Одна старинная почтовая Открытка
Когда-то прислана была из дальних мест.
Раз в год она устраивала читку —
Один и тот же декламировала текст:
_______________________________________
«Любiмые мои! Съ прiвЬтомъ къ вамъ
Открытку эту шлю изъ дальнiхъ странъ.
ЗдЬсь Солнце яркое, здесь нЬбо голубое,
Ну какъ вамъ объяснiть… ЗдЬсь всё другое!
Пускай порой испытываю грусть —
Простiте, мiлые, но я къ вамъ нЬ вЬрнусь!
Портъ Сан-Бобуль. ДЬвятое iюля.
Съ прiвЬтомъ! Прохорова Юля».
________________________________________
Соседи слушали и слогом восхищались,
А после потихоньку возмущались:
«Гордячке, значит, не по нраву тут!
Да поздно пыжиться — обратно не пошлют!»
С картинки рыбкой золотою улыбаясь,
Открытка думала:
«Ну, что поделать? Зависть!»

2005

достать
из старого комода
и высыпать на пол
красные флаги
звезды гвоздИки
новогодние елки

долго сидеть
разглядывать

1 января. Забавный день календаря. В этот день в 1919 году белорусские коммунисты в российском городе Смоленске по благословению тов. Сталина объявили о создании Белорусской Советской Социалистической Республики, и ровно через сорок лет на далёком и солнечном острове Куба, где на плантациях вызревают чёрный табак, сахарный тростник и разные цитрусовые, произошла социалистическая революция. Существует ли для меня какая-нибудь связь между этими событиями? Пожалуй, нет. Ну, разве что в Бэсэсэре в восьмидесятые годы все магазины были завалены крепкими и ароматными сигаретами «Партагас», «Лигерос» и «Монтекристо», которые производились на табачных фабриках острова Свободы. А ещё в детскую память навсегда врезался слоган с рекламного плаката: «Кубинские грейпфруты – в нас больше сока!» Кубинские сигареты белорусские курильщики, не смотря на доступность (20 копеек за пачку, дешевле «Астры»), не особенно уважали – были они крепковаты для белорусских горл и лёгких. А грейпфруты, в которых было больше сока, жители Могилёва упрямо называли «гибридами», и тоже покупали не весьма охотно.
Не помню, как в те годы я относился к сочности кубинских гибридов, а вот кубинские сигареты курил с удовольствием. При наличии уймы положительных качеств, которые сумеет оценить только любитель крепкого табака, у них было ещё одно волшебное свойство. Их не отнимал после выворачивания карманов наш директор школы. Он курил сигареты всех сортов, которые водились у учеников нашей школы. А мой «партагас» не отбирал. Только морщился да читал короткую нотацию о вреде курения.
Был у меня ещё друг Вовка, у которого было довольно странное хобби. Он поздравлял со всевозможными праздниками всех президентов, председателей парламентов, руководителей коммунистических партий и монархов. Хобби это требовало довольно больших финансовых вложений, но эта нива и приносила заметные плоды. Растроганные большие люди міра сего посылали Вовке письма, а порой и сувенирчики. Помню, Эрих Хонеккер присылал модельки автомобилей, Ким Ир Сен – корейский фарфор, Фидель Кастро – кубинские сигары. Наверняка и другие олимпийцы как-то благодарили моего дружка за писанину. Сувениры весьма хорошо распродавались среди знакомых и через комиссионку, что на Первомайской. А кубинские сигары, уложенные по 25 штук в деревянные коробки, курились нами при случае на протяжении всего года.
К моему большому сожалению, кубинские сигареты исчезли с полок ещё за несколько лет до безвременной кончины Бэсэсэра. Позднее в течение нескольких лет в качестве замены им я курил любимые сигареты французских пролетариев и клошаров – «Голюаз Капораль». Последние года четыре их невозможно найти в Вильнюсе. И все эти четыре года приблизительно раз в месяц со мною случается приступ болезни «Хочу, не знаю чего». Ходишь по улице и думаешь, чем бы таким полакомиться: мороженым, пивом, солёными огурцами, морковью по-корейски, ирландским виски, литовским карбонадом, стаканом каберне? Ходишь, и после мороженого с карамелью пьёшь горькое пиво, ешь в кафе карбонад, всё это сверху заливаешь вином, а желанное удовлетворение не приходит. А через день угомонишься и живёшь себе дальше спокойно.
На днях со мной случился приступ этой болезни. Моя подруга истолковала это как обычный зимний авитаминоз, сунула в руку пять литов и выпроводила в магазин за грейпфрутами. По дороге же я понял, что хочется мне нереального. Просто выкурить толстую, сочную кубинскую сигару «Ромео и Джульетта». Вот тогда-то я и вспомнил моего дружка с его открыточками кубинскому дяде Феде Кастрову. И подумал о том, почему бы не поздравить этого бородатого любителя бейсбола с днём кубинской революции? Адрес простой: Куба, Гавана, Фиделю Кастро. Да и текст не трудно слепить. «Дорогой товарищ Фидель. Поздравляю Тебя с большим праздником – Днём Кубинской Революции. Желаю маленькому острову Свободы какой-нибудь там индустриализации, или ещё какой чертовни, связанной с борьбой с мериканским ампериализмом». Только в этом году я так и не подписал открытки доброму дяде Феде. Забегался-закрутился-забыл. Жаль. Придётся ждать коробки с сигарами в жестяных футлярчиках ещё один год.

