Восток-по-направлению-навстречу-Востоку, струя холодного воздуха и нестерпимый свет с экрана (кто бы мог подумать, что будет так холодно): по случаю приезда высокопоставленных кино-гостей (от всей души) врубили на полную катушку все кондиционеры, гидранты и жиродины. Евро-ньюс передает: на западе Средиземноморья 30. Волны холода устремляются в зрительный зал, легкий занавес летит парусом, иногда задевая экран, в горле першит в предчувствии простуды (кто бы мог подумать, что будет так холодно). В движении воздуха – маленький пейзаж земли, свечение моря и неба. «Мне хотелось, чтобы пейзаж смотрел на деяния людей».
Почему я здесь оказалась? Дрожа от холода в легком плаще (часть этого пейзажа) смотрю на «деяния людей». Вот качается море, качаются лодки, качаются облака. Не думала, что здесь есть облака. Не думала, что все время надо смотреть под ноги, словно ты снова ребенок, едва научившийся ходить: скользишь по камням, но смотришь вверх в поисках точки опоры – линии горизонта востока по направлению навстречу.
Пот на спине превращается в ледяной ручей; хочется забиться куда-нибудь в тепло, не отрывая взгляда от экрана. Несколько раз встаю – сейчас кто-нибудь заорет, что мешаю смотреть – пытаюсь, не попадая сразу в рукав, поправить соскользнувший плащ, нагретый собственным телом, вернее задом. Снова встаю: наконец-то мне удалось выдернуть второй рукав из-под самой себя, но что-то зацепилось за кресло; спина и грудь теперь все-таки прикрыта, я даже могу подтянуть воротник, чтобы закрыть горло. (Не отрывая глаз) во время борьбы с собственной одеждой (вижу), что там, в глубине экрана небо совсем потемнело… Не думала, что здесь бывают грозы, хотя на метеокарте Евро-ньюс компьютерные молнии бьют прямо в Тель-Авив… Но ведь это только знак (вроде грома небесного или гнева Божьего), к реальности маленького пустынного пейзажа отношения не имеющий. Но для меня, для меня! Я вчитываюсь в прямой смысл роскошного зигзага. Жду его повторения и вот он! И еще. И еще. Ветер системы долби воет вовсю, ноздри мои забиты холодным воздухом и никакой плащ уже не помогает… Тишина вдруг раскалывается звуком, который буквально выкидывает тебя из кресла – вот что такое «система долби» – долби-долби – вот сейчас опять как долбанет!
Камера трясется, как в приступе падучей, камни летят на людей, люди летят на камни: огнь небесный и огонь земной (от гранат, что еще могло быть тогда в 48-м?). На пятачке каменистой земли, где все время надо смотреть под ноги (даже когда швыряешься гранатами) – какой-то заброшенный дом с куполом (или без купола). Возможно, купол появится в дальнейшем как знак того, что нечто должно иметь купол… Словом, с куполом или без купола, через считанные минуты на каменистом холме останутся тела людей, кинематографически неподвижные на фоне маленького пейзажа истории. Язык кино легитимизирует самое себя: в оцепенении мира наступает ясность. Налицо все составляющие этой космической остановки: вода, огонь, земля, воздух (которого так много и так мало).
Однако в этой ночи несколько человек выживет. Некоторые потом напишут прозу. И даже стихи. Пока выжившие после кино перевязывают раны, я пытаюсь выпутаться из плаща, опутавшего меня, словно смирительная рубашка; ремень от стоящей на полу сумки плотно охватил ногу. (А в это время рождается текст двух новых пассионарных этносов.) Может быть, о таком сжатии времени и новом измерении истории писал Фукояма? Земля, вода, огонь, воздух: все просто, все самоподобно. И два текста.
Грузовики, больше похожие на телеги, увозят людей и надежды (за линию горизонта). Можно теперь не заботиться о том, чтобы смотреть под ноги – теперь можно смотреть в небо. Маленький пейзаж большой истории. И мой текст, как некий анклав между двумя текстами Востока по направлению навстречу Востоку. «Кедма». Но мы не на Востоке.

* * *
Они встают из-за стола, прощаются, праздный вопрос, чтобы заполнить пустоту, которая внезапно возникает… да кто ее знает, почему и как эта пустота все-таки возникает, «во времени после события», почти через порог:
– Ну как там с арабами?
– Да никак.
Но мы не на Востоке.

* * *
«Как встретить солнце в Иудейской пустыне, а проводить его в Средиземном море» – с этих строк начинается описание путешествия в Иерусалим, мало похожее на дневниковые записи, так как этот текст писался на московской кухне рядом с включенным телевизором осенью 2001 года, а точнее: вернувшись из Иерусалима, я села за пишущую машинку 11 сентября.
Именно в этот день в квартиру все время кто-нибудь врывался, отчего описания путешествия самым недвусмысленным образом все время прерывались. Висящая на телевизионном экране картинка – прямая трансляция террористической атаки на ВТЦ, носила столь, как бы это лучше сказать, онейрический характер, не в смысле профетического видения, а в смысле сущности, лишенной содержания, и vice versa… Словом, это могло быть чем угодно. Единственным способом избавиться от этого наваждения, точнее от его парализующего воздействия, как мне тогда казалось, – это погрузиться в поток, образуемый этой «главной новостью», и каким-то образом попытаться ее зафиксировать.
Парадокс заключался в том, что напечатанный на машинке осенью 2001 года текст пролежал мертвым грузом несколько лет: я ни разу даже не пыталась заглянуть в папку с рукописью.
По прошествии этих лет мне показалось интересным (коль скоро события, сопровождавшие написание самого текста, сложились таким образом) предложить одну из глав (самую первую), для публикации, сохранив эту «двойную экспозицию». Сейчас, думается мне, сама идея сесть перед телевизионным экраном и, в буквальном смысле, попытаться зафиксировать на бумаге то, что происходит на твоих глазах, но увиденное не твоими глазами, чтобы в дальнейшем попытаться понять, где и в каком пространстве это все существовало, вплоть до того, чтобы, наконец, задаться одним из « последних вопросов»: почему это случилось именно со мной?

* * *
…Лететь до Тель-Авива, хотя сам аэропорт Бен-Гурион находится не на самом побережье, а чуть на юго-восток от него, оказалось не так уж долго, а время с московским разнилось всего лишь на час. Тело мое, свалившись с неба через три с половиной часа, погружается в тепловатый раствор без признаков движения, тягучий и пригвождающий к месту. Еще надо было проехать по шоссе до университетского кампуса, где предстояло жить три недели. В маршрутке все говорят разом. Радио, поток чужого языка, из которого ухо пытается вычленить некоторые известные мне слова, которые накануне отъезда я искала в словаре, некогда подаренном Анри Волохонским в год своего исхода, такие, например, как «улица», «шоссе», «перекресток», количественные числительные. Кто-то из моих попутчиков, ранее бывший в этих местах, говорит, что сейчас мы проезжаем через Лидду, город, упоминаемый в Библии. Е. рассказывает, как здесь выращивают леса: ими покрыты придорожные холмы, шофер все время болтает по телефону с разными людьми; я это понимаю по тому, как изменяются модуляции его голоса. При этом он еще успевает сказать что-то по-английски и нам. Кажется, о том, что одна веерная пальма стоит семь тысяч долларов. Можно ее заказать и посадить перед своим окном или дверью (если, конечно, таковая имеется). Вскоре маршрутка забирается вверх по серпантину в какой-то отель, и там оставляем часть наших попутчиков. Мы тоже выходим на несколько минут, вдыхаем непривычный аромат растений-эфироносов, которыми поросли склоны холмов; он стоит в воздухе, усиливаемый теплом и близостью моря, и чувствуется даже здесь на дороге, перебивая запах раскаленного асфальта и бензина. В машине становится немного тише, маршрутка ловко преодолевает зигзаги и виражи, дорога идет на подъем – видны сады и виноградники, и вскоре уже указатель – «Иерусалим».
Мой слух, зрение, обоняние объявляют полную мобилизацию. На этих широтах ночь падает внезапно, и в дальнейшем столь же внезапно утренняя синева переходит в сияющий день. Уже зажглись огни на дорожных столбах с фонарями. В ушах легкое покалывание: город расположен высоко над уровнем моря, и для нас, жителей равнин, слишком быстро меняется атмосферное давление. Радио в маршрутке играет что-то сефардское, потом средиземноэстрадное, затем идут явно новости, в которых часто повторяются имена Шарона и Арафата. Е. спрашивает водителя по-английски, что говорят? Тот отвечает, что сегодня ничего особенного не случилось. Очевидно, в город мы въезжаем с запада, по Яффской дороге. Рисунки на скале, сделанные местными художниками, – под ними, за шоссе обрыв, там, на крутом склоне вади какие-то строения, это каменная деревня Лифта.
В пространстве моего текста (паралитературы, которая по мнению некоторых, представляет собой опасность для литературы «настоящей») густота цитирования, самоопровержения и самооправдания достигла такой степени, что к месту назначения, «Университа-а-а-а», я добираюсь в буквальном смысле с открученной головой. Жалею, что она у меня не устроена, как у сыча, и не может поворачиваться на все 360 градусов. Мы проехали по западной части города. Множество людей, одеты как на съемочной площадке: черные шляпы, белые рубашки, брюки бридж, черные чулки и туфли на небольшом каблуке, с вытянутым носом и (незаметно соскользнув в цитату, можно добавить: с серебряными пряжками). Откуда-то вворачивается фраза: «когда-то их предки носили халаты, а жены курили кальян».
В университетском кампусе мы выбрали, как нам казалось, самую лучшую комнату, около входной двери в конце коридора: вернувшись вечером, можно было одновременно открыть окно и дверь, сквозняк моментально выдувал скопившийся за день жар. Так мы справились с отсутствием кондиционера. Каждое утро крики уборщиков заменяли нам навороченный электронный будильник; он дал дуба, а мои часы, однажды выкупанные в Чермном море, явно просились в починку. При первых же воплях под дверью я, плеснув в глаза тепловатой водой из комнатного умывальника и натянув майку, маодзедуновские черные брюки и кроссовки, пулей выбегала во двор, взлетала асфальтовой дорожкой по крутому склону холма и по восьмерке обегала здание кампуса.

* * *
Каждое утро рабби Акива ласково перебирал длинные шелковистые волосы Рахили, вынимал из них соломинки и говорил:
– Если бы у меня были деньги, Рахиль, купил бы я тебе очень красивое украшение – «Золотой Иерусалим».
В дальнейшем рабби Акива был расчленен и пущен по Иордану. К чему обманывать себя?
Когда отец Рахили узнал о том, что его дочь полюбила раби Акиву, он сказал:
– Ну и идите теперь на четыре стороны!
В этом заключалась вся полнота истины.
А раби Акива (научившись всему) вернулся в сопровождении сорока тысяч учеников. Теперь отец Рахили понял, кто его зять. Но это было до восстания.
Никто не знает, что такое «золотой Иерусалим». Может быть, это было какое-то украшение из золота. С горы, где находится университетский кампус, Иерусалим виден сверху. Рубен Рубин, художник, изобразил его так, словно сам однажды пролетел над ним, подобно пророку Магомету.

* * *
Весной 2002 года, работая над текстом лекции «Машины террора», я все-таки заглянула в папку с рукописью, надеясь найти запись, сделанную 11 сентября, когда я начала работать над ней, сидя перед экраном телевизора. Мне казалось тогда, весной 2002, что я в высшей степени подробно описывала то, что видела перед собой на экране. Кроме того, я хорошо помнила, что в тот несчастный день кто-нибудь все время врывался на кухню, заставляя меня отвлекаться от дела. Сначала это был толстомясый и до синевы выбритый тип, приехавший на джипе за какой-то бумагой: он позвонил в дверь, взял у меня конверт и, ни слова не говоря, быстро удалился. Я вспоминаю о том, как одна моя рука тянулась к карте Иерусалима, а другая – к пульту, чтобы вырубить ящик, так как в дверь снова позвонили. Теперь пришли из домоуправления проверять новое оборудование газовой магистрали; вопреки правилу никого в квартиру не пускать, я почему-то открываю дверь. Пожилой человек, глядя на заваленный картами и фотографиями стол, спрашивает, указывая на план Тель-Авива:
– Это Турция?
– Нет, Израиль.
Нажимаю на пульт – на экране снова «ужасные кадры террористической атаки на Всемирный Торговый Центр».
И это все. Все, что я тогда об этом написала. И ни слова больше.

* * *
Разговор между А. и Б.
А. Оскар Уайльд утверждал, что Тернер научил нас любоваться рассветами.
Жиль Делез объявил, что бессознательное появилось вместе с Фрейдом.
Не кажется ли Вам, что еврейское искусство может появиться вместе с Вашей концепцией еврейского искусства?
Б. Нет! О нет! Это уж Вы слишком!
(Возможный) комментарий: Произошло нарушение политкорректности: за Б., профессором и известным ученым-гуманитарием, стояло признание «в собственном языке», как, впрочем, и за Тернером, Делезом и Фрейдом (Ж. Деррида как-то высказался типа: я не нахожусь в ситуации независимого авангардного писателя, «вольного стрелка»… следует быть обращенным к Академии и не только быть обращенным, но и принадлежать к ней, чтобы понять, что там происходит).

* * *
…В каком-то смысле Иерусалим расположен так, что, если смотреть с какой-нибудь высокой точки, то лежащий внизу пейзаж почти ложится на карту. Нам предстояло всего лишь дойти до поворота, а дальше идти в Старый город через еврейские кварталы. Мы же свернули немного раньше и, не заметив этого, сходу оказались в арабской деревне. Долина Кидрона отделяет эту деревню от горы Скопус. По склонам спускались вновь построенные коттеджи и особняки, окруженные каменными заборами; дома – новые, облицованные светящимся иерусалимским камнем. На крышах – баки черного цвета для нагревания воды под лучами солнца. Так выглядит арабская деревня. Вот мы, вчетвером, идем по улице, с одной стороны бесконечные авторемонтные мастерские, откуда раздаются гудки, музыка, арабская речь, грохот и лязг металла, удары молотка, звук электродрели, рев моторов. По дороге проносятся грузовики, обдавая нас клубами пыли. Скоро мы начинаем понимать, что зашли явно не туда, куда собирались… Мы перебегаем под носом у грохочущих машин, не забывая сунуть нос в лавочки, спросить, сколько стоит вода, хлеб, виноград. Е., который, по сути дела, нас туда затащил, расспрашивает торговцев, что к чему, те, в свою очередь, спрашивают нас, откуда мы? Скоро мы оказываемся на углу бульвара Султана Сулеймана и стены Старого города.

* * *
Вот вышли мы из Старого города через Яффские ворота, идем вдоль стены, повернули за угол, идем к Дамасским воротам вдоль бульвара Султана Сулеймана; я иду впереди, А. с Е. плетутся сзади: Е. все время куда-то нужно, то на почту, то звонить по телефону. Когда ты в чужом городе, это напрягает. Как хорошо, что мне никогда никуда не нужно. А. и Е. тащатся, я сначала сажусь, потом ложусь на зеленую траву. Это растение похоже на ворсистый ковер, оно мягкое и теплое. Прохожие смотрят косо, я встаю, зеваю от зноя и снова сажусь. Смотрю на противоположную сторону – А. и Е. идут к зданию почты. Перехожу бульвар, оказываюсь в какой-то постройке, падаю в продавленное кресло у окна и начинаю тихо млеть от жары и скуки. Потом идем вместе на небольшой рынок: там продают шмотки, посуду, не сразу поймешь, старую или новую; все покрыто слоем пыли и лежит прямо на земле. Запчасти от машин (скорее всего ворованных), что удивительно напоминает московские улицы начала девяностых, когда народ торговал чем ни попадя, валяются прямо на земле. Мы, однако, стараемся продвигаться вперед, несмотря на усилия торговцев привлечь наше внимание к сковородкам и штанам (я даже успеваю заметить, что у одних штанов дыра на заднице). Наконец мы оказываемся в овощном ряду. И купив винограда, яблок и персиков, вскоре оказываемся рядом с музеем Рокфеллера. И тут опять сбиваемся с пути, решив, что идти надо по нижней дороге, чтобы поскорее подняться на г. Скопус. До меня, наконец, доходит, что на рынке продавали рабочую одежду.

* * *
Приколы: Шляпы. Разнообразие всех стилей, мод и эпох, тоже своего рода паралитература: темные, в основном природных оттенков тона, встречаются как натуральные, так и искусственные материалы: фетр, соломка, шелк, синтетические ткани. Кроме вполне традиционных женских головных уборов, что носили в XIX веке и носят по сю пору, с вуалью, сеткой, бантом, разнообразными украшениями, есть еще и совсем необычные – сетка для волос, сплетенная из нитей в форме кошеля на шелковой основе. Кроме того, всевозможные повязки, банты большие, малые, береты всех мыслимых цветов, материалов и фасонов: сшитые на машинке, вязанные, сделанные из тонкого фетра. Войдя в небольшой магазинчик где-то на улице Бен Иегуда, моя подруга, словно хамсин, носилась от одной полки к другой, примеряя всевозможные головные уборы, но продавец был не столь терпелив, как, например, в Париже, где таким образом можно оттягиваться до бесконечности.
На улице шум страшный; они узкие, и звук от проезжающего транспорта летит вверх, затем, несколько раз отразившись от каменных зданий, падает тебе на голову. Из динамика, укрепленного на автомобиле, припаркованного рядом с магазином, раздаются призывы к общественной благотворительности. Народ куда-то несется по тротуару со страшной скоростью, тем не менее, ловко лавируя на довольно узких тротуарах, и самое удивительное, никто ни кого не толкает и не сбивает с ног.

* * *
Воспоминания о событиях склеиваются и спекаются, как Кумранские свитки. Сейчас я занимаюсь тем, что пытаюсь разделить, разъединить их, снимая слои этого опыта, превратившегося в нечто мертвое и формальное – знаки на пожелтевшей бумаге.
Наши друзья не так давно купили квартиру с видом на Иудейскую пустыню. Я выхожу на балкон и, не успев прислониться головой к подушке гамака-качелей, засыпаю. Просыпаюсь от скрипа пера по бумаге. А. сидел напротив с блокнотом и рисовал. Незаметно стараюсь взглянуть на рисунок; на нем я похожа на свернувшуюся в клубок кошку. Снова закрываю глаза, проваливаюсь в сон, но слышу, как скрипит перо. А. рисует всех: наших друзей, их сына, Иудейскую пустыню. Все сидят на балконе и, похоже, никуда уходить не собираются. На низком столике наполовину опорожненная бутылка. Внизу улица или дорога, за ней каменистое пространство, сиреневатое от лучей солнца. Я прошу включить телевизор, так как в кампусе либо его нет вообще, либо мы не знаем, как до него добраться. Включаем какую-то программу. Ничего особенного. Сидят мужики, несмотря на дикую жару в галстуках и темных костюмах. Ничего сногсшибательного. А. все еще рисует в своем альбоме, пока не пропадает последний свет. Там, где недавно была пустыня, на невысоких холмах – огни, они словно висят в небе. Говорю, что останусь спать в гамаке. Никто не удивляется, а хозяйка дома приносит одеяло. Утром просыпаюсь оттого, что по моей щеке пробежал какой-то жучок-паучок, не открывая глаз, стряхиваю его, через сомкнутые веки пробивается яркий свет. Я сразу же вспоминаю, почему и как здесь оказаласъ. Солнце выкатывается из-за холмов, почти невидимых вечером, так как над городом висела пыльная дымка, из-за горной цепи, за которой – уже Иордания. Свет становился все ярче, небольшие неровности пустынного пейзажа все рельефнее, боковое освещение порождало резкие тени, пустыня словно приходила в движение и изменялась на глазах. Иерусалимский камень на балконе розовеет, теплеет, я, ступая по нему босыми ногами, вхожу в комнату и вижу: сын наших друзей спит одетый, на голове у него наушники, ящик включен, но звука нет – американская рок-группа отрывается на полную катушку.

* * *
Приколы: Кошки. Они лежат на невысокой стене, отделяющей от дороги невысокую постройку. Мы пытаемся их сфотографировать. Выясняется, что кошки здесь египетские, длинноногие, худые, темного окраса, и абиссинские, плотные, коротколапые, похожие на молодых львят, и цвета пустыни. Они и ухом не повели, продолжая лежать на своей завалинке. Мы кормим их сладкими булочками и удивляемся, что они едят даже шоколадный крем. Кроме того, иногда иерусалимские кошки летают в самолетах и стюардессы носят им воду. При виде какого-нибудь неописуемой красоты бесхозного зверька я лихорадочно подсчитываю, сколько стоит привезти его в Москву.

