чавиня
крошечное слово в латышском языке
означающее маленькое чао

итальянская графиня
переселившаяся весело стареть на рижском взморье
с еле видимой в руках чашкой чая

уходя из стихотворения она прощается и выключает свет

и он горит

***
всё безусловное и страшное кругом
безлюдный двор и на скалу похожий дом
ребёнок в медицинской маске
сидит в коляске
и песни распевает
«а что, легко у вас он маску надевает?»
спросила продавщица из фруктов-овощей
и задней ногой своё почесала ухо
а папа и мама запели негромко
на заброшенной стройке
и бетонные плиты как мира обломки
взгромоздились вокруг как торосы

***
снятся Егору индюк и лошадь
я во сне всё летаю из окон
весна в крови у меня
и на лице шрамики от ветрянки
я во сне всё летаю, летаю из окон
пролетаю над школой
в это время бессрочных каникул
пролетаю над городом
мёртвой пустынной весны
где все люди исчезли
только идут по дороге индюк и лошадь
туда не знаю куда

***
весна придёт в закрытые квартиры
весна войдёт в домашний карантин
и солнце на основе керосина
зажжётся, чуть чадя, внутри квартир

весна придёт в закрытые гробы
и мёртвые проснутся на рассвете
как птицы запоют среди травы
счастливые как бабочки и дети
как канарейки, гусеницы, львы…

***
      (чудовище на мосту)

он сидел на мосту
и ногами болтал в пустоту
был он немножко король, панголин и китаец
был он старик
кашлял, дышал тяжело
был он мышью летучей
и соседом по этажу
был он каждым из нас
и был смертью
что лица меняет под маской
так на город смотрел на мосту
фыркал, пыхтел
из анальных желёз испускал
какую-то мерзкую вонь

***
настал день
когда люди остались в своих домах
и ещё один день
и ещё

тогда звери
перестали прятаться
заполнили безлюдные улицы
площади, проспекты

шакалы в Израиле подошли к домам
Лондон захватили лисы
в каналах Венеции появились рыбы
лебеди и дельфины

звери заполнили
пустые городские парки
торговые центры и кинотеатры

очень быстро
мир снова стал диким
и эпоха людей
стала полузабытым сном Геи

— настал день

ЭВАКУАЦИЯ

ночь. едем на машине между замершими городами.

всеобщая самоизоляция. только мы
в движущейся капсуле.

в забрызганном лобовом стекле
месяц растущий, сырный, огромный, жёлтый.
то выныривает, то опускается за деревья.

вырвались из Москвы. на автозаправке
девушка с безумными глазами умоляет купить у неё что-нибудь,
чтобы хватило на бензин до Красногорска.
открывает сумку, показывает пудреницу, помады.

дорога – мыло. машину ведёт, падает снег.

машина ревёт и трясётся, будто вот-вот на куски разлетится.
это глушитель. мы боялись – подшипник.

из-за рёва мы не слышим друг друга. громко включаем музыку.

чтобы ты не уснул за рулём, мы играем в слова.
на заправке купили сникерсы и напитки,
обрызгали упаковки антисептиком перед тем, как открыть.

последняя возможность уехать.

пустая трасса, только редкие фуры,
как какие-то громоздкие животные, движутся неторопливо,
неся тяжесть своего тела, своего груза.
на площадках для отдыха другие фуры спят в темноте.

не заправились вовремя, и загорелась лампочка.
может кончиться бензин.
дотянем ли до ближайшей заправки?

что будет дальше?

может солнце завтра не встать.
в промежуточном тёмном пространстве между запертыми городами
мы будем вечно ехать.

только не спать.

ещё час, ещё два, ещё три.

вот вдали, за полями тусклыми, показались огни.

мы въехали в город.
мы дома.

ВЕСНА ВЗАПЕРТИ

я боюсь, что в этом году не увижу
как просыпаются бабочки

я хочу гладить побеги сосны
и колоски пушицы

я хочу лежать на мху
и слушать, как стучит дятел

я знаю, что где-то там
кустики черники будут усыпаны
розоватыми цветками
и лишайниками зарастут
поваленные деревья

я не услышу лягушачьей серенады
не порежусь случайно осокой

в тени вырастет папоротник
будет петь кукушка
будут рыжие муравьи
чинить свои муравейники

в поросли камыша
образуются тропки выдр

закружатся подёнки
живущие только день

а в городе будут тюльпаны на клумбах
млечный сок одуванчиков на бульварах
будут петь соловьи и дрозды ни для кого
будут бегать стаи котов
будут стрижи строить гнёзда
в трещинах старых зданий

такой будет весна
которую я проведу в своей комнате

ГОРОД БЕЗ ЛЮДЕЙ

в этом городе голуби гнездятся
на чердаках и балконах
дрозды поют в парках
ласточки строят гнёзда
под крышами домов

в этом городе распускаются
крокусы на клумбах
клопы ползают по мусорным урнам
в поисках банановой шкурки
или огрызка яблока

в этом городе одичавшие кошки
живут стаями в лесопарках
в парки на окраине
заходят косули
а в городской парк – кабаны
куницы забираются в сараи
и на чердаки
чтобы вывести потомство

в этом городе цветёт боярышник
припаркованные навечно автомобили
все в голубином помёте
в дождливую погоду
пустые дороги переползают
виноградные улитки

летом по вечерам
воздух пахнет левкоями
и семена одуванчиков
разносятся с ветром
крестовики оплетают своей паутиной
фонари и ограды в парках

по вечерам златоглазки
влетают в открытые окна
пустых квартир
ярко цветут бархатцы
на заброшенных балконах
бегают по крышам куницы
и в палисадниках поспевают
смородина и крыжовник