Впервые опубликовано на языке оригинала в газете «Наша Ніва» 29 декабря 1997 года.

ПЕРЕВОД С БЕЛОРУССКОГО: ВЛАДИМИР БАЦУНОВ.

АНДРАНИК АНТАНЯН – литератор и фотограф. Живёт в Вильнюсе.

– Когда мне было четыре года, – рассказывала Натали, – мама ушла от отца и вышла замуж за этого красавца-немца. Я очень любила папу, но он был человеком слабым. Он словно давно уже опустил руки перед жизнью – ничего не стал делать, чтобы попытаться оставить меня в Москве. Уже скоро, сама того не желая, я преисполнилась восхищения к отчиму. И он, со своей стороны, относился ко мне с теплотой. Я не могла себя заставить говорить ему «отец», но со временем мы договорились, что я буду называть его по имени – Генрих, – как это делала мама.
Мы прожили три года в Лейпциге, а потом маме пришлось снова отправиться в Москву, чтобы уладить кое-какие дела. Она позвонила отцу по телефону, и родители поговорили, будто старые друзья. Мама обещала, что я смогу целый день провести у него в гостях. Я была очень довольна, прежде всего, возможностью снова увидеть папу после долгой разлуки и вернуться в дом своих детских игр, о котором у меня сохранились чудесные воспоминания.
И эта встреча с прошлым не разочаровала меня. Швейцар у подъезда, большой заснеженный двор – все это было так похоже на картинки, которые все эти годы рисовала мне память… Отец же приложил огромные усилия, чтобы сделать этот день незабываемым. Он накупил новых игрушек, заказал изысканный обед и с наступлением темноты собирался устроить в саду небольшой фейерверк в мою честь.
Папа был человеком очень добрым, но бесконечно неловким. Все, что он с такой любовью подготовил, закончилось полным провалом. Взглянув на новые игрушки, я вспомнила своих старых любимцев, с которыми играла в этом доме, и потребовала, чтобы их принесли, но отец не смог отыскать их. После роскошных блюд, плохо приготовленных слугами, оставшимися без женского присмотра, мне стало нехорошо. Во время фейерверка одна ракета упала на крышу и провалилась в каминную трубу моей бывшей комнаты; загорелся ковер. Чтобы потушить занимающийся пожар, домочадцы выстроились в очередь и передавали друг другу ведра с водой. В борьбе с огнем отец обжег руку. Получилось так, что от этого дня и от запланированных отцом развлечений у меня остались только воспоминания о страшных языках пламени и о печальном запахе бинтов.
Когда Фройляйн пришла за мной в тот вечер, я была в слезах. Я была еще совсем маленькой, конечно, но оттенки чувств уже тогда не могли от меня ускользнуть. Я знала, что отец любит меня, что он старался изо всех сил, но у него ничего не вышло. Мне было его жалко, но вместе с тем и немного стыдно за него. Стараясь скрыть от папы свои мысли, я через силу улыбалась, но, помимо собственной воли, тут же начинала плакать.
Когда пришло время расставаться, папа сказал, что в России принято на Рождество дарить друзьям праздничные открытки, что он специально для меня купил такую карточку и надеется, что она мне понравится. Когда я сегодня ее вспоминаю у меня не возникает никаких сомнений в том, насколько она была отвратительна. Но в тот момент, я думаю, мне понравились и блестящий, сделанный из буры снег, и красные звезды, с изнанки приклеенные к прозрачной темно-синей, как ночное небо, бумаге, и сани на картонном шарнире, будто готовые унестись с открытки в неизведанные дали. Я поблагодарила папу, поцеловала его – и мы расстались. Потом произошла Революция, и я уже больше никогда его не видела.
Фройляйн отвела меня в гостиницу, к маме и отчиму, собиравшимся на ужин с друзьями. На маме было белое платье и бриллиантовое колье. Генрих был во фраке. Они стали расспрашивать меня, хорошо ли я провела время. Я не без вызова расписывала свой потрясающий день и рассказывала о фейерверке, ни словом не обмолвившись о едва не начавшемся пожаре. А потом, вероятно, чтобы продемонстрировать щедрость своего папы, показала открытку.
Мама взяла карточку в руки и немедленно рассмеялась:
– Боже мой! – проговорила она. – Бедный Пьер совсем не изменился… Вот уж экспонат из Музея ужасов!
Не спуская с меня глаз, Генрих наклонился к ней с сердитым выражением лица:
–Не надо так, – тихо произнес он. – Не надо перед малышкой.
Взяв из рук матери карточку, он с улыбкой полюбовался снежными блестками, поиграл с санями и заключил:
– Никогда раньше не видел такой красивой открытки; нужно ее беречь.
Мне было семь лет, но я прекрасно понимала, что он лжет, что ему, как и маме, открытка кажется ужасной и безвкусной, что они оба правы и что Генрих защищает моего несчастного папу из жалости.
Я разорвала открытку на куски, и с того самого вечера возненавидела отчима.

