, кто, как и я, просто гость. Позавчера в столовой я познакомилась с удивительной парой – их зовут Анастас и Милица. У Милицы что-то вроде собственного бизнеса, она производит экологически чистые фрукты и овощи. Анастас преподает философию. Мне кажется, я бы с радостью поехала к ним летом поработать в саду, там яблоки, по ее словам, похожи на маленькие пузатые телевизоры – смотришь в одно из них, а видишь все остальные, и жителей подземного мира тоже видишь: как картошка растет под землей, как удлиняется корень у топинамбура, как бета-каротинится морковь и наливается синью и сиренью черноватая свеколка.
Электронной почвы, прости, мам, почвы, я ненавижу зачеркивать, но еще сильнее ненавижу переписывать, тут нету, поэтому пусть тебя не удивляет такое обычное письмо. Можешь отнести его к графологу, но если ты повыбрасывала мои детские прописи, графолог не поможет. Телефоны у всех тоже отобрали – но добровольно, приказали сложить в сейф, но никто не возмутился. Знаешь, тут еще в чем проблема, я ведь помню не так много адресов, но воспитательница сказала, что это специально сделано – письма разрешается писать в огромном количестве и сколько угодно, только вот те, которые возвращаются сюда обратно (многие, как и я, не помнят точно адреса), тут и остаются – это фонд. Они потом издают книги, составленные из таких писем – мам, в общем, это самые прекрасные книги во Вселенной, я была в Библиотеке и читала; и если я все-таки неправильно вспомнила индекс или квартиру (хотя как можно забыть!) — я не буду сильно расстраиваться, что письмо не дошло – оно вернется и станет частью этой книги, это что-то вроде антологии. Мне потом пришлют копию прямо на дом – через год после окончания программы — и ты все равно его прочитаешь, это письмо.
По-моему, в этом и состоит смысл проекта, письма (или любые тексты в жанре письма) нас заставляют писать каждый день, мы их сдаем, каждый день четыре письма четырем адресатам, такие правила. Сдаем письма мы по вечерам – ровно четыре, получаем потом четыре талона на еду: завтрак, обед, полдник и ужин. Если кто написал два письма или одно, выбирает себе только два талона – например, завтрак и ужин, или только обед. Мне кажется, что это справедливо. К тому же, это ужасно мотивирует! Жаль, что в итоге у меня никаких текстов вообще не останется, зато потом антологию пришлют: пока что все антологии почему-то выглядят как цельная книга – там есть и сюжет, и связь времен, и вообще черт знает что, например, автор — я не знаю, почему так выходит. К примеру, ты знала, что последние три книги Пелевина – это ежегодные антологии из нашей Библиотеки? Да и не только они – оказывается, вообще каждая третья книга, которая сейчас издается – наша. Возможно, об этом никому нельзя знать, но я все-таки считаю, что я забыла квартиру, так что никто и не узнает, увы. Зато я отлично поужинаю! Вчера вот ужина не было, например.
Чтобы ужинать каждый день, я придумала слать письма на несуществующие адреса непонятно кому. Имя я, как правило, выдумываю. Ну, так уже было у Ильфа. Или Петрова? Кто из них слал письма воображаемым адресатам на придуманные адреса, а потом получил ответ из потустороннего мира, где оказалось, что все придуманные адресаты существовали на самом деле и даже виделись с ним, с Петровым, или Ильфом, где-то в Австралии, когда он лежал с воспалением легких при смерти? Черт, мам, какие дебильные выходят письма без гугла. Если бы погуглила эту историю, письмо получилось бы более внятным, но в Интернет нам нельзя – такие правила.
Впрочем, потом оказалось, что тут, оказывается, можно что угодно – хоть продолжать переписку Энгельса с этим-как-его, или, например, писать от имени Ахматовой Гумилеву. Помнишь ту книжку с перепиской Ахматовой и Гумилева – ну, такая синяя, стояла у нас в шкафу – так вот, я ее видела тут в Библиотеке, видимо, тоже антология, просто более ранних лет.
Как там папа, как Лика, как собака? Мам, а была ли у нас собака, ты не знаешь? Извини, конечно, что я такое спрашиваю, но последнее время мне кажется, что ничего не было вообще: ни меня, ни собаки. Просто если я что-то записываю, оно исчезает или как будто этого со мной не было. Я такое еще раньше замечала: иногда где-то в компании я рассказываю какую-нибудь дикую историю времен моей юности, а потом меня будто подбрасывает к потолку ледяным фонтаном – ох, а это разве вообще было со мной? Я не выдумала это только что? Хотя это у всех людей так, мне кажется. Однажды ты рассказывала мне, как в молодости попала в милицию из-за того, что ввязалась в уличную драку, а потом сказала: слушай, по-моему, я это все выдумала, потому что так неправдоподобно звучит. Было бы здорово, если бы со мной у тебя все-таки ничего подобного не случилось – так и представляю, как ты, жестикулируя этими вот размашистыми, скрипичными движениями, рассказываешь, мол, однажды моя дочь выиграла чудесную писательскую стипендию в Б., а потом такая – гм странно, у меня же не было никакой дочери, может, я ее выдумала?
Я бы приложила к письму пару фотографий, но мне нечем фотографировать. Поэтому, кстати, антологии наши могут показаться тебе чудовищно скучными, но нет – в них множество картинок и иллюстраций! Но я херово рисую, мамочка. Поэтому вкладываю сюда буклет и открытку, а также засушенный одуван – это загадка на прощание, ведь сейчас конец ноября и любого рода гербарии немыслимы, как и вероятность угадать правильный номер.
ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ
Дорогой Сергей Николаевич!
Как вы и просили, я все за собой записываю, чтобы не забыть. Потом перечитываю, но что-то не вспоминается ничего. Тем не менее, мне важно продолжать, потому что продолжение – мать учения, а я всему учусь заново. Вы говорили, нужно писать как минимум четырем, но все мои адресаты – это вы, дорогой Сергей Николаевич, потому что у вас четыре разных настроения: хмурое, хмурое, нет никого вообще и «иногда мне кажется, что вы – ветеринарный врач». Дорогой, милый Сергей Николаевич! Сегодня мы ходили на прогулку, потом в цирк. Потом нам приносили сарафаны и мы их шили, а потом сарафаны унесли, и стало нечего шить. Потом мне стало нечего жить, жизнь как будто стала мне немного жать и ее тоже надо было ушить, поэтому я надела на шею каркас от табурета, словно это галстук, и пошла в цех прямо так. В цеху все было красным от праздника. Я была как будто наряд свеклы на свекольном фестивале, но из-за деревянной ботвы проиграла другим свеклам с живой зеленью. Я люблю проигрывать, тогда все жалеют и смотрят, и дарят иногда что-нибудь: пуговицу, лягушечку, жучок. Однажды проиграть не получилось, тогда подарили серьезное, коробку шахмат из прозрачной соли, но я все раздарила. Каждый день нужен был суп, и то коня туда, то пешку. Сегодня я уже не помню, что было вчера, но если вы мне принесете письма за вчера, их уже около тысячи, какое-нибудь из этих вчера я обязательно вспомню. Я хочу, чтобы вчера был день рождения, и все бы скинулись и купили бы мне конфету ума и конфету страсти, и я бы металась между умом и страстью, и ум гасил бы страсть, а страсть распаляла бы ум, и я носилась бы за ними, как собака за палкой, туда-сюда. Еще я хотела бы, чтобы вчера я вернулась из путешествия с пакетом фотографий, леденцов, бутылкой шоколадного ликера и без чемодана, потому что чемодан потерялся бы в аэропорту – мне бы тогда вернули его завтра и таким образом в завтра оказалось бы что-нибудь из вчера: я представляю, как бы я распаковывала чемодан и всему удивлялась. Я сегодня играла в этот чемодан около тумбочки Леры. Открываю – матушки, халат! Это был прибой, труба, кальян! Танцы! Дальше рукой туда – засохший зефир! Это морская раковина, встреча с усатым дядькой, снова танцы – дарил зефир, а я засушила, чтобы прикладывать к уху и слушать, как море шумит и щекочут усы. Дальше – целлофановый пакетик! Это мы на голову надевали, чтобы друг друга не слышать, когда поем вчетвером. Лера пришла потом, сказала, что не любит, когда вынимают ее вещи, но потом посмотрела на вещи и сказала, что эти вещи, кажется, уже не ее. Она предложила мне их забрать себе, но я погрызла зефир и оказалось, что черствый. Нам иногда тут дают свежий, поэтому черствый мне не нужен. Дорогой Сергей Николаевич, мне кажется, что вы – тоже черствый, но если бы вас выдали вчера, когда вы были еще свежий, завтра я бы точно так же вынула вас из Лериной тумбочки и приложила к уху, а вы щекотали бы меня морем и усами, но все мои вчера безраздельно принадлежат вам, но не мне. Что мне тут принадлежит, в таком случае? Я могу отвечать только за предметы, которые лежат в моем кармане. Это ключ от сейфа, который мне приснится через несколько дней, когда я уже сдам ключ вместе с очередным письмом вам. Это пуговица «Заря», которую я уже восемь раз глотала, но она ко мне мистическим образом возвращается, прикиньте? Также это пластмассовый неоновый велосипедик из Братиславы, который я купила угадайте где – правильно, в Братиславе, потому что у нас тут в комнате для уборщицы есть дверь в Братиславу, я не знаю, почему именно туда, совершенно дрянной город, но мы договорились, что лучший город в мире, раз другого нам не предоставляют в данной ситуации, поэтому за дрянной город я лишаю себя четвертого предмета, который лежит у меня в кармане, а также информации о нем (простите, пожалуйста, что вас я тоже лишила этой информации) ведь мы поклялись никогда не говорить про Братиславу ничего плохого. Поэтому мне принадлежит немного меньше, чем принадлежало вначале, но это не трагедия. Трагедия, дорогой Сергей Николаевич, в том, что у нас через пять минут утренник и танцы, где я выступаю со специальным пластическим номером «Утюжок», и меня уже зовут, а я так не дописала письмо. Читайте недописанное, милый друг. Вначале я читала недописанное, а теперь ваша очередь: к тому же, я уверена, что когда вы это прочитаете, для вас это все будет в первый раз. Как я вам завидую, кто бы знал. А вы позавидуйте мне, потому что наибольшую, наигорчайшую зависть, которую только может испытывать человек, можно чувствовать только по отношению к тому, кто существует только в тот момент, пока что-то записывает – я сейчас отложу карандаш и перестану быть, а вот вы – вам с этим всем придется как-то справляться, и меня, честно говоря, совершенно не волнует, справитесь ли вы. Все, я помчалась танцевать, а вы давайте, справляйтесь, я в вас верю, несмотря ни на ни-ни-ни, ни на на-на-на, а вот и музыка, ну все, давай.
:
ДВОЕТОЧИЕ: 