в небе нет самолётов
осенью во дворах
падают груши на землю
и крутятся в воздухе
семена клёнов
девичий виноград
обвивает стены домов
и никто не боится –
ни белки, ни птицы, ни летучие мыши

зимой среди белизны
ягоды бузины остаются на ветках
никто не убирает снег
никто не лепит снеговиков
лишь воробьи на морозе
сидят неподвижно
на ограде детского сада
взъерошив перья

в этом городе в пустых квартирах
живут муравьи и моль
пауки плетут сети в углах
и зимуют в заброшенных комнатах
божьи коровки

в этом городе…

РЯДОМ С ДОМОМ

в ста метрах от дома — могучая жизнь
мохнатая кошка с глазами, как прошлогоднее сено
сидит в молодой, зелёной и сочной траве
и смотрит пристально, не мигая
распустились крокусы, бело-пурпурные, словно бы из фарфора
с росписью тонких прожилок
их шафранные рыльца – красное золото Хорасана
где цветы собирают до рассвета
и над могилами святых и поэтов восходит солнце

дети на самокатах и велосипедах
рядом с родителями проезжают мимо
в траве – крышки люков, под ними что-то бурлит
в вонючих подземных кишках
ходят голуби, похрюкивая, как поросята
ползут жуки, рвутся щенки с поводков
а на футбольном поле разлилось море и джинны
над волнами в рупоры ветра кричат харам
и в каждой капле воды кишат миллионы вирусов

В поезде назад я сажусь напротив молодой девицы; на улице ещё светло, до Берлина далеко, моя попутчица красивая, прыщавая, с выразительными илистыми глазами, над которыми брови вразлёт, как ветки над водой. Между нами порывисто колышутся кожаные стенки её сумки. Такие продаются только в Берлине на развалах, я уверен. Я играю в доктора Ватсона: наблюдаю за ней, делая вид, что выглядываю в окно. Там её тёплое отражение плывёт по косогору, по палой листве, над ручьями.

* * *

На ступенях в подземный переход меня обгоняет грузными скачками повар из гостиницы, бросив в мою сторону фразу «ну, как вам понравился суп». Я ненавязчиво догоняю его на перроне электрички, где он мечется в поисках билетов. «Шайссе!» — говорит он и убегает обратно в переход. Всё повторяется, потому что и у меня нет билетов: опять он скачет мимо меня по ступеням, опять я догоняю его на перроне. Сидя в электричке, я нахожу ситуацию странной: у повара из гостиницы на отшибе не только нет проездного, но он даже не знает толком, где продают билеты. Неприятная мысль о подложном тыквенном супе растворяется в видах франкфуртской периферии; чтобы избавиться от неё совсем, я проезжаю свою станцию и иду пешком, кажется, в другую сторону.

* * *

На ярмарке моё внимание приковывает пёстрый китайский стенд, в котором девушка собирает из картона несколько топорный, но всё равно волшебный дворец. Она полностью поглощена; другая девушка рядом с ней спит лицом в стол и кверху розовой ладошкой. В другом углу стенда на стуле перед ничем сидит пожилой мужчина, лицо которого меняется от моего появления, как скала от проплывающего мимо облака. Девушка поднимает на меня глаза и застывает с деталью в лапках, похожая на мышь, когда в сарае внезапно включили свет. Я долго что-то говорю, пытаясь выяснить, предлагает ли издательство такие замки, или же это её собственное средство от скуки. Девушка откладывает деталь на взъерошенную голову соседки и начинает дружелюбно ковыряться в телефоне. Я перестаю говорить. Посуетившись, она показывает мне покрытый иероглифами экран, в центре которого написано по-английски: «dynasty». Я киваю и, избегая резких движений, беру из стопки визитную карточку, которая выглядит примерно так же, как экран её телефона.

* * *

Я смотрю с моста на берег маленького острова посреди городской части Майна. Там ходят гуси. Пахнет рекой. Странные, но гуси. На острове расположено «общество гребли», в здании которого, однако, обнаруживается выставка грузинской художницы. На стуле в просторном зале, вмещающем три экспоната, один из которых — окно, сидит тщедушная блондинка. «Это и есть экспонаты», — говорит она привычно. Внезапно входит брутальный пожилой мужчина со шваброй. Я спускаюсь по ступенькам на уровень речки, где нет окон, но открыта каморка с вёдрами, тряпками, свежими кирпичами, между которых, как крем, лезет раствор.

* * *

В эритрейском ресторане «Сердце Африки», где мы берём руками полужидкие яства и отправляем их поглубже в рот, моя университетская подруга, теперь проживающая во Франкфурте, говорит, чтобы заполнить паузу, о том, как я нравился ей во время нашей учёбы. Когда я догадываюсь вернуть ей этот удивительно запоздалый комплимент, мы уже сидим на углу привокзальной улицы за грязным шатким столиком, и она усердно высасывает из бутылки пиво. На неубранном столике лежат две пустых пачки от сигарет «Нил», и за время, необходимое для высасывания одной бутылки пива одной персоной (я предательски не пью), перед нами останавливаются пять человек, желающих покурить: два бомжа и три пьяных женщины в чёрно-серебряном. Стемнело, наконец, совсем. Фрау М. (так её называли на лекциях) отрывается от бутылки и говорит на вдохе, как пифия: «Церкнюллен!» Смятые пачки поблёскивают и подрагивают на столике, похожие на морские звёзды, никто не подходит больше, и до вокзала уже совсем недалеко.