* * *
Это стереографическое пространство было бы неполным без описания Тель-Авивского музея, точнее, посещения музейного дворика после стремительного спуска по автостраде Иерусалим – Тель-Авив. Нам снова закладывает уши, едем так быстро, что через сорок пять минут уже в городе. Л. высаживает нас около пляжа, рядом со спасательной вышкой, и уезжает покупать лодку. Весло у него уже есть, оно лежит в машине на заднем сиденье. Снова вокруг нас горячий и влажный воздух. Ю. говорит, что вода в море около 30. Народу на пляже не так много, время около пяти и сейчас большинство купальщиков расходится по домам. Небольшие волны, зеленоватая и очень соленая вода почти прозрачна, дно ровное и песчаное, хотя рядом стоит шест с предупредительной надписью о том, что именно в этом месте купаться опасно: из-за выступающей в море длинной скалы в воде образуются завихрения и воронки. Нам даже удается немного позагорать, хотя солнце уже совсем низко. Потом двигаемся по набережной в сторону Яффо на юго-запад. Вскоре, посмотрев на часы, решаем, что пора возвращаться; проходим по небольшой улице, на которой стоят небольшие отели, судя по архитектуре, построенные в 20-е годы, некоторые явно предназначены на снос, снова выходим на набережную. Пока прикидывали, за сколько можно снять здесь квартиру, солнце утонуло в море.
Рассказ о Тель-Авивском музее не может претендовать на достоверность и уж тем более на объективность, так как в тот день он оказался закрыт (а возможно, и вообще не открывался); даже само здание не удалось толком разглядеть. Мы встретились с Л. у той же водокачки, где расстались несколько часов назад. Весло с заднего сиденья тоже исчезло, что могло означать лишь одно: покупка лодки состоялась.
Мы поехали в сторону музея, где в темноте долго не могли припарковаться. Все было уже закрыто, однако в саду при музее можно было разглядеть инсталляцию Дани Каравана – мини-ландшафт с масличным деревом, вкопанным в белый песок и отражающимся в зеркалах. Рядом с этой работой была воздвигнута чья-то внушительная по объему скульптура из железных прутьев и брусьев, которую следовало рассматривать, обходя со всех сторон. В дальнем углу сада кисло нечто столь же монументальное. Теснимый концептуализмом и новой медиальной объектностью, модернистский проект отступает величественно и театрально… обмирая в глубоком обмороке в недоступных нам музейных залах.

* * *
Снова передо мной карта Тель-Авива. Большой проспект идет параллельно морскому побережью. Он называется Ибн Гвироль. Позже выяснилось, что сам поэт жил в XI веке. Был он маленький, хилый и рано умер, так как ничего делать не умел, кроме как писать стихи и философствовать.
В этом месте текст описания ночной прогулки по Тель-Авиву прерывается, на полях рукописи карандашом написана странная фраза: «Производство эмпирического знака вступает в противоречие с производством идеала». Далее следует:
«Операция по искоренению терроризма под постоянно меняющимся названием (сначала «безграничное правосудие», но от такого названия было решено отказаться: современные христианские богословы сочли, что такое определение применимо лишь к высшему правосудию Г-да нашего, и название срочно поменяли на «несокрушимую свободу»). Но цель операции от смены названия не поменялась. Она заключалась в том, чтобы нанести точечные удары по лагерям террористов, после чего произвести наземную операцию. Направление – Кабул Мазари Шариф (нынче «машины войны» дальней авиации могут пролететь 12 тыс. км без дозаправки)».
Албенцуброн (он же Ибн Габироль) писал о божественной воле:
«Она измерила небеса пядью, и длань ее воздвигла шатер сфер,
«И соединила завесы всех созданий петлями могущества;
«И сила ее достигает самого последнего и низшего из созданий –
«края последнего покрывала в составе».

* * *
Возвращаясь к «странной фразе», хочу добавить: знак находится в некоем эмпирическом мешке, откуда извлекается для производства идеологии, которая всегда вступает в противоречие…
Шокирующее описание гибели умученного праведника раби Акивы является знаком какого-то скрытого, непроявленного текста, более древнего, почти стершегося.
Вокруг нас ночь. Мы словно поднимаемся в воздух и летим в сторону Иерусалима. Бросает то вверх, то вниз, раскачивает, словно на гигантских качелях, все видимое вдруг встает дыбом, движение осуществляется сразу в нескольких плоскостях, нас кружит над Старым городом, потом сносит к востоку, через Иудейскую пустыню (говорят, что по весне в ней цветут тюльпаны), почти стукаемся лбом о золотой купол, планируем над Кидроном, Масличной горой, Гефсиманским садом, кубами домов из пожелтевшего в чае сахара-рафинада, позолоченными шпилями соборов, над квадратами зелени. Почему мы летим на Восток, а не на запад? Просыпаюсь от толчка. Л. резко тормозит: какая-то дорожная заморочка, проверка документов и багажа.

* * *
На экран телевизора наползает гусеница танка Т-55, столь любимого командирами Северного Альянса. Мультикультуризм и прочие теории из недр эмпирического мешка ничего не объясняют в мире, где уже давно не существует никаких различий и который состоит из одних лишь «странных фраз».

Коф далет мем
Речь идет о фильме израильского режиссера Амоса Гитая «Кедма» (Израиль-Франция-Италия, 2002 г., 120 мин.) Он был представлен на конкурс на 55 Каннском фестивале, и в том же 2002 г. показан в Москве. Его герои – евреи из разных стран, в том числе и России, пережившие Катастрофу и прибывшие в Палестину в 1948 г. на корабле «Кедма». В этом названии (оно не является фактом истории, а представляет собой сценарный вымысел) содержится несколько кодов для возможного прочтения авторского замысла. Если посмотреть в словарь, то, с определенным допуском, это слово можно перевести «навстречу Востоку» (что и было сделано в пресс-релизе фильма), но для русскоязычного зрителя, даже в определенном смысле и «вовлеченного» в СМИ-отражение «арабо-израильского конфликта», такая подсказка мало что значила.
Коф далет мем в иврит-русском словаре (Москва, 1963) кроме прочих смыслов переведено как «восток» и «прежние/древние времена».
Если заглянуть в перевод (с английского) книги Бахир (сияние, свечение, ясность), Москва, изд. Сфира, 2002 г., то в одном из комментариев там дается ссылка на текст Второзакония 33 (26, 27). В фототипном переиздании Мос. Синагоги 1973 г. «Пятикнижия Моисеева» в Вильне он звучит так:
26 Нет Богу подобного, Иешурун; тебе на помощь Восседающий на небе и в величии своем на облаках.
27 Призрение Бог превечный, и от пропасти – оборона вечная и прогоняет Он врага от тебя и говорит: истреблять!
28 И будет жить Израиль безопасно, одиноко будет взирать Иаков на землю хлеба и вина, и небеса его кропить будут росою.
Хотя в самом комментарии (переводе с английского) в книге Бахир это звучит так:
26 Во славе Своей на облаке (Шехаким); прибежище (твое) Бог древний КЕДЕМ и (ты) под руками мира.
Бог назван «прибежищем» (призрение), так как он охватывает пространство и время (и в то же время превосходит их). Ниже этого находятся «руки мира» – с точки зрения каббалистической школы, представленной трактатом «Сефер Иецира», созданным между III и IV вв., переведенным в Париже в 1552 г. под названием Patriarche Liber Jezirah и впервые изданным на языке оригинала в 1562 г. в Мантуе, – это бесконечность диагональных единиц, определяющих пространство в системе Древа порядка Сефирот.
Если в этом квазикаббалистическом направлении двигаться дальше, то само море (которое пересекает корабль с репатриантами) относится к Малхут-Царству, сфире, которую следует преодолеть ранее, чем человеку будет дано проникнуть в самую предельную область. Сюда же можно добавить, что Восток – это Тиферет, источник «семени». А «семя» приходит с Востока…
Однако если снова обратиться к тексту Второзакония, на этот раз в Библии, изданной Московской Патриархией, 1968 г.:
28 Израиль живет безопасно, один; око Иакова видит перед собою землю, обильную хлебом и вином, и небеса его каплют росу.
Итак, Иаков (Израиль) видит перед собой… Будущие жители Израиля, пассажиры корабля «Кедма» едут морем (йам, что означает также и «запад») на Восток, но смотря (обратившись лицом) на Запад. Поэтому в (моем) тексте и в дальнейшем повторяется фраза: но здесь не Восток. Запад уже находится в Востоке, как любая цельность уже включает в себя различия. Та земля, что «обильна хлебом и вином, и небеса которой каплют росой» – это видение, образ, существующий предвечно, как некая реальность символического порядка, а реальность травматическая, в которую попадают герои фильма, оказывается совсем иной.
Если «семя» приходит с Востока, то, предположив, что на каком-то этапе «каббалистическое» прочтение плавно перетечет в деконструктивистское, можно обратиться к понятию «dissemination», рассеянию по всем ветрам (Деррида). В современном произведении, особенно предназначенном для смотрения (кино), и прочих экранных технологиях смысл «рассеивается» и «скитается», образуя причудливые «тропы», схожие с диагональными единицами, определяющими пространство в системе Древа. Иногда стиль – а ведь так уже сейчас не снимают! – может оказаться предлогом для того, чтобы высказать что-то совершенно иное. Поль Вирилио в «Войне и кино» пропагандирует для фильмов о военных конфликтах некий киберязык, т.е. «описание с экрана»: чтобы не шокировать зрителя-потребителя кинопродукции, катастрофические события или кровавые сцены виртуализируются и считываются этим зрителем в постструктуралистском, а не экзистенциальном ключе. Риторика художественного произведения не создает травматическую реальность, она по ней «странствует и скитается», будучи, однако, не «диаспорой, но целенаправленным действием, которым правит прекрасная потребность защищаться» (Харолд Блум).
Опять же во Второзаконии (34, 4):
«Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: «семени твоему дам ее». Я дал тебе увидеть ее, глазами твоими, но в нее ты не войдешь».
На мой взгляд, примечанием к тексту может быть лишь сноска, содержащая в себе краткое сведение об авторе кинопроизведения «Кедма», а последующий текст явно представляет собой опыт описания – собственного смотрения – на себя – пишущую – о собственном смотрении и т.д. с элементами бриколажа.
Я предлагаю закончить текст так:
Приколы. Русскоязычная израильская литература. Кризис критики. Точка.

: НАТАЛЬЯ АБАЛАКОВА родилась в Нижнем Новгороде (Горький). С 1974 г. принимает участие в движении художников-нонконформистов, вместе с А. Жигаловым разрабатывает «Проект Исследования Существа Искусства применительно к Жизни и Искусству» (Тотарт). Живет в Москве.

отменю комнату
и стол оставлю не имеющим отношения
оторванным и впервые упражняющимся в своём родословии
в выражениях человеческого отчаянья

о
стихотворение бывшее со мной в комнате
вспыхнуло раз пять-шесть [в темноте] и потом
потухло. я остался один в потёмках
без стихотворения
не обещавшего ничего
и почти всё исполнившего

о
а. стихотворение находится
там где
находится комната
б. стихотворение и комната находятся возле стихотворения
или вдалеке от него

о
комната – пробный шар воздуха
свет проходит сквозь воздух
по дороге к открытой книге

о
я стою на полу
и касаюсь стены
ничто не движется в комнате кроме руки

о
уже тысячи лет
книга лежит на столе
рука призванная запустить её в воздух
приближается
уже тысячи лет

о
в комнате нет земли
нет земли в комнате
и только тело здесь растёт

о
в коробке именуемой время
есть коробка именуемая комната
в коробке именуемой комнатой
есть коробка именуемая время
в них я живу
и внимаю шороху коробок
бьющейся одна в другой

о
один образ неухоженный двор и группа кустов
скрывающих песчаную стоянку
бьются своей избитостью о стенку не-
преграждающую
и непроводящую

о
угол стола касается бедра
на мгновение плоть отступает
пред простодушным ножом или
остриём пирамиды чья форма и назначение неузнаваемо искажены
в каждом движении существует опасный танец чей конец смерть

о
я вышел из комнаты
а когда вернулся к ней из словарей исчезло слово «комната»
и другое слово пришло ему на смену
я сидел в другом слове
и повиновался его законам

о
в беседе проходившей здесь вчера
было сказано несколько слов
на мгновенье раскрывших наши сердца
кто-то открыл окно и внезапный ветер
разметал несколько прядок бумагу пепел
кто-то другой закрыл окно
и порядок был восстановлен

о
комната стихотворение и мир
теперь представлены вне комнаты
вне стихотворения вне мира
на нематериальной подставке
одно подле другого
на далёкой выставке

о
один человек сидит
на стуле
возле стола
в комнате
по другую сторону стены в пейзаже
находится второй человек
если пейзаж проникнет в комнату
в раковине
вырастет лимонное дерево
на столе возникнет лужа
если открытые ящики стола выставят в открытом пейзаже
что их закроет?
ничто не закрывается в пейзаже
стена способна разделить замёрзшее озеро
и пекло расплавляющее себя самое
и она это делает



Перевод с иврита: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

: ХЕЗИ ЛЕСКЛИ (1952-1994) – израильский поэт и хореограф. Автор книг «Сложение и вычитание», «Палец», «Мыши и Леа Гольдберг», «Дорогие извращенцы». На русском языке его стихи в переводах Г.-Д. Зингер публиковались в журналах «И.О.», «Двоеточие», «Солнечное сплетение».

10:14 am April 30th, 2003
Zoo
Здесь проживают существа, которые чрезвычайно редко встречаются в естественных условиях. Их почти невозможно увидеть, поскольку скорость, с которой они движутся, такова, что наши зрачки за ними не поспевают. Иногда удается поймать краем глаза что-то вроде темного всплеска на светлом фоне или светлой точки, мелькнувшей на фоне темного предмета, но это и все, что можно сказать об их внешнем виде.
Поэтому мы не станем говорить об их внешнем виде.
Это – животные, которые познаются наощупь, и, начиная с данного мгновения, каждый, кто хочет остаться с нами, должен подумать о том, желает ли он иметь дело с такими животными. С чем-то таким, что можно ощупать, грубо говоря, но нельзя увидеть. Если бы отверстия тела Христова были осязаемы, но невидимы, что сказал бы Фома?..

10:34 pm June 2nd, 2003
Удивительный случай юнгианской «синхронистичности»
Лет десять назад, окончив чтение витгенштейновского «Логико-философского трактата» (его только-только перевели с немецкого), я уснул и увидел поразительно яркий сон, где молодой человек запускал воздушного змея. Во сне я твердо знал, что воздушный змей буквально означает последние слова «Трактата»: О чем невозможно говорить, о том следует молчать. Сегодня, после беседы с одним молодым докторантом о Давенпорте, я решил перечитать «Аэропланы в Брешии», где Витгенштейн фигурирует в качестве персонажа, и вдруг, заглянув в комментарии, обнаружил, что Витгенштейн изучал аэронавтику в университете и «темой его основного проекта была разработка и постройка воздушных змеев». Тут же пришла в голову мысль уточнить перевод апофатической заключительной фразы «Трактата», и томик Витгенштейна открылся на странице 303, где неожиданно для себя я обнаружил карандашную пометку (оставленную, вероятно, одним из друзей, поскольку сам я никогда не пользуюсь карандашом во время чтения), а помечены были следующие слова: «Назови это сном. Это ничего не меняет».

11:40 pm June 5th, 2003
Когда-нибудь мы станем писать о предметах так, как наши предшественники писали о людях.

06:40 pm June 8th, 2003
Самое раннее мое воспоминание – страшный сон, приснившийся в возрасте, думаю, полутора лет отроду. Уснул в кабинете у деда, на его кабинетном диванчике. Отворяю дверь, вхожу, останавливаюсь у секретера и смотрю на лежащего на диване мальчика. Я знаю что ему снится, знаю, что он видит себя моими глазами. Присаживаюсь у изголовья, наклоняюсь, пытаюсь заговорить с ним. Мальчик не понимает, боится – и это все, на что он способен. Я разочарован, но попыток объясниться не оставляю. Все это продолжается довольно долго. Не помню, чем закончилось. Было невероятно страшно.

11:38 pm June 18th, 2003
Тель Авив – город прожженых траченых жизнью людей. Каждый здесь – обменная денежка, потертая купюра в кармане. Я не знаю, как можно жить в городе с такими стенами. Стали в строй полторы тысячи человек со свечками наперевес – и ну коптить стены! Хорошо вышло, экспрессивно. Фотографируй и неси в музей – будут думать: сам коптил, в студийных условиях. Или вот: на скромных размеров город (городишко – не иначе) – 173 ночных клуба. По ночам пляшем, выколачиваем дневную труху и офисную пыль. Угар НЭПа.

11:51 July 1st, 2003
Любимые мои персонажи у Андерсена – Бутылочное Горлышко, Штопальная Игла и прочие предметы, поверившие в то, что разделяют проклятье человека – способность к неконтролируемой лавинообразной рефлексии. Эти безумные живые/неживые вещицы извергают фонтан речи, способный в два счета свалить с ног, они говорят безостановочно, их чудовищный, невероятно агрессивный «поток сознания» выматывает уже на первой странице (поэтому, верно, эти сказки такие короткие). Крайние состояния психики сменяют друг друга со скоростью проплывающих над головой облаков в ветренную погоду. Обмылок сюжета интереса не представляет, зато важно проследить эволюцию голоса каждого персонажа, фактически – историю этого голоса в партитуре. Почему-то Андерсен ассоциируется у меня с музыкой молодого Шёнберга – последнего романтика (впрочем, как и Шёнберг, Ганс Христиан преставляется мне человеком, который молодым не был никогда).

11:54 pm July 9th, 2003
Проповедник сказал: «Единственный страх, который нам простителен, – это страх рождения, страх, который человек испытывает, рождаясь в мир. Прочие проявления страха являются следствием греховного незнания собственной природы – природы человеческого существа. Страх, подобно унынию, – смертный грех, ибо рожденному человеком в мире бояться нечего».

3:04 August 6th, 2003
Послеобеденный ступор, сумбур, полудрема: всякий раз отправляясь на обеденный перерыв, я поступаю, как идеальный Государь, который наполняет животы подданных, опустошая их головы.

02:40 am August 13th, 2003
Из всех обитателей внутреннего Бестиария наименьшие симпатии вызывает Состояние Перманентного Ожидания, когда ты вынужден подчиниться законам чужого распорядка и ждешь чужого решения, зная о том, что результат зависит от суммы слагаемых, тебе неизвестных. Где-то, у какого-то данте, кажется, был описан круг ада, который представляет собой классическую приемную, оборудованную фонтанчиком для питья и уголком секретарши, на столике – старые журналы, посвященные автомобильному спорту, и биржевые сводки пятилетней давности, звучит твое имя, ты проходишь в кабинет, который оказывается точной копией приемной, которую только что покинул: налицо частный случай т.н. «дурной бесконечности» – ситуация повторяется снова и снова… Из всех известных мне испытаний это – самое тяжкое, поскольку требует непрестанного напоминания о том, кто ты на самом деле и почему здесь находишься.

12:56 am August 22nd, 2003
Проповедник сказал: «Все в мире достойно восхищения, но в одном сразу видно, чем восхититься, а другое кажется невосхитительным – до тех пор, пока не придет пора понять и принять его суть. А по сути своей всякая вещь и всякий предмет, что бы ни было – восхитительны, восхищение и радость являются их сутью, их корнем – корнем всего».
Проповедник сказал: «Фома. Фо Ма – две ноты, медных, как у колокола, хоть и не любят его в народе, – всем апостолам апостол. Такую веру ни отнять, ни позаимствовать».

10:27 pm August 23rd, 2003
В парке
Подошла маленькая востроносая девочка с бутылкой минеральной воды и с самым серьезным видом сообщила о том, что вода – мокрая. «Откуда ты знаешь?» – переспросил я. Она заглянула в бутылку одним глазом, будто решила проверить – не изменилось ли что за прошедшее время, утвердительно кивнула и протянула ее мне со словами: «Посмотри, сам увидишь!»
Я посмотрел.
Мокрая.

12:46 pm August 27th, 2003
Иногда я уступаю естественной человеческой слабости и думаю о побеге. Это сугубо приватное, тихое, «внутреннее» мероприятие мысленно визуализируется почему-то в духе старого советского кинематографа, что-то из обширного репертуара фильмов «про войну», где люди в серых гимнастерках без погон или в арестантских робах готовят подкоп, виснут на колючей проволоке, встречают смерть на руках у верных товарищей, или – «Сталкер» Тарковского: мост, охранники в желтой форме, рельсы, опять же – колючая проволока, выстрелы в спину…

02:47 pm August 31st, 2003
КОГДА МЫ ПРИДЕМ К ВЛАСТИ (программа-минимум)
11) Упразднить банки и школы.
12) Упразднить социальные службы.
13) Политик, не умеющий играть ни на одном музыкальном инструменте, немедленно отправляется в отставку – без пенсии и выходного пособия. Членам правящего кабинета (если нужно – в принудительном порядке) вменить в обязанность изучение основ музыкальной гармонии.
14) Территорию иерусалимского рынка Махане-Иеуда залить искуственным льдом, при входе на рынок в обязательном порядке выдавать коньки.
15) Отменить автомобили марки «Мерседес-Бенц» и «Вольво» как вредные для душевного здоровья нации.
16) Ввести в обиход уличные автоматы для бесплатной раздачи населению инструкций.
17) Отменить зажигалки с пьезоэффектом.
18) Запретить телефонные книги.
19) Ввести налог на безлошадность.
10) Ввести налог на просмотр телесериалов.
11) Ввести налог на стихосложение.
12) Разрешить дуэли.

11:45 pm September 7th, 2003
Диалог
Сиданер: Избегать любых разговоров. Пусть говорят другие.
Беккет: Какая разница, кто говорит?

02:47 am September 20th, 2003
Звук, с которым вода убегает в сливное отверстие ванны, – апофеоз тоскливого безумия. Сиди и смотри.

01:34 am September 22nd, 2003
Осеннее
Вчера проснулся под утро от легкого озноба, взглянул ненароком на небо и обмер: у луны борода выросла. Примерещилось?

12:04 pm October 1st, 2003
Хайдеггеровская «оптика метафизики».
Как если бы слепой вооружился биноклем.

08:12 pm October 4th, 2003
Еще один пример юнгианской «синхронистичности»
Приснилась книга и желтая змея, выползающая из страниц. Во сне я внимательно изучил узоры – змея ползла медленно, словно демонстрируя мне каждый изгиб, каждый сантиметр кожи. Оказалось, что узоры – буквы змеиного алфавита, а вся змея – слово, я прочел это слово целиком – и проснулся.
Ближе к вечеру вышел с дочерью в парк, на лавочке мы нашли игрушечную тряпичную ящерицу, набитую песком – желтого цвета. Рисунок на спине живо напомнил мне сегодняшнее сновидение. Сомнения рассеялись, когда дочь спросила: «Почему змея грустная?». Оказалось, она не знает слова «ящерица».