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО: НАТАША РОМАНОВА

При знакомстве Глеб представлялся торговцем открытками. Но потом, когда грубые мужчины и их крикливые женщины, не знавшие о нем ничего, кроме имени, начали просить у него продать ему какую-нибудь коллекцию, он решил выдумать себе иной образ. Чаще всего он говорил, что просто коллекционер. И со всех концов света ему присылали по две одинаковые открытки. Одну Глеб оставлял себе, а на вторую клеил марочку и возвращал ее неведомому отправителю в далекий край.
Всякий раз, когда Глеб заходил в темный, сырой и холодный подъезд, он первым делом открывал погнутым ключом почтовый ящик и сильно расстраивался, когда тот пустовал. Бывало, что он спускался к почтовому ящику среди ночи. Может быть, почтальон пришел попозже, а поэтому лишний раз проверить не помешает. Но почти всегда почтальон приходил вовремя, а эта привычка уже была подобна мании.
Или же все дело в том, что Глеб был с детства человеком увлеченным и одиноким. А еще рос в суровом северном городе. «Два дома и три блокопоста!» — шутили про этот поселок на краю земли другие жители.
Из-за недружелюбного климата, кожа его лица была шершавой и пористой, как кусок пемзы. Когда Глеб смотрел на себя в зеркало, то ему казалось, что она как-то незаметно для него пропиталась сероватым землистым оттенком. На ее фоне белки глаз казались сияющими белоснежными жемчужинами, невесть как всплывшие из густого крахмального киселя.
Раньше Глеб много работал. А поэтому его запястья были широкие и толстые. Еще он носил длинные волосы и казался окружающим человеком мужественным. Но, обладая недюжинными физическими способностями, драк и конфликтов Глеб сторонился. И шумных компаний тоже. Вечерами он корпел над толстыми книгами и химическими реактивами на кухне, уже лет десять как служившей ему лабораторией. Почти все заводы в городе закрылись, а вот различного «сырья» здесь осталось на десятилетия вперед.
И чтобы навсегда забыть про удручающие финансовые заботы, Глеб принялся производить молекулы счастья. К работе он приступал только с хорошим настроением. Для этого он расцветил стены кухни рисунками диковинных растений, перерисованных с миниатюрных изображений. Он когда-то нашел их на страницах дорогих библиотечных энциклопедий. Такие же цветы были и на его банковской карточке, присланной из какого-то островного государства, где были разрешены абсолютно любые манипуляции с деньгами. Чтобы снять с нее деньги, Глеб чаще всего садился в самолет и ехал в совершенно другой край своей большой страны. Делал он это не чаще раза в год.
Несмотря на то, что общество людей было ему чуждым, слава о нем разнеслась далеко за пределы русского севера. Иногда Глеб представлял, как счастливый обитатель теплого города где-нибудь на другом континенте получает от него открытку, а затем погружается в состояние невесомости в стране Фантазии. Там шелест деревьев способен стать сигналом, а сплетения созвездий — ключом к познанию древнего, великого и божественного. Что для этого нужно было? Просто аккуратно срезать марку, разделить ее на четыре части и следовать велению сердца.
Глеб видел в этом ритуале финал большого пути. Потратив огромное количество времени на эксперименты, он разработал оптимальный путь к Вратам. Там путника встречали розовые эльфы с желтыми глазами, а звезды сияли улыбками и как бы благословляли паломника на прыжки по мыльным пузырям космоса. Длинны и ширины не было. Одни лишь чувства, свернутые в бумажный самолетик, пренебрегающий гравитацией.
Мысли о том, что он делает кого-то счастливым, согревали Глеба. Он улыбался, обмакивая марку в мензурку с вязкой жидкостью, обладающей теплым, голубоватым оттенком. Затем Глеб терпеливо ждал, когда марка высохнет. И, в конце концов, клеем, сваренным из порошкового крахмала, он аккуратно крепил ее на открытку.
Благодаря тяге к очищению себя от гневных мыслей, он мог из незримых образов создавать сложные вещества. Бывало, он часами томился над этими делами. Но ни секунды Глеб не ощущал себя несчастным. Наверное, дело было в том, что ему была свойственна мобильная множественность присутствия.
Он не ощущал его, когда выходил из квартиры и шел на почту мимо голых и диких цепей многоэтажек, тянувшихся с обеих сторон единственной асфальтированной дороги. В проеме между ними виднелась большая электростанция. Из возвышающихся над ней толстых труб плотными клубами валил дым. Казалось, что запахом этого дыма пропиталась каждая стенка. Он был везде. И порой можно было задохнуться от кашля. Иногда Глеб останавливался, чтобы постоять под козырьком. Там можно было спрятаться от дождя, но не от ветра. Его холодные и пронзающие потоки были истинными хозяевами этих мест. Они же рассеивали дым, за которым незыблемыми казались далекие перламутровые облака. За мраком ночи среди них можно было разглядеть звезды.