* * *

В ангаре для научных издательств и фирм, управляющих перистальтикой издательского бизнеса, люди в изоморфных пиджаках, кажется, мастурбируют друг на друга: мелькают руки, на лбах блестит пот, в глазах грубое подобострастие. Когда мне удаётся, потыкавши, кончить и найти лузу, я устремляюсь в сторону павильона детской книги, но оказываюсь в другой стороне, где книгопечатники-беллетристы привлекают публику вольерами с писателями-лауреатами. Писатели глядят с диванов по-звериному; меня это неожиданно смущает настолько, что я успеваю набрать восемнадцать закладок к тому моменту, как моё продвижение пресекает будка с окрытками-переливачками и картинками-обманками. Отчаявшись добраться до детского павильона, я теперь стою и смотрю, как качаются в специальных подставках смешные картинки. Из самой пестряди выбирается пухлый мужичок и решает всё мне показать. Многое здесь исполнено в японском стиле: разделённый по глубине на несколько планов Хиросигэ, анимированные гримасы Хокусая. Мужичок три-четыре раза в год ездит в Японию, это стоит того, хотя и дорого. Там очень много туалетов и очень чисто. Всё очень чисто, в метро можно есть с платформы. Миллионы людей проходят в день. Я помню, как в Берлине в метро бомжи варили прямо на перроне у билетного автомата макароны с соусом. На газовой горелке стояла сковородка, бомжи копошились в подвижной толпе, на сковородке шевелились красно-бурые макаронины, я сначала подумал, что кто-то застрелился. В Японии сдерживать при людях фекальные массы и мочу считается неприличным дискомфортом, поэтому везде есть туалеты. Даже бездомные в Японии очень чистые, они стирают в туалетах бельё и развешивают его повсюду. Я говорю, что, наверно, есть и там какие-нибудь сложности, не всё ведь так безоблачно. На это мужичок знает, что ответить, мы продолжаем беседу, и я беру пять открыток по цене четырёх. На ярмарке так много туалетов на самом деле, что невозможно по ним ориентироваться. В каждом, разместившись вдоль стены равномерно, как дрозды на лужайке, попрыгивают у писсуаров мужчины в глянцевых пиджаках, бряцая лептопами.

* * *

Все три места — рядом и напротив — в поезде уже заняты, и начинает смеркаться. Все мои попутчики и попутчицы заняты: они смотрят и слушают что-то из своих телефонов. Рядом со мной на экране идёт какой-то сериал, в котором очень явно полногрудая блондинка то истерично ругает кого-то, растопырив яркие ногти, то плачет, отражаясь в оконном стекле. Рядом с девушкой, которую я не перестаю рассматривать (иногда она ловит мой взгляд без раздражения, даже с некоторым интересом, но не ко мне лично, а как-то вообще), сел со словами «попробуем здесь» пухлый молодой мужчина, похожий на лучшего друга какого-нибудь главного героя. Он в рубашке, мятой и не заправленной в просторные бежевые штаны, немного потный, кудрявый блондин с близко посаженными умными глазами. На его экране кривляется в микрофон какой-то омерзительный немецкий комик; молодой человек снисходительно улыбается и грызёт ногти, так что улыбка незаметно пропадает в гримасе. Девица напротив меня тоже грызёт ногти, но с грацией, приподнимая бровь. Все четыре с половиной часа, кроме пятиминутного телефонного разговора, она что-то слушает и звонко смеётся. Когда ей нужно погрызть обе руки, она кладёт телефон на столик, и я вижу, что она слушает книжку под названием «Калигула». У неё красивый большой нос с горбинкой, неоднородно каштановые волосы и бугристые жёлтые колени, которые она уютно держит над столом, время от времени обтягивая то одно, то другое просторной штаниной, сразу утекающей вниз по бедру. Выше и ниже колена у неё очень мягкая кожа нежно-желтоватого цвета: на ней всё время отпечатываются края столика, шов от штанины, подлокотник, кажется, что можно угадать на ней многослойный палимпсест мест и явлений. Одно из явлений врывается телефонным звонком, и у девицы оказывается ласковый голос, как у «тётитани» из детской передачи; от её шипящих у меня по спине бегут мурашки, и я засыпаю на полчаса или около того.

* * *

На туристической площади собирается толпа, чтобы посмотреть на человека с гигантской доской, окрашенной золотом. Толпу, площадь, человека или доску охраняет полицейская пара, и окружают тележурналисты. Я переступаю через площадь в сторону кафе, чтобы отдохнуть и почитать. Там оказывается, что у меня скоро кончится в телефоне батарейка, и нет даже зарядника, а скоро сумерки, и я здесь заблужусь и погибну. Кургузая девочка («иш бринге дир!») приносит эспрессо и воду, я решаю дерзнуть и говорю невнятно: «Было бы чудом, если бы у вас был зарядник для айфона!» Девушка относит моё косноязычие на счёт своего широченного декольте и отвечает односложным вопросом, не располагающим к повторению. Но я объясняю более внятно и демонстративно ощупывая себе бедро. Когда мне удаётся выдавить из бедра прибор, девушка забирает его и громогласно объявляет с нарочитым французским акцентом, что её «приятель будет заряжать на кассе свой айфон, чтоб никто не трогал». В зале переглядываются элегантные старушки в шёлковых шарфах. Небритый красавец, вбивающий что-то блестящее в кофейный аппарат, косит на меня чёрным глазом. Девушка, воткнув в мой мобильник свой провод, поднимает гружёный напитками поднос, и, поднимаясь по винтовой лестнице, обнаруживает завидную молодую подвижность всего тела, исключая мускулистые сочленения руки с подносом. На площади человек, покинутый всеми, кроме полицейских, стоит перед грудой деревянных обломков с позолотой, поигрывая выключателем бензопилы.