11:44 am October 6th, 2003
Йом кипур
Сонное оцепенение. Я похож на распластавшуюся ящерицу. Мозга нет. Алло! центральная! Нет ответа.

11:59 pm October 6th, 2003
20 часов сна – такое бывает? Я создан из того же вещества, что моцартовская серенада «Haffner», по крайней мере, проснувшись (очнувшись?), не без удивления узнал себя в этом звуке – как в воду глядел…

01:24 am October 8th, 2003
Однажды люди, возможно, поймут, что не было никакого искусства, а была одна лишь медицина.

Однажды люди, возможно, поймут.
Что не было никакого «искусства».
Что не было никакой «медицины».
Что не было никакого «человека».
Что не было никакого «какого».
Что «автор» не умер, не было никакого «автора».
Что «история» не кончилась, не было никакой «истории».
Что «вселенная» не расширяется, нет никакой «вселенной».
Мама, что мы будем делать, когда люди это поймут?!!

12:23 pm October 19th, 2003
На погоду
Осеннее косноязычие. То ли в голове завелись муравьи, тоненькими лапками расставляющие закорючки глаголов в произвольном порядке, то ли стремительно падает градус общего дискурса.
Тучи над городом встали.

02:40 pm October 20th, 2003
Иногда оговорка, случайная описка оказывается непредумышленно метким выстрелом, который ударяет точно в крохотную (и почти неразличимую в наших погодных условиях) маковку смысла.
09:36 am October 21st, 2003
Приснился рекламный плакат в витрине драг-стора:
Мы открыты 25 часов в сутки.
Постоянным клиентам 1 час – В ПОДАРОК!

12:40 pm October 23rd, 2003
Вопрос о средствах музыки. Меня этот момент интересует издавна, поскольку имеет отношение не только к нашим отношениям с музыкой, но и ко всяким отношениям человека с окружающим его пространством и пространством, пребывающим внутри его.
Музыка – идеальный предмет в том смысле, что она наименее привязана к т.н. «реальности» человека (социальной реальности – в отличие от кинематографа, пластических искусств и даже поэзии). Я вообще хотел бы изначально поставить вопрос шире, чем разговор о музыке в контексте «культуры», «искусств», и говорить о музыке как о феномене природы (оставив в стороне шпенглеровскую антиномию). В этом смысле отношения человека с музыкой превосходят поверхностно-эмоциональное и происходят там, где человек остается наедине с неким первобытным, изначальным звуком, из которого, как растение, выходящее из семени, появляется весь спектр звучаний.
Можно сказать, что музыка – то, что приводит нас туда, где мы в большей степени являемся нами. При этом средства ее – не средства исключительно человека, а природы вообще. Я говорю о той музыке, которую слышит (видит?) композитор, когда пытается ее записать, исполнитель, когда ему удается услышать то, что услышал композитор (не в точности то же, ведь живое никогда не бывает тем же, что и прежде), и, наконец, слушатель, когда он включается в этот природный круговорот.

01:21 am October 25th, 2003
Мнимая оппозиция «природа-культура», созревшая в инкубаторах гуманитарных наук, на мой взгляд – прекрасный пример человеческой самонадеянности – самонадеянности человека как вида.

01:11 pm October 30th, 2003
То, что происходит само по себе
Утренний променад мусорщиков
Несанкционированный flashback при просмотре фильмов Миике
Сны, в том числе Вещий Сон о Похитителях Мороженого
Ежедневный обход книжных магазинов
Непроизвольные телодвижения в густой толпе
Мысли о главном
Мысли о причине скорбного выражения лиц лидеров национальных движений
Мысли о сексуальных предпочтениях лидеров национальных движений
Мысли о фотографии и сновидении
Мысли о мышлении
Экзальтированное подпевание первым тактам четырехголосной фуги из Вариаций Гольдберга в записи Пьера Антаи
Закатывание глаз и непроизвольные гримасы во время подпевания
Бушменский охотничий танец при прослушивании финала сказанной фуги
Запуск и перезапуск компьютера
Все остальное

02:16 am November 5th, 2003
Кто говорит?
Вопрос не в том даже – в какой степени окружающие формируют то, что мы привыкли полагать нашей исключительной собственностью – «индивидуальное сознание», но – что останется, если мысленно вычесть «сторонние влияния»?
Проклятые вопросы. :-)))

12:23 pm November 5th, 2003
Апокалиптический сон (в преддверии зимы): автомобильная трасса посреди обширной равнины, движение замерло, люди высыпали из машин, стоят, задрав головы: в небе – гигантские металлические шары, как ртутные капли, каждая – размером с Эверест. Солнце палит. Запах горячего металла. Тишина: дуновение ветра.

01:17 am November 10th, 2003
Первый зимний гром (и молния!). Полночь. Ребенок с воплем ужаса бежит по коридору.

09:39 pm November 12th, 2003
Люди безумны все до единого, но есть те, чье безумие созвучно твоему собственному, и прочие, чье безумие вынуждает тебя сохранять дистанцию, держаться на расстоянии.

10:49 pm November 14th, 2003
Летучая мышь похожа на тряпицу, которой кто-то размахивает в темноте.

04:06 pm November 15th, 2003
Приснилась игра в четыре руки на молоточковом рояле – с неизвестной брюнеткой. Музыка чудо как хороша, я играл по памяти, почти не заглядывая в ноты, но наутро выяснилось, что соната – от начала до конца – плод сновидения. Долго перебирал имена и чужую музыку, прежде чем удостоверился в этом окончательно. Свою партию, между тем, и по сей час помню. Жаль, не могу записать нотами – совершенно забыл, как это делают.

12:36 am November 17th, 2003
В состоянии сильной усталости устами усталого глаголет его двойник-мефистофель. Ощущение – будто повернулся к себе самому спиной, как Сикейрос, и застыл от неожиданности. От увиденного.

10:46 pm, November 29th, 2003
Агрессия – стремление заполнить пустые места. Рождение в мир – агрессия, и смерть – агрессия окружающего пространства (наполненного) – по отношению к человеку (опустошенному).
Складка – состояние до атаки, после – всегда ровное место, отсутствие и невозможность складки.
Те кто изучают этот вопрос на уровне тактильном, на микроуровне, слышат биение пульса, изменение ритма окружающего пространства перед атакой.

02:26 am December 12th, 2003
Зима пришла – отворяй ворота: яркие зимние сны, чьи персонажи ведут себя согласно законам особого жанра – «сна-с-продолжениями». Из ночи в ночь. Настроение – фестивальное.

О том как в один прием
остановить обычное пятничное безобразие в центре Тель Авива: по радио объявили, что в городе террористы. Как рукой сняло – улицы пусты: гуляй-не хочу!
Можно подумать, что если по радио не говорят о террористах, то в городе их нет!

07:40 pm December 22nd, 2003
Сегодня, как еврейский еврей, вышед из пустыни. Не успел оглядеться, понял, что зря. Вышел. Из пустыни – да на работу. Кто так выходит?!!

04:27 pm December 27th, 2003
Зима – остановка в пути. Покойное сосание лапы. Ничего делать не нужно и не можно, спи-усни.

12:25 am January 4th, 2004
Эволюция (1)
У человека в результате производственных отношений во лбу вырастает цоколь. По капле не выдавишь – не прыщ, и врачи бессильны, остается корчевать самому – заживо, с проводами. Электрик – мое кредо, монтер высоковольтного.
Говорят, будет третий глаз – как у Шивы. Прожектор духовных энергий. И тогда я, крейсер аврора, непотопляемый, с орудием вселенского добра наперевес выйду навстречу хулителям и лжепророкам.
За окном чокнутая луна – как у Гоголя.
Летят самолеты и птицы, за стеной людей казнят по телевизору. В комнатах зажигаются лампы Павлова.

12:54 am January 12th, 2004
В ливень море напоминает взбитый яичный белок: вода небесная и морская называются одинаково («вода» и «вода»), но при соприкосновении вступают в бурную химическую реакцию, макушка волны вскипает и тает на лету, волна гаснет, не успев докатиться до берега.
Интересно было бы поглядеть на ливень глазами рыб и прочих морских тварей – из глубины. Как Садко.
В радиусе километра квадратного, на всем тель-авивском пляже два живых существа способны оценить эту мысль: я и ворон, изрядно подмокший, с брезгливым любопытством поглядывающий в мою сторону из-под полузатопленного гнилого топчана.
Романтика.

05:32 pm February 14th, 2004
Снег в Иерусалиме.
Снилась покупка коня.

01:50 am March 5th, 2004
Эволюция (2)b
Вышел на тропу войны, углубился настолько, что позабыл, на чьей стороне воевать. Ступил на тропу, помня о себе, но увлекся пейзажем и все позабыл: деревья как поставленные торчком вёсла в тумане, горизонт на расстоянии вытянутой руки, компас зашкаливает, под ногами влажно, потно, звук – боевая поступь: шаг – всплеск.
Вокруг ни души, ни зги.
Ночь, самое время для боевых действий. В полчетвертого где бы ни оказался, ты – в тылу врага.
Cловно в детстве, в разгар игры в прятки – ночью, один-одинешенек на тропе войны.

08:20 am March 18th, 2004
Приснилась статистика употребления алкогольных напитков в России за 2003 год.
Поразительно!

02:47 am April 3rd, 2004
Я был проглочен миром – как Иона.

12:18 am April 6th, 2004
Перевод с русского
Скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе.
Скажи где брат твой, и я скажу тебе.
Какого цвета яишница с сыром? Какой марки автомобиль? Как зовут пса? Назови девичью фамилию матери. В каком году умер Рузвельт? Что это у тебя? Что у тебя в руках?
Скажи с кем спишь, и я скажу тебе.
Опиши вид из окна вагона-ресторана на скорости 85 км/ч.
И я скажу тебе.

09:37 am April 18th, 2004
Третью ночь снится музыка. Жаль, записать не могу. Жаль…

12:40 am April 22nd, 2004
Один мой знакомый, чтобы произвести впечатление на девушек, в оживленном месте на шоссе внезапно закрывал глаза, продолжая вести машину. Крепко-накрепко зажмуривал – так, что в уголках глаз появлялись специфические морщинки – для того, наверное, чтобы у пассажира не оставалось сомнений: водитель ничего не видит. Водитель спятил. Час пик на скоростном спуске. Скорость – 120 км/ч. Вокруг – автомобильное месиво. Ваши действия? Насколько известно, девушки принимаются истошно вопить. Так по крайней мере рассказывал мой знакомый, и у меня нет никаких оснований ему не верить. Потерял интерес к этому занятию он после того, как одна находчивая особа в описанной ситуации схватила его за волосы и приложила носом к приборной доске. Но вот что интересно – я этот трюк наблюдал неоднократно, и вынужден признаться: до сих пор не знаю, как он это проделывал. На мои расспросы приятель отвечал с самым непрошибаемым видом: закрываю глаза и еду. А в чем проблема?
И в самом деле…

01:09 pm May 1st, 2004
Правда и правдоподобие
Правдоподобие есть правда для других, вовне, в то время как «для себя» никакой правды быть не может, поэтому и правдоподобие обладает относительной (но реальной) ценностью.

04:31 am May 6th, 2004
Эволюция (3)
И вот, наконец, зажмуриваешься и начинаешь вести отсчет: раз на этом можно было бы остановиться, наверное, даже следовало бы остановиться: люди честные, совершенно отдающие себе отчет в том, что происходит, считают до одного, но все скажут: мы так не играем, что за идиотские шутки, кто так считает, мы не успели спрятаться, так и скажут, и вот, приходится, скрепя сердце, после некоторых колебаний, объявить два в конце концов недалеко от истины, делиться нужно (сказала амеба), нельзя быть жадным – все себе да себе, опять же – без полноценного общения звереешь, прелести любви и т.п., беда в том, что смертельно хочется обратно, но обратно пути нет, поэтому три кто не спрятался, я не виноват, классический сэндвич – пол, потолок и то, что между, задерживаться не будем: еще не динамика, уже не статика, скука смертная, поэтому сразу четыре извините, терпение не железное, уже иду искать, извините еще раз

03:15 am May 7th, 2004
Внезапный ветер из пустыни – будто батальон джиннов прибыл. Я как-то одного видел и даже говорил с ним. Хотел было бороться, как Иаков, но не стал. Что толку? Стихия. Дунет – сгоришь, как рукопись.
Он сказал: «Люди пахнут. Посиди в пустыне три дня или больше, начнешь различать запахи, как джинн». Я перечить не стал, но подумал: три дня в пустыне способны, конечно, прояснить вопрос, пахнут люди или нет. Однозначно, люди пахнут. Нет смысла сидеть.
Приглашение вежливо отклонил.
Расстались друзьями.

04:44 pm May 22nd, 2004
Стремление разведать корень явления, фаустовское томление духа.
Другая крайность – сознательное действие, побуждающее изначально пребывать там, где исток вещей. Зная о том, что вещей нет, что вещи не существуют.

02:53 pm May 28th, 2004
Приснился музей явлений и представлений. Невидимый гид предъявил мне одно за другим явления – в чистом виде, и – параллельно – ряд моих представлений об этих явлениях. Весьма познавательно. Затем я оказался на перроне и с трудом втиснулся в последний вагон поезда дальнего следования. Оказалось, билета у меня нет, пришлось платить проводнику. Тот предложил занять свободное место на мой выбор. Прошвырнувшись по вагону, ничего не обнаружил – свободных мест нет. На обратном пути все же приметил одно – верхняя полка. Полка оказалась стеклянной (верно, потому я ее с первого раза и не приметил). Расстелил простынку. Укрылся одеялом.
И тут же проснулся.

09:06 am May 29th, 2004
Хитрые евреи
Надпись на пачке творога: 3% жирности (а на вкус – все 5%).

09:03 am May 30th, 2004
По мотивам приснившегося этой ночью
Глава первая,
где описывается прибытие героя в одноместном дирижабле; мисс Винкль пролетает мимо, а распорядитель праздника ласково подмигивает.

09:05 am June 3rd, 2004
Во сне подметал. Платили наличными: 50 шекелей в минуту. Раз в минуту (сна!) приходил человек с конвертом денег. Я удивлялся, но брал. Подметал, однако, не из корыстных соображений, а ради удовольствия. Еще снилось дерево, которое я носил на плече – как ружье. За дерево тоже платили.

09:46 am June 8th, 2004
Снилась эмиграция в Канаду. Много говорил по-английски.

01:27 am June 12th, 2004
Проповедник сказал: «Каждый из нас – персонаж такого количества историй, какое он в состоянии себе представить».

11:47 pm June 19th, 2004
Только что по телевизору сообщили удивительную вещь: «Важно не то, как ты проживешь свою жизнь, а то, как ты об этом расскажешь». Может, стоит начать смотреть телевизор?

02:14 pm June 26th, 2004
Приснился масштабный сон-блокбастер о торжестве сознания над материей – со схемами, графиками, спецэффектами и голосом диктора.

12:36 am June 27th, 2004
Верх и Низ
Иерусалим, нам говорят, слепок Града Небесного, но, судя по температуре за бортом, в Тель-Авив воздух нагнетают адские вентиляторы.

01:24 am June 29th, 2004
Я живу в доме, который выглядит так, будто его коптили. Как свинью или рыбу, не как результат эволюции архитектуры. Поставить на бетонную плиту шеренгу современных художников, каждому – восковую свечу в одну руку и коробок спичек – в другую. И – медленно поднимать лебедкой или краном, пока не станет так, как есть. Ротко, будь он жив, от зависти окочурился б.
Центральная часть Тель Авива – место, где можно снимать кино о поучительных последствиях современных методов ведения войны, которым евреи учились у древних ацтеков, и главный древнеацтекский метод – последовательный отказ от необходимых действий.
Результат – на лице.

12:14 am July 1st, 2004
Усталость – вотум недоверия окружающему пространству. Устают от напряжения, а напрягаются в результате сопротивления. Ваззиль Омат говорит: «Уставший проклят, ибо перечит воле Всевышнего».

12:59 am July 2nd, 2004
Уличная жара размягчает тайный клапан на темени: в голове – гул и треск, будто там – не живность, не килограмм мозга, а внедренный инопланетной цивилизацией орган мышления на батарейках. Полифония.
Выйти на улицу? Застрелиться.

02:42 am July 10th, 2004
Эволюция (4)
Заглядываю в консервные банки и бельевые шкафы, на дно лодки, в жерло водосточной трубы, шарю за холодильником, поднимаюсь по веревочной лестнице на эльбрус, погружаюсь в марианский колодец при помощи железного батискафа, просеиваю пески марса, рассматриваю атомы газов и жидкостей в микроскоп, посылаю экспедиции на экватор.
В складках одежды рыщет ветер, псы – в мусорных баках, хакеры взламывают базы данных, секретарша просматривает корреспонденцию шефа, больной заглядывает в пасть стоматолога.
Агентство Пинкертона. ЦРУ и ФБР. Агенты и служащие корпораций. Философы и премьер-министры.
Ничего.
Никого.
Ни малейшего признака, ни запаха, ни даже представления о том, как выглядит, что означает, где водится, кем написано, цвет и порода? жирность (в процентах)? высота в холке? октановое число? скорость в км/ч? количество переменных?
Завтра нам, конечно, улыбнется удача.

: ДМИТРИЙ ДЕЙЧ родился в 1969 г. в Донецке. В Израиле с 1995 г. Автор книги «Август непостижимый» (1995). Живет в Тель-Авиве.

Стихи в album

0. INTRO
[1.01]*

1. СЕВЕРНЕЕ РАЯ
[3.33]

если в последнюю тучу
рассеянной бури
падать не больно
но все нормально
когда все невольно     и    честь    эпохи
и вырваны    грешные гланды
живая совесть
писалась повесть:
Петр в Голландии
сосны валит
Катя на
сеновале     Гришка в проруби
жрет отруби
Пашка в петле    Ванька на Блерио
Я поэт! Я летатлин!
если пасмурен день
блин!
если ночь не светла
тучки небесные
вечные странники    умирают
Это значит что я
Севернее рая

2. ОЦИФРОВАННЫЙ АНГЕЛ
2. (DIGITAL ANGEL)
[4.24]

Эфемерный нежизнеспособный
Из воздуха и огня без воды и праха
Брандахлыстова кухня лавровый лист
В кастрюльке бычий глаз
В программе SLOVO запятые и кавы(ч)ки
Обрадованные крюки
На которых висят другие слова
Между пулями точек

3. ЛИЦЕНЗИЯ НА ОТСТРЕЛ
[2.01]

Ломался воздух мягко
как грифельные доски
И дигитальный ангел
махал прозрачной папкой –
там коды и кошмары
шарманки и кокарды
с распятыми орлами
и серпом золотым.

По гравию ходили
звери полевые
и по лицу из воска
как по паникадилу
из пыли и из ветра
паника ходила:
набрасывали сети
небесных птиц ловили.

И с жаром отцветала
на деревянных окнах
рыжая герань.

4. ОХОТА НА АНГЕЛОВ
[5.34]

С перевернутыми биноклями
охотники до вина и хлеба
до жирного теплого мякиша

стоят у шатра в крапиве
гладят картон патронов
забивают порох до медного горла
ласкают ствол

чревоугодники перьев и вздутого дробью сердца
растлители жен чужих
Господи, как не
………………..

На подоконнике цветочная горчица
в блюдце фисташки плюшки мурашки
Воздух толст     неподвижен как в бане

В небе ласточки     вышивают крестиками

Азотпрорезаетгрудь

5. UNPLUGGED
[2.36]
5. Инструментальная

@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@

@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@

@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@
@@@@@@@@@@@@@@@@

6. ФОТОУВЕЛИЧЕНИЕ / BLOW UP
[5.20]

Надпись на груди    у Таши на «постаменте»
– Диджитэл Эйнджл –
Изгибаясь между двух полушарий
по натянутой простыне
н а п р я ж е н и е т к а н и
Digital Angel

футболка цвета хаки
у Таши веснушки
на лице
Весна за окнами
бонсай и хризантемы
Всего девятнадцать В это время всегда
цветут хакимуры Нитки на небе микроскопом въедаться

в поры зелёной ткани
под которой телесное древо и дышит вулканом жизни команда не ЦСКА конечно
но тоже – Trojans а дареному коню в зубы не смотрят

известн телесноо
рекламы небесной
не бес сно[м] ой

7. ОЦИФРОВАННЫЙ АНГЕЛ
(Remix version)
[2.54]

Ди-джей микшировал пластинки,
И у лампы близ огня
Взор твой ангельский светился,
Устремленный на меня.

