1.

столько раз повторяла "умер для меня" –
отъедала по кусочку целебную плоть
медового человека
говорила спасибо извините
могла смотреть сквозь
трещинами  протлевшее скло

и ничто не участвует вдруг и не вникает
в тебе
принимая звонок с борта
падающего самолёта

завтра будет завтрашний ветер:

сны к августу вызревают
в развёрнутые  метафоры 
без каких-либо метафизических возможностей


2.

при обмене существ
не прошедших дрим-код
хрупнет этажерочка сна

в плохом переводе
закадрового текста
в мистическом сериале нетфликс:

никто не в силах вынести абсолютную реальность
сны видят даже сверчки

________  

падают яблоки
знают от завязи до налива –
смертники

обозначают глухим ударом
предрассветную усталость
шаткого шестидесятиваттного света
отсекающего натиск ночи

свидетели бессонники бессмертники
когда-то это коснулось
живой ткани

не было человека но ангел
не истощая полных вод с е й ч а с
попытками определить как
отнестись к чему-то
ищет человека
мерцающего

когда это коснулось живой ткани
оглядывается

ландшафт в объективе
смещённый отодвинутый дальше себя:

бесследники неуследимцы


________ 

давление равномерно

момент в котором уже научился смотреть
на обреченные сопротивляющиеся материалы
наблюдатель – точка наименьшего сопротивления

новый побег из травмы наблюдения
лишь модуляция

и экстатическое стояние на костях
"делай что должен" –
манифестация проводимости

молоко крови ушедшей в землю
помнит по-своему

не кенотаф
но уран в саркофаге


_________ 

условные злые и добрые ведьмы
из условного прошлого и будущего
придерживаются различных стратегий
по отношению к нанесению вреда людям
но в целом я понимаю –
они действуют выстраивая нарратив
в котором одно следует из другого
в условно увлекательной логике нетфликс

на самом деле мне нужны все силы
чтобы отбиться от тех и других

в одном из мелькающих 
проходных дворов
питерский бомж
останавливает это покадровое бегство
указывая на разбитый барельеф у ног:
«из той самой арки
красный ангел»

поплавок дёргается и не тонет

неизвестный
спасительно вылепленный из обмылков 
сновидения
спасибо
красного ангела знает википедия
художник умер 11 января 1945 в Дрездене
в 76 лет


_________ 

в сокровенном бредословии 
прирастающем переменными общего сна 
мультипликации льнущей к бетону в 
цыпках и ссадинах 
огромное внимание звонком на удержании 
неведомое нам 
с е й ч а с 
его струной протянутое касание 
 
усилие его и ого сквозь нас 
стремительная осыпь и оторопь пробуждения 
радостного безмыслия подсолнечная глубина 
полуденная 
ноющее средостение 
 
от крошечной капсулы с е й ч а с – обО 
из объятий смутно-ранящего полуслова 
красную степь прободавший монгол 
минует растение обволакивающее 
место скола


______  

снится – 
прикладываю лёд 
к сбитым о стену костяшкам 
мысли исчерпавшей себя до аффекта – 
румяная китайская груша 
 
и в темной полосе оторопи 
как бы сепии 
предсердие колибри 
устоявшее на том что огонь –
Искра обернутая в сейчас 
ни выплеснуть ни спеленать – 
икра в чреватом брюшкЕ 
 
если есть способ объяснить 
чтО твоё вдохновение для меня


______ 

благословенна неуследимость
тёплой крови замкнутой на частое обращение
к сжимающимся в кулак волокнам

плавкое масло земли
незряче оползает
в смысловые полости застывающие
приброшенные словами

так или иначе
в местах отзывающихся друг на друга
лёгких и расслоившихся
на пути сообщения
застаёт себя

землеройка
зверёк голубиной кротости


_____________ 

меблировочная музыка общего сна эта: 
 
свет простреливает перенаправленный 
движением лопастей цвета воздух 
кипит 
расталкивая эти мгновенные стены 
пласты пОлосы 
 
время внимания задумано целым 
оставаться смотреть 
 
нечаемый головокружением позвоночник 
утопленный при корне языка багор 
 
зачем-то открытая местность


______

сны в которых не умеешь заплакать
просыпаешься от удушья

перебивка склейка
следуют одна за другой

воспитали именно такое отношение к языку
или вынудили к нему
уже не узнаАю

не желая искусства
в свободное от жизни время
каким раствором скрепить элементы
в попытке конструировать к передаче свой опыт
да и что он такое: регистры смены настроений
васильки во тьме

восприятие редуцировано до момента эмпатии
вынужденно смотришь вокруг близоруко:
фактуры которые не нуждаются в тебе
пятна и кляксы серые трещины
приходящие в упадок здания
изуродованные обрезкой умирающие деревья
обнаруживаешь себя
всегда уже замерзшей голодной усталой
сегодня никого не жалко
не вспомнить ни одного лица
чувство вины – тяжелый казенный запах

нужна другая дистанция
чтобы видеть и понимать что-то о мире вокруг
нужно знать много простых фактов
(скорый от Донецка до Львова шел 23 часа 30 минут)
нужен властный преобразующий инструмент
действующие в группах значения слов
словарные определения явлений
преломления идей как в отполированных панелях
зеркальных полосах на стенах

только близоруко отстранившись спасёшься
от разрывающих возможностей/смыслов
когда подбираешь слова интуитивно
ты всегда слишком близко

хочется смотреть и смотреть на тяжелую ветку
с дарёными яблоками на ней
предсказанными в цветущем мае
в равновесии и покое

или другое:
выкипающее время его медленная пена дремлющая
на радужке зимы взгляда застывшего без фокусировки

всегда слишком близко

знаешь, нужна другая дистанция
чтобы тебя не сломили окликнув
васильки во тьме

---------------

***
я в дом вошла
в него вело
крыльцо дворца
и был за дверью коридор
что выходил в огромный зал

был дом наш мал
был дом наш стар
вот на веранде тот же стол
но скатерть странная на нём
с вкрапленьем нитей золотых

висел у стёкол старый тюль
теперь там бархат и парча
а если занавесь поднять –
мозаичное полотно

но кажется так и должно
зачем-то быть

была здесь пыль
была здесь грязь
дремали пауки в углах
за раскладушкой, у плиты

была здесь комната одна
ну а теперь не сосчитать

сияет всё теперь 
блестит
как будто из огня и звёзд
полы и люстры
балдахин
как море синее – кровать
и каждый зал – как целый мир 
как горы снежные – столы
как поле летнее – ковры
и вовсе не могу понять
снаружи я или внутри

но этот дом не над а под
тем старым домом наверху
он перевёрнут вверх ногами
и я хожу вниз головой
сама не ведая того
в саду подземном за окном
серебряном и золотом
растут деревья вверх корнями
и птичка песню свою в рот
вложила мне наоборот



МЕЖДУРАМЬЕ

старушечье ноябрьское лето
сухие листья на просвет
дрожат как крылья 
и под ногами крошки поролона
будто идёшь между оконных рам
короткой и прямой дорогой —
всё видно, всё прозрачно
всё равно́

тем высшим равенством где нету безразличья
где светит солнце заячье и птичье
где ловят рыбу на реке Пехре
темно, светло и жутко во дворе
и крысы, как старушки, в ноябре
шушукают про тайное деви́чье

короткая дорога, не свернуть
смеются крысы, пауки и мухи,
сухие травки, поздние цветы,
и говорят: что видишь ты, старуха?
скажи, старуха, нам, что видишь ты?