* * *

Внезапно я оказываюсь у дверей галереи, в которой мы были семь с половиной лет назад, в тот единственный раз, когда я был в этом городе раньше. Я её не искал, но я, конечно, думал о ней, и она оказалась не на той стороне улицы, на которой я ожидал бы её увидеть, если бы узнал улицу, которая в моей памяти тоже была совсем другой. После разговора с хозяином галереи (он вдруг хорошо помнит ту выставку, на которой я был тогда) оказывается, что та улица, на которой я предполагал галерею и на которой безошибочные ориентиры; вот он этот переулок неподалёку. В галерее стоят чучела нильских гусей — тех, что я видел на острове часом ранее. Хозяин галереи говорит, это настоящая чума, эти гуси. Было холодно, вспоминаю я вдруг, мы зашли в эту галерею не потому, что нас привлекли копии обложек кинофильмов, выполненные китайским художником в масле, а чтобы согреться. Было ужасно холодно, был март, у моей жены в тёплом животе под несколькими слоями шерстяной ткани росла моя дочка, они грелись, а я делал вид, что мне интересно всё посмотреть и даже записался в список рассылки: название галереи из приходивших мне годами мейлов я только что и узнал на вывеске. Вдруг я вспоминаю: мы вышли, наконец, из тёплой галереи и оказались у реки, с которой наверняка ужасно дуло, и поэтому мы убежали в переулки, и один из них, самый пёстрый, был тем, на котором я искал бы теперь галерею, если бы была хоть какая-то надежда её найти и интерес. Вдруг я вспоминаю усталость от той зимы и страх перед будущим, из-за которого мы так и не полетели в Америку, хотя и ездили сюда за визой, и эту витрину с кофейными чашечками невероятной красоты. Я представляю себе, как мы говорили об этих чашечках, и как купили бы какую-нибудь на память, если бы они все не стоили какие-то невозможные деньги. Я представляю себе, как мы ехали потом на поезде домой, в совсем другую сторону, как запихивали пальто на багажную полку, показывая попутчикам дырки в подмышках свитеров, как доставали из сумок бумажные билеты, как засыпали попеременно в сумерках.
Я представляю себе эту некупленную чашечку в её кухне, в моей кухне.

* * *

Эти нильские гуси, говорит моя сокурсница, это настоящая чума, и я понимаю, наконец, что название гусей ничего не имеет общего со сказочным Нильсом. Этим летом открытый бассейн весь был покрыт ужасным пухом, и на дне была целая тонна гусьего говна. Она пошла в бассейн после работы, и больше не будет туда ходить вообще, хотя утром ещё ничего, но после обеда уже всё так засрано, что потом не отмоешься. Поналетели и хозяйничают тут, эти гуси. В галерее их чучела составляют часть инсталляции, изображающей холмик, в котором по шею зарыта старуха с окровавленным лицом, а вокруг валяются чёрствые булочки. Это «побивание булками», сказал мне галерист, инсталляция на тему миграции. «Не кормить!» гласит спизженная художником табличка, помещённая в инсталляцию. «Где-то горожане теперь кормят гусей, не зная, что это нельзя», — говорю я хозяину, — «а это потому, что художник спиздил табличку ради искусства на тему миграции». Да там бои идут настоящие везде, рассказывает галерист. Одни их прикармливают постоянно, а другие их чуть ли не бьют за это. Полиция, все дела. Никакие таблички не помогут.

* * *

Молодой толстяк вышел в Халле, и моя попутчица легла на два сиденья, подобрав колени и уже не заботясь о штанах, собравшихся в два фонарика на мягких гладких ляжках. Я проснулся, и ты спросила, доехал ли я уже домой. Я подумал: нет, я несусь во тьме, как курица, и написал тебе об этом. И улыбнулся немного. И вспомнил курятник в Таршихе, мимо которого я возвращался с другом детства, напившись дешёвого рома, к нему домой в Маалот. Ночью в погружённом во тьму сарае куры слушали армейское радио. Мы проходили по хрустящей обочине, и до нас доносилось тихое куриное хлопотание и ритмичное завывание средиземноморских певцов. В окне поезда напротив (я тоже лёг на сиденья, когда женщина с сериалом куда-то отсела) я смотрел на сильно искажённое отражение моей соседки: огромная голова, высиживающая выпуклые коленки. Она грызла ногти и прыскала. Я собрал вещи и пошёл к дверям. Когда мы с другом подходили к шоссе, отделявшему Таршиху от Маалота, через него неспеша перебежала незаметная в рыжем свете фонарей лисичка. Ночью там было пустынно, никто почти не ездил, а для лисы там вообще не было никакого шоссе. Был курятник, рощица, ровное место, рыжий свет, лужайка, место, куда нельзя, и каменистый холм. За холмом выли шакалы. На той стороне шоссе лисица остановилась, подняла голову, повела носом и исчезла. Мы посмотрели по сторонам и тоже исчезли.

* * *

Comet of stillness princess of what is over
high note held without trembling without voice without sound
aura of complete darkness keeper of the kept secrets
of the destroyed stories the escaped dreams the sentences
never caught in words warden of where the river went

(это W. S. Merwin, я вдруг вспомнил его стихотворение два года назад, и с тех пор оно лежит у меня в кармане)

window onto the hidden place and the other time
at the foot of the wall by the road patient without waiting

называется Vixen, я его тогда распечатал на работе, а вечером ушёл из дома и читал:

and the contradictions
that were my life and all the crumbling fabrications

и так далее, например:

let me catch sight of you again going over the wall
and before the garden is extinct

Как редкий стежок.