Сразу за кварталами начиналась ледяная пустыня, свободная от построек. Она напоминала о том, что свобода может быть не только убогой, но и подлой. Ведь никто не выживет в этих местах. Наверное, мысль о побеге и сделала Глеба тем, кто он есть. Сделала молекулярным архитектором, способным строить не за суровыми пустошами человеческих тел, а там, где теплилось стремление вырваться из злой зоны вечной мерзлоты.
Вдыхая летучие испарения котельных печей, Глеб ходил от дома к дому, стараясь не обращать внимания на лица прохожих. Вскоре он добрел до почты.
Маленькая комната в подвале. Там несчастная женщина. Она примет открытки из рук Глеба. В который раз удивится. Ей не дает покоя, что они отправляются в такие далекие места, путешествие к которым кажется такой же фантастикой, как и полет на край полярной ночи.
Открытки из разных городов. Яркие картинки. Абстрактные рисунки. Неумелые фотографии. И марочки. Марочки истинного счастья.
Однажды Глеб задумался, что когда-нибудь умные люди изобретут органический телескоп. Вместо микросхем у него будут живые ткани, способные мыслить. А затем каждую клеточку телескопа нужно будет снабдить его панацейной жидкостью, лекарством от скудоумия или присадкой для разума. Называй, как хочешь! Что он увидит, этот оракул далеких миров? Тут же увидит тех, кто готов салютовать цивилизации и открывать временные червоточины для каждого.
Но всему этому не суждено было сбыться. Глеб даже не догадывался, что впереди его ждут тяжбы репрессивного правосудия. Только он открыл входную дверь подъезда и уже было направился к почтовому ящику, как кто-то грубый и сильный повалил его, а затем принялся наносить удары ногами.
Внеземная жизнь отложена. Темный люд еще долго не сможет постигнуть места, где струится воля истинного знания. Глеб сидел в холодной и сырой камере один. Больше всего его заботило, что эта потрава обернется полным разгромом дорогой сердцу лаборатории. А многочисленные наработки, которые он хранил в стопках бумажных тетрадках, останутся лишь отпечатком на ленте времени. Пока, быть может, в мир не явится такой же мальчик, как он.
На суде горечь несправедливости пылала в нем. Чувства клокотали, а голос был неуверенным и совсем невнятным. Когда его обвинили в производстве и сбыте наркотиков, он всего лишь поправил неподкупную судью, что его наркотики были не простыми, а дизайнерскими. Но это не имело никакого отношения к делу.
Когда ему объявили срок, то он побледнел меньше остальных, потому что всем своим естеством желал встречи с Богом. А те, кто прямо из зала суда гнусно попрекали его, они ведь так ничего и не поняли. Когда всё было кончено, он в последний раз посмотрел на судью. Жилы на ее лице вздулись так, что едва не лопнули. А багровые щеки тряслись. Вскоре неуверенно покачиваясь, судья скрылась. А на Глеба вновь надели наручники, чтобы отвезти его в темницу, где только и остается, что жить одной лишь надеждой.

Когда-то я училась в месте со смертоносной концетрацией поразительных людей и явлений. Когда мы закончили Литинститут, оказалось, что снаружи ситуации всё выглядит достаточно безумно и зачастую в самом неприятном смысле. Пришло некоторое переосмысление, например: ЧТО в Литинституте делали некоторые студенты и некоторые преподаватели, а позже встали вопросы и посложнее — КАК эти люди туда попали?!
Наверное, оптимистичнее ответить так: именно сочетание талантливого и бездарного, абсурдного и адекватного делают Литинститут местом, которое никто не забудет — в самом положительном смысле. Но я, к сожалению, не оптимист.
Стихи написаны студентом (я хотела бы оставить их анонимными), и они олицетворяют собой все вопросы к Литинституту как к экспертному сообществу. В коллажах я зашифровала свои мысли, эмоции и надежду на то, что когда-нибудь Литинститут, будто замок спящей красавицы, зашевелится, очнется и узнает, что после 60-х годов и в мировом, и в русском искусстве очень много всего случилось. А какое сейчас, в 2017-м, дикое, интересное, сильное искусство во дворе ходит и в окна заглядывает!
Разумеется, мой сатирический яд не отменяет ностальгии по тому феерическому времени (и автору этих стихов), которое я провела в Литинституте.