смотрю вовне, на улицу: 
Пехорка,
и ветеран столетний машет мне
а вот он парень, курящий махорку
на войне
он улыбается, кивает мне
сгорает в вечной памяти, в огне
в окне

вот голые деревья, что в тени
и новостройки, что залиты светом,
торчат за ними, словно город солнца, 
величественный дивный мегаполис,
жилые там вращаются дома
и дарят все друг другу рукавички
как символ дружбы, равенства и братства

вот гаражи и очередь в Макдональдс
вот моя школа в светлых облаках
бомжи, братки, маньяки, наркоманы,
барыги, проститутки, неформалы
все улыбаются, кивают, машут мне
как чины ангелов в слоях небесных
и говорят: немножко потерпи
не можешь даже ты себе представить
в какой ты будешь славе перед Богом
как любят здесь тебя и ждут

короткая дорога, не свернуть
смеются бесы - про́клятые духи
политики, чиновники, менты
и говорят: что видишь ты, старуха?
скажи, старуха, нам, что видишь ты?

смотрю вовнутрь, в дом: 
там детские игрушки,
сервант советский, старые подушки,
к которым прижималась я щекой,
когда они и я – мы были но́вы
там слишком много детского, больного,
совсем любимого, совсем родного

крутится-вертится там шарик голубой,
и голубой качается вагон,
там синей птицы вижу я крыло
над той кроваткой в свете голубом,
но кто-то подышал вдруг на стекло
с той стороны, и я не вижу ничего,
всё вмиг ушло

а я иду в том междумирье, междурамье,
здесь шишки, ветки, блёстки и обломки
какой-то новогодней мишуры,
и муха-цокотуха с самоваром, 
позвякивают рюмки и стаканы,
и тараканище усталый пьяный

расставлены здесь лампы и кальяны,
свечи в подсвечниках, советские открытки
и очень много ёлочных игрушек,
какой-то странный междумирный хлам
в пространстве этом меж оконных рам

здесь керосиновая лампа с дачи,
часы, которые не ходят, куклы Барби,
коробки из-под съеденных конфет,
и всюду пыль и странный полусвет,
как будто это брошенный сарай —

ни Ад, ни Рай,
а полустёртый след
того, чего уже на свете нет,
что никому не нужно в тех мирах
за стёклами. 
ни завтра, ни вчера,
ни жизнь, ни смерть

вовнутрь, вовне окно:
всё видно, всё прозрачно
всё равно́



***
утки в полынье
селезень и селезёночка
под мокрым снегом
под серым небом

голубок и голубочка
на постаменте 
на сером камне
на заснеженных плечах Ленина

на расколотом глобусе
надетом на голову
какого-то сумасшедшего
перепел с перепёлочкой

в лёд вмерзают мальчик и девочка
на шаре земном расколотом
лебедок и лебёдочка

дети дети летите
дети летите выше и выше выше
что вы спите на этой воде
что вы ждёте ловцов и врачей

кто пройдёт по тонкому льду 
по разбитому глобусу
кто протянет к вам руки 

кто пройдёт по холодной реке
по земному шару 
что покрывается льдом

река скоро замёрзнет
скоро здесь всё замёрзнет
летите к рассвету
смотрите туда, за деревья, одетые в воздух
где горят облака, как окна
родного дома:

вот ваш рассвет
вы видите: вот ваш рассвет
выше и выше выше светлее светлее

дети дети летите 
над рекой и над лесом
выше домов и машин
выше туч полных снега и манны
взмах и ещё раз взмах ещё взмах ещё взмах
там летят мои дети
там будут лететь мои дети
мои дети дети
держась друг за друга сильными пальцами крыльев

За окном темнеет, снова дождь начинается,
Глаза слипаются, я засыпаю.
Превышена месячная норма осадков,
Глаза слипаются, я засыпаю.
За окном плещут волны, вода поднимается,
Глаза слипаются, я засыпаю.
В гуглопоиск забил "аниме хентай",
Но глаза слипаются, засыпаю.
За окном светлеет, снова день начинается,
Глаза слипаются, я засыпаю.
Не помню кому позвонить забываю.
Глаза слипаются, я засыпаю.
За окном перестрелка, грохочут танки!
Глаза слипаются, я засыпаю.
Надо письма прочитать и заполнить бланки,
Глаза слипаются, я засыпаю.
За окном мигалки, мусора окружают, 
Глаза слипаются, я засыпаю.
Два куба по вене, приход накрывает,
Глаза слипаются, я засыпаю.
За окном всё радужно переливается.
Глаза слипаются, я засыпаю.
Незнакомая женщина до костей раздевается,
Но глаза слипаются, засыпаю.
За окном всё мерцает, НЛО приземляется.
Глаза слипаются, я засыпаю.
Говорящая каракатица со мной обнимается.
Глаза слипаются, я засыпаю.
За окном чьё-то тело в петле болтается.
Глаза слипаются, я засыпаю.
На мгновение просыпаюсь, сам над собою склоняюсь,
Но глаза слипаются, опять засыпаю.
Окно открывается! В панике просыпаюсь!
Глаза слипаются, я засыпаю.
Рожею в тазик оливье утыкаюсь,
Глаза слипаются, я засыпаю.
За окном Пушкин и Лермонтов обнимаются,
Стреляются, гибнут, из могилы поднимаются,
Ну, куда мне деться? Не понимаю.
Щупальца распускаю, сам себя обнимаю,
Неожиданно в женщину превращаюсь,
В небо возношусь и назад возвращаюсь,
Враскорячку сам перед собой приземляюсь,
За глазами глаза и глаза и глаза 
И глаза и глаза и глаза открываются,
Все мои сны сбываются, забываются,
В кучу сбиваются, в дырку сливаются,
Кости стучат и радужно переливаются,
Скелет мой в петле одиноко болтается,
Кусками тела тазик оливье наполняется,
Куски слипаются, окно разбивается,
Стих бесконечный занудно читается,
Телевизор включается и выключается,
Соль просыпается, Саша просыпается,
Оглядывается, мерцает, переливается,
Сыпью покрывается, в пыль рассыпается.
Солнце зевает и внезапно взрывается!
За окном темнеет.