ТОРЖОК

так будто
не было вовсе
прошедшего дня
исчезают в сумерках
резные палисады
вросшие в землю хрушевки
церкви крепостные валы
памятник Ленину супермаркет

неспешное время
движется бездумно
и равнодушно
вдоль берегов
кипящих сиренево
ничего после себя
не оставляя

цикады в траве
возле теплой пыли
бензоколонки бессонный свет

ПЕТЕРБУРГ

оживут круглые
остекленевшие глаза города
когда зазвенят
в широкой пустоте
невидимые копыта

дрожат в черноте
чугунные узоры
и небесная голубизна

над рекой растворяются
в дымчатом сиянии шпили

ИВАН-ГОРОД

время плутает
опустевшими деревнями
разросшимися дачными поселками
по разбитым дорогам
и скатертями шоссе

проносится не останавливаясь
мимо ларьков
хрущевок
военнопленных сталинок
низкорослых
скучного самому себе
приграничного городка

вдоль дороги раскинулась
ноябрьская тьма
на другом берегу которой
огни большого мира

ПСКОВ

перезвон и жертвенные
субботние дымы
возносятся
к майскому небу
с речных берегов

белизна стен
и чернота куполов
пепелища в цвету

безмолвно и отрешенно
взлетают церкви
с руин
оставляя людей
копаться в золе

АЛМА-АТА

свернешь
с раскаленного проспекта
во дворы
железобетонных громадин

а там сельские улочки
тяжелые ветви
над высокими заборами

серая пыль
трава сквозь гравий
играют дети

нажмешь
на тугой рычаг
в землю ударит
с гуденьем струя

обрызгает ноги
поднесешь
холодную горсть
к горячему лицу

холод ледников
шумит по камням
вот уже поднимаешься
по горному склону

ХАРЬКОВ

Где то в сердечной полости
Ноет Карл Густав Юнг
И просит просит
Давай займёмся психоанализом пожалуйста
Можно сбежать из кожи
В окружающие пространства
Во время процесса
Случайно встречаешь
Смерть
Она говорит привет привет
Давай пройдемся по мостику над рекой
Уходящей в подземное царство спинномозгового канала
Здесь портал
Из города-в-себе
Свернутого ракушкой на бедре сонной нимфы
В десять тысяч других городов
Знал ли ты что у всех
У всех улиц одинаковые лица
Вся обувь одинаково истоптана
А гамбургеры во всех Макдональдсах идентичны
Словно размножены конфигуратором Генри Каттнера
Пространство пахнет книгами
Желтыми страницами а на вкус как стихи
Откусываешь кусок пирога а там стихи
В стаканы разливают стихи высшей пробы
Строчки подают приправленными соусом терияки
Или чем-нибудь поострее
Даже когда дышишь можно поперхнуться текстами
Ибо они витают в воздухе
Как гранитная пыль в карьере
Вот такая вот проф деформация
Вот такое вот путешествие.

ХАРЬКОВ. БУКИНИСТИКА

3.
В букинистике _______
Книга поэзии Пабло Пикассо
____________________
Оказалось __ его стихи
_ слегка угловаты

4.
Заболоцкий ____30 гривен
Аполлинер ________триста
Что это: торжество французской культуры
или?____________________

5.
_________желтые книги
пожелтевшие зубы
торговля смыслами
личинками мыслей

КИЕВ

Киев, Киев
Мой возлюбленный
Я несу тебе кофе в постель улиц
Обнимаю плечи многоэтажек
Целую лоб
Голосеевского леса

Кровь трамваев бежит неспешно
Лимфа автобусов иногда вызывает отечность.
Но в целом все хорошо.

Врачи говорят болеешь
Гриппом, простудой или политикой
Прописали: теплые батареи и постельный режим.

Киев, Киев…
Этот город
Никогда не ответит
взаимностью.

АПОКАЛИПСИС

Нам позвонили, сказали, что город совсем разрушен,
Что город, пока мы спали, стал никому не нужен.
Иссякло асфальтное море, зубья домов поредели.
Город вспороли ночью, лежащим в своей постели.

Волос коммуникаций гордо щекочет горло,
Мы попадаем в триллер, но лучше бы, сука, в порно,
Ребра пустых развалин, глазницы глубоких ям,
Нам позвонили, сказали, что город убился сам.

Но мы, конечно, не верили — все это слишком грубо.
Мы бродили по улицам, и от них отдавало трупом.
Деревья глотали воздух, мутный как глаз слепца,
Нам запирало дыхание, но мы дошли до конца.

Рассвет разошелся в небе, как трещина портит лёд,
Наш с тобою любимый город больше никто не спасет.
Под заревом из пожаров со вкусом прогорклых шин,
Мы, как Адам и Ева, остались среди руин.

ИЗОБРАЖЕНИЕ РАСТЕНИЙ, КАМНЕЙ и ВОДЫ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Жены в гареме царя Сулеймана, ревнуя к очередной возлюбленной, заплатили старухе, чтобы та поссорила ее с царем. После того, как расхвалила старуха прелести красавицы, была та в ее власти, и потребовала, чтобы царь доказал любовь свою, отозвавшись на некоторые неслыханные просьбы. Поскольку Сулейман сведущ в птичьем языке и повелевает всеми животными на свете, легко ему, сказала старуха, выстроить ради возлюбленной дворец из перьев, парящий в воздухе. Поняла наложница намек, и в следующий визит царя выкрасила лицо свое шафраном и надула губки, словно грусть в сердце ее. Сулейман говорил к сердцу ее, чтобы открыла, что ее гложет. Повелел он тут же всем птицам предстать перед ним и найти средство, чтобы мог он утешить любимую. Все послушались, кроме филина. Но Сулейман велел передать, что если тот не перестанет прекословить, не сносить ему головы. И когда передумал филин и запросил пощады, обещал царь не гневаться при условии, что ответит тот на несколько вопросов.