«Я нарисую тебя на белой бумаге,
Стоящей на пляже с бокалом вина.
Я нарисую то, чего нет между нами,
И то, что ты хотела сама.

Я нарисую любовь, я сотру все тревоги,
Скажу, что так будет всегда.
И волны омоют твои голые ноги,
Оставят на коже следы янтаря».

«Этой ночью совсем не звездами,
Но сердцами небо усеяно.
Этой ночью ужасно хочется
Утопить в тебе свое одиночество.

Наши крылья как картины написаны,
Кем-то на пыльный чердак заброшены,
За ненадобностью выброшены,
В деревянных ящиках заколочены.

Глазами пустынными, одинокими
Мы смотрели на звёзды и думали
Для какой забавы они нарисованы
И к холсту так жестоко привинчены?

Птицею полететь хотели мы,
Крыльями взмахнуть неприкаянными,
И в небо мы улетели бы,
Если б не были крылья сломаны.

Но друг друга во мраке мы обняли,
И так же во тьме полюбили мы,
И поняли, что если вместе —
— то обнадежены,
Не взлетим, но и без крыльев выживем.

И сливались губы с твоими губами,
И ангелы в сердцах так громко кричали,
Просили еще, еще умаляли…
Дарили любовь. И нас охраняли».

«Следы твоих поцелуев отвалятся,
Как сухие листья,
Как корочки глины,
Прилипшие к одежде
В долгой дороге.

Останется чистая кожа,
И снова тебя целовать можно».

«О нежная, юная леди!
Расскажи мне о чистой любви!
Ослепи своей красотою
И от мира сего уведи!

В твоих глазах увидев причину,
Поверь, не стану больше спать!
Дабы погасить сомнений лучину
И причины твоей последствием стать!

Мы вместе в потоке сознаний,
Дав волю всем граням любви,
От оков, не придуманных нами,
Разом найдем все ключи.

О нежная, юная леди!
Окуни меня в губы свои!
И тело объяв наготою,
Унеси нас в другие миры!

О Альцина! Краса вековая!
Что ты со мною творишь?
Будто ведаешь тайны, которых не знаю,
В огне карих глаз секреты хранишь…»

«Меня здесь нет,
я все отдал.
вложил в слова
и разбросал.
меня здесь нет,
ты не ищи.
забудь,
оставь,
прощай,
прости».

ИСПОВЕДЬ
«О боги, кто ты, дорогая?
О боги, кто ты, мой завет?
В сетях обмана я играю,
Нарушая каждый раз запрет.

Не тая обиды и печали,
Храня в себе твой образ – нет!
Взрываю города мечтами,
Поглощая, источаю лунный свет.

Стучит в груди как пламенный мотор.
Стучит, кричит, к тебе взывает!
Но каждый раз с размахом об забор
Твоих бессмысленных преград его ломает.

Пусть будет вечен пыл
Моих пока столь юных лет..
Хранитель до небес воздетых крыл,
В любовь тебе я продаю билет.

В чем провинился – не пойму.
В тебе я каждый раз
Сквозь нагого тела пелену
И неповторимость глаз…

Узнаю с опаской пустоту».