8. АНГЕЛЫ ДОТ КОМ
[1.11]

letaiut molokhim
privet privet
moi plamennyi privet –
prostite
zachem vy mne ne otomstite
www.molot.com
kol v grud’
i v gorlo kom

9. КОЛЕСА
[10.7-19]

И простер керув из среды керувов руку свою к огню что меж керувами
И было видно у керувов очертание человеческой руки под крыльями их И видел я: и вот – четыре колеса около керувов одно колесо около одного керува и одно колесо около другого керува (и так у всех четырех) И вид их по образу одному у всех четырех как будто бы колесо внутри колеса В шествии своем в направлении каждой (из четырех) сторон шли они; не оборачивались они ибо к месту к которому обращена голова шли они; не оборачивались в шествии своем – И все тело их и спины их и крылья их И те колеса кругом полны глаз у всех у четырех колеса их
Колеса эти названы «гальгаль» – (слышал я) – «турбодизель» И при шествии керувов шли колеса подле них и когда поднимали керувы крылья их чтобы подняться снизу (вверх) не отклонялись также и колеса от них Когда стояли те стояли и они И подняли керувы крылья их и поднялись с земли на глазах моих уходя и колеса – с ними

10. SECOND HAND DREAMS
[3.1]

О ангел слез крылом дотронься
до зенитки
нарушающей покой дворовых буераков

ангел разбился о потолок
на старте

внимания
аршином не измерить
марш

angels eat mash potatos
and may be pumpkins
у них стерлись зубы
и только деснами

Раскрась фломастером глаза
ты мастер ярко-желтых ядовитых маркеров
японский театр белых масок
снежок на торцах акмеизма
в кимоно ангел ты голая куколка
затянута туго
в узел галстука –
пионерка
праздник
боль в животе фейерверка

10. В АЛЬБОМ СОС{н}ИЦКОЙ
10. [No time indicated]

За три моря ходил Афанасий
Афанасий фазанов ловил
Афанасий ел листья и мясо
Афанасий молочное пил
Блудный сын он вернулся домой
На заре когда солнце вставало
И отец Симеон все простил
И старуха прижавшись рыдала
Ой ты мой Афанасий родной
Где нелегкая так поносила?
И в избе пахло жженой метлой
И немного соломой подстила

11. ОЦИФРОВАННЫЙ АНГЕЛ-ANGEL
11. DJ Alexej. Bonus Track.
11. (Toatal Club Re-mix)
11. [4.22]

огня Эфемерный нежизнеспособный
висят Из воздуха и без воды точек и праха
Брандахлыстова SLOVO лавровый лист
бычий глаз
В программе запятые и (ч)ки
Обрадованные кавы крюки
В кастрюльке
другие На которых слова
Между кухня пулями
Пулями
gулями
дулями
улями
лями
ля
ми

______________________________________
Запись произведена и смикширована в студии West Hollywood в ноябре 2003 г.
В записи принимали участие ангелы Василий и Семен, Заболоцкий, Пушкин, Йехэзкэйл, Завьялов, треки 01-21 с пластинки «Гипер Утесов» группы «Нож для Frau Müller». Отдельное спасибо нашему постоянному партнеру – компьютеру COMPAQ Presario 1900 [сер. номер: R035DG260012].

* Здесь и далее в квадратных скобках указывается время декламации.

: ЮРИЙ ЛЕВИНГ родился в 1975 г. в Перми. Филолог, выпускник Иерусалимского университета. Автор статей по вопросам русской литературы, один из комментаторов Собрания сочинений В. Набокова в 10 томах (СПб., Симпозиум, 1997-2001). В настоящее время живет в США.

Москву опять замело.
Вчера никакого снега не было и в помине. Одна только грязь повсюду. Все и думать забыли. А утром проснулись, глядь: вообще ничего нет, один снег кругом.
К полудню вроде стал понемногу сходить. Но не тут-то было. Снова воздух в белых хлопьях, а люди – как будто в белых шапках. Грязь.
А к вечеру еще и мороз ударил. На лицах блестят сосульки, земля скользит под ногами… Сплошное мучение…
Не до чувств людям…

Володя стоял у книжного развала и изучал товар. Развал был хороший, качественный, с богатым выбором. Володя уже давно стоял здесь, переминаясь с ноги на ногу, чтобы совсем не окоченеть.
– Не можете выбрать? – спросил бородатый продавец, жующий ароматную жвачку.
– Могу, – возразил Володя. – Но не хочу. Мне нравится все. Прекрасный у вас ларек.
– Да. Говна не держим, – пережевывал жвачку краснолицый продавец.
– Вижу, – согласился Володя.
– При желании можно и говно достать, – продолжал продавец.
– Верю.
Взгляд продавца путешествовал где-то внутри Володи.
– Жвачку хотите? – предложил он.
– Вы и жвачками торгуете? – слегка удивился Володя.
– Нет. Это бесплатно.
– Я не жую.
– Книги и жвачки – практически одно и то же, – заметил на это продавец.
– Знаю, – почему-то согласился Володя. – Но книги интересней.
Лицо продавца осветила снисходительная улыбка.
– Это временно, – заверил он. – Пройдет.
– У меня? – уточнил Володя.
– У вас. И у всех. – Продавец перешел на доверительный шепот. – Скоро жвачки станут гораздо интереснее книг.
– Вы имеете в виду технологию?
– Какую технологию?
– Технологию изготовления жвачек.
– Нет. Я имею в виду культурный поворот.
– А! Понятно. Я что-то такое читал.
– А я что-то такое жую, – усмехнулся продавец.
– Что-то наркотическое? – осведомился Володя.
– Тонизирующее, молодой человек, – поправили его.
– А! Ну да, конечно, – спохватился Володя. – А что бы вы рекомендовали тонизирующего на предмет почитать?
– Я бы рекомендовал вот эту книжечку. Здесь стихи. – Продавец выхватил с лотка тоненький том в мягкой обложке. – Если не хватит инсульт на первой странице, потом все станет очень хорошо… Тонизирует, да…
«Инсульт! – подивился Володя. – Вот ненормальный! Надо же такое сморозить…»
– А кто автор? – спросил он.
– Цех…
– Как это, цех? – Володя подумал, что ослышался.
– Да есть люди… – неохотно отвечал продавец. – Цех… Пишут…
«Что это он такое несет? – удивился Володя. – Вообще все это какой-то мистикой отдает. Да ведь? Или нет? Кажется, все-таки да… Хм… Вообще-то интересно… Да, а неплохо было бы влезть во что-нибудь такое, да поглубже…» У Володи даже коленки задрожали, как будто подошел он к краю обрыва… Но он свое еще получит.
– Какие люди? Что за цех?
– Есть цех! И не один! И вообще, много чего есть, что и не снилось вам, любезный.
Взгляд продавца как-то постеклянел. В его зрачках отражались облака, петушки с карниза какого-то здания… И ничего…
Что-то в самом деле интересное как будто готово было приоткрыться для Володи. Но как переступить порог?
И он задал дурацкий вопрос:
– Простите, пожалуйста… вы, наверное… шутите?
Продавец хохотнул, потом хмурым взглядом поискал что-то у Володи в области диафрагмы, нашел, сделал шаг назад и в более традиционном ключе осведомился:
– Покупать что-нибудь будем?
Володя от неожиданности аж крякнул. И, смутившись, ответил:
– Э… тогда эту книжечку, значит… И еще что-нибудь… Вы обо всех книгах на вашем лотке знаете?
– Конечно, я их все читал.
– Все? И вот эту – «Ассенизационные системы»?
– По ней я писал диссертацию.
– Так вы дипломированный ассенизатор?
– Я писал вместо другого человека. За деньги.
– Ах, вот оно что!.. А скажите, это ваше предложение достать при желании…
– Не надо, успокойтесь, не надо так шутить.
Происходящее казалось Володе настолько странным, что он осмотрелся по сторонам, – не снимают ли какие-нибудь авангардисты кино, в котором он невольно исполняет эпизодическую роль. Но камеры нигде не было, люди выходили из метро, подходили к ларькам, копались в сумках, садились в наземный транспорт и исчезали.
НО ЗАЧЕМ, СКАЖИТЕ, ЗАЧЕМ НЕСЧАСТНОМУ ЗАМЕРЗАЮЩЕМУ ПРОДАВЦУ ПОСРЕДИ КО ВСЕМУ БЕЗРАЗЛИЧНОЙ МОСКВЫ ТАК ВЫПЕНДРИВАТЬСЯ!!!
– Но зачем же вы при таких знаниях работаете в ларьке?
– Элитарная работа, что тут такого, – пожал плечами продавец.
– В ларьке?
– По-другому в ларьках и не бывает.
– Так что же, выходит, что в ларьках работают только…
– В основном энциклопедисты. По крайней мере, в книжных. Ниже профессора не найдете, потому что на работу не примут ниже.
– А вон ларек. Там бабушка стоит. Неужели и она…
– О, ну это переводчица с мировым именем! Кажется, еще увлекается поэзией. Сочиняет мистические стихи.
– Бабулька? То есть бабуська? То есть, простите…
– Да не такая уж она и старая. Кстати, блондинка. Просто одежда такая. Часть доктрины…
«Подумать только! Доктрины!»
Нужно ли говорить, что мир представлялся Володе уже несколько видоизмененным. Он хотел еще что-то сказать, но вдруг услышал:
– Так, все, я закрываюсь!
– Но…
– Без но. Вы все выбрали? Платите быстрее, я закрываюсь. И так заболтался с вами допоздна. На кухне, что ли, сидим?
Продавец принялся складывать книги со стеллажей в коробку. Стоял и кидал их небрежно в черную бездну.
– Хорошо, хорошо. Значит… я возьму тогда… то, что вы мне посоветовали… и вот это.
Он взял тоненькую книжечку.
– Эту тоненькую книжечку?
Продавец моргнул.
– Пф-ф… Хорошо. С вас шестьдесят рублей.
Он выхватил книжки из Володиных рук, завернул в бумагу и крепко-накрепко перевязал веревкой.
– Это необязательно, – сказал Володя.
Или, может быть, только подумал.

За книжки он принялся лишь на следующий день. Стихи решил прочесть как-нибудь потом. А пока взял тоненькую книжечку, которую купил наугад. Раскрыл на первой странице. Довольно крупный шрифт. Первая же строчка была неожиданной и сильной:
«Привет, Володька!»
Наш герой оторопел.
– Что-о-о?
«Да ничего! А что, не ожидал такого поворота?»
«Секунду, – пронеслось в Володиной голове, – спокойно, это розыгрыш, неужели не понятно?»
Меж тем, глаза его, автоматически скользившие по листу, прочитали: «Нет, ты ошибаешься. Это не розыгрыш, это – правда. Да, да, это реальность! Вот так. Просто эта реальность – литературная, а литература – авангардная, вот и все. Дошло? А как, ты думал, будет выглядеть литература будущего? Ведь думал же, прикидывал! А вот так она будет выглядеть – как то, что у тебя в руках. Понял? Отвечай! Ну, понял или нет?»
Володя молчал, не вполне понимая, что же все-таки происходит, черт побери.
«Чего молчишь? – нападали строчки. – Отвечай. Скажи: о’кей».
– Что?
«Скажи: о’кей, тормоз».
– О’кей, – вымолвил наконец Володя.
«То-то. Молодец», – прореагировали строчки.
Володя, у которого мурашки поползли по коже, захлопнул книгу, вскочил со стула, отбежал в другой конец комнаты и вопросительно уставился в зеркало. Сначала он щипал себя. Ничего не изменилось. Тогда он потрогал стены, погладил поверхность зеркала. Глубоко вздохнув, он снова подошел к столу и открыл книгу с конца. Вот что он прочел:
«Э, нет, так дело не пойдет! Разве ты, Вова, не знаешь, что в конец заглядывать неинтересно. И глупо. И вообще, это нечестно – мы так не играем».
Текст обрывался. Вот так, оказывается, эта книжка и заканчивалась. Просто смешно.
«Книжный край, – подумал Володя. – Задний книжный край – а вовсе не конец…»
Володя заглянул в середину.
«Ох, как ты замучил своими скачками! – взмолилась книжка. – Тебе что, не интересно узнать, что было дальше? Нет, серьезно… Короче, вот что. Советуем тебе вернуться туда, где ты остановился, и читать все по порядку. Предупреждаем последний раз: иначе все испортишь…»
(Теперь из шока ему так просто не выйти. «Хоть бы эти строчки появлялись на моих глазах – как будто кто-то невидимый пишет. Такое я хоть в кино видел… Так ведь нет! Они же там уже напечатаны! А это уже просто черт-те знает что!!!» – кто-то горько сетовал и ругался внутри него.)
Послушный Володя вернулся в начало.
«Перед тем, как ты пойдешь в магазин, – продолжала книжка, – немного информации. Учти: это серьезное чтиво, не для слабонервных. Более того, мы уверены, что вскоре подобные книги попадут в разряд запрещенных. Обидно за жанр, конечно, но по-человечески мы это понимаем: все-таки жертвы, умопомешательство… Так что знай: просто тебе повезло. Скоро такое за 40 р. уже не купишь, а только гораздо дороже и у барыг… Ну ладно, все, иди!»
– Куда? – не понял Володя.
– Вовка, сбегай за хлебом! – послышался с кухни мамин голос.
«Ох. Вот оно что!» – глаза Володи полезли на лоб.
– Слышь, Вов?
Глаза – стоп! Глубокий вдох-выдох.
– Да, мам!
– Давай быстрее, обед стынет!
Володя схватил куртку, шапку и выскочил на улицу. Но спешил он вовсе не в булочную, а к ларьку у метро, где давеча купил книжку.
Подбежав к входу метро, он заметался между ларьков. Нужного не было. Вот это облом! Тут он заприметил давешнюю старушку и подскочил к ней:
– Простите, пожалуйста, я ищу ларек…
– Прошу прощения. Вы, кажется, сказали, что ищете ларек?
– Да. Вчера вон там был ларек. Книжный, рядом с пончиками. Там торговал дядька такой бородатый. Куда он делся?
– А вы, простите, из какой службы будете?
– Я? Не из какой. Мне просто очень нужно кое-что у него спросить. Это очень важно.
– Ах, юноша… Бог свидетель, здесь страшная ротация… Работаем в режиме полной неопределенности… Сюрприз на сюрпризе… Увы… Не обессудьте…
Из-под грязной вязаной шапочки на лоб ее выбивался светлый локон. Володя только рукой махнул. И отправился за хлебом.

Дома он получил нагоняй от мамы за задержку.
После обеда он обрел в себе силы продолжить чтение. Книга раскрыта.
«Ну что, сходил к ларьку? Нет ларька и некого спросить, и вопроса не ведаешь и ответ сокроют… И вообще, ларьков много, а суть одна… Да и той как будто нет».
«Ерунда какая-то», – подумал Володя.
«Кроме того, сказал же тебе человек – закрываюсь, – а ты думал, он слова свои на ветер бросает? Пойми: сказано – отрезано. А если чему сказано закрытым быть – того не открыть вовек».
– Может, хватит юродствовать? – пробормотал Володя.
«Что ты сказал? – обиделась книжка. И тут же объявила: – Ладно, времени мало – переходим к основной части. Сейчас к тебе зайдет один человек…»
– Ой, мама! – испугался Володя.
«Не нужно было эту дрянь читать, – пронеслось в голове. – Сейчас начнется…»
В дверь позвонили.
«Нужно сказать маме, чтоб дверь не открывала!»
Но было уже поздно.
– Володь, к тебе пришли! – услышал он мамин голос в прихожей.
И вслед за этим в дверь Володиной комнаты тихо постучали.
– Черт, – обливаясь потом, прошептал Володя.
Но когда тихий стук повторился, он зло распахнул дверь. За ней стоял улыбчивый молодой человек с бегающими глазами. В руках он держал тонкую книжечку в глянцевой обложке черного цвета. Человек обвел взглядом Володю, потом посмотрел на стол с лежащей на нем книгой. Зрачки его заметно расширились, но улыбка на лице удержалась.
– Вы ведь Владимир, правда? – спросил он.
– Да.
– А я Роман, – представился молодой человек. – Вот книжку вам принес. Берите.
И он протянул Володе книжку.
– Как это мне? Почему мне? Что это вы мне даете?
– Там написано – вам. Я и принес. Да берите же.
– Где написано? – Володя взял книжку и забегал глазами по строчкам.
– Не там. Вон, ниже, видите? – ткнул куда-то пальцем человек, назвавшийся Романом.
Там и в самом деле было написано так: «Привет, Владимир. Поздравляем с книжным обменом…»
Это было уже чересчур. Даже видавший виды Володя оторопел. Его замешательством и воспользовался Роман. Он подскочил к столу, схватил Володину книжку и задал стрекача из квартиры.
– Э! Стой! Гад! Ворюга! – не очень твердо и не то чтобы зло – скорее, удивленно – закричал ему вслед Володя.
– Что такое! – послышался мамин голос из комнаты.
– Ничего, мам, это мы шутим с… Ромой. Все нормально, не беспокойся.
Он закрыл дверь. Присел на диван и углубился в обмененную без спроса книгу. Решил читать сначала.
«Здравствуйте, Степанида Алексеевна! Доброго здоровьичка! Впрочем, какое уж тут здоровье, когда и жить-то Вам осталось всего ничего… Нда-с… Мы понимаем, понимаем… Да нет, Степанида Алексеевна, с чего Вы взяли… Да не Глас… Ну все, начинается… Степанида Алексеевна, да поднимитесь же Вы с колен… Осторожнее, голову… Степанида Алексеевна, послушайте, есть у Вас один шанс на спасение: если Вы НЕ пойдете сейчас к собору на Елоховской, куда Вы, по всей видимости, уже собрались, то останетесь в живых… Нда-с… Эх. Разве Вас остановишь! Вот если бы Вы не думали, что мы – глас неба!.. Да куда там, разве Вы можете так не думать!..»
– Да что же это такое происходит! – кипело в голове у Володи, – что же это! Как же это называется!
Да, как это называется, – он не знал. Он понимал лишь, что какая-то отвратительная драма развертывается где-то… где-то… в стылом и чуждом пространстве реальности – так, что ли? Да тут еще книжка зачем-то пустилась в философские рассуждения.
«Перед вами яркий пример парадокса, одного из тридцати четырех великих парадоксов, силой которых зиждется мироздание. Вот первая его часть: Степанида Алексеевна, суеверная богомольная старушка, купила нашу книжку, приняв ее за благочестивые писульки, а может быть, и за какой-нибудь сонник. Но книга наша имеет особенность обращаться непосредственно к читающему ее, от каковой особенности у старушки немедленно помутилось в голове, и она решила, что это ей глас Божий. Сейчас она пойдет в церковь, неся в руках книгу, словно хоругвь, ничего не видя перед собой, бормоча какой-то бред, и в двух шагах от храма попадет под грузовик. Выходит, что книжка наша является причиной ее смерти. Вот вторая часть парадокса: мы осведомлены, что произойдет со старушкой, и честно ее предупредили. А значит, в нас же заложено и ее спасение.
В модной реальности способна осуществиться лишь одна из частей, убивая породивший ее парадокс. Во как! Круто, да? Вот такой вот оголтелый детерминизм.
Ага, ну вот, сейчас. Так. Вон, значит, храм. Вон Степанида идет, подвывая. Так… ага, вон грузовик. Прощайте, Степанида Алексеевна. Бум! Книжка отлетает к ногам сидящего на парапете и курящего «Петр 1» Романа. Привет, Роман! Как замуты? Реально? Воруешь потихоньку, а? Да не оглядывайся ты по сторонам. Никого тут нет, просто улица. Сшибло старушку у тебя на глазах, а книжка перенеслась к тебе, вот и все. Какая книжка? Во дурень, да эта вот! Что? Волшебная? Ну конечно же, волшебная, а какая же еще. Вот молодец, успокоился, сигарету выплюнул. Правильно, самообладание превыше всего. В общем, слушай сюда. Тебе последнее время здорово не везло, верно? Так вот, сейчас тебе повезло очень крупно, понял? Ты единственный в сезоне, кто книгу не купил, она сама к тебе пришла. (Что ты говоришь? А, да, правильно, прилетела.) Это, знаешь ли, знак. А посему слушай внимательно. Сейчас, не откладывая, ты поедешь вот по этому адресу: … это Северо-Восток, Черкизово, знаешь, наверное. Придешь и позвонишь в дверь. Откроет женщина. Попросишь Володю, тебя впустят, зайдешь к нему в комнату, поздороваешься, скажешь, что эта книжка для него. Дашь ему книгу, он станет ее рассматривать, а ты хватай точно такую же у него со стола и давай оттуда тягу. Понял? В той книжке, короче, имеются для тебя очень важные советы по бизнесу. Скажем без преувеличений – бесценные советы. Вот так вот. Если веришь – рискуй. А теперь книгу закрой и не читай – там все равно для тебя ничего нет. Ну, все, хоп.
Привет, Владимир! Поздравляем с книжным обменом!»
– Это уже было… Ах, да!
Володька захлопнул книжку и его вынесло из дома. Он спешил на Бауманскую, к храму на Елоховской. В пути его ужасно мутило. Неужели правда? Эта бедная старушка… Но ведь это же сущий кошмар!
Книгу он даже не открыл, хотя всю дорогу нервно играл с ней, сгибал и разгибал обложку, мял уголки страниц.
Он выбежал наружу со станции метро «Бауманская» и увидел около собора, со стороны проезжей части, кучу людей – несчастных, какими только могут быть северяне зимой, кучу машин, милицию – храни ее Господь. Подойдя ближе, он разглядел на мостовой красное пятно.
– Что случилось? – спросил он у щеголевато одетого долговязого паренька, стоявшего в толпе.
– Да вот, кого-то семитрейлером сшибло.
– Насмерть?
– Насмерть, насмерть, Вова, не сомневайся, – повернулся к нему щеголь. Указательным пальцем он поправил сползшие с носа очки в дорогой оправе.
– Что? – оторопел Володя. – Откуда вы меня знаете? Кто вы?
Его собеседник достал из кармана своего пальто книгу в глянцевой черной обложке.
– Узнаешь? Гляди, что тут написано.
Он сунул Володе под нос текст.
«Сейчас к тебе подойдет мальчишка по имени Володя и спросит, что случилось. Володя, не надо читать эту книжку. У тебя есть своя».
– Смотрите, там меня просят не читать вашу книгу.
– Что?
Модник схватил книгу и уткнулся в нее.
– Да, правда. Просят. Вот б…
– Простите, а как вас зовут?
– Евгений, – не отрываясь от текста, протянул ему руку новый знакомый.
– А меня Владимир.
– Знаю, – все так же, не отрываясь.
– Ах да, извините.
Тут Женя внезапно оторвался от своей книги и отрешенно уставился в Володю совершенно косыми глазами. К тому же он выпятил нижнюю губу. Теперь он мусолил свой аристократический бакен и задел пальцем очки, которые снова сползли на кончик носа. Наконец он сказал:
– Во-первых, обращайся на «ты». Тебе сколько лет?
– Семнадцать.
– А мне двадцать, – задумчиво обронил Женя, еще пристальнее вглядываясь в Володю, но при этом как будто не видя его, – три.
Снова молчание…
– Двадцать три мне, понял? Называй на «ты»… А во-вторых, как мне эту тварь победить, а?
И снова – молчание, пристальный взгляд косых глаз.
– Так ты не знаешь? – спросил Женя.
– Какую тварь?
– Вот эту, – Женя постучал пальцем по обложке. – Кстати, дай-ка мне твою посмотреть. Нет, ты не думай, я честный: на, смотри мою.
– А зачем ее побеждать?
Женя аж попунцовел от злости.
– Ты школу окончил? – процедил он.
– Да, я в пединституте на первом курсе.
– Молодец. А я в банке аналитиком работаю. Понимаешь?
– Нет.
В голосе Жени послышались истерические нотки.
– Да ты понимаешь, что это полный п…?
– А где ты ее купил? – спросил Володя, указывая на книгу.
– Какая разница… Ты не понял, что ли? Я в банке работаю, а там еще и не таких… – Женя не сходил с визгливого фальцета.
– Хорошо, хорошо. Чем же я могу тебе помочь?
– Не знаю. Я, кажется, все перепробовал… А! Вот что. Бери свою книгу и давай читай вслух.
– Давай. «Не надо читать это вслух. Эта книга для индивидуального чтения». Ой, просят вслух не читать.
– Да уж вижу. А ты продолжай.
– Что продолжать?
– Вслух читать!
– Что? Нет, я не буду. Просят же!
– Кто просит?
– Да это… люди.
– Какие люди?
– Ну… которые книгу написали.
– Да откуда они знали, что ты в эту минуту вслух читать начнешь, а?
– Ну… не знаю. Но я к этому уже как-то… привык.
– Привык? Значит – ты лох? – его новый знакомый опять уставился в Володю.
– Может быть, и лох, – вздохнул тот. – Какая разница.
Женя в тоске смотрел на купола собора.
– Действительно, разницы никакой.
Теперь Женя смотрел только вверх, словно выискивал там подсказку, отчаявшись найти ее на суетной земле.
– Надо же, ничего в голову не лезет… – меланхолично жаловался он небесам. – В конец заглядывал?
Володя не сразу понял, что обращаются к нему.
– Да.
– Ругаются, правда? Вслух читаешь – тоже ругаются, – продолжал он жалобы. – Будущее предсказывают. Ближайшее. Философствуют. Место покупки книги – исчезает… А меня еще и предупредили, что накажут «за склочный нрав»… Никакой зацепки. Одна сплошная х…
– Они мне написали, что это литература будущего.
– Хорошо, что Сервантес этого не слышал, – совсем упавшим голосом проговорил Женя. – Слушай, старина, у меня дел полно. Я, пожалуй, поеду. Если ты не против, давай обменяемся телефонами. Если у тебя какие новости, информируй. Ну и я – аналогично.