Спросил его мудрый, отчего не явился он в первый раз. Ответствовал тот: «Ибо злодейка старуха замутила разум твоей красавицы и заставила ее просить невозможного, ибо кто в силах построить дворец без основания?» Указав на тысячи тысяч птиц, спросил царь: «Которая из птиц сих самая красивая?» «Сын мой», – ответствовал филин. «Кого более, живых или мертвых?» «Мертвых», – был ответ. «Чем сможешь доказать это?» «Все спящие мертвы во всем, что связано с житейскими делами». «Что огромнее, день или ночь?» «День, ибо если светит луна, то и это день». «Еще один лишь вопрос, – сказал царь. – Кто более числом, мужчины или женщины?» «Женщины». «Докажи это!» «Сочти всех женщин, а после добавь всех мужей, управляемых их капризами», – ответствовал филин. Мудрый царь рассмеялся и отпустил его с миром.

Каждый раз, когда царь Сулейман выезжал из страны, птицы небесные парили свитой над его головой, подобно огромному шатру. В честь своей помолвки велел царь пернатым рабам своим оказать такую же честь его невесте. Все послушались, кроме удода, который предпочел спрятаться, чтобы не угождать женщине.
В день помолвки заметил царь отсутствие своей милой птицы и повелел птицам разыскать удода. Полетели птицы на север, на юг, на запад и на восток. Лишь спустя многие месяцы нашелся беглец, затаившийся в горном ущелье дальнего острова за семью морями. «Много вас, а я один, – сказал удод. – И раз уж нашли меня, и не в силах я скрыться, поневоле пойду с вами к Сулейману. Сердит меня и возмущает глупость его, ибо требует он оказать почет ничтожнейшему из созданий. Но прежде, чем отправимся, поведаю вам три истории о женской натуре, дабы могли вы рассудить между нами».

У одного человека была красавица жена и весьма он любил ее, а она любила его еще более, ибо был он богат. «Если умру, – говорила ему на ухо, быстро осушишь ты слезы свои и возьмешь себе жену достойнее меня. Если же ты умрешь прежде, изведу жизнь свою в горе и слезах». «Нет, клянусь Аллахом, – вторил муж, – если ты умрешь, брошу все дела свои и буду плакать над твоей могилой семь лет». «Правда ли сделаешь так? – восклицала она в восхищении. — Ой, я готова сделать более ради твоей дорогой памяти!»

Суждено было жене умереть первой. Муж, верный обету, оставил все дела и день и ночь в течение семи долгих лет предавался горю над могилой, питаясь кусками мяса, которые бросали ему милосердные и благочестивые. Одежды его превратились в лохмотья. Борода и волосы окутали его, словно девичьи кудри, ногти его отросли и стали похожи на когти орла, и все тело его стало кожей и костями, подобно богомолу.*

К концу седьмого года узрел его Эль-Хадер. Спросил его святой, вправду ли верит он, что жена сделала бы не менее его, умри он прежде. «Конечно», – ответствовал тот. «Думаешь ли ты, что если б жива была, то по-прежнему любила бы тебя?» «Конечно, я уверен в этом». «Что ж, проверим», – сказал Эль-Хадер. Взял он посох Моше, перекрестил им могилу и велел ей раскрыться. Встала жена в саване своем, молодая и прекрасная. Спрятался святой за надгробьем, и жена увидела лишь своего мужа. Содрогнулась она и возопила: «Кто ты, ужасная тварь? Отчего я здесь, на кладбище? Если ты Уль**, то умоляю, не погуби меня!» Она задрожала пуще, когда узнала, что чудовище – никто иной как ее верный муж, и отказалась идти с ним домой прежде, чем стемнеет, сославшись на людскую молву. Он сел рядом, склонил голову ей на колени и уснул с легкой душой сном праведника.

Султан, проезжавший мимо, увидел их у раскрытой могилы и, прельстившись красотой женщины в саване, предложил ей быть его возлюбленной. Она положила голову мужа на землю и вошла в приготовленный для нее паланкин.

Когда отъехала процессия, пробудил Эль-Хадер мужа, поведал ему обо всем и дал совет следовать за женой. Они прибыли во дворец чуть позже султана. Долго не мог султан поверить рассказу и сильно разгневался, когда открыл ему святой, кто та красавица, клявшаяся, что старое чудовище никогда не было ее мужем. Повелел ей Эль-Хадер вновь облачиться в саван и вернуться на кладбище. Султан, преисполненный ужаса и почтения к святому, согласился, и жену привели к раскрытой могиле. Она упала в нее внезапно без признаков жизни. Одни говорят, что случилось это из-за страшного взгляда, который бросил на нее Эль-Хадер, а другие – будто бы упал с неба вдруг огромный орел и ударил ее клювом.
Тогда затворил Эль-Хадер могилу ударом посоха, и по велению Аллаха возвращены были мужу потерянные семь лет. Смог он жениться вновь и жить счастливо долгие годы с другой женой, и поскольку не было у него более прежних заблуждений, знал он как блюсти ее в подобающем ей месте.

Два добрых друга, купца, торговали вместе. У одного, толстого, была жена, любившая его; второй, худой, был женат на стерве, отравлявшей его жизнь. Когда пригласил толстый друга своего провести вечер в его доме, приняла их жена его с сердечной радостью. Однако, когда худой попытался ответить на гостеприимство, наткнулся на поношение и был с позором изгнан вместе с гостем. Посмеялся толстый и сказал: «Вижу я ныне, в чем причина худобы твоей, и, мнится мне, знаю хорошее лекарство. Прими мой совет – поезжай с нашим товаром месяцев, скажем, на шесть, и отправь мне послание, что ты умер. Тогда поймет жена, какое сокровище потеряла и пожалеет о своем отношении к тебе. Когда узнаем мы с женой, что дух ее смирился, сообщим тебе, что можешь ты вернуться».