«Кузнечик, кузнечик, зеленый человечек, куда ты скачешь, почему ты плачешь»… Мы пели эту песенку, если мама утром надевала зеленый брючный костюм с длинным рядом маленьких пуговиц Но иногда она долго всматривалась в недра шкафа, как будто бы не зная наизусть, что там лежит, и выбирала не зеленый, а бежевый костюм и к нему блузку со стоячим жестким воротничком, а изредка снимала с вешалки черный — с белой манишкой-мартышкой. Если утром была мартышка, значит сегодня важная встреча, бежевый костюм — конференция, а зеленый кузнечик – просто работа. Мама ходила на эту работу, как заведенная и нам казалось, что ее завели с самого рождения, она знала четырнадцать языков и считалась блестящим переводчиком, мы слышали своими ушами, как ее хвалили очень известные люди. Не знаю почему, но мы с Линой, моей сестрой, не родились гениями, и еле-еле справлялись с французским в школе.
Когда мама возвращалась, то меняла костюм на домашнюю хламиду жидкого огуречного цвета и садилась за свои бумаги, уткнувшись носом в ненавистные нам буквы. До ночи она парила над ними, со звоном помешивая ложечкой крепкий чай, в который мы, по ее просьбе, сыпали тонны сахара. Иногда в нашем доме появлялись гости, но после того как пропал отец, среди них никогда не было мужчин. Отец пропал внезапно и безвозвратно, когда его корабль плыл то ли Новую Зеландию, то ли в Египет.
Мы представляли себе, как папа бесстрашно сражается с ураганом, но людоедская волна смахивает его в море, словно крошку с обеденного стола. «Как крошку…» повторяла сестра, и каждый раз в эту минуту мы обе заливались слезами. Иногда нас посещала надежда, что он попал в плен к пиратам, и вот-вот наступит момент, когда откроется дверь и его русая борода, как на последней фотографии, будет щекотать нам щеки. Но это была лишь наша слабость, пираты могли его ужасно пытать, все-таки лучше буря.
Не надо думать, что мы стали обожествлять отца только после смерти, нет, мы гордились им и тогда, когда он был жив, где-то там… и от него приходили диковинные открытки, с которых глядели на нас зеленые глаза тигров, фламинго с болезненно изогнутыми шеями, цепкие стебли чужих растений вились вокруг толстых бугристых деревьев. И везде светило солнце, о котором мы отчаянно мечтали зимой и холодным дождливым летом. Открытки приходили часто, он совсем немного писал о своей жизни ученого, больше о южных цикадах и хищных растениях, но в конце всегда была приписка. «Целую. Люблю». Слово «люблю» он эксплуатировал нещадно.
Я спросила маму не так давно… Кстати, с тех пор я давно выросла, а мама… да, она подросла тоже. Выросла из своего «кузнечика» и почти не ходит на работу. Я спросила: любила ли она его? И что же она ответила? Не нашла больше, что сказать, даже повторить неудобно: «Да что его любить… бегал за мной со своей палкой». Прямо так и сказала, и, чтобы я не сомневалась, о чем идет речь, сделала рукой непристойный жест. От неожиданности я разрыдалась. Просто надо знать нашу семью, в которой недопустимы такие выражения. Я позвонила старшей сестре, она живет от нас отдельно со своим другом, которого я никогда не видела. Только видела его бритву в ванной, в тот единственный раз, когда была у нее в гостях. Сестра сказала, что, когда приходили открытки, она читала их первая, а мать вообще не прикасалась, по крайней мере, пока в комнате кто-то был. Но всегда, когда их приносили, говорила одно. «Бегает там за ними — со своей палкой». В детстве сестра представляла себе как отец с бумерангом бегает вместе с австралийскими аборигенами, потом у нее стали возникать сомнения по поводу этой фразы, но она не осмеливалась спросить.
Открыток накопилась гора, и что мама сделала с ними? Сдала в архив или хотя бы выставила на аукцион эпистолярное наследие такого уникального путешественника и писателя? Нет, она сшила из него абажур. Проткнула шилом каждую открытку и сшила толстыми нитками. Невзирая на то, что протыкает написанные там слова. Написанные отцом, и не только ей! И мне, между прочим, тоже!
Пока она шила, я сидела в ванной, подпирая головой дверь и сжав кулаки, чтобы не высказать, наконец, как я ее ненавижу, как отвратителен ее цинизм, а ведь мне наливать ей чай и подавать сахар еще несколько тысяч раз в моей жизни. Я сунула голову под кран, чтобы успокоиться…господи, за что… у меня был такой прекрасный отец, а она не нашла, чем его вспомнить, кроме какой-то мерзости. А ведь она интеллигентный человек, пример для других. Я ей ничего не сказала после ее выходки… ничего, просто закрыла тему, несмотря на то, что она за минуту искорежила все мое прошлое… Эта женщина сухая треска и больше ничего. Сухой скелет трески. Высохшая на солнце медуза. Раздавленный кузнечик.
«И вообще, будет пожар и мы сгорим. Разве можно делать абажур из бумаги?!» — я спросила ее спокойно, даже слишком спокойно.
«Ничего страшного», — она даже не подняла голову. Видите ли, ей не страшно, пусть все вместе с дочкой горит синим пламенем! Да что, в конце концов, он разве виноват, что у него была палка, а у нее нет?
Теперь, когда она умерла, и больше не слышно ее покашливания, шарканья, утреннего позвякивания ложкой, — сколько можно мешать чай, уму непостижимо, — я аккуратно выну нитки из открыток и восстановлю слова. Одну за другой сложу их по годам и странам: Африка, Австралия… Коала на ветке, жираф высунул свой язык и будто смеется, река в каком- то холодном городе, замерзшая река… да это наш город, я переворачиваю открытку. Почерк не его.
«Перед тем, как ты ушел к ней и закрыл дверь, ты сказал, что время пройдет, и я забуду, но оно и не думало никуда идти. Здесь в доме осталось нечто мертвое, шелуха кузнечика. Мое живое тело стекло с меня и стало твоим. Там в постели с другими женщинами — я, а не ты. Я обнимаю их одну за другой — я, а не ты. Я корчусь в судорогах плоти. Я. Ты все равно не получишь ничего, ни клочка чужой любви. А этот мир без тебя, замурованный в этой квартире, с твоими детьми, которые не растут, он проклят на всех языках, которые я знаю. Прошу тебя, не уходи».
Она сумасшедшая. Это ее почерк. Кто же так просит? Безумная. Он не попал в бурю… Сука! Тварь! Мать твою!.. Мама!
Телефон сволочь, он звонит и звонит, а может это она, оттуда… пусть это она.
«Лина? Да это я… я не брала, потому что… да, нет, ничего страшного, потому что абажур… он загорелся, ну да, все сгорело… и жираф и фламинго – все. Слизало огнем, как крошку с обеденного стола, ты помнишь?.. Я не шучу… Тигр? Тоже сгорел, ну и на хрен он тебе сдался, мы-то не сгорели, понимаешь? Я не ругаюсь… не плачь так …. не надо, да знаю я, что у тебя нет никакого друга и не было»…. Я ложусь головой на стол, прижимаю трубку к уху и слушаю, как плачет Лина… Она все плачет и плачет, и, наверное, это не кончится никогда.
Кузнечик, кузнечик, зеленый человечек, куда ты скачешь, по кому ты плачешь…