Они расстались на кольцевой. Через полчаса Володя был дома. Уже в прихожей его настиг телефонный звонок. Звонил Женя. Голос его дрожал. Он умолял Володю немедленно подъехать к магазину «Детский мир», где его, Женю, держат в заложниках.
– Ты шутишь, Женя? – тихо спросил Володя.
В трубке долго слышен был мат.
– Вовка, ты потом будешь предположения строить, когда тебе мой труп по телевизору покажут, ясно?
– Ясно.
И Володя помчался к «Детскому миру». От метро он перезвонил, и Женя описал ему дорогу. Действительно, в одном из двориков Кузнецкого моста он обнаружил примерно такую картину: Женя стоял посреди двора в обществе какого-то человека кавказской национальности. Тот был вне себя. Он что-то беспрерывно говорил, размахивая руками перед самым носом Жени. Сам Женя абсолютно стеклянным взглядом смотрел на оратора. Он был белее снега. Его бакенбарды покрылись инеем. Увидев Володю, он несколько ожил.
– Привет, Вовка. Спасибо, что приехал. Знакомься, это Ашот. Очень хороший человек.
– Это… он? – недоверчиво спросил Ашот, указывая пальцем на Володю. Он тоже был бледен. Во дворике царил страх.
– Он, он, не сомневайся, – заверил Женя. – Я же говорил – ты его не знаешь. И он тебя не знает. Так что все нормально. Просто кто-то подшутил над тобой…
Тот, кого звали Ашотом, дрожащими руками вынул из своей барсетки тонкую книжку в глянцевой обложке черного цвета и бросил ее на снег к ногам приятелей.
– Я его маму… – не договорил он и выбежал из дворика.
…Снова Володя встретился с безумным взглядом Жени. И вот какой диалог произошел меж ними на этот раз.
– Что все это значит? – спросил Володя.
– Ух! – вращал глазами Женя. – Старик, ты не поверишь!
– Я? Да я теперь в черта в ступе поверю!
– Подожди. Короче, зашел я в дворик, – Женя обвел рукой вокруг, – отлить, а меня этот хачик ждет. Схватил меня за шею. Ох, и перепугался же я… Звони, говорит своему другу Вове, а то живым не выпущу. А у самого руки, ноги и все остальное от страха трясется. Ну ясно, думаю, – без литературы не обошлось. Спрашиваю его, зачем вам, уважаемый, мой друг. Он говорит, не беспокойся, только вот это ему отдам и все. Пришлось звонить.
– А откуда он меня знает?
– Ты что, дурак?
– А, понял. А зачем так сложно?
– Хм… Ты обратил внимание, что эти чокнутые книжки в принципе устраивают людям абсолютно бессмысленный экшн, а?
– Точно. А зачем?
– Меня спрашиваешь? Откуда я знаю. Авангард, черт его дери. Может быть, это борьба с компьютеризацией. А соответственно, и с компьютерными играми. Альтернатива, так сказать. А впрочем, в этом что-то есть.
– В смысле?
– В смысле? Ну, лично я, например, начинаю входить во вкус всей этой бессмыслицы. Особенно меня вставил риск для жизни. Или это страх смерти?
И Женя так дико захохотал, что из одной из дверей вышел охранник и прогнал их из дворика. Подняв с земли книжку, оставленную Ашотом, они смахнули с нее снег и полистали.
– Ха-ха, точно так и есть, они его запугали! А ведь он мне на это намекал, пока мы тебя ждали. Знаешь, чем они его шантажировали? Тем, что, типа, знают все его криминальные дела. Стиль тот же: зайдешь в такой-то дворик, дождешься парня, который зайдет по малой нужде, скажешь, чтоб вызвал друга своего Вову. Ему отдашь книжку и считай, что ты свободен. А иначе… Кстати, здесь вначале страницы вырваны – там, наверное, перечислены его криминалы. Ну, разве не бред?..

Они сидели на гранитной скамье у «Детского мира» и курили.
– Как ты думаешь, это долго продолжаться будет? – спросил Володя.
– Сколько надо, столько и будет, – отрезал Женя. Его глаза смотрели куда-то очень далеко, черт знает как далеко.
– М-м… – задумался Володя. – А давай попробуем дочитать эти книжки до конца.
– Ты что, – встрепенулся Женя, – свою не дочитал?
– Не успел. Не дают ведь!
Женя посмотрел на Володины ботинки. Выглядел он подавленно.
– А я дочитал, – глухо пробормотал он.
– И что там?
– Ничего особенного, – Женя щелкнул окурок. – Последняя строчка такая: «До встречи», а до какой встречи – неизвестно.
– Ага, – кивнул Володя. – А я не дочитал.
– Ну так дочитывай быстрее, – начал закипать Женя.
Володя торопливо достал книгу из-за пазухи. И прочел: «Ну вот и все. The session is over».
– Жень, что такое «The session is over»? – спросил он.
– Ну, типа, сеанс закончен… – честно перевел Женя. Тут до него дошло, и он схватил Володю за плечо. – Что? У тебя конец?
– Кажется, да, – кивнул Володя и прочитал последнюю строчку: «Не кажется, а точно. Это конец, который ты так жаждал узнать. И Жени это тоже касается».
– Женька, слышишь, мы с тобой, похоже, свободны! – сказал он, закрыл книгу и положил ее за пазуху.
«Странно это все как-то… – подумал он. – По идее, я должен был сойти с ума…»
– Слушай, Женя, а нет ли у тебя ощущения, что нас всех кто-то разыгрывает?
На этот вопрос Женя отвечал почему-то с улыбкой Будды. Такой улыбки не видели на Лубянке лет сто.
– Разыгрывает. Хм… Конечно, кажется… Так это же здорово, старик! Это то самое чувство, которое оставляет у читателя хорошая книга. Потому что литература – это игра. Разве нет?
– Тебе видней… – согласился покладистый Володя.

Они спускались в метро. Володя спросил:
– Жень, а ты хотел бы еще такую книжку почитать?
– Ха, – усмехнулся Женя. – Хотел, конечно! Я ведь уже пробовал выяснять, нет ли где такого рода литературки. Говорят – слышали, авангард… А насчет купить – глухо. Везде одно и то же: «Редко бывает». И совсем загадочная фраза: мол, «работаем в режиме»…
– Неопределенности! – радостно выпалил Володя.
Женя опять удостоил его одним из своих проникновенных расфокусированных взглядов.
– А давай ашотовскую книжку тоже дочитаем! – спохватился Володя. – Там же еще пара строк осталась.
Вот они, эти строки:
«Ребятки, сказано ведь вам: The session is over. Over – значит over. Поймите, когда ничто не препятствует закону сохранения энергии, такая тоненькая книжка долго читаться не может. А что вы, в конце концов, хотели за 40 р.?
Так что, Владимир, можешь ложиться на тахту и читать стихи, которые умудрился всучить тебе этот мудак в ларьке. Посмотрим, не хватит ли тебя инсульт на первой странице.
Чао».

Мороз крепко сковал Москву.

18 НОЯБРЯ 2001

I. ТЕРРОРИЗМ

О! Это очень хорошо! Это очень хорошо и правильно – что автобусы уходят в прошлое… А отдавать машину в починку – деяние, безусловно, неразумное и опасное для жизни. Отдал машину в гараж, поехал на автобусе – и попал на тот свет! Вот такая вот паршивая перспектива… Поэтому, если уж отдал машину в гараж, глупец, – НЕМЕДЛЕННО КУПИ ДРУГУЮ!
Такая вереница мыслей пронеслась в то ноябрьское утро в голове Йоси Каплана, скромного тель-авивского дизайнера, когда сидящие вокруг пассажиры вдруг стали как-то странно жестикулировать, пытаясь привлечь внимание водителя автобуса. Сначала Йоси обратил внимание на необычайно бледный вид сидящих вокруг него людей. Потом прочитал в их глазах выражение смертного ужаса. Внутри у него похолодело, свело живот, он вспомнил жену и ребенка…
Проследив взглядом за жестикуляцией, он увидел портфель, лежащий на одном из сидений. «Джизус, – подумал Йоси, – когда же его успели подложить?»
Автобус остановился. На улице стало тихо и пустынно. Ни одной машины. Словно почувствовали… Водитель поднялся со своего кресла, повернулся и пошел в задний конец автобуса – туда, где сидел Йоси. На его мясистом смуглом лице Йоси увидел ту же страшную гримасу, что и у всех тех, кто был рядом.
Водитель краем глаза посмотрел на портфель, и из того немедленно раздалось тиканье – портфель почувствовал, что заметили. Теперь сомнений нет. Осталось секунды три, четыре. Водитель глухим осевшим голосом задал сакраментальный вопрос:
– Чья сумка?
«Почему молчат? Как же это они молчат! Что же это такое!» Йоси огляделся – вокруг одни старики, женщины. Кажется, даже дети… Все смотрят на него, все! Времени нет! Жить…
– Моя!
Тиканье прекратилось. Всеобщий вздох облегчения пронесся по автобусу. Во взгляде водителя Йоси прочел невыразимую благодарность. Тот поспешил назад к своему месту и открыл двери.
Пассажиров как ветром сдуло из автобуса.
Водитель дрожащим голосом говорил по «уоки-токи» и одновременно делал Йоси энергичные жесты руками: бери быстрей портфель и выходи наружу!
Йоси одеревеневшими руками послушно взял портфель и, прижав его к груди, вышел из автобуса. Пустая улица. Вокруг никого. Вон, водитель убегает… И теперь он один во всем мире… с бомбой в руках. Ой, нельзя так думать. Ни о чем не думать! Ни о чем… Не хочется ни о чем думать… Сейчас он упадет в обморок…
Служба по обезвреживанию взрывных устройств уже прибыла. Быстрее нее в Израиле только авиация. Улицу перекрыли на километровое расстояние. Никогда еще Йоси не чувствовал вокруг себя такой тотальной пустоты и отчуждения. Он начинает слабеть, ноги не держат…
К нему подлетает джип. Оттуда выскакивает человек в штатском с лучезарным взглядом. На лице его широкая улыбка.
– Добрый день! – быстро говорит он мягким, вкрадчивым голосом. – Прекрасная погода. Вы отлично выглядите. У вас прекрасный костюм. Он великолепно гармонирует с вашим портфелем.
ЩЕЛЧОК. Действительно прекрасная погода. Костюм великолепно гармонирует с портфелем. От плохого самочувствия не осталось и следа. В службе по обезвреживанию взрывных устройств работают лучшие гипнотизеры.
– Прошу в машину, – приглашает улыбчивый. – Мы подбросим вас. Ни о чем не беспокойтесь. Вам не о чем беспокоиться.
Йоси и так ни о чем не беспокоится. Он садится в джип на заднее сидение. Рядом с ним садится улыбчивый человек. «Поехали!» – командует он водителю, и джип трогается с места.
– Поставьте портфель на колени. Положите на него руки. Расслабьтесь, – говорит он, не сводя взгляда с Йоси.
Тот словно во сне делает то, что ему сказали. Улыбчивый, смотря на Йоси, бросает водителю:
– Проверь, свободна ли дорога у свалки.
Водитель связывается с кем-то по рации.
– Свободна, – докладывает он.
– Передай, что мы в пути, – говорит улыбчивый.
– Слушаюсь.
– В этом портфеле вы везете очень важные документы, не так ли? – снова обращается улыбчивый к Йоси. – Поэтому нужно обращаться с портфелем очень осторожно…
Джип выехал на центральное шоссе и влился в бесконечный поток машин. Проехав в нем пару километров, он свернул на небольшое шоссе в южном направлении. Теперь с обеих сторон проносились поля, мелькали белые пятна поселений и городков.
Через четверть часа вдали показались гигантские холмы свалки. Проходившая рядом со свалкой дорога была совершенно пуста, если не считать полицейского заграждения на въезде.
– Разгон, – приказал улыбчивый.
– Есть разгон, – отозвался водитель. – Полная готовность! – сказал он по рации. – Берем разгон!
Джип набирал скорость. Окно было открыто. Они неслись вдоль свалки. Внезапно улыбчивый выхватил у Йоси портфель и швырнул его в окно в сторону свалки.
– Гони! – закричал он водителю.
…Позади них раздался взрыв. Джип затормозил. ЩЕЛЧОК.
– Где я? – спросил Йоси.
– Около свалки, – устало ответил улыбчивый. От его улыбки не осталось и следа. Зато она появилась на лице водителя. Он остановил машину и обернулся.
– Ты гений, Амнон! Гений! – заорал он.
– Прекрати, Эли, – тихо ответил Амнон. – Дай рацию.
– Все в порядке. Мы закончили. Отбой, – передал он и повернулся к Йоси. – Амнон Коэн, капитан службы по обезвреживанию взрывных устройств, Центральный округ. Благодарю вас за сотрудничество, – он вытащил сигарету. – Прошу извинить меня за то, что вынужден был ввести вас на некоторое время в состояние гипнотического транса. Это было сделано в целях спасения вашей жизни и жизни других людей.
Память постепенно возвращалась к Йоси. Он вспомнил автобус, ужас в глазах людей…
– Вы загипнотизировали меня, чтобы портфель чувствовал, что я его хозяин? – догадался Йоси.
– Правильно. А то бы он взорвался. А я этого не люблю, – пошутил капитан.
– Йоси Каплан, – с опозданием представился Йоси, – дизайнер.
– Очень приятно, – пожал ему руку капитан. – Вы герой, Йоси. Я горжусь вами. Не назовись вы хозяином портфеля – погибли бы люди. Вами все теперь гордятся, – устало сказал он и вылез из джипа.
Его волосы были седы. Во рту дымилась сигарета. Со всех сторон его обступили полицейские, с восхищением глядевшие на него. Сам он давно привык к тому, что для всех он – герой.

II. ЛЕКАРСТВО

…После продолжительных поздравлений, извинений, медицинского осмотра, дачи показаний Йоси доставили домой, в Тель-Авив. Он попросил довезти его до центра.
«Красота какая!» – отметил его дизайнерский мозг, когда Йоси вылез из машины.
У Йоси были друзья иностранцы, которые утверждали, что толпы красивее, чем в Тель-Авиве, они не видели больше нигде в мире. Амстердам и Прага не считаются – там толпы туристов со всего мира. А здесь свои – и такие разные!
Тель-Авив прекрасен в ноябре. Счастливцев, которые имеют время и силы обращать внимание на запахи и цвета, не мучают мысли о необходимости поездок за границу. «Чем у нас хуже? – удивляются они. – Да чего там! Еще и получше, чем много где!» Когда гуляешь по тель-авивским улицам, часто кажется, что вот сейчас завернешь за угол – и увидишь цветущую сакуру или распустившийся лотос. Такого ощущения никогда не возникает даже в Иерусалиме, где этого добра навалом.
Но Йоси было сейчас не до прогулок. Чувствовал он себя прескверно. А ему еще нужно было на работу.
Он поймал такси.
– На Биржу, – сказал он водителю.
Они тронулись. Мимо них поехали бесконечной вереницей тель-авивские кафе. Из динамиков раздавалась популярная песня. «…кажется, наше поколение и в самом деле ничего не волнует…» Таксист посмотрел на Йоси в переднее зеркальце и спросил:
– Вы слышали? Сегодня опять пытались автобус взорвать! На соседней улице, – он махнул рукой в сторону окошка.
– Да, слышал, – отозвался Йоси.
«…Вспомни, что ди-джей – это не имя…»
– И опять с помощью новой бомбы! – продолжал таксист. – Знаете, которая реагирует на хозяина, что-то в этом духе.
– Да, – отзвался Йоси.
«…Круглыми днями сидеть в кафешках…» Такси выскочило на мост, связывающий Биржу с остальным Тель-Авивом.
– Какой-то человек объявил, что сумка его! – чуть не кричал таксист. – Вот молодец! Просто герой! Я бы не смог! Вообще, кошмар какой-то с этими… с новыми… как их… техно… логиями. Не знаешь, что в следующий раз придумают! Невозможно жить стало. Бомбы, да тут еще кризис… Бедная страна. Нас убивают, и мы себя убиваем! Разве нет? – Таксист стал припоминать все: – Да еще машины крадут! Израиль по числу ворованных машин на первом месте в мире! У меня уже две украли! Или вот, например… вы знаете, что уже тридцать процентов населения Тель-Авива – вампиры? Почти вся молодежь.
– Тридцать? – не поверил Йоси.
– Да, да! Тридцать! – закивал изо всех сил темпераментный таксист. – И их количество растет! Кровь нынче самый ходовой товар. На Бирже доноры на каждом шагу стоят. Я туда все время кого-то вожу… Или, например, на любой вечеринке вам первым делом предложат крови попить…
– Да, это точно… – согласился Йоси.
…Такси въехало в район небоскребов. Это и была «Биржа». Деловой центр города. Здесь сосуществовали два мира. Дневной мир офисов и фирм и ночной мир злачных мест и полулегальных заведений.
Йоси вышел из такси. Во время поездки ему стало еще хуже. Тошнило, раскалывалась голова. «Да, – подумал он, поглядев по сторонам, – без этого мне не обойтись. Иначе просто работать не смогу…»
К нему подошел смуглый человек, похожий на обезьяну.
– Не желаете? – спросил он у Йоси.
«Сутенер. Фу, какая гадость. Никогда бы не подумал, что воспользуюсь их услугами. Одно дело вечеринка, но здесь… Однако делать нечего…»
– Стерильно? – спросил Йоси.
– Что? – вспыхнул сутенер. – Да у меня здесь полстраны бывает!
– Ну, хорошо… – сказал Йоси.
Сутенер повел Йоси за собой. Они вошли на стоянку машин.
– Вон за тем сараем, – показал ему сутенер.
Йоси завернул за сарай. Там стояло несколько бледных существ изможденного вида с черными кругами под глазами.
«Фу, гадость какая…» – подумал Йоси.
Он выбрал самого приличного на вид донора и подошел к нему ближе. Тот покорно наклонил голову. Йоси протер ему шею проспиртованной салфеткой, которую дал ему сутенер. После чего укусил шею и стал пить горячую горькую жидкость. Вместе с ней к Йоси стали прибывать силы. В голове прояснилось, по всему телу прошел приятный зуд. ОН СЛЕГКА ЗАСТОНАЛ.
Насытившись, он высвободил шею худого существа и вытер губы платочком. «СПАСИБО», – сказал он и вышел из-за сарая.
– Ну, как? – спросил его сутенер.
– ХОРОШО, – хрипло сказал Йоси и вручил ему деньги. Семьдесят шекелей. Дороговато.
Выйдя со стоянки машин, он закурил сигарету.
«ХОРОШО…» ДА, ИНОГДА ЭТО ПРОСТО НЕОБХОДИМО, И НИЧЕГО С ЭТИМ НЕ ПОДЕЛАЕШЬ, И ВСЕ ЭТО ПРЕКРАСНО ЗНАЮТ…
Он вспомнил одну свою знакомую, учительницу младших классов, которая любит поговорить на эту тему. Его смешили ее псевдооткровения. «Я, – говорила она, – пробовала пару раз. Ничего интересного. Я в этом для себя ничего не нашла. Не мое…»
ВРЕТ. СУДЯ ПО ТОМУ, КАК ОНА ВЫГЛЯДИТ, – ОНА БЕЗ ЭТОГО ЖИТЬ НЕ МОЖЕТ… ПОЧЕМУ МЕНЯ ОКРУЖАЮТ ЛИЦЕМЕРЫ? ИНОГДА ВОЗНИКАЕТ НЕУЮТНОЕ ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО НАШ МИР ПОСТРОЕН НА ЛЖИ, И ЕСЛИ ЛЮДИ ПЕРЕСТАНУТ ВРАТЬ, ТО ОН РАЗВАЛИТСЯ. ДА ЧТО ТАМ ОЩУЩЕНИЕ – ТАК ОНО И ЕСТЬ…
Йоси присел на каменную скамейку у входа в один из небоскребов и глубоко вздохнул. Перед его мысленным взором проносились вихрем картины, как всегда бывает после хорошей порции крови…
ЮЖНЫЕ РАЙОНЫ ТЕЛЬ-АВИВА. ХУДЫЕ ЛЮДИ С ТОНКИМИ ГУБАМИ, С НАПУДРЕННЫМИ ЛИЦАМИ, ПОХОЖИЕ НА ГИГАНТСКИХ ОЖИВШИХ КУКОЛ ИЗ ФИЛЬМА УЖАСОВ. ДОНОРЫ… БОЛЬШИНСТВО ДАЖЕ И НЕ ПОДОЗРЕВАЕТ…
БОЖЕ, КАК МНОГО, ОКАЗЫВАЕТСЯ, СУЩЕСТВУЕТ СПОСОБОВ ВЫКАЧАТЬ У ЧЕЛОВЕКА КРОВЬ…
ЦЕНТР ТЕЛЬ-АВИВА. БОГЕМА. МОЛОДЫЕ ЛЮДИ С ПЛЫВУЩЕЙ ПОХОДКОЙ, ОГРОМНЫМИ ЗРАЧКАМИ, ИСКУССТВЕННЫМИ ЗУБАМИ, ЗЛОВЕЩЕЙ УЛЫБКОЙ… ЭТИМ УЖЕ НИЧЕГО КРОМЕ КРОВИ НЕ НУЖНО…
УЕХАТЬ В КАКОЙ-НИБУДЬ КИББУЦ И ЗАБЫТЬ…
Чуть отпустило. Приход закончился. «Уф…» Йоси посмотрел на часы. Ого, уже полпятого. В Иерусалим он сегодня не успеет… Йоси вынул из кармана пиджака свой мобильный телефон и набрал номер отца.

III. БОГ

– Алло… Йоселе! Здравствуй. Опять не можешь приехать… Опять внезапный заказ, как я понимаю. Очень жаль. Мама приготовила праздничный ужин…
– Привет, папа. Что поделать, ты, как всегда, прав. Внезапный заказ (как хорошо, что они не смотрят телевизор, и им еще не рассказали). Зато я жив-здоров.
– Только не говори мне, что твоей жизни угрожали террористы (проницательность отца иногда просто пугала его, хотя он мог бы уже и привыкнуть). Я думаю, ты приедешь после субботы – в понедельник, скорее всего.
– Точно. Этот понедельник у меня свободен. Откуда ты знаешь!
– Как откуда! Ты же мой сын! Это хорошо, что ты наконец приедешь. А то недавно смотрели фотографии, а твой брат, маленький Давид, показывает на тебя и спрашивает: «Папа, кто это?» Теперь над ним остальные смеются. А я хотел его наказать…
– Поцелуй его. И всех остальных.
– Всех – сил не хватит. Йоселе, мы очень беспокоимся за тебя. Ты столько лет живешь в этом ужасном городе… Я не понимаю, зачем тебе это нужно. Неужели ты еще не устал от всей этой мерзости! В любом случае, я прошу тебя, – пей только воду. Вода – жизнь. Вода, а не кровь.
– Папа, в Иерусалиме – то же самое, поверь.
– Я знаю.
– Нет, ты только ничего такого не подумай! Иерусалим – прекрасный город.
– Сынок, ты не Давид-псалмопевец, чтобы называть Иерусалим прекрасным. Ни ты, ни я в этом ничего не понимаем.
– Угм… Во всяком случае, я очень люблю Иерусалим. Там воздух пропитан витаминами. Там все грешники праведные. Я знаю. Ценю. Наверное, даже восхищаюсь. Но жить в нем не могу.
– Почему?
– Тошнит.
– Ага… ну… понимаю. Честно говоря, меня иногда тоже. Но в нашем районе немного легче. Знаешь, что у нас тут творится? Ну, например, вечером в пятницу неизменно ломается линия электропередач. На мой взгляд – это чрезмерно. Но не мне судить об этом.
– Что же, вы всю субботу в темноте сидите?
– Мы не страдаем. К тому же… как бы это тебе объяснить… такие вещи не могут не воодушевить. Не знаю, можно ли это назвать чудом, но то, что это знак свыше, – у меня сомнений нет.
– У меня, в общем, тоже.
– Мы живем в очень важное время! Знаки видны во всем. Ты же сам видишь, как все обострилось. Посмотри вокруг – вампиры, гермафродиты, призраки. Эти ужасные бомбы…
– Папа, у меня все в порядке! И вообще, все нормально, ничего страшного не происходит.
– Я надеюсь, сынок… Я достал для тебя Тору. Я дам ее тебе, обещай мне иногда ее читать.
– Папа, сколько раз я брал у тебя Тору! Ты же знаешь – она пропадает в пятницу вечером. Просто исчезает. Не может в светском доме в субботу находиться – боится быть оскверненной.
– Нет, нет. На этот раз я достал тебе Тору старого издания. Она не пропадет. Она терпеливая.
– Хорошо, папа. Тогда до понедельника…

IV. РАБОТА

«…Действительно – я слишком давно живу в этом Тель-Авиве. Я совсем уже превратился в этого… как это… самовлюбленного… непуганого… идиота. Я даже думаю на тель-авивской фене. Все это не лишено очарования, – но не пришло ли время ли всерьез задуматься о переезде?..»
Йоси поднялся на четырнадцатый этаж. Вышел из лифта в холл и подошел к стеклянной двери с матовым покрытием и надписью «ИСРАЛАБ». Нажал кнопку звонка.
– Кто это? – спросили через радиофон.
– Каплан, – ответил Йоси.
Дверь пискнула и открылась, и Йоси вошел внутрь. В коридоре, в котором он оказался, преобладали пастельные тона. На стенах висели дорогие репродукции картин. В пол были вмонтированы лампочки. Голубой ковролин.
Пройдя несколько дверей, Йоси остановился у той, где было написано «А. ФРИДМАН – ГЕН. ДИР.», и постучал.
Дверь открылась.
– Привет, Йоси, – сказал Фридман, подавая ему руку.
– Привет, Ави, – сказал Йоси, пожимая руку.
– Проходи.
Йоси вошел в кабинет генерального директора. Посредине кабинета стояли стол и кресло совершенно невероятной формы и расцветки. На столе стоял огромный компьютер. Вид, открывшийся Йоси, напоминал скорее одну из комнат космического корабля из далекого будущего – как его себе представляют художники фантастических фильмов. Подобным дизайном славятся хай-тековские фирмы. «ИСРАЛАБ» была среди них одной из самых преуспевающих…
– Ты уверен, что это хорошая идея? – спросил Йоси.
– Какая? – не понял Фридман.
– Что я пришел прямо к тебе на работу. Не лучше ли было, как обычно, на дом?
– Ерунда. В это время здесь никого не бывает, а у меня работы полно, я отсюда последние дни не вылезаю. Кофе, чай?
– Чай с лимоном есть?
– Конечно. Может быть, заказать пиццу?
– Нет, не нужно.
Пока Фридман заваривал чай, Йоси рассматривал его. Тот был солидным полноватым мужчиной лет пятидесяти, с седыми кудрями и седыми же щегольскими усами. Он являл собой мужественный, даже несколько брутальный тип. Четкие движения, весомость жестов, одышка. Так и должен выглядеть израильский бизнесмен старой закалки, – с удовольствием резюмировал свои наблюдения Йоси.
– Давно за границей не был? – вдруг спросил Фридман из закутка, где он колдовал над чаем.
– Года два, – ответил Йоси.
– Ты что – с ума сошел? – удивился Фридман.
– Да понимаешь… у меня ребенок болел.
– Ай-яй-яй! – покачал головой Фридман. – Но сейчас-то все нормально?
– Да, вроде бы. Все слава Богу.
За окном открывалась дивная панорама. Весь Тель-Авив лежал перед ними, как на ладони. Вдалеке виднелась полоска моря. Йоси вспомнил, что в одной русской книжке читал, как тьма пришла в Иерусалим со стороны Средиземного моря. «Это она отсюда пришла… красиво сказано. Даже жаль, что такого не бывает на самом деле…» – подумал он.
– …Советую съездить в Амстердам, – рассказывал Фридман. – Мой приятель недавно вернулся. Довольный, как слон. Знаешь, что он рассказывает? В Голландии, ты знаешь, все разрешено. Так вот, по улицам бродят вампиры, настоящие, как в кино, с клыками, желтыми глазами, пергаментной кожей. И с огромными солнечными зонтиками, потому что лучи их жгут. Красота! А по вечерам даже летающих можно увидеть. Сначала, говорит, очень страшно, потом привыкаешь. Там все-таки Европа – все, даже вампиры, законопослушные, безобидные. Мой приятель только и делал, что кровь пил, – этого добра там сколько угодно, в любом кафе, любого сорта. Он говорит, после двух таких дней можно свободно спать вниз головой – сны снятся очень забавные. Психоделика. В общем, ему очень понравилось. Только, говорит, долго так невозможно. Два-три дня максимум, потом необратимые явления начинаются…
– Интересно. – Йоси выдержал паузу. – Зачем же ты меня пригласил?
Фридман вмиг сделался угрюмым.
– Мне что-то нелегко последнее время, – сказал он.
– Что такое? – насторожился Йоси.
– Бесполость, – жалобно сказал Фридман, – у меня… ну… проступает.
– Разве? – удивился Йоси. – Я ничего не заметил… Хм. Выглядишь ты неплохо. Уверен, твоему внешнему виду завидует не один программист «ИСРАЛАБа».
– Да… – кивнул Фридман. – Некоторые женщины оказывают знаки внимания… Это все так. Но, понимаешь, последнее время я заметил, что не могу себя контролировать. Забываюсь. Недавно сидел в кабинете, замечтался о чем-то, случайно взглянул в зеркало на себя – чистый гермафродит. Если бы кто-нибудь в этот момент вошел – конец. И вообще, посреди рабочего дня мысли не те в голову лезут, настроение какое-то… не то. Раньше такого не случалось. Может быть, старею?
Пока Фридман говорил, морщины на его лице, придававшие ему столь мужественный вид, совершенно разгладились, глаза обрели сходство с пуговицами, жестикуляция стала игрушечной. Перед Йоси сидела живая кукла.
– Эй, эй, Ави, – крикнул на него Йоси, – соберись! Не сходи с ума!
– Ой, прости.
Фридман вновь обрел мужскую форму.
– Ты гормональные лекарства пьешь? – спросил Йоси.
– Разумеется!
– А ну-ка! Немножко армрестлинга.
Они облокотились на стол и сцепились руками. Через две минуты, в течение которых в кабинете раздавалось тяжелое пыхтенье, Йосина рука была придавлена могучей дланью Фридмана.
– Молодец, – похвалил Йоси и врезал Фридмана ладонью по плечу. – Ответить.
Фридман хлопнул Йоси по плечу. Оба довольно рассмеялись.
– Ну, чем не мужик! – весело сказал Йоси. Потом задумался и спросил: – Выполняешь упражнения по психотренингу?
– В общем, да.
– На женщин на улице оглядываешься?
– Вообще-то я в основном на машине езжу. Но если выхожу гулять – оглядываюсь.
– Часто? Все время? Помнишь, я тебе говорил – так часто, чтоб тебе это жить мешало?
– Стараюсь. Мешает.
– Улыбаешься при этом?
– Ой. Это я, кажется, забываю.
– Нужно улыбаться, Ави. Причем глупо улыбаться. Мы учили. Ты же ближневосточный сексуально озабоченный мужчина… Дальше. Над суровым взглядом работаешь?
– Немного.
– Не немного, а каждый день полчаса перед зеркалом. Что там у нас еще… Кстати, я подобрал тебе новые мужские дезодоранты. Кое-какую правильную одежду. У меня появилась пара идей по поводу твоего имиджа. Думаю, мне имеет смысл подъехать в субботу к тебе домой. Поработать.
– Что бы я без тебя делал, Йоси!
– Ничего, – Йоси опять задумался. Вдруг он щелкнул пальцами. – Я знаю, почему это у тебя! А ну-ка, говори, переобщался со своими?
Фридман замахал на него руками.
– Ну да, да, угадал! Друзья из театра…
– Из «Андроса»? – ткнул в него пальцем Йоси.
– Да, да… С гастролей из Германии вернулись, позвонили… Театр в новое здание переезжает, в Яффу… Звали на новоселье… Я не выдержал…
– Угм… – голос Йоси потеплел. – Ты знаешь, я был на их последнем спектакле… Слушай, я должен тебе сказать – это потрясающе!
– Правда? – улыбнулся Фридман.
– Я не могу понять, – стал рассуждать Йоси, – почему именно бесполое искусство самое… одухотворенное… Вот я, например, не видел ничего более утонченного, чем гермафродитские театры… Хм.
– О! Еще бы, – отозвался Фридман. – Гермафродиты – великие эстеты! Это от боли.
– Что ты говоришь? – удивился Йоси. – Какой боли?
– Не притворяйся, что не понимаешь… Боли – так много! Явно больше чем надо. Эстетика боли – самая… даже не знаю, как сказать… пронзительная! И еще. Нет большей гармонии, чем в одиночестве! А кто более одинок в этом мире, чем гермафродиты, а?
– Вот это да… – круглыми от изумления глазами смотрел Йоси на своего умного друга. А потом его голос опять посуровел: – М-м… Ави, послушай… Ведь я тебе говорил – кроме отпусков, общение со своими свести к минимуму. Ты видишь, чем это заканчивается?
– Да, я знаю, – Фридман утер слезу. – Боже, как мне иногда бывает тяжело, – ты себе не представляешь! Гермафродитов у нас семьдесят тысяч человек, и почти все живут в Тель-Авиве, и отлично живут, никто не прячется… Почему я не пошел работать на телевидение или в театр! Там практически все – наши. Мафия. Ха-ха… Посмотри – лучшие парикмахеры, дизайнеры – все наши. Люди предпочитают к бесполым массажистам ходить, ты уж мне поверь.
– Да, я знаю. Но – ты сам выбрал.
– Но что я могу поделать! Не могу я, не могу без всей этой электроники, без этой фирмы! Ведь я все-таки технарь, Йоси, и никуда от этого не деться! Я с детства этим занимаюсь! Что же я могу поделать, если все они такие консервативные!
– Да, Ави, поделать нечего. Технократы консервативны. Но ты молодец, Ави, ты держишься хорошо.
– Нужно было в Сан-Франциско переезжать. Самый бесполый город в мире. Почему я этого не сделал?
– Потому что ты патриот, Ави… Ну так что, договорились? В субботу я у тебя. Кстати, как там твоя «жена»?
– Ох. Недешево она мне обходится!
– Ха-ха! Ави, обычным людям жены зачастую тоже недешево обходятся! Скажи ей, чтобы в субботу тоже была у тебя, мне ее необходимо проинструктировать…
«Надо же! – думал Йоси по дороге домой. – И это боевой офицер, герой Войны Судного дня! Хм… Как же быстро все меняется в нашем мире!»

V. ДОМ

Он вышел из такси на одной из уютных, утопающих в зелени и цветах улочек северного Тель-Авива – и его ослепили бессчетные его собственные отражения в окнах машин, вереницей стоявших вдоль бордюра. Йоси зажмурился.
Перешагнув через наглых кошек, осторожно обойдя зеленый пластмассовый мусорный ящик, он вошел в подъезд. Поднялся на второй этаж, позвонил в дверь. Ему открыла его молодая жена. Йоси обнял и поцеловал ее.
– Как дела? – спросил он.
– Нормально.
– Как Шай?
– Нормально. Спит.
– На велосипеде катался?
Она кивнула. Он внимательно посмотрел на нее.
– Ты почему такая грустная? Опять этот дух заявился?
Она снова кивнула.
– О Боже! – застонал он. – Шай его видел?
Она отрицательно замотала головой. Йоси тяжело вздохнул.
– Где он? – спросил он.
– На кухне.
– Меня ждет?
Снова кивок. Йоси обнял жену.
– Я люблю тебя, – прошептал он.
– Я тебя тоже.
Йоси вошел на кухню. Здесь под люстрой висело мутное облако, в очертаниях которого угадывался человеческий силуэт. При виде Йоси облако зашевелилось.
– Привет, дедушка, – прогундосило облако.
– Привет, – усталым голосом сказал Йоси и сел на табурет. – Ты опять за старое?
– Не валяй дурака, – ответило облако. – Я тебя так просто не оставлю.
Йоси внимательно посмотрел на облако.
– А ты уверен, что я твой дед? – спросил он. – Может быть, ты все-таки ошибаешься?
– Что? Ты с ума сошел! – обиделось облако. – Я – дух! А духи в таких вещах не ошибаются. Так что ты – мой дед, не сомневайся. А вот твоя жена, вот она – не моя бабушка! Нет!
– И ты уверен, – тихо спросил Йоси, – что та женщина, которую ты притащил в мой дом, – твоя бабушка?
– Уверен. И я тебя не оставлю в покое, пока она не зачнет моего отца.
– А когда зачнет, – оставишь?
– Я же обещал. А слово духа – закон.
– Вот ты говоришь, – продолжал Йоси, – что она – твоя бабушка. А почему же у меня ничего с ней не получается?
– Потому что ты не любишь мою бабушку! – злым голосом пробубнило облако. – А любишь Дафну. Но это ничего. Дафна купила «Виагру», – радостно сообщил дух.
– Что? – задохнулся Йоси. – Дафна! – позвал он.
На кухню вошла жена Йоси. При виде духа она поежилась.
– Дафна! Ты купила «Виагру»? – спросил Йоси.
Жена закивала. Йоси молча смотрел на нее.
– Угу. Понятно, – еле слышно пробормотал он. Потом обхватил голову руками и простонал: – И откуда вы только беретесь!
– Духи нерожденных людей, – немедленно отозвалось облако, – появились на земле из-за демографического дисбаланса, поразившего некоторые части планеты…
– Замолчи!.. – махнул на него Йоси. – Хорошо. Я пойду. Только я очень тебя прошу – исчезни отсюда, не виси у меня на кухне, видеть тебя не могу!
– Фу. Не очень-то ты любезен со своим внуком!
– Что! Ах вот как! Когда родишься – обещаю, извинюсь! А теперь – уходи. Ну пожалуйста.
Облако исчезло. Йоси посмотрел на жену.
– Дафна, она дома? – спросил он.
– Да.
– Бедная женщина. Этот мой внук совершенно ее запугал. Хорошо – хоть она не семейная… м-м… Она в спальне?
– Да, дорогой.
Йоси захотелось плакать от тоски и безнадежности.
– Дафна… Я не могу.
Жена поставила перед ним «Виагру».
– Выпей.
– «Виагра»! Боже мой! Но почему!.. Но это ужас, Дафна!
– Дорогой, только от тебя зависит, сколько этот ужас будет продолжаться.
– Да, да, ты права… Я пойду…
– Выпей и иди.
– Я постараюсь побыстрее. Я скоро приду. Прости меня.
– Ну что ты, глупый. Я все понимаю. Я подожду тебя здесь.
Йоси обнял жену и вышел в коридор. Открыв дверь спальни, он глубоко вздохнул. И вошел внутрь.

: ЯКОВ ПЯТИГОРСКИЙ родился в 1969 г. в Москве. В 1988 г. приехал в Израиль. Учился в Иерусалимском университете на факультете информатики. В 1997-2000 гг. жил в Европе во Франции (где начал писать прозу), России, Чехии и др. Ныне живет в Иерусалиме. Первая журнальная публикация.

                Моим соратникам по борьбе с зимой

Ледоход. отчаяние моего друга К.

Вольная душа моего друга К.
Пришла ко мне и просит чаю:

– чаю? – говорю я и открываю окно.
– чаю, – говорит она и садится в кресло.

Беспокойная душа моего друга К.
примчалась и умоляет о глотке:

– чаю? – удивляюсь я и достаю бокалы.
– чаю! – настаивает она и пуляет в меня зелёной ещё – ибо март – черёмухой.

Сонные глаза моего друга К.
Приплелись, разбудили меня среди ночи и требуют:

– ЧАЮ? – недоумеваю я.
– чаю… – чуть не плачут они…
не плачут они…
плачут они…
они…
не они…

ХУЙ РАЗБЕРЁШЬ
Да и какая черёмуха в марте –
Вечно с другом моим К. происходят дурацкие истории…

* * *

мой друг К. вернулся с юга
постучался в окно
виновато улыбнулся

уронил чемодан
чихнул

пожал мне руку, сказал: скучал,
сказал, что чайки, приплёл малину,
хотя какая, скажи на милость,
малина в море – сплошная галька,
опять же рыбы, медузы, крабы,
холодный завтрак в пансионате,
ходил по пирсу, мусолил рифмы,
и вот – вернулся
улыбнулся виновато
чемодан уронил
чих лун, и насморк,
и шёпот звёзд
и другу моему К. пора домой к жене и детям,
не просто так же он вернулся
с юга,
чёрт возьми…

* * *

Как странно – снова пять часов утра,
а я и не заметил за делами,
за письмами, за книгами и за
за сигаретой, за второй, за третьей,
и за диваном, о котором я
весь вечер вспоминал и даже слышал
как будто скрип – пружин? паркета? ставен?
За телефоном – научив его
прикидываться тем или иным
своим приятелем давнишним,
я не учёл возможность переезда
туда, где ни столбов ни проводов,

где только снег – а я не видел снега
вот уж три года как, и «пять утра»
безжалостно, почти как vita brevis
и даже хуже, ибо – много раз.

И только мысль о том, что друг мой К.
сейчас вот так же посмотрел в окошко
и удивился: светлый цвет небес,
и где же звёзды? – их уже не видно.

* * *

от нас: от меня и от моего друга К. – ушла жена.
И мы сожрали весь запас лимонов,
смягчая тяжесть – по утру – похмелья.

Потом… потом она к нему вернулась,
взяла авоську и сдала бутылки,
все те бутылки… да, все те, на дне

которых мы…

* * *

порой у друга моего, у К., весьма бывают странные идеи.
Вот скажем, Беломор курить без фильтра.

– послушай, друг мой, он и так без фильтра!
И огорчённый умолкает он:

К чему слова, когда на небе звёзды
К чему они, когда и так понятно,

Что сделать то, что сделанно уже,
Но не тобой, порою веселее:

Переиначить сделанное так,
Чтоб имя действия утратил сей поступок.

Об том же нам кричал и мудрый Ш.
Но мы, но мы… мы заняты ДЕЛАМИ.

* * *

вчера мои черновики взбесились
и все тетради. начался галдёж,
плевки, мычанье, хлопанье дверей,
свист, гам, комочки жёваной бумаги,
погнув с десяток вилок и ножей,
поотрубали ножки у рояля
и обезглавили домашнего кота,
что третий год пылился под кроватью,
жрал за троих и звался парамон,
мамон и парацельс одновременно,
хотя не звался собственно никак,
поскольку ни на что не отвлекался.
Любимый олеандр был под угрозой!
Но тут звонок – явился друг мой, К.
И носовым платком фантастической не-белизны
Протёр свои
Очки
Для чтенья.

* * *

я третий век мну в пальцах сигарету
и мне неймётся всё – где друг мой К.?
он вышел раздобыть огня и сгинул,
пропал, исчез, свалился под трамвай?
Женился и купил эрдельтерьера?
Вступил в отряд, побрился, переехал
В другой район, нашарил под кроватью
Когда-то недописанный роман
И зачитался? Делал бутерброд,
В окошко загляделся и застыл
С ножом в руке, за сойкой наблюдая?
Упиздовал искать цивилизаций
На Марсе или даже много дальше?

МНЕ ВСЁ РАВНО – МНЕ ХОЧЕТСЯ КУРИТЬ!

* * *

МОЙ ДРУГ К. ВЛЮБЛЁН
В ТУ ДЕВУШКУ, КОТОРУЮ КОГДА-ТО
МЫ ВМЕСТЕ ИЗВОДИЛИ, ИЗВОДИЛИ,
И ИЗВЕЛИ – А ОН ЕЩЁ ВЛЮБЛЁН.

* * *

слякоть, метро, запах бензина,
свежая зелень из магазина,
гнусные бабы внутри лимузина,
старая дева закройщица зина,
в банке с землёй росток апельсина,
непокорённая кем-то вершина,
и покорённая кем-то вершина,
для стрижки газонов чудо-машина,
для чистки перронов чудо-машина,
тащит вагоны чудо-машина,
пишет законы,
учит законы,
соблюдает законы,
преступает законы,
плюёт на законы,
хуй кладёт на законы,
и на машины,
и на апельсины,
и на вершины – на обе вершины!
на зину и на начальника зины,
того, что катает баб в лимузине –

и в магазин и из магазина,
покуда достанет в баке бензина

так друг мой К. мрачно подшучивает иногда надо всеми, кто раскрывает рот в ожидании чуда, хотя и сам он порой…

* * *

слякоть, метро, запах, отсутствие времени…
«не сидите на ступенях эскалатора»
обрывок разговора, заеденный куском мокрого неба,
запитый колонной дорической,
каплей тяжёлой по лбу,
и вот ты уже в электричке,
ломаешь спички,
пренебрегая зажигалкой
и вообще пренебрегая
потому что решил, что тебе идёт
по ступенькам вниз-вниз-вниз-хлоп!-стоп!
Снова цвета поменялись местами с цветами.
Что делать? Бежать? Под одеяло спрятаться?
Залечь…
А в это время в пустом вагоне, час назад миновавшем конечную станцию,
Плюща нос о пыльное стекло, пожирая глазами родной пейзаж, мой друг К. возвращался домой…

* * *

недавно, восемь месяцев назад,
у друга К. случился день рожденья,
а я его почти и не поздравил,
так, утром встав, подумал про себя:

будь счастлив, К., мой друг, мой самый самый,
мой К., мой друг, мой друг мой самый, К.,
будь счастлив, друг мой К., будь, друг мой К., будь счастлив,
будь К., будь друг, К., друг мой, счастлив будь!

: ЕЛЕНА КРАЙЦБЕРГ приехала из Кишинева в 1992 году. Училась в Еврейском университете в Иерусалиме на отделении фармацевтики. Первая журнальная публикация.

Антипатичное зимнее утро, а я, мятежный, на островке, посреди бурного моря дорожного движения Алленби – Бен-Иегуды. Потому что я только встал, потому что я, как обычно, опаздываю на урок, потому что у моей куртки толстая кожа, я типа слеповат к слепому, что стоит рядом, с палкой, в очках и с видом «помоги мне, сердце гибнет». То, что он пытается у меня выяснить, – это где тут есть автобус до автовокзала.
– Там.
Моя рука уже была в воздухе.
– На другой стороне.
Больше этого я ничего делать не собирался. Если он досюда допер, значит, он свой стаж по переходу улиц накопил.
И все-таки что-то меня остановило. То, что он застрял на месте после того, как загорелся зеленый свет, заставило и меня, как зеленого, предложить:
– Идем. Мне все равно в ту сторону.
Хотя мне было совсем в другую, и я факт опаздывал.
Ниже меня на голову. Я тронул его за талию, кончиками пальцев, совершенно символически – типа смягчить символичность покровительственного акта.
Потом, господи-спаси-и-по-малой, прошел с ним еще несколько метров до вывески четвертого автобуса, под которой я и собирался его высадить в компании двух мусорных бачков, лопающихся от изобилия, потому что мусорщики опять бастуют, занести его в каталог моих добрых деяний под титлом «Слепой» и слинять. Не дополняя палитру своих мемуаров точным оттенком его бесформенного джемпера, красноты после бритья, процентами седины в его густой шевелюре и тр. пр.
Сколько ему было? Поди знай. Минимум сорок. Но, может, он так выглядит, потому что никогда типа не стоит перед зеркалом.
Не киношный слепой – с изнеженными руками и пианистическими пальчиками; не спортивный слепой с пособием от армии, лабрадором и бронзовой медалью за стометровку на спине на Олимпиаде инвалидов; и не литературный слепой – надменный, видящий невидимое; не Тиресий и не Борхес. Просто слепой. Такой, каких переводят через дорогу в младших классах. Когда врут, почему опоздали.
Я свое дело сделал.

И вдруг сухой хриплый голосок:
– Скажи, может, ты знаешь, где здесь заведение?
– Заведение?
Первым мне скакнуло в голову учебное заведение.
– Трах!
Словно воздушным молотом пристукнул. Счастье еще, что он не видел – я за него покраснел и, видно, замолчал, так он типа почувствовал необходимость распространиться. Самым непринужденным образом поведал, как он специально приехал из Рамлы в Тель-Авив, там говорят, что тут самое то, девочки на уровне, русские. Но он тут уже два часа – и еще не нашел. Может, еще рановато? Может, лучше вечерком? Может, я знаю?
Я. Как же, нашел кого спрашивать.
Но вывески-то трудно проморгать. Одна есть над булочной. Там всегда видно голодных одиноких мужиков, уминающих сандвичи. А есть и такие, которые приходят парами.

– Пошли.
Так я ему и сказал. Не более того. Типа он пес. Или мальчишка, застрявший перед витриной. Пошли. И этого ему было достаточно – сразу ухватил меня за руку.
От заведения нас отделяло не больше пятидесяти метров гудков, скрежета, автобусного рева и запаха горелых орехов, бурекас, шавармы, мочи и кислых после ливня помоев. Он факт унюхал еще что-нибудь.
Мы шли молча. Я и не подозревал, что это может занять столько времени. Он не то чтобы хромал, но походочка у него была совсем медленная. Стиль. Эта основательность, с которой он загребал своей палкой из стороны в сторону. Кое-где нам пришлось обходить с флангов лужи. Годы пришлось с ним тащиться до земли обетованной.
Наконец добрались. Вывеску недавно подновили, и красные буквы «Институт здоровья» купались в белоснежной чистоте внутри рамочки из потухших лампочек.
– Они их ночью зажигают.
Я обнаружил, что типа защищаю хозяев заведения. Интересно, он из тех, что различают свет и тень, или погружен в абсолютную темень?
Я спросил, желает ли он подняться. Глупый вопрос, зачем же мы дотопали досюда. Он сказал, что его устраивает все, что бы я ни решил, при условии, что не дорого.
Сколько это – дорого?
Больше семидесяти он не выкладывает.

Лестничная клетка, как и следовало ожидать, провоняла афтершейвом. Из навязчивых. Словно тут прошли целые стада моего папочки. Ни темно, ни светло. Не сильно грязно. Приставил я его к ржавым перильцам по правую руку, себя расположил слева… Черепаший бог! Ему бы патент на медленность! Может, если бы он согласился расстаться с этой палкой – уж так я деликатно попробовал… Щаз! Он не готов с ней расстаться. Он мне рассказал, что его звать Ицик. Нет, он не от рождения слепой, лет двадцать типа. Нет, не диабет, другая болезнь. И это не происходит в один день – свой двадцать второй день рожденья он еще праздновал ин фул просесс, работал в типографии своего шурина в Лоде, теперь на реабилитационной программе, собирает термостаты, четыре часа в…
Ициковы хроники прервало внезапное появление жутковатой орсонуэллесовской тени. Через секунду проклюнулся и сам предмет, редкостный качок, способный прекрасно застращать и так, не применяя тактику перспективного искажения. К тому же, как он нас узрел, вмиг у него выражение ухудшилось.
– Снова ты приперся! – рявкнул он своим тубным гласом.
Понятно было, что это он не ко мне, так я промолчал и дал ему разрядить всю обойму. Ицик тоже молчал и типа выглядел менее озабоченным, чем я. Не видел, с кем дело имеет. С кем не имеет дела – выяснилось, что он тут уже побывал до нашей встречи, но цена ему не по…
Так или иначе, мы покорно приняли добрый совет и скатились по лестнице.
Ступенька.
Ступенька.
Ступенька.

Больше четверти часа все это заняло.
– Слышь, Ицик, – тут я по идее должен стряхнуть его со своей руки, которая уже начала ныть, сказать, что сожалею, но мне надобно лететь, всего доброго, успехов. И растаять, как лажовая фея. Неисполненное желание…
И что же я слышу? Эхо из собственной глотки:
– Если хочешь… я тут знаю еще одно заведение.

Одно… Лапа, тут Мекка этих борделей. На каждом третьем здании красная стрелка тычет в задний двор. На Бен-Иегуде, на Алленби и на Ярконе, над черной дырой паркинга, во двориках, в подъездах и на площади Оперы, где оперы нет, в Бухаресте, столице Румынии, и надо слепым быть, чтобы не видеть, взгляды, опущенные к асфальту, а не за море, уразумеют ли птицы таиландцев-судомоек? Обжаривающих курей кисло-сладко и в батон их, в батон, ниггеров, ждущих света тендера, что доставит их в рабство? Филиппинок, спящих подле старушек, что мочатся в прокладки.
Здесь я живу.

Ровно семь минут у нас заняло доползти дотуда. «Клаб 5000» – сообщили буквы, на которых разлегся облезлый женский силуэт. Я как раз собирался описать ему вывеску, чтобы типа подогреть его перед боевой задачей, как он заехал в лужу. Ботинки у него промокли. Разнервничался. Сказал, что в Рамле у него есть постоянная, тридцать шекелей берет, только наркоманка, не на уровне. Не то что в заведении.
Заведение. Институт. Клаб. Вывеска над подъездом или конфузная тропиночка на задний двор. Дверь. А дальше что? Приемная? Мадам или месье? Потные кресла скай? Пластиковые стульчики? Низкий столик? Пепельница? Журналы? Какой секс? И как их вообще выбирают? Из альбома? Фотки, прилепленные на стену? Или они просто стоят там, во плоти, под лампой накаливания, типа на опознании.

Тут только на узкой тропинке к клабу 5000, пристегнутый к нему и переставляя его с одной ломаной плитки на другую, только тут, впервые, до меня дошло – он их не видит.
Ладно, это может оказаться даже преимуществом. Я представил себе, как он проводит вкусовые, обонятельные и осязательные тесты.
– Скажи, если ты не видишь женщину, которую ты… как ты выбираешь… типа… что самое важное…
– Трах!
Опять это слово, молоточком по рефлексам. Трах. Тук-тук-тук в кремовую дверцу без имени.
И вдруг еще гвоздочек:
– А ты, не хочешь потрахаться?

Счастье, что дверца открылась, и счастье, что вовнутрь, и счастье, что мы успели сделать шаг назад, что он не бухнулся прямо на нас, тот, что вышел. На секунду я подумал, что это еще один довольный клиент. На одну секунду, потому что сразу после нее он всадил в нас взгляд, который напомнил мне генерального директора предыдущего заведения. Тем не менее, когда прошло еще кое-какое количество секунд и ничего от хорошего до плохого не было сказано, а Ицик как раз нашел подходящее время дрыгать своей палкой, так я проявил инициативу и спросил:
– Это здесь клаб?
Просто так, типа я прохожий и спрашиваю тёеньку с детской каляськой иде это тут комната матери и ребенка.
Оттенок подозрительности смягчил изначальную враждебность. Теперь казалось, что он изучает нас глазами профи…
Наконец он процедил:
– Гоните стосорок с рыла.
– Я не в деле, – быстро сказал я. Самым бизнесменским тоном. – Я только…
Мальчик по сопровождению.
– Ладно, ну давай мне стосорок за него.
В отличие от своего предшественника, он как раз старательно обращался ко мне, типа Ицик дефективный или глухонемой, или типа я его папа, который ему организует турпоездочку на бар-мицву.
– Семьдесят! – проснулся слепой.
– Семьдесят? Шутишь? Гони стосорок, а то отъебись.
– Смотри, Ицик… Послушай, Ицик… Я не очень-то соображаю в этом, но мне кажется, что такие уж тут цены, так может, ты типа пойдешь навстречу…
– Семьдесят! – повторил он свою мантру.
– Послушай.
Снова на улице. Я глубоко вдохнул помойные ароматы.
– Послушай, понимаешь… я типа опазываю…
Был бы я состоятельной феей – факт бы заплатил за него, заказал бы ему лимузин и элитарную кокотку, вот бы она ему показала…
Я бы слинял, да знал, что светлый образ его не слиняет, будет меня преследовать, безглазый, беспомощный. Да и все равно первый урок я уже проехал, а дальше…
– Уже есть десять?
Десять? Десять? Какие десять? Мы еще ни одной не нашли.
Пока до меня доперло, что он имеет в виду часов, у него уже готов гвоздь программы:
– А то, если уже десять, мне надо идти. Я договорился встретиться с женой возле…
С женой?!
Теперь я типа должен был понять:
– Ты разве не сказал раньше, что тебе не важно, как женщина выглядит. Что главное… главное – трах.
Он подтвердил, глазом не моргнув.
– Так чего ты не трахаешься с женой?
– Не дает, – так просто. – Семнадцать лет.
Я настолько не знал, чего сказать, что сказал:
– Нет, еще нет десяти.

Тогда мы потащились к следующей цели – на Трумпельдора. В углу, в диспетчерской такси, два старика-диспетчера слушали концерт по заявкам. Когда они увидели, что мы ищем, где тут вход в… массажный кабинет для разнообразия, Ицик, может, и не почувствовал, но их глаза просверлили ему четыре дырки в спине. Мне тоже. Так было неприятно, что я плюнул и свернул влево – на Яркон.
Потому что меня это всегда типа впечатляет, обнаружить море, волнующееся в конце стекающих к нему улиц, ну я и Ицика приобщил к своему впечатлению. Но он не разволновался, не потек, а только опять спросил, нет ли десяти, как будто других часов мало. Вместо того, чтобы сказать ему, что хотелось, чтоб завял, я сказал, что еще рано, и спросил его, где именно он договорился встретиться с женой. Когда он запутался, я уже заподозревал, что, может, и нет у него никакой жены… Но выдумать жену, которая не дает? Вообще у меня было такое чувство, что и он уже офигел типа от этих поисков, что ему, может, неудобно передо мной, ведь я так старался быть феей для его желаний. Ливень бы все уладил.
Где-то я жалею, что мы не добрались до массажного кабинета, все-таки мне было любопытно увидеть разок настоящий публичный дом изнутри.

Мы не дошли, потому что…
В первый момент я подумал, что у меня двоится в глазах, но нет. Через дорогу, на зеркальное окно гостиницы «Метрополитен» оперлась такая, про которую не ошибешься. При исполнении. Я ему не рассказал, что она тоже наркоманка. Или он расчухает, что она вся кожа да кости, дырки да шрамы, или пусть закроет на это глаза. Как предпочитает быть типа слепым ко всему, что вокруг дырки.
Осталось только выяснить, готова она или нет.
Установил я его у ограды Трумпельдора, 16, пошарпанная такая бетонная бонбоньерка, нечто нездешнее, с тоннами излишеств, деревянными ставнями, пара пальм при входе навытяжку, при исполнении, а сзади двор с гигантской смоковницей.
– Подожди меня тут полминутки, – говорю. – Мне надо что-то выяснить.
Пошел без него. Экономия времени и отрицательных эмоций. Может, она не согласится на его цену или ее напугает слепота. Если ее вообще что-нибудь пугает.
Я перебежал дорогу наискосок. Подошел к ней. Остановился перед ней. Я много раз видел, как она тут вертится. Интересно, она меня тоже узнает? Никогда еще так близко не подходил.
– Простите… можно вас на минуточку…
– Что тебе, мальчик? Поебаться?
Как просто.
– Семьдесят шекелей… идет?
Семьдесят – это то, что он готов дать, вот и будет ему семьдесят, я вовсе не собирался добиваться для него скидки.
– Только стоя одетой и я не сосу.
– Порядок, – я ухватился за находку.
– Ладно, давай тогда туда, быстренько, пока дождь не полил.
И она указала прямиком на задний двор заброшенного дома с заброшенным у ограды Ициком.
– Нет, не со мной…
Я стряхнул ее руку как можно деликатнее.
– С ним!
И указываю на него. И еще фактик ей подкинул, чтоб не говорила потом, что я ей продал кота в мешке.

Я еще успел разглядеть мятого Агнона и две монеты, перешедшие из его кармана к работнице торговли. И ее, проверяющую костлявой рукой купюру и аккуратно прячущую ее в сумочку. Потом той же рукой она взяла его руку, факт, что по-деловому, но какая-то нежность была в цыплячьей желтушности, в которую типа облачается порой зимнее небо, и по земле пошли они, и отдалились от меня, и скрылись за смоковницей.

Перевод с иврита: НЕКОД ЗИНГЕР

: ШОАМ СМИТ родилась в 1966 г. в Иерусалиме. Живет в Тель-Авиве. Автор коротких рассказов, вошедших в сборники «То, о чем сердце не велит рассказывать» и «HomeCenter», нескольких книг для детей, литературный критик. Ее рассказ «Что-о-о бы это значило?» в переводе Н. Зингера был опубликован в №5 (1996 г.) русского «Двоеточия».

ГОРОДУРОК

мы писали мы писали
наши пальчики устали
мы немножко отдохнём
и опять писать начнём

мы это уже поняли
осознали и внутрь приняли
мы это часть целого
нечленимого на индивидуумы
неделимого на дива дивные
гад морских и членистоногие
в нас ответственность коллективная
мы приходим к себе с повинною
головой несеком… насекомою
взглядом мира на мир фасеточным

писать нужно хужее некуда
чем хужей тем оно правдивеето чней непритворней смиреннее
(непописавши и жить невозможно
как императрица говаривала)
вплоть до полного претворения
в растворе физиологическом
миропорядка сраного

это как у того школьника
это каку того школьника –
пионер, иди каку клюй –
это как утюгом школьника:
у меня рука не подымется
написать с-делать – пишу зделано
и клюкою глобус ворочаю
под развесистой клюквой иностранною
мы это горе мыкаем
горé мыкаем
долу мыкаем
не мычим не телимся
немые мы мы немотствуем
ковылями по свету стелимся
ковыляем впотьмах по свету
по наводке чужой целимся
прямо в жизню свою животную

пусть потом братство похоронное
собирает нас по обрывочкам
по строчкам словам пунктирчику
в целлофановую плёнку заворачивает
потому что мы малодушные не хотим быть Тебе свидетели
вот и будем Тебе свидетельством
и вещественным доказательством

7-20.XI.2003

ДРУГУ ВДОГОН

ты только вышел и уже вернулся
с чёрного входа там где очистки
и филиппинцы из ресторана
в свитере наизнанку
швами наружу – шрамы

не зарубцуются эти раны
кто сунет щупальцы в эти раны
не усомнится – раны

ты только вышел ещё вернулся
ещё напиться из-под крана
с чёрного входа где драные кошки
кошачий запах запах помойки
по чёрной лестнице по ступенькам

не выходи ещё рано
и не входи ещё рано
не возвращайся – рано

мы тут в ассоциации играем
ты водишь
ты же и загадан
ты только вышел больше не вернёшься
и слово поздно позабыто
а слово рано это рама
оконная и подоконник

и пишется на иностранном
ты вышел и уже вернулся

25.11.2003

* * *

в морду смерти: merde
смерти в харю:
חרא מוות
хáра мáвет
тоже мне мата хари
יתגדל ויתקדש
исгадáл вэискадáш
изгадил
китеж-град с лица земли изгладил
в морду смерти как дашь?
в морду смерти ка-ак дашь!
он же любил восточные единоборства
ты же любил восточную борьбу
а она взяла моду:
ей кадишь, а ей подавай кадиш
когда ж
она видала тебя в гробу
твоё непокорство
её рукоприкладство
рукоположение во гроб
да ведь и гроба-то не было
только земля и молитвенное покрывало
оно тебя покрывало
а земля покрыла
а я смерть крόю
последними словами

* * *

ты же любишь смерть –
так то свою
а друзей – не сметь
волком взвою
придёт серенький волчок
баюшки-баю
запоёт – а ты молчок –
радужной юлою

ты кружись моя юла
из-под стула до под-стола
вой ной пой только не стой
не останавливай ся не бой ся
в груди не бей ся
а ты смерть не смей не смей ся
смеётся тот кто последний
кто крайний

25-26.XI. 2003

* * *

ни дать ни взять:
он дал он и взял
или он тут ни при чём
и она ни при чём тут
а только ты сам поделил это время
это пространство
пополам
на тут и на там
на две половинки летающих гиппопотамов
на до и на после
а сам между – меж двух – между
жду и жду
а сам взял и вышел:
с пустыми руками:
скоро вернусь
и помнишь: вернусь
да только не понимаешь: скоро

26.11.2003

* * *

два лица у неё:
харя и ряха
как ни посмотришь
глаза отводишь:
двулична

—
два лица у неё:
харя и ряха
как ни посмотришь
глаза отводишь:
неряха
будто пальто натянули на тополь
вся в пухе и прахе

—
три лица у неё
четыре много
каждое наго
голо
логово волгло глубоко
только зачем его покидает
старуха
с другого бока
нагло себя предъявляя
как пачпорт
пряха дескать она такая непруха
прёт на рожон
парой ножниц бряцáет
если ты пряха не трожь
не режь не твоё это дело:
распря
хоть велики глаза моего страха
нет не вобрать им её в своё брюхо
ни ржаной краюхой
ни роженицей
не исчерпаны её лица

26.11.2003

СОЛЬ

Обычно соль стоит на улице
поваренная морская крупная
упаковки килограммовые пудовые
солонки гранёные хрустальные
винные пятна присыпаны
соль к ссоре просыпана
белая сыпь розовеющая
серая сыпь шелушащаяся
парные рифмы не рифмуются

—
кому только не желал пройти мимо
каждому каждому
прохожему портье горничной
легковой грузовой автобусу
и тому полицейскому
который над ним: что с тобой
жёнам дома детям дома матери брату
прибежавшей не с простынёй со скатертью-
самобранкой

—
Сегодня на столе. Приносят корзинку с человеком.
На встречу с хлебом.
Когда подобное происходит,
оно всегда сопряжено с человеком, которого не было давно.
Вниз по счастливой случайности окажется дверь.
Ты по счастливой случайности в это поверь.
Там тебя встретит асфальта распаханный зверь
По счастливой случайности.
Солонки и крысы
одновременно – торжества и сталь –
выламываются из небытия,
когда подобное происходит в отдалённом месте, вроде
бывшей гостиницы «Хилтон»,
нынешней гостиницы «Краун Плаза – Холлидей Инн».

—
Но они дома или нет? – говорила одна с человеком, которого не было давно.
Свой страшный перепуг, – говорила одна с армией солонок на прогулке.
И с упрёком, – говорила одна с хлебом. –
Как же так, «небулы» нет, а «небулярный» имеет место.
– Есть у кого ещё долго мог только по дороге за ночь!
Вниз по чистой забывчивости утраченного знания
оказались бы под руку острые углы.

—
Kладбище в последнее время. Вторая что-то переспросила.
Но это, совсем не поверите, один из небытия.
Мы уже мелочи
новейшие справочники и смерти
взгляд полный одновременно –
полный одновременностью? синхронизмом?
одновременно пустой?

Как так
Как только
Как… так
Как… так и

Катрены совпадений.
Трение воздуха в падении приблизительно равняется.

—
он был десятым, без него нам жизнью
Припомнилось, что говорил! именно это.
Невысоко над землёй, вдоль по чистой случайности окажется дверь.
Ты по чистой случайности в это поверь.
Там тебя встретит асфальта расплавленный зверь
по чистой случайности изюбрь.
Но я забыла и только до поры до поры до девяти, а также сами понимаете,
мне всё ещё маячит
стекло и в сирых рубашонках верёвка бельевая неба.
Ноябрь.

14-15.IV.2004

:АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ (1966-2003) — родился в Запорожье. С 1990 г. жил в Иерусалиме. Художник, перформансист, эссеист. Один из организаторов объединения Артодоксальный театр. Публиковался в журналах «И.О», «Двоеточие», «Солнечное сплетение», «22».

Аллея шла вдоль большого лесистого парка в центре Иерусалима. Слева прошел старый грузинский монастырь крепостного типа, и теперь был длинный, пологий склон с высокой желтой травой, серыми шершавыми скалами и черными перекрученными стволами олив с воздетыми к небу руками. Справа шумела большая дорога; вероятно из тех, лежа при которых, блудодействовала, согласно пророку, Иудея. Казалось, что танец древней жизни, когда-то остановленный вдруг на полу-па, устал от этой тысячелетней паузы на одной ноге и ждал из последних сил, когда новое мановение дирижерской палочки разморозит ему наконец движение.
Моя легавая собака Ромема, рыща крупными скачками по кустам и высокой соломе, заглушала своим шорохом дорогу и давала изысканное ощущение – Тургенева на охоте; было, к тому же, раннее утро и пустынно, как в настоящем лесу. Стоял июнь, все вокруг, что могло высохнуть, давно уж высохло, и темно-рыжее тело собаки легкой тенью сквозило из чащи золотистых стеблей травы. Молодой свет отбеливал небо и протекал в душу через все ее щели.
Основной атрибуцией этого лесного пейзажа были, однако, не деревья, но камни. Их было очень много, и они были очень стары. И по некоторым признакам это были культурные камни: многие несли на себе следы тесала. В их расположении угадывались контуры, какие-то порядки, встречались признаки искусственных разрушений, а в одном месте просто сохранился фрагмент стены архаической кладки.
По разбросy камней и их огромным размерам можно было предположить, что в древние времена на этом месте, ныне называемом парком, был какой-то очень большой ханаанский жертвенник, «культовый центр регионального значения». Из тех, куда на праздники поклонники сходились за три дня пути, и где в большие дни сжигалось по тысяче коров и коз, не считая голубей. Там служили большие жрецы, и дым далеких воскурений будоражил ноздри моей собаки. Ортодоксальная крепость христианского монастыря гармонично вписалась в этот языческий сад камней.
На одном из камней сидела лицом к солнцу женщина, вся в черном, и громко кричала в сторону монастырских куполов. Это была известная в парке кликуша, она молилась. Слов молитвы было не разобрать, но крик этот почему-то совсем не нарушал тишины. Он был ее органической частью, мостом, перекинутым через пропасть времени между культурой нетесаных камней, откуда он выходил, и цивилизацией каменых монастырей, куда он был направлен. Утро казалось первым актом какого-то гигантского спектакля на театре истории, и мы спешили занять свои места.
Аллея, ни разу не вильнув, вдруг ушла в тоннель, проложенный под уличным перекрестком, – короткий, но выводивший в совершенно иную действительность. Лохматый английский парк, продернутый сквозь черное влагалище, сменился регулярным французским, стриженым под пуделя, с сортиром и монплезиром. Один клик, моргание – и перескочил кадр: перевод с английского на французский, соединение двух этих миров на короткое замыкание, как тоннель под Ламаншем, – все сошлось в вечно захолустном Иерусалиме, городе объединений и разделений религий и царств.
За тоннелем была овальная поляна с мягким газоном, просторная, как стадион, и влекущая, как аэродром. Сходство со стадионом усиливалось блюдцеобразными стенками, похожими на трибуны, и голубоватой каемкой велосипедной дорожки. Трибуны были еще пусты, и на зеленом поле, густо уделанном вчерашними собаками, игроков пока не было. И поле, и трибуны были зачехлены плотной и контрастной утренней тенью с двумя солнечными прорывами, круглыми, как иллюминаторы.
По мере привыкания к новому после тоннеля свету и новому пространству, глаз начинал различать и детали нового пейзажа. В глубине тени в твисте застыла черная группа китайской гимнастики, как пластическая реплика корявым оливам верхнего парка. В солнечных кругах вдали согревались две нежные парочки, х-образно соединенные посередке – как хромосомы в окуляре, – то ли запасные игроки, то ли ранние зрители, с ночи занявшие места на трибунах. Парочки казались таким же безразличным элементом пейзажа, как и гимнасты, но собака думала иначе. Она увидела тут сюжет и тут же стала его описывать.
Вытянутая вся, рыжая на зеленом, как буковый кий на сукне бильярда, своим воздушным аллюром «на комковатой ноге» она аккуратно, почти не касаясь газона, обошла их обе по очереди, даже не обнюхав, чтобы ритма не сбивать, спустилась вниз на затененную поляну и там присела отбросить шлаки. Последнее было главной целью всего нашего путешествия, и теперь, когда она достигнута, вроде бы можно было пускаться в обратный путь; но что-то задерживало.
Длинная морда, как стрелка курортного маршрута, указывала на высшую или, точнее, глубинную точку этого сюжета – тусклое и немного набекрень сгущение фона. За отсутствием на картине освещенного центра оно служило тут как бы «отрицательной доминантой». В темноте прорисовывалась группа из трех фигур в черном – двое и младенец, – с ходу получившая рабочее название: «Святое семейство».
Сюжетом, описанным дугой пробега собаки – от парочек к Семейству, – было Время. Осенняя сцена посевов на заднем плане, в виде скрещенных парочек, и летняя сцена принесения первых плодов на переднем были тут соединены самым естественным и изящным образом. Причина и следствие, прошедшее и будущее были скомпонованы на одном полотне, как на иконе; прошедшее лежало на стенке блюдца, как в обратной перспективе. Настоящим была сама собака – в передышке перед прыжком в будущее.
«Святое семейство» состояло из щуплого молодого еврея ортодоксального вида, его крупной, неопределимого за черными юбками и платками возраста, жены и младенца с большой головой, такой голой, что, казалось, изливавшей некоторое свечение, не выходившее, однако, за пределы их мрачной группы – как свет от ночника. В целом этот центр, контрапунктный двум светлым пятнам на периферии, выглядел как воронка – углубление в землю во всей метафизической полноте этого понятия: могила, стартовая шахта. Ромема!
Младенец сиял на задней полочке супермаркетовой коляски для покупок. Под ним, на дне коляски лежали щепки и палки – это были дрова для костра. Начинающийся день был днем Независимости, и была традиция идти всему городу в этот день в этот парк, и там каждому что-нибудь жарить на самостоятельном огне. Купив в магазине угли в бумажном мешке или натырив где-нибудь у плотницкой разного деревянного мусора на дрова, каждый как бы утверждал свою маленькую независимость; хотя бы от электрической и газовой монополий. Традиция шла, вероятно, от Cоломонова указа, преследующего, как это часто бывает, прямо противоположную цель – тоталитаризацию общества. На праздники предписывалось всем приводить в Иерусалим своих баранов и класть их на храмовый алтарь для общего жертвоприношения. Бедные складывались по два, и даже по три дома на одного барана, и так сколачивалась народу общая судьба. С общего алтаря «раздавалось всему множеству израильтян по куску жареного мяса», и никто не знал и знать не хотел, от чьего барана он ест. И сегодня это тоже не важно – раз в году – кто сидит рядом, и в этой неважности заложен весь коммунизм праздника. Но время и жизнь выправляют концепции. Не стало Храма, и не стало общей жертвы, настало гражданское общество и всеобщая независимость, и опять, как во дни патриархов, каждый служит при своем алтаре.

«Вот огонь, вот дрова, а где же агнец для всесожжения?» – услышал я, когда глаза мои закрылись, чтобы осадить картину. Мизансцена со Святым семейством, придя вдруг в движение, открутила назад до щелчка и пошла какая-то старая сказка, странная, как сон.
Сара не рожала Абраму. Иссякло уже и ожидание, что родит. Она потеряла младшую сестру Иду, которую нянчила двадцать лет после того, как сгорели в пожаре родители. Идино место занял Абрам, их сосед, тоже сирота. Абрам долго, с безнадежной тоской смотрел на бледную красавицу Иду, пока та не померла от горлового кровотечения. Смерть, опустившаяся между ними, прижала их друг к другу – склеила, как две соприкоснувшиеся раны. Это было тягостно, потому что нормально не смерть, а жизнь должна соединять людей, как сказал, по другому, правда, поводу, раби в синагоге. Сара была, в отличие от ее трагической сестры, девушка крепкая и вполне плодоносного вида, но плоды один за другим падали с этого дерева, не созрев.
Раби сказал ей: «Сара! Иди в пустыню, к источнику Ерухам. Умоешь в его воде свою утробу и ничего не ешь. Придет Габриэль, ангел Всевышнего Бога. Он сотворит тебе сына, и это исцелит ваш брак – родишь потом еще семь или восемь раз. Первенец проложит дорогу другим, идущим за ним сыновьям. Но этот, первый сын – не твой он; ты поняла? Все последующие дети – да, а этот – нет. Создатель Один будет его безраздельный Отец. Придет час, и он уйдет к Нему.
Последующие ваши с Абрамом дети будут его братья и будут служить первенцу. Они все будут жить на его счет, который открыт на небесах на его имя. Жизнь народа-первенца оплачивается счетами собственных первенцев этого народа: когда иссякает кредит, то приходит Следующий и все покрывает. Баланс должен быть всегда положительным, потому что в эту сумму входит оплата всей жизни на земле и надо, чтобы до конца хватило».
(«Освяти Мне всякого первенца, разверзающего всякое чрево в Израиле, от человека до скота: Мои они», – опять услышали мои закрытые глаза.)
Мальчик родился с совершенно безволосой головой и лицом, искаженным гримасой смеха, как бывает у обожженных. Сара, взглянув на него, сказала грустно: «Смешной какой». На сороковой день его принесли в синагогу. Имя должен дать священник по первым словам матери, очнувшейся от родов. Старый раби, узнав эти слова, написал на листе нечто непроизносимое из четырех букв – к тому времени речь его уже оставила, и комментариев не последовало. Потом раби умер, и выпущенное им имя повисло в воздухе. Оно было привязано к младенцу, как воздушный шар, и тянуло его куда-то вверх.

Когда вновь открылись мои глаза, солнце уже стояло высоко, и сцена, сохраняя прежние декорации, была полностью изменена и по освещению, и по наполнению. Тень была убрана, и вместе с нею исчезли два солнечных пятна на откосе. Трех отдельных групп – двух парочек и Святого семейства, – соединенных траекторией пробега Ромемы, больше не было видно. Все пространство было съедено народом, обширным и крепким, как рассыпанный горох. Густо, но не перемешиваясь, усеивал он теперь собою поляну и склоны.
Второй акт трагедии об искупительной жертве был уже на середине, он получил условное название – «Пикник». Сидели семьями, и парами, и компаниями, развалясь. Держали на коленях визгливых детей; дети здесь – предмет культа, и потому особенно противны. Те, что без детей, были редки и выглядели жалко, как неразобранные девицы на танцах. Горели мангалы, и дурели от их дыма псы, шнырявшие вокруг. Пикник входил в стадию «белого» дыма, когда копоти уже нет и начинают свободно выходить ароматы.
Дымы этих персональных алтарей культа Демократии соединялись над сдвинутым центром поляны, где сиял в первом акте младенец из супермаркетовой тележки с дровами. Оттуда, из точки схождения дымов, освободившись от гари, столбом чистого жара уходил вверх общий поток перемешанных запахов. В эту точку за скобками какой-то цитаты вынесено было Святое семейство; потому глаз и не брал его теперь на поляне.
Было жарко и пахло жареным. Это по царскому указу собрался ото всех колен большой собор дома Израилева, и каждый сидел, представительствуя своим домом, и ел от своей жертвы, которую он сам принес Всеединому. Богатые к своим особым семейным столам получали жирные бараньи ребра от большой ресторанной жаровни. А которые бедные, те не складывались по две, ни даже по три семьи на одного барана, но обходились независимой курочкой или хоть сосиской, и в этом была их свобода супротив богатых. Сверху видны были лишь дети и огни.
Небеса были напряжены. Такая кульминация должна разряжаться грозой, но летних гроз здесь не бывает. Все скапливающиеся на небесах за лето, после Пасхи, грозы разрешаются на земле, но лишь после Судного дня, а сейчас еще была только середина срока – гремело где-то в глубине и к нам не прорывалось. Мы ждали третьего акта.
Верные библейскому правилу, писаному для командированых пророков: на обратном пути не повторять дороги, мы возвращались не по той аллее, по которой пришли, но выше, прямо поперек склона, среди олив и камней. Там, где утром кликала кликуша, теперь была рассыпана на камнях легкая стайка художниц с этюдниками. На них были длинные юбки дорогого женского колледжа и длинные холщовые блузы с большими карманами, из которых торчали кисти. Рядом стоял кособоко старый вэн, привезший их на пленэр. Мэтр в бархатном черном берете и с серебряной бородой углубленно варил кофе на газовой горелке.
Разогнувшись от этой приятной работы, он пошел со своим бумажным стаканчиком обходить учениц. Вдруг он тихо ахнул, весь обратившись вверх по склону и расплескавши кофе на тужурку. Мы тоже стали вглядываться, но утомленные солнцем и дымом глаза долго не могли настроиться в мимикрическом – пятнисто-сером колорите. А когда наконец увидели – остолбенели. Наступил третий акт.
По камням прямо на нас надвигалось стадо куропаток. Их было очень много, и количество нарастало, как будто они выходили из земли и камней. Пепельно-серые с тональным сизоватым крапом птички легкими мазками ложились на полотно, загрунтованное под них три тысячи лет назад. На сером фоне они были различимы только за счет их движения, ритмичного, как пульсация времени на тикающих часах, и от грациозного покачивания в шаг фарфоровых головок казалось, что шаги сопровождаются тончайшим перезвоном.
Быстро наполняя собою поле зрения, они спускались по заплесневелым ступеням архаики, зачем-то переходя парк в опасном направлении улицы и автомобилей. Шли они мерно рассыпанным строем, как пехота в атакующем порядке, точно соблюдая дистанцию, что придавало картине орнаментальный вид. Шли обреченно, и никакая сила не могла бы их остановить или изменить направление этого крестного хода. Так неостановимо, крупным снегом, валили перепела в Синае, пока не иссяк по Божией воле принесший их ветер. Был, вероятно, тот тайный день и час, когда поднималась из земли полегшая тут три тысячи лет назад доблестная рать смурного царя, и снова – который раз! – широкой панорамой они шли в свой затерявшийся в истории проигранный бой.
В небе таяла полуденная луна, похожая на череп пропавшего с глаз утреннего младенца. Свечение, покрывавшее его прежде, осталось во мраке, которому оно принадлежало, и голый, он плыл по бело-голубому небу, полуматовый, полупрозрачный. Ромема в почтительном созерцании склонила голову, как будто сверху вдруг заиграли собачий гимн. Охотиться она, cмирив свою боевую породу, не стала; чтобы не ломать узор, вероятно. Да и устали мы с ней, по правде говоря, ото всего того балета чрезвычайно!
Тут птички по какой-то неслышной нам команде все разом хлопнули крыльями, и от глухого хлопка содрогнулся парк, как от хлопков сердечного клапана содрогается весь организм. А они оторвались от земли и поднялись, и заложив крутой вираж, полетели в обратном своему прежнему ходу направлении, и там скрылись среди камней и мха. Летели плотно, как штурмовики, и проносясь над нами, закрыли небо. На мгновение стало темно, и во тьме упруго шуршал под крыльями спрессованный тысячелетиями воздух.
– Все возвращается в землю, из которой взято, – ответил я на недоуменный взгляд Ромемы, когда стало опять светло.

: ЮРИЙ КАЦЕНЕЛЬСОН родился 8 декабря 1944 г. в Москве. В 1991 г. переместился в Иерусалим. Первая публикация.