Согласился худой, и вот по прошествии шести месяцев получено было письмо с сообщением о его смерти. Тогда объявил толстый вдове, что лавка со всем товаром принадлежит теперь ему одному. Он также лишил ее всего имущества, утверждая, что худой задолжал ему, и оставил ее без гроша. Дурной нрав ее был известен, и она не нашла себе никакой работы и принуждена была, наконец, просить у толстого помощи. Он холодно припомнил ей грубое ее повеление. Только из уважения к памяти покойного друга, якобы, убедил он свою жену, чтобы взяла ее в услужение. Добрые супруги довели ее в своем доме до того, что она почитала прежнюю жизнь раем, а мужа своего – ангелом света. Посему, когда вернулся худой и предстал перед ней, упала она ему в ноги и с тех пор всегда была послушной.

Жил-был торговец, понимавший язык зверей. Знание это дано ему было при условии, что если поведает кому тайны, почерпнутые от зверей, – умрет на месте. Никто не знал, что владеет он такими особыми талантами.

Однажды услышал он у яслей, как вол, вернувшийся с пахоты, жалуется на тяжелую работу и спрашивает осла, на котором ездил торговец на работу, как ему избавиться от ярма. Посоветовал ему осел притвориться больным, не касаться еды и, когда явится пахарь за ним, распластаться в пыли, словно мучим болью. Послушался его вол. Назавтра доложили хозяину, что он болен. Велел хозяин дать ему отдых, да заодно запрячь в ярмо сильного и упитанного осла.

Вечером встал торговец снова у яслей и стал слушать. Когда вернулся осел с пахоты, стал вол благодарить его за добрый совет.

«Не советую тебе повторять это завтра, – сказал осел, – если жизнь тебе дорога. Сегодня велел господин твой пахарю отвести тебя к мяснику побыстрее, ибо выглядишь ты больным, и если не поторопиться, то он потеряет стоимость твоей туши». «Что же мне делать?» – В ужасе вскричал вол. – «Завтра ты должен быть сильным и здоровым».

Слыша эти слова, рассмеялся торговец, не замечая, что жена примостилась с ним рядом, и смех пробудил ее любопытство. Уклончивые ответы только разожгли это чувство, и она вышла из себя и отправилась жаловаться родственникам, которые вскоре уже грозили ему разводом. Бедняга, любивший жену свою, решился в отчаянии рассказать ей все и умереть. Посему привел он в порядок дела, подготовил завещание и обещал назавтра порадовать ее.

Назавтра утром, заглянув в птичник, увидел он петуха, увивающегося за многими курами сразу, и услышал, как пес порицает его за легкомыслие в столь траурный день. «Хозяин наш простофиля, – сказал петух. – Он не справляется с одной женой, в то время как я не затрудняюсь с двадцатью. Все, что ему необходимо, – это только взять палку и задать своей госпоже приличную трепку». Эти слова развеяли отчаяние торговца. Он тут же позвал жену в комнату и там отвесил ей столько ударов, что душа ее едва не оставила тело. И с тех пор она ничем не огорчала мужа.

«Из этих историй видно, – заключил удод, – сколь безмозглые, высокомерные и несносные создания эти женщины, и сколь ошибался Сулейман, требуя от нас знаков почета для одной из оных. Когда найдете добрую жену, подобную жене толстого купца, можете быть уверены, что достоинства ее – плоды палки». Птичье собрание согласилось с ним, что, будь эти истории известны Сулейману, он изменил бы свое отношение к женскому полу, да еще был бы благодарен удоду. Все вместе они вернулись к царю, и когда выслушал он эти три истории, то снял царский венец с головы своей и возложил на голову птицы, чьи потомки носят его до сего дня.***

* Mantis religiosa. Жителями иерусалимского района называется «лошадкой св. Георга» или «еврейской лошадкой», а также «верблюдом Соломона».
** Один из демонов, потомков Адама и джиньи.
*** Поэтому феллахи называют удода (Upupa Epops) «птицей мудреца» или «птицей Сулеймана Аль-Хакима».

(Из книги Джеймса Эдварда Хэнауэра «Фольклор Святой Земли».)
ПЕРЕВОД С ИВРИТА: НЕКОД ЗИНГЕР

(БЕСЕДА О ТВОРЧЕСТВЕ А. КИЛЬКИ)

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: «Никогда бы не поверила, что займусь этим проклятым женским вопросом», – писала Адель Килька в поэме «Всё, что есть хорошего в мужчинах», но поскольку тема нашего круглого стола – творчество поэтессы (я бы предпочел польское слово роеtkа), видимо, «женского вопроса» нам не избежать. Очевидно, что «роеtkа» в отличие от поэта по-прежнему остается маргинальным персонажем в западной фаллоцентрической культуре.

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Как говорил Ролан Барт, «во Франции журнала «Эль»… вы можете быть свободной и слепой, играть в мужчину, заниматься, как и он, писательством, но никогда не отдаляйтесь от него, живите всегда под его присмотром, компенсируйте свои романы рождением детей…»

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: Да, заметьте, тут речь идет о женщине-романисте, но женщина-поэт – это всегда нечто скандальное, особенно, если она декларирует (как это делает Адель Килька в упомянутой вами поэме) свой гомосексуализм. Впрочем, современное демократическое общество, мне ка¬жется, вполне способно «переварить» любой скандализирующий феномен в силу его (общества) плюралистичности и цинизма. Просто его как бы отодвигают – move aside – отодвигают в сторону в культурную нишу, заранее отведенную для «аутсайдеров».

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Адель Килька вполне осознает, кажется, эту ситуацию и пользуется ею как «игровым полем». Например, после фразы «Что до меня, то мне девочки нравятся больше» следует: «Правда, в гетеро¬сексуальных отношениях присутствие смерти сильнее», – вот и думайте, что здесь декларация. Возможно, такого рода непоследовательность – это единственная возможность сохранить некоторую провокативность, не позволить читателю овеществить автора в тексте.