Принято думать, что перед смертью картинка за картинкой проносится бывшая жизнь. Наверное, это самый короткий и честный фильм, который выдаётся увидеть человеку. Именно в этой секунде откровения становится понятно важное и определяющее, и становится возможным признаться, каким ты был. Горе умирающим долго.

1.
Пятеро третьеклассников в полумраке комнаты. Свет исходит только от музыкального центра. Играет, кажется, оранжевый диск «Фабрики звезд». Я танцую первый в жизни медляк. Ваня Лобода ухаживает за Полиной Трофимовой, я – за Катей Акимовой. А у Ромы Шукайло пары нет, и он сидит на диване. Мои руки касаются Катиной талии, мурашки, она впервые целует меня в щеку, я не смою этот поцелуй еще двое суток. И ночью в сладкой муке буду гадать, как завтра смотреть ей в глаза, словно перед днем Святого Валентина, когда я признаюсь ей.

2.
К восьмому классу Рома Шукайло научится спать на уроках с открытыми глазами. Но к тому моменту я уже сменю школу. Директор Генералова заходит посреди урока математики. Просит меня встать и по цепочке опрашивает каждого – сказать про меня что-то плохое. К шестому классу набирается много: в началке сломал очки Максиму, уронил горшок с цветком, разбил стекло, дрался с Димой, издевался над Арсением, угрожал Гоше, наступил на ногу Полине. Из тридцати промолчали четверо: я помню их по именам: Лида, Катя, Полина, Сурик. Поругание длится два урока. Я чувствую обиду и позор. Не могу вспомнить, расплакался я или нет.

3.
Мне четыре или пять. Папа еще жив. Мы едем в гости к его знакомым. Позднее лето или сентябрь. Родители сидят на кухне. Их дочки нет дома, и я играю с барби один. Мне нравятся маленькие детальки: туфельки, чашечки, расческа, которые нахожу под диваном. Я решаю взять их. Когда мы возвращаемся домой, прячу в шкаф. Через неделю мама находит их и спрашивает «Это что?!». Она объясняет мне, что воровать плохо и не сильно, но до слез порет, – в первый и предпоследний раз в жизни. Я больше никогда ничего не украду.

4.
В девятиэтажке отключают свет. В доме напротив тоже. Мы зажигаем свечи. У мамы плохое настроение и она просит меня показать дневник. Несколько недель мне удавалось прятать его, вдруг получится и сейчас? Я прошусь в туалет и в страхе выжидаю десять минут. Но в этот раз в темноте ничто не отвлекает ее. Я отдаю дневник. Она смотрит на красные двойки за несделанные домашние задания. Спрашивает «Это что такое?». У меня наворачиваются слезы. С отчимом они решают выпороть меня, но пороть будет мама. Я плачу и смотрю, как в гостиной горят свечи.

5.
Мама в гостиной гладит белье, я рядом вожу машинки по ковру. Его рисунок похож на автодорогу, обочины которой я уставил салунами из печений Wagon Wheels. Когда я озвучиваю мотор, мне иногда удается выговорить букву р. С л я недавно разобрался: ласточка, ластик, лестница. Я понимаю, что давно не видел папу, и спрашиваю: «Где папа?». Мама отставляет утюг, смотрит на меня и ее глаза наливаются слезами. Она рассказывает, что папа разбился на машине. Мы долго плачем на кухне. Она курит. Через два года я пойду в школу и уже научусь выговаривать р. Рак, речка, фабрика.

***
Августовский дом, деревенский альбом,
Поголубевшая синь.
Упрямым глазом, бугристым лбом –
В солдатах дядя Василь.

Летний мой сад, ароматных груш
Сень дружественного плена.
Петро безус и дюж, он смело берется за гуж.
В девицах тетка Олена.

Открытка с розами, открытка с ирисом,
А сами цветы не принято – не дарили.
Авдотья с дочерью. Ирина с сыном.
Беременная Мария.

Фотографии пожелтевшие, листья осенние.
Если и живём, бабушка говорит – однова.
Она до сих пор управляется серпиком.
Умер наш дед Иван, и, похоже, она права.

Августовский дом.
Деревенский альбом.

[2006]

***
пошли мне пожалуйста открытку
и фотокарточку
на открытке розы и скрипка
на фотокарточке — ты и Катечка.

Катечка совсем уже большая,
сама взбирается по ступенькам:
первая ступенька,
вторая,
третья,
только маленький шрам так и остался на губе,
когда в 89 она упала с крыльца
и ты перепугалась.

пошли мне пожалуйста открытку
и еще одну открытку,
на второй открытке деревянный лев
держит каменный шар в розовой пасти.

я поставлю твои открытки
к другим моим выжившим сокровищам:
к фарфоровой собаке с отбитым хвостом
и коллекции бейджиков с конференций.

[2017]

***
Часы не переведены.
И от этого
чуть больше времени
появилось, чтобы записать
Как прекрасны их лица
Когда мы воодушевлены
тем что мы любим.
Когда я звоню Вашими
колокольцами, снова
провожая скуку осенних дней
этнически пою
вместе с рёвом этих
сил моря или неба;,
Когда мы продолжаем
жить кутаясь
в лохматое нечто, и разжигая
чувства
живые, мы сами
проявляем
доброту времён открытой ладони
радости, древних.
Не всем понятно.

***
Ты говоришь мне
Что ещё одна экспедиция
Выслана за лазурные цветки
Ты говоришь, уже было
повторено только хуже
потому что растоптан
газон;
ты говоришь нет не хватало
высокореченской стати
Немеркнущий змейкой
прыжок её: красным язычком
ещё полощется вспышка
в темно-синей прозрачной
душной всё же, ночи
на кончике в углу
взлёта высокогероического
но: грустящего кре-
Вваленсия, вааленсий,
Может, выйдет ещё –
Ваш, а не мой, удаляющаяся в пространство.

***
Ув Св. Г-на!
Вы громадина
вы глыбина.
Когда выступали
в музее Бахрушина
Зачем я не одела
на сцене шапку?
Даже если друзья
Схватили в охапку?
Бл. за выст. в Sp. and Mouse
Благодаря поддержке
друзей я жива осталась
благодарю
за выступление
в публ. доме
Вместе мы
смогли
преодолеть
заклятые]
волчьи тропы

***
Милый Петенька!
Скажите, ну стоит ли извиняться
оттого лишь
что чувства мои
слишком малы
а возможности
неизмеримо крупнее!
Спасибо
за советы
и содействие во всём.
Верочка.
вокалистка с неизменным
лицом победы,
группа «Зерцало Юностей».

***
Знай, мама
Я не твоя дочь
Я принадлежу
Большому
Космосу
И теперь
Вспоминаю об этом
Вдыхая
Ясный
Чуть окрашенный
Закатом
Воздух
Гор.

***
Разве вспомню Вас
и разве увижу
Когда весной
будете лазать по крышам?

Разве увидим
И узнаем друг друга
Когда загремит
И загрохочет вьюга?

Только следами
маленького кота
наполнится
зимняя темнота.

***
Уважаемый
М.П.!
Простите, что
Не смогла
явиться к вам на концерт
С повинной головой
и личной дарственной
надписью.
Извините меня.
Я хотела бы с Вами
встретиться
не в тёмном переулке
Таганки
А в условиях
пригодных для беседы
и усыновления
ибо по закону
вы моя дочь
так записано
В Книге Нечётных чисел.

***
Оно
Прекрасно,
как ты,
милосердная
Богиня,
когда ты не выпрашиваешь
У меня
И не клянчишь, мол,
Сушек, мол, конфет
И прочих
Ненужных доказательств
Любви.

***
Поговорите со мной
вздохните хоть раз
Я в яме небес
лечу обмерев
моя родная душа
Не прерывай свой путь
мы два столба сияем
во тьме леса