ОСТРОВА И БАШНИ

Острова и башни, которые я посетил во снах 
про друзей, раскиданных по миру.
Они стояли там в свечении памяти, терпеливые,
в обрамлении городов пограничья империй,
рассохшихся беседок, колючего боярышника,
деревянных ступеней, прогнувшихся под столкновением ног,
в школьных классах, госпиталях, как шрамы, бетонных домах.

С иронической улыбкой, вы стояли, выпрямившись,
как будто бы позируя для провинциального фотографа,
уверенные в том, что нам всегда известно больше,
чем могла бы передать фотопленка, больше, 
чем каракули холодных щелкающих линз, 
больше того, что остается от нас
в образе, интенции, мысли, поступке. 

Похищенные из Гринвичского меридиана или Краковского кафедрального собора,
где отмечая каждый час, трубит рожок, на отдыхе от системы Гегеля, 
вы глядели прямо на меня, как люди на портретах в Лувре: на улице,
под потоками весеннего ливня, сверкала молния, отражаясь в оконных стеклах,
книжные лавки с поэзией таяли.

То, что каждый провал отличается от другого: тоже мне утешение.
То, что у каждой задачи есть свое название,
каждая драма разворачивается в другом месте,
со своим финалом, молчанием, слезами, ужасом,
радостью, предвидением, успехом, гимном, заканчивается в церкви,
пустом поезде, тюрьме, лекционном зале, в грязи. 





БЕСЕДА С ФРИДРИХОМ НИЦШЕ


Многоуважаемый профессор Ницше,
иногда я вас вижу на террасе санатория на рассвете
когда спускается туман, и птицы 
начинают драть горло, распевая.

Невысокого роста, голова как пуля,
вы сочиняете новую книгу
и странная энергия парит над вами.
И мысли ваши маршируют, 
как бесчисленные армии. 

Ведь вам известно, что Анна Франк погибла,
а также ее одноклассники, друзья, мальчики и девочки,
приятели ее друзей, кузены и кузины,
и друзья кузенов и кузин.

Что такое слова, хотел бы я спросить вас, что 
такое ясность, и почему слова продолжают жечь
через столетие, хотя земля так тяжела?

Понятно, что нет никакой связи 
между просвещением и темной болью жестокости.
По крайней мере, два царства существуют, 
если не больше.

Но если Бога нет, и силы нет,
которая с отвращением сваривает элементы вместе,
что же такое – слова, и откуда
берется внутренний свет? 
И откуда берется радость, и куда пропадает ничто?
Где же прощение? 
Почему случайные сны испаряются на рассвете,
а прекрасные продолжают жить? 




КЬЕРКЕГОР О ГЕГЕЛЕ

Кьеркегор сказал о Гегеле: Он мне напоминает кого-то
кто построил огромный замок, а сам живет
в сарае рядом со своей постройкой.
Наш разум, таким же образом, довольствуется 
самыми скромными разделами внутри черепной коробки,
а те прекрасные состояния души, 
обещанные нам, покрыты паутиной, на время
нам приходится довольствоваться 
крошечной тюремной кельей, песней заключенного,
хорошим настроением служащего таможни, кулаком 
полицейского. Мы живем тоскуя. В наших снах
замки и засовы открываются. Кто не находил утешения
во взгляде с птичьего полета на малое?  Бог – это
самое крошечное на свете маковое зернышко,
в котором вспыхивает величие.   



ESPRIT  D’ESCALIER

На лестнице, тоскливой
как camera obscura, в зоопарке, населённом
буквами, мышами и мухами, внезапно вспыхивает 
голубая искра мысли. Наверху продолжается 
шумная вечеринка, шумное сборище. Ночью монахиня 
в широкополом чепце, сбегает вниз, по улице
Сент Джон. Там возникает стеснительная речь
слово «да», слово «нет», упрек, 
логический довод: в конце концов, задыхающийся, 
как бегун, возникает триумфальный дискурс.
Он появляется в сопровождении теней, фантазмов, 
несостоятельных снов, первого поцелуя
с огромной цифрой 1, сполохами озарившей небо, 
выпускной вечер в школе, смешные мелодии,
You Are My Destiny, и, конечно же,
то, что происходит, невероятно напоминает
судьбу, те же глаза, тот же нос, хотя значение тут
абсолютно другое. Парады маршируют вниз по улице
каждый раз с новыми транспарантами,
в квартирах мужья убивают молодость своих жен,
на лестнице, в полутьме, среди полуоткрытых
окон, сквозняков, полу-перил и лестничных 
площадок, распространяется другая реальность.
Тусклоcть – это просто недостаток света,
потемневшая тень, скомканная бумага, серая серость,
черные белила, мертвый кармин. В тусклом освещении
набираются смелости буквы, мыши и мухи,
вы слышите легкие шаги, и слабое эхо, на подоконнике 
дремлют усталые листовки, паук, полубог этого региона,
ткет свою липкую паутину. Мухи не уверены
в ее существовании, они только хихикают, 
иногда утрут слезу, или прошепчут молитву.
Несобранные, осиротевшие буквы 
читают свои невразумительные послания медленно, 
как в учебнике геологии, 
марки отлипают от конвертов. 
На стене, у погреба, 
криво нацарапанный мелом лозунг: Ничего нет хуже,
чем чужое самолюбие, и неразличимая подпись,
то ли Ц, то ли З.
Достаточно протянуть руку,
и уже начинается задний двор,
теперь он пуст, как блюдце в ожидании
клубники, горлицы бдительно
дремлют, они останутся 
в памяти местных детишек.
Предметы шепчутся друг с другом,
скрипят старые половицы.
Одного представителя самых старых мышей,
зовут Вольтер, и он упрям и молчалив,
он презирает эпоху романтизма
и даже после смерти он избегает
разговоров о смерти.
Тот, кто восхваляет ночь по ночам,
не доживет до рассвета.
В соблазнах темени, сладкой как молочный шоколад,
нет смысла, и старый мышь в парике 
корчит рожу.
Наверху вечеринка и грохот продолжаются,
Через минуту некто в ореоле радости
покинет компанию, со всей тяжестью грохнется 
на мостовую, уйдет по-английски, не прощаясь,
полетит, как кислород, поплывет,
разыскивая в памяти непроизносимые слова,
которые как свинец, зашитый в край белья, 
потянут его вниз, в траву, камыши, в песок,
в грязь. Но в сером сдержанном мире лестницы,
после пустого мгновения ужаса, 
снова прозвучат любовные стоны, страстные перебранки,
и иронические вздохи. 


ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО: АННА ГАЛЬБЕРШТАДТ

ПОЕХАТЬ ВО ЛЬВОВ

Поехать во Львов. С какой станции
направление на Львов, если не во сне, то на рассвете,
когда роса сверкает на чемодане, когда
вылетают экспрессы и скоростные поезда. В спешке
отправиться во Львов, ночью или днём, в марте
или в сентябре. Но только, если Львов существует,
если его можно обнаружить посреди границ, а не только 
в моем новом паспорте, и копья деревьев – тополей и ясеней –
еще громко дышат как индейцы, и если ручьи бормочут
на своем тёмном эсперанто, и змеи в траве, как мягкие знаки
в русском языке, скрываются в чащобе. Уложить вещи и улизнуть,
в полдень, раствориться, как падающие в обморок барышни. И лопухи,
зеленые армии лопухов, и ниже, под навесом венецианского кафе,
улитки рассуждают о вечности. Но кафедральный собор стремится ввысь,
если вы помните, такой безукоризненно прямой, прямой
как воскресенье, как белые салфетки, и ведерко с малиной на полу,
и мое еще не родившееся желание,
только сады и травы и янтарь черешен королевы Анны, и нечестивый Фредро.
Львова всегда было в избытке, никто никогда не мог разобраться
в его предместьях, прислушаться в бормотанью каждого камня,
обожжённого солнцем, ночью молчание православной церкви былo другим,
нежели молчание кафедрального собора, иезуиты
крестили растения, лист за листом, но они росли,
росли, не задумываясь, и радость царила везде, в коридорах и в кофемолках,
работающих самих по себе, голубых
чайниках, крахмале, первом формалисте, и в каплях дождя и в розовых шипах.
Замерзшая форзиция желтела под окном.
Колокола звонили и воздух вибрировал, рожки монахинь проплывали как шхуны
мимо театра, вселенной было в таком изобилии, что она должна была 
исполнять на бис еще и еще раз,
публика была в восторге и отказывалась покинуть зал. Моим тётушкам еще не могло
прийти в голову, что я воскрешу их 
и они жили так самостоятельно и так доверчиво;
служанки, в чистом и выглаженном, бегали
за свежими сливками, внутри домов
были и гнев, и большие надежды, Бржозовский приезжал 
по приглашению как лектор, один из моих дядек продолжал 
писать поэму под названием Почему,
посвященную Всевышнему, и было слишком много
 Львова, он переливался через края контейнера,
 взрывал стаканы, каждый пруд и каждое озеро
 выходили из берегов, он курился из каждой
 трубы, превращался в огонь, в шторм,
 хохотал вместе с громом, утихал,
 возвращался домой, читал Новый Завет,
спал на диване под карпатским ковром,
Львова было в изобилии, а сейчас
нет совсем, он неумолимо рос, 
и ножницы его разрезали, хладнокровные садовники
как обычно, в мае, безжалостно,
без любви, подожди, пока настанет теплый июнь
с нежными папоротниками, буйными
летними полями, то есть, реальностью.
Но ножницы разрезали его, вдоль линии и сквозь
ткань, портные, садовники, цензоры
разрезали тело и венки, садовничьи ножницы
прилежно вырезали, как из детской книжки 
фигуру оленя или лебедя, по пунктирной линии.
Ножницы, перочинные ножи и бритвы царапали,
резали и укорачивали пышные одеяния
прелатов, площадей и зданий,
 и деревья валились бесшумно, как в джунглях,
и кафедральный собор трясся, люди прощались, 
не утираясь платком, без слёз, такая сухость
во рту, мы больше не увидимся, так много смертей
вас ожидает, почему каждый город должен
стать Иерусалимом, и каждый человек евреем,
а сейчас, в спешке, просто
собирай вещи, всегда, каждый день,
и затаив дыхание, поезжай во Львов, в конце-то концов
он же существует, спокойный и чистый, 
как персик, он везде.

ВИД НА КРАКОВ

Передо мною Краков в серебристой долине.
Ласточки несут его на длинных
воздушных косах. Грачи в чёрных плащах
присматривают за ним. Голодные пчёлы
жужжат в кустах черёмухи.
Кошки на крышах автомобилей на страже.
Прошедшее, и происходящее, аккуратно разделены.
Королевские мраморные гробницы, гробницы 
в усыпальницах, Бог в молитвах, пальцы
в кольцах.
Передо мною церковь Святой Катерины,
никогда не достроенная, (как черновой
набросок). Готические арки стремятся
ввысь, как лопатки сонных монахов
которые забыли, какое слово
пробуждает Господа. Неглубокая низина 
предо мною. Одинокая старуха жила
здесь и умерла не так давно от старости 
или от одиночества. Кто запомнит, какое тесто 
она выпекала, и ее злые глаза? Какой нации
принадлежит она теперь? Кто предоставил ей убежище?
(Паспорт потрепанный, глаза: бесстыжие) 
Чёрные тополя стоят рядом с нею 
и соловей, запутавшийся в листьях, репетирует,
как всегда, свои жемчужные пророчества.
По вечерам неуверенные полеты летучих мышей 
и их шаткие договоренности друг с другом. 
Передо мною Краков, серебристая долина.
Девчонка бежит, опаздывая на свою лекцию,
сквозь плотный туннель из деревьев.
В ее волосах вырастают лепестки пионов,
время вьет гнездо из нежности в ее волосах.
Она бежит быстро, но не сдвигается с места,
она всегда на том же месте,
под каштанами, которые сбрасывают старые листья
и у них вырастают новые.
Предо мною поблескивающая трава,
открытые перочинные ножички, скворцы как пионеры, горизонт,
другие города, границы, балконы, размышления,
 двусмысленности. Туман поднимается и рассеивается. 
Прекрасные тела церквей медленно покачиваются 
как воздушные шары. Их колокола, гордые,
с бронзовыми сердцами, издают паучьи звуки. 
Дети бегут по плитам, катя обручи, и солнце перед ними,
в поисках прохлады, скрывается в тени платанов.
Из труб бегут тонкие дорожки дыма, как если бы 
конклавы были всегда в сборе
и если бы даже жилые здания жаждали
присоединиться к ним в играх мироздания.
И я слышу песню, которая становится 
все громче, она растет в дворовых волчьих глотках
песня тех, кого забыли, обиженных судьбой
немых, пропавших, мертвых
голоса всех тех, кто тихо прожил жизнь,
я слышу, слышу, звуки музыки растут,
гвалт, рычание, молитва, колыбельная,
песнь тонущий кораблей, крики уцелевших.
По утрам иволги просят пить, по вечерам
совы рыдают и брошенные милки 
тоскуют в местном театре
и дикая песня вибрирует в таком количестве глоток
и заключенного, и полицейского в штатском
охватывает дрема, так же 
как бесконечную вселенную
которую на время взяли в местной библиотеке. 
 

ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО: АННА ГАЛЬБЕРШТАДТ

23 июня 1996 года консилиум в составе двух человек, определенных жеребьевкой и пожелавших остаться неизвестными, признал Исраэля Малера годным к получению литературной премии журнала “И.О.” за текущий год.

И. Малер, в течение многих лет находящийся под наблюдением читающей публики, внес, вносит и будет вносить неоценимый вклад в сокровищницу исраэльской русскоязычной литературы.

Ниже приводится лауреатская речь, написанная И.Малером впоследствии.

Исраэль Малер

В СТРОЧЬ!

Похвалебное слово

на получение премии журнала “И. О.”

Нет сердца описать перо…

Литератор, если он литератор, упирается ногами в воздушную подушку. Он питает себя не силой земли, а – глиной и кровью космоса, грязью и потом души.

Правильней говорить не «литератор», а поэт, ибо тот, кто не поэт, тот и не литератор.

Уязвимое место – пятка – у литератора ушло в душу.

(Пятка – путеводная звезда Яакова, пока не сменили ему имя).

(Яаков – праотец псалмопевца Давида – самый праотец – поэт, художник, артист и постановщик, т.е. литератор, из наших праотцов.)

Выбить из-под ног литератора подушку – дело простое. А потому так просто, оберегая пяту, литератор идет на предательство, донос, воровство, костер и дзот. Потому литератор идет в менты, врачи, дачники, алкоголики, психи.

Потому литератор одевает свое уязвимое в тонкую атласную дамскую кожу. В выступчатую мозоль. В грубую кожу, покрывающуюся трещинами, из которых проступает гниль.

Литератор становится душой на гвозди – и ничего! Уязвимость его иная.

Он меняет фамилии, пол, костюмы, вагон и место жительства. Литератор, ради сохранения своей особливости, может скрывать свою литературную сущность, свое воздушество. Кроме того, литератор бывает бездарным или не-пишущим. Последние обладают кроме чувства страха еще и растерянностью (непонимания, чего это с ними).

Разоблачение автора как литератора, среди прочих видов пишущей братии (дружины), означенное вручением премии «И.О.» в виде сильно повзрослевшего золотого теленка (не тельца – к сожалению и слава Б-гу), а также публикация моей прозы в журналах «И.О.» и «Двоеточие» достойны всякого восхваления и уважения.

Нельзя забывать – литераторы – люди разовые, посему и дружеские чувства к собратьям по воздушным океанам не-испытывающие. Более того – им не о чем говорить между собой, т.к. ни о своем творчестве, ни о Просперо Мериме им сказать нечего.

В телефонной беседе с режиссером Кучером я как-то раз остроумно заметил, что в отличие от литераторов, живописцы способны вести между собой беседы о грунте, холсте, кисти и краске. Как, впрочем, любители танцев и парада – о мышце и кости, музыканты – о деке и струне… И только.

Литераторам нечего сказать, потому как материал их – слово, и только, и не пудрите себе язык «образами». Вам плевать – похожа девочка на веник или не похожа, нам важно – какие слова стоят в строке.

Собирая слова в строку, литератор как-нибудь да шаманит. Или ноги в таз ставит, или не использует в одном предложении слова, начинающиеся на одну букву, или бьет сожительницу… Нет более личностного творчества, чем литература. Нет дружбы между литераторами. Нет литературных семей. И только общее несчастье – великое счастье быть литератором сбивает их в общую стаю.

Мне же мнится, что врученная премия в большей степени проявление дружеского участия, чем признание литературных достоинств. И тем она мне дороже.

Многие годы я не понимал женщин, влюбленных в меня, даже не доверял им. Многие годы я не понимал и не доверял свойствам своей литературы. И сегодня, начиная только-только догадываться, еще более нахожусь в недоумении. Ибо: думаю, что литература моя ближе всего к французской. Но моя проблема в том, что французскую-то я и не знаю. Я, возможно, знаком с книгами Вл. Фед. Одоевского, что-то читал из Бор. Житкова и Дан. Хармса, еще Вл. Казаков. Люблю думать, что мне нравится Геор. Владимов, Юр. Казаков и Вит. Семин. Французы? Может, герои поляков? Но ведь и польскую литературу я знаю больше по журналам «Кобета и жиче», «Пшекруй» и «Шпильки».

Именно необоснованность того, что я пишу, чтением и знанием вызывает мое уважение и мой интерес к моей литературе.

Однако – мое уважение и мой интерес к моей литературе весьма ущербны, потому как мне представляется занятие литературой, а, возможно, и другими видами так называемых искусств, наследием, привезенным нами из галуктики. Кто мы как не галутяне на этой Земле?

У христиан из знаков глубокой веры – стигматы на ладонях и ступнях.

Еврейская душа – пятка – вся стигмат…

…В Иерусалиме – температура тела.

К вопросу о сопоставлении

Ready-made Гидеона Офрата "Картины, клизмы и банки": еврейская живопись времен Эмансипации из собрания Музея Еврейского Искусства в Эйн-Хароде и старинные медицинские инструменты из собрания профессора Лиора Розенберга

                                    Кисл Кисель с Кислицей Клал Клизмой Клезмеру в Котлеты
                                                                                                                  Адель Килька


                                                         Клизма символизма – 
                                                         слону литературы.
                                                                                            С.Щерба

Од-
нажды
кресть-
яне си-
дели в
деревен-
ском трак-
тире, весе-
лясь и бла-
годушествуя
В это время
приехал старый
еврей, он слез с
лошади, отвел ее в
стойло, чтобы она малость
поостыла, и сам пришел в бесед-
ку прохладиться, ибо дело было жарким
летом. Еврей потребовал воды за свои деньги.
Крестьяне сказали: "Здесь не торгуют водой Мы са-
ми сидим без воды; все колодцы и ручьи пересохли; за-
то вина тебе продадут за деньги сколько хочешь". Еврей 
сказал, что его закон запрещает ему распивать вино с хрис-
тианами, вот от пива он бы не отказался. Наконец, хозяин при-
нес ему кувшин воды, и еврей отпил довольно много по причине
палящею зноя, но питье вызвало у него сильный кашель. Еврей
кашлял долго, пока один крестьянин не сказал: "Слушай-ка, еврей,
что у тебя за чертов кашель!" На что еврей ответил: Я кашляет дож-
дем". "Как, - возмутился крестьянин, - ты можешь кашлять дождем и
ты так долго не приезжал?" "Да, - сказал еврей, - я могу и впрямь каш-
лять дождем, и такой дождь сидит во мие давно". Тогда взбеленился
другой крестьянин, уже совершенно пьяный; он схватил еврея за шиво-
рот и принялся таскать его по беседке, пиная нотами и приговаривая:
"Ах ты, скверный еврейский пес, ты так долго держал в себе дождь и
не выпускал его ни в какую; сколько же ты погубил вина, плодов и
кормов; это все уродилось бы, если бы ты изверг столь сильный
дождь". Еврей завопил: " Караул помотите! Я не это хотел сказать,
вы меня не поняли. Позвольте, я все объясню!" Другие сообра-
зили что шутка зашла чересчур далеко, и помирились с евре-
ем. Еврей не стал ждать новых тумаков; он пожелал как
следует умыться, и для него не пожалели щелока. По-
том еврей сел на свою лошадь и поехал дальше сво-
ей дорогой. Словом, этот еврей поперхнулся
дождем, как оденвальдская крестьян-
к а   с н е г о м.

"Священник издал для глупцов законы против вкуса женщин. Знатоки грамматики выбирают место споров под открытым небом. Портной вешает на старое дерево новое платье из прекрасного бархата. И человек, заболевший перелоем, моет белье свое в чистой воде. Сжигают испражнения больного, и запах долетает до гребца за веслом, он сладостен ему".
                                                                                   Сен-Жон Перс


I

Литература есть тело. Поэзия есть anima. Текст есть переход от смерти к жизни, от неподвижности к первичному заболеванию. Так, просыпаясь, мы чувствуем, что больны.


II

В здоровом теле русским духом пахнет. Лишь разложившись на элементы периодической системы Дмитрия Ивановича Менделеева (в девичестве Мойхер-Сфорим), тело выздоравливает. Буквы перестают вызывать тревожные ощущения, токмо быв расположены в строгом алфавитном порядке.


VII

Есть в словесности болезни высокие и не очень. Боли в сердце, расположенном с левой стороны, возвышены. Литератор, чье сердце было бы расположено справа, автоматически стяжал бы нобелевскую премию в области медицинских наук. О сердечной болезни можно писать, не краснея, обильно и трепетно. Давайте-ка лучше вообразим себе певца язвы двенадцатиперстной кишки.


VIII

Существует мнение, что для стремительного взлета литературы на языке иврит необходимо изъять из употребления три бессмысленные буквыט  и ע, פ. В его основе глубокая каббалистическая идея. Нарушив целостность совершенной кристаллической решетки, мы вызовем острое инфекционное заболевание, т.е., мощный прилив жизни.
Фарисеи до сего дня препятствуют этому.


XIV

Русскую литературу залечили до смерти три доктора: Чехов, Булгаков и Живаго.


XV

Задумывался ли ты, читатель, отчего так щемяще звучит фраза: "На деревьях лопаются почки?"
Или вот психическое заболевание – клептомания. Возьму на себя смелость утверждать – литературное творчество, как и всякое, впрочем, иное, начинается с желания украсть. Греки считали, что искусство есть подражание природе, а ныне большинство творцов не греки, да и не в этом дело. Продукция человечества так разрослась в объеме, что заняла место природы. Оглянись, читатель! Что видишь ты вкруг себя? Упирающиеся в небесный свод горы собраний интересных сочинений (небо, вестимо, в алмазах), непроходимые леса дремучих общественно-политических и литературно¬-художественных журналов, в которых тяжело движутся зубры первой, второй и третьей культур. Далее – безбрежный океан сказаний той Самой девы, вспаханные ораторами нивы народного образования, оживляемые кое-где памятниками мировой эстетической мысли.
Вот какова окружающая нас природа, коей подражаем, заимствуя детали. Таков наш путь из ворюг в греки.


XXII

Ты, может статься, решил, читатель, что пришел я веселить тебя? Истинно говорю тебе – ни фига подобного. Пред тобою продукт холодного анализа.


XXVIII

Возвращаясь к главе XVI. Попробуй-ка выразить что-либо своими словами. В момент изреченья тобою самим продуцированных слов, ты обнаружишь, что утратил их первичные значения.
Пример из больничного журнала психиатрической клиники города Батуми (больной Палечек Иван Степанович, 1942 года рождения):
На предложение рассказать о своей прежней жизни, больной ответил: "Сюпка цюци малайка шпас. Отюпа каха ребка майла. Акасюн зюйка. Заляка княска..."
(и т.д.)


XXX

Лессинг писал: "Конечная... цель искусства – наслаждение, а без наслаждения можно обойтись". И очень даже просто. Попробуй, читатель, хотя бы в виде эксперимента. День без наслаждения, два дня, три, неделю, месяц... какой кайф!


XXXI

Возвращаясь к главе XIV. Фаустовская цивилизация, бают, умерла. Попробуй-ка припомнить, читатель, когда в последний раз видел ты на театре ибсеновского "Доктора Штокмана"?


XXXII

Седуксен.


XXXIII*
L
Даже больные рано или поздно умирают, самые замечательные люди. Но это уже тема для отдельного исследования. "Смерть замечательных людей".


* См. "Мнимый больной" и другие классицистические трагедии, где за главным героем по всей сцене гоняются врачи-шарлатаны с клистирами, вереща: "Поставь сие, синьор-месье!"

Лёгок как воздух, и локти - легки, 
тебе ни к чему возноситься над ними.
Ты думаешь: любой удар заставил бы тебя, возможно, 
вспомнить, что есть настоящие пружины в продавленном матрасе, 
или думаешь: посидеть на твёрдой деревянной скамейке,
                                                            пока не ощутишь её костями.
Но глаза твои разъезжаются как двери, в стороны, открытые 
любому дуновению ветра.
Ты пылаешь, можно говорить с тобой, но для тебя
это было бы чем-то вроде неудачного времяпрепровождения.

Мёд, к которому ты сейчас не притронешься, и книга, которую ты здесь нашёл
 – “Проверь свой интеллект” – 
методы самостоятельной проверки умственных способностей –
лежит раскрытая возле тебя. Когда ты читал,
то чувствовал, что другие глаза читают её
вместе с тобой, следя
за твоими глазами из далёкой бездны,
пока не покинут её, кивнув головой.

Стена коридора полна фотографий в рамках,
солончаковые почвы и пустынные изрезанные почвы,
прямые, простые линии, вызывающие в памяти
тихую, может быть, чуть нарочитую, проповедь экономной жизни.
Обычный свет лампы ещё освещает разбегающиеся буквы, 
и всё сплетается в какую-то тишь –
деревья, электрические столбы, всё, что принадлежит к “там”, 
к миру, в котором замешаны другие.



СПЯЩИЙ ВРАЧ

Я вижу по твоему лицу, что и ты
от чего-то бежишь и по пути улучшаешь, что можно,
как всадник на коне: отрицаешь и скачешь.
Только во сне ты выглядишь пристыженным, бессловесным, 
бездеятельным. Лицо как лицо – 
то кривится, то улыбается.

Если твои спутанные волосы пробуждают мысли о чём-то беспутном, 
так ведь это наиболее естественная беспутность.
Лишь когда встанешь, начнутся словесные игры, яркий свет, 
уверенность в том, что знаешь, как начать этот день.



ВЕСЕННЯЯ ЛИХОРАДКА

Хочу увидеть красивую морщинку, ту, что у века, 
у края его смеющегося глаза, услышать его голос.
В безмолвии глухая стена соседнего дома 
мне видится почти преградой.
В одной лавке я заметил смешную вывеску.
Написанная на картоне великолепная ошибка: “Великолепные падушки!”
Чистый, падающий снег шёлка, не современный, 
и не указано, что цены к весне упали.
Дивился я подушкам, весь в насморке,
и чувствовал, что каждый взгляд, упавший на меня, норовит спросить: 
“Ты только что поднялся, верно?”
С кучей бумажных платков (всё насмарку, не лежит душа 
сейчас с приятелем столкнуться, не заразить бы его кашлем),
В кафе, ощущая жар в теле, юноша, 
укутанный в плащ, словно растение в ботву.
Теперь глазею на хамсин через окно	– – – 


ПЕРЕВОД С ИВРИТА: Д.ЭНЗЕ

До Иакова не было больных. Иаков молился о милости, и ему была послана болезнь, – говорится в одном из мидрашей.

Милость, оказанная Иакову, состояла в том, что в пору приближения смерти ему была дарована отсрочка. Возможность подготовиться к переходу в мир иной, завершив земные дела.

«И было, после этих событий сказали Йосефу: «Вот, отец твой болен» (Берешит, 48:1). Иаков успел благословить внуков и сыновей, а болезнь, посланная по его молитве, осталась в мире, сделавшись достоянием людей.

Но почему именно болезнь? Иакову нужно было время, и он просил о времени. Почему дана была ему не просто отсрочка, лишние дни или недели жизни, а некое особое состояние, не известное до этого?

Надо отметить, что физические страдания другого рода – ранения, телесные повреждения – существовали и прежде: упоминания о них встречаются в Торе не один раз. Болезнь, посланная Иакову, была неизлечимой и длительной. Исцеление от болезни, узнаем мы из продолжения рассказа, было даровано впервые пророку Элише в ответ на его молитву; до него все недуги бывали смертельными. Что же касается длительности болезни, то она, скорее, подразумевается, но нет смысла оговаривать ее специально. Во времена традиционной медицины продолжительность болезни часто являлась ее непременным атрибутом, почти что входила в само понятие «болезнь». В исследованиях документов из каирской генизы, – писем X-XIII вв., сохранившихся в одном из помещений каирской синагоги (благодаря особенностям египетского климата, предоставляющего историкам разнообразные возможности, в том числе и эту уникальную возможность досконально изучить бытовую, повседневную сторону жизни в сравнительно отдаленную эпоху), – обращают на себя внимание приведенные в письмах сроки болезни. «Два месяца был я не в силах работать». «Пять месяцев как я не появляюсь на рынке». «Больше года она не встает постели, – пишет судье его родственник из Александрии о состоянии своей жены, – и ежедневно, утром и вечером, умирает она у меня на глазах». Больше года продолжалось недомогание Маймонида, вызванное известием о гибели горячо любимого им брата Давида в южных морях, – как мы узнаем из его письма, тоже сохранившегося в каирской генизе. И похоже, что ничего необычного не было в истории фустатского купца, по болезни задержавшегося в чужих краях, в Константинополе, на два с половиной года.

Понятно, что при такой продолжительности и частоте упоминания о болезни собственной или своих близких, а также советы на тему лечения и заботы о здоровье встречаются чуть ли не в каждом письме, что позволило Ш. Гойтейну, знаменитому исследователю генизы, говорить о «медико- центризме» людей времен генизы, – болезнь становилась весьма сущест­венным элементом жизненного опыта. И как таковой она должна была быть осмыслена, – как впрочем, и любое другое явление, находящее себе место в сложной и цельной системе взаимосвязи, характерной для мышления людей обсуждаемой нами эпохи. Каждый раз, когда я пытаюсь описать то, что именуется «средневековой картиной мира», мне вспоминается рассказ Набокова «Знаки и символы», в котором герой воспринимает все явления окружающей действительности – движение облаков, шелест деревьев, вид магазинных витрин на улицах, – как имеющие самое непосредственное отношение к его жизни, мыслям и поступкам. Излишне говорить, что цельность «средневекового мира», обусловленная работой Провидения, не имеет ничего общего с враждебным человеку, кошмарным миром набоков­ского сумасшедшего. Но болезнь тела рассматривается в широком контексте религиозных, этических и метафизических категорий, и только там считается возможным понять ее истинное значение в жизни человека.

Отражение этого подхода в повседневной жизни мы можем видеть в письмах генизы. В них всегда два аспекта, в зависимости от того, какая из сторон упоминает о случившемся. Сам больной пишет обычно о своей болезни как о наказании за грехи и испытании, предназначенном для его исправления. Его друзья и доброжелатели утешают его, приводя цитаты из Писания, чаще всего – «Ибо кого любит Господь, того наказывает, и благоволит, как отец к сыну» (Притчи, 3:12). Естественным образом, тема эта » назначение болезни и влияние ее на участь человека как в этом мире, так и в будущем, – находит свое место в теологии. Болезнь и боль – возможно, самые распространенные примеры, разбираемые во всех системах теодицеи, «употребляя название, введенное Лейбницем (дословно: «оправдание Бога»).

Первая в исламе система теодицеи была разработана мутазилитами – теологами рационалистической школы, которая процветала в IX-X веках, и падение и быстрый закат которой были обусловлены, во многом, ровно этой попыткой теодицеи, претендовавшей на разрешение самых спорных и неразрешимых проблем. Школа мутазилитов занимала бескомпромиссную позицию в отношении возможностей человеческого разума, свято веря в познаваемость Творения и в объективность этических категорий, – чем заслу­жила благосклонность в глазах историков прошлого века и начала нынеш­него. Эта симпатия продолжалась вплоть до того времени, когда обнаружи­лось, что «столь прогрессивные и просвещенные мыслители» создали в сере­дине девятого века при дворе покровительствовавшего им халифа Аль-Мамуна инквизицию, которая по жестокости гонений инакомыслящих едва ли не превосходила подобные институты, созданные их ортодоксальными собратьями (а, скорей всего, и не превосходила, и не уступала – если вспомнить для сравнения одну из самых знаменитых и впечатляющих казней того времени – суфия аль-Халладжа, история которого описана французским историком Луи Масиньоном).

Однако несомненно заслуживает симпатии смелая и независимая, хотя и не вполне оцененная современниками попытка мутазилитов доказать осмысленность страдания и примирить идею страдания с положениями о всесилии Бога и о Его справедливости. Принцип, выдвинутый мутазилитами, получил наименование «принципа наилучшего», так как он основан на предположении, что Провидение ориентировано на максимальную пользу для людей, и все, что происходит с человеком, направлено в конечном итоге на его же благо (что, по мнению некоторых из оппонентов мутазилитов, противоречит пониманию свободы воли Бога, так как связывает Его необходимостью действовать на благо человека). Объяснения назначения болезни, предлагаемые мутазилитами, не выходят, как правило, за рамки традиционных решений: болезнь при условии ее терпеливого принятия – как способ достижения награды в будущем мире, компенсация за страдание, дидактическая роль болезни – сознание греха, путь к раскаянию и исправ­лению. И точно так же камнем преткновения для этих теорий являются две проблемы, которые можно назвать классическими проблемами теодицеи: страдания детей и страдания праведников. Мы не будем здесь входить в подробности этой сложной и интересной дискуссии, упомянем только, что два направления внутри мутазилитской школы разошлись на том, что решение, предложенное представителями одного из них, багдадского, – а именно, что страдания невинных имеют своей целью исправление и обучение других людей, их окружающих, – по мнению другого, басрского кружка мутазилитов, противоречило понятию о несправедливости и было непри­емлемо с точки зрения нравственности.

Похоже, что чересчур последовательный поиск оправления и осмысления всего происходящего в человеческой жизни и предопределил печальную участь учения мутазилитов среди прочих течений калама, мусульманской теологии. Во всяком случае, если верить легенде, история конкурирующей, ашаритской школы калама, сравнительно быстро вытеснившей мутазилитов, началась с того, что ее будущий основатель аль-Ашари не смог получить удовлетворительного объяснения притчи у своего учителя-мутазилита. От учителя требовалось ответить на вопросы, заданные двумя из трех братьев Творцу по поводу вынесенного им приговора. Старший из трех братьев прожил свою жизнь праведно и заслужил воздаяние после смерти, в то время как младший, умерев в младенчестве, не успел заработать себе награду и оказался лишен рая. Согласно притче, младшему брату было разъяснено, что, если бы ему было позволено вырасти, он стал бы злодеем и попал бы в ад.

– Но, Боже, – воскликнул средний брат, – почему же Ты допустил, чтобы я вырос и, совершив те преступления, что я совершил, теперь оказался в аду?

Учитель не смог ответить и потерял ученика.

С точки зрения аль-Ашари и его последователей, претензия отвечать на вопросы вместо Творца по меньшей мере неразумна. Категории добра и зла не объективны и не поддаются определению человеческим разумом, а субъективны и определяются в соответствии с волей Всевышнего. Бог не только не обязан делать то, что хорошо для человека, – это представляется абсурдной попыткой навязать Ему человеческую логику; порядок ровно обратный: Все, что от Бога, по определению хорошо. То, что человеку представляется добром, на самом деле является таковым лишь в той мере, в какой оно соответствует данному свыше откровению.

Последователей ашаритской школы отличало от мутазилитов прежде всего представление о возможностях человеческого разума. Понятно, что признание ограниченности разума в каких-то фундаментальных вопросах вообще ставило под сомнение его компетентность: кому, собственно, нужны рационалистические построения, если они оказываются бессильны перед сложными и серьезными проблемами и подходят только для разрешения простых? Не обращаются ли они тогда в умствования, нужные только для развлечения, подобные игрушечным саблям или притупленным рапирам, которые пригодны лишь для фехтования на дворцовых праздниках (хотя, кажется, и там использовалось боевое оружие)? В сущности, таково и было назначение теологий, по мнению ашаритов: из средства познания она превратилась в оружие с единственной целью – отбивать нападки еретиков- философов на откровение. Следовало ожидать, что необходимость в теодицее, которая, по определению З.Л. Ормсби, является не только идеей оправдания Бога, но, прежде всего, попыткой дать рациональное описание бытия.

Победа ашаритской школы не означала, тем не менее, что с идеями теодицеи было покончено. Немногим известно, что изречение «Все к лучшему в этом лучшем из миров» на самом деле принадлежит не Лейбницу и не герою Вольтера, а мусульманскому теологу XII века аль-Газзали, вышедшему как раз из ашаритской школы калама. Его позиция, изложенная в книге «Воскрешение наук о вере», внешне напоминает идеи мутазилитов. Самый лучший из всех возможных миров включает, однако, несовершенство, как и совершенство, в соответствии с Божественной мудростью. Теория пар противоположных качеств и состояний являлась одним из общих мест науки того времени, и хотя в утрированном и окарикатуренном виде она напоми­нает рассуждения мистера Скимпола из «Холодного дома» («Возможно, это в порядке вещей, что «А» должен косить глазами, чтобы «Б» осознал, как приятно смотреть прямо перед собой, а «В» должен ходить на деревянной ноге, чтобы «Г» лучше ценил свои ноги из плоти и крови»), идея эта играла важную роль, например, в психологий, в которой многими авторами объяс­нялось, что состояние радости может наступить только после состояния уныния и скорби, и, в частности, поэтому бессмысленна постоянная погоня за наслаждениями, которой предаются невежественные и непонятливые люди. Ограниченность человеческого разума не позволяет постичь совер­шенство мира, – утверждает аль-Газзали. И дальше мы встречаем: больные и обездоленные существуют в этом мире только ради тех, кто достиг более высоких ступеней совершенства.

Болезнь, как и вообще страдания одних, нужна для обучения других, – и снова мы сталкиваемся с вопросом о справедливости, но только здесь он теряет смысл, поскольку человеческое понятие о справедливости не имеет ничего общего с истинной справедливостью, недоступной людям, – справедливостью Бога.

Надо сказать, что представления средневековых философов и теологов очень далеки от демократических идей, и справедливое (во всяком случае, с человеческой точки зрения) воздаяние, по их мнению, предназначено не для всех, так же, как, например, и бессмертие души, и телесное воскрешение.

Вопрос о страданиях праведников и невинных, таким образом, просто выводится за рамки обсуждения, как и другие проблемы, связанные с этическими категориями, – поскольку этические категории, с описываемой точки зрения, не более, чем этикетки, в то время как истинные понятия о добре и зле остаются за занавесом человеческого понимания. Человек подобен слепому, нащупывающемусвой путь с помощью палки, – данного ему в откровении Закона. Неудивительно, однако, что теологи и философы, стоящие на других позициях в отношении этики, снова и снова возвращаются к этой проблеме.

Так, рабби Бахия ибн Пакуда, один из самых своеобразных еврейских мыслителей средних веков, объясняет, что качество, которое человек обретает, поднимаясь на самый высокий уровень развития, – это альтруизм, любовь к Творению ради его творца; и на этом уровне, доступном лишь избранным, праведникам Господа, альтруизм становится целью. Таким образом, страдания праведников, призванные пробудить людей, показав им образцы истинной веры и стойкости, связываются с получением награды не только в будущем мире, но и в этом.

Бахия неоднократно возвращается к теме болезни как знака или предостережения, посланного человеку для того, чтобы напомнить ему о его грехах и побудить его к исправлению. “Всю жизнь человек должен помнить о смерти и готовиться к ней, – пишет рабби Бахия. И это залог праведности. Эта жизнь – не более, чем подготовка к жизни будущей, и болезнь ~ это напоминание о ней”. Интересно, что именно болезнь, состояние, которое в определенном смыс­ле больше всего приближает человека к телесности, подчеркивает в нем те­лесное начало и гасит духовность, выступает здесь как вестник из другого мира, напоминание о возвышенном, и снова мы возвращаемся к милости, оказанной Иакову: болезни – мостику, переброшенному из одного мира в другой.