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Видимо, мы в принципе не можем заключить что-либо о личности автора, исходя лишь из текста. Другое дело, что текст обычно помещен в контекст биографии автора, что в большей степени обуславливает его интерпретацию. Но в случае с А. Килькой это не так. Нам лишь известно, что ее книгу издали и оформили в Израиле в 1993 году Гали-Дана и Некод Зингер. И вот, пожалуй, и все.
Итак, нам дан лишь текст. Что касается авторского «я», то нам о нем ничего не известно, но мы не можем произвольно отождествлять его с первым лицом, от имени которого пишется текст. Иначе нам придется считать, что, например, В.Тарасов серьезно утверждает, что он Нарцисс Саронский и лилия один. К тому же, тогда неизбежно встанет вопрос о роли местоимения второго лица единственного числа, к примеру, в поэме «Вернуться и легкость».
Мне кажется также странным выдумывать андрогина, называемого «лири¬ческий герой» и предоставлять ему заполнять зазор между автором и текстом.

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: Тексты А.Кильки пишутся от лица нескольких виртуальных «я» – так автор книги «Современно современно облако» псевдо¬дидактически, беззлобно посмеивается над советской реальностью, а в поэме «Что вы хотите от бедного еврея» он (автор) предается языковым играм, подразумевающим совершенно другое поэтическое сознание. По-видимому, игра в прятки-жмурки с читателем – особенность поэтики Адели.

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Очевидно все же, что текст, написанный от первого лица имеет непосредственно выраженную коммуникативную интен¬цию. Здесь есть некая доверительность, исповедальность…

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Или, скорее, знак доверительности, испове- дальности…

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Да, по-видимому, та поэзия, которая явля¬ется предметом нашего обсуждения, – это поэзия, сознающая собственную обреченность на «непрямую речь».

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Но, тем не менее, творчество А.Кильки, которая надстраивает собственный поэтический язык над советской реальностью, принципиально отличается от творчества, например, медгерменевтов или московских концептуалистов, использующих в качестве своего материала актуальные идеологические клише.

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: Но возникает вопрос: возможно ли обращение к реальности, минуя идеологические клише?

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Адель Килька скорее создает собственную «идео¬логию», которую надстраивает над «базисом» советской реальности.

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Здесь следует заметить, что все известные нам стихотворения А. Кильки написаны до 1985 года и соотносимы с «реальностью», разрыв между которой и ее воплощением в официальной культуре этого времени провоцировал авторов-нонконформистов к «надстра¬иванию» собственного иронического языка поверх языка социальной пропа¬ганды. Были авторы-диссиденты, которые пытались «описывать чудовищную реальность как она есть» (что, очевидно, было вывернутым наизнанку соцреализмом), и, наконец, путь, по которому пошла А. Килька – попытка «отразить” реальность в собственном (индивидуальном) языке.

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: «Окрестности? Приемная врача // зубного. Девст¬венность и тучность унитазов, // и смертная от вкрадчивости горечь, // и тусклый запах отварной капусты. //Ты так тоскуешь по давно забытой // и навсегда ушедшей чистоте клозета. // О мудрые майора Пронина глаза! // Стерильные стада пасутся в коридорах. // Поместятся ли двое на одном стульчаке // иль Геллеспонт вторично имя примет // Геллеспонт. // Заис¬кивай, // так страшно лишь во сне // нам может быть.»
«Простите за пространную цитату», как говорит Адель, но, мне кажется, она хорошо иллюстрирует вашу мысль.
Кроме того, тут имеется еще кое-что, о чем мне хотелось бы поговорить – соседство «на одном стульчаке” нескольких поэтических модусов.

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Здесь уместно было бы упомянуть о влиянии, которое оказала А. Килька на Г.-Д. Зингер, кстати, вполне отрефлексированном, что декларировано в стихотворении «Как лорд Байрон ל»ז, вставший на сторону палестинских беженцев, поздравил себя по телефону в праздник Суккот» с подзаголовком «Подражание Адели Кильке».
Множественность языков призвана разрушить претензии каждого из них на тотальность, на то, чтобы быть «единственно истинным».
«В неизречённом (sic!) милосердии // к жизни понятий // Господь сокрушил Вавилонскую башню. // Что же, позвольте спросить, Господь сокрушит // в неизречённом милосердии // к жизни слов?» (А. Килька).

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: «Адель играющая» для некоторых авторов становится символом постмодернистского сознания. Так, в стихотворении Юлии Винер «Пост-пост-пост…», обращенном к Адели, мы читаем:
«Лестно думать: «Я живу в постмодерне» (или в post- post, post- post- post?)
// Вроде как «после потопа» // Вроде как «в загробном мире» // Вроде как по «ту сторону, а всё живу”.
Безусловно, игровой принцип построения этого стихотворения – постмо¬дернистский прием, что создает в данном случае забавную игру зеркал…

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: В этой связи мне хотелось бы сказать несколько слов об агоническом характере текстов Кильки. Возникает вопрос, в какую игру, или, точнее, в какие игры играет Адель с языком?

БЕРТА РИНЕНБЕРГ: Мне кажется, это детские игры. Я уже говорила о жмурках, а ведь есть еще считалки, дразнилки, загадки, скороговорки…
«Берл в Берлоге Бере Брил // Бобр Брал БуБера Боря // Веня Веник обВарил // Внял Вранью В Вине Вершка // Горше Горя не Горя // Гирш Грешил с Грошом Грешка // Дан Даяна Драл Даря // Дно Дуршлаг и ДранДулеты…»

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Или, например, детская игра в «виселицу»: «Каков кратчайший путь от плоти к бляди // по клеткам ученической тетради, // сиреневое зябкое сквоженье, // таблица мер с таблицей умножения»…

АЛЬБЕРТ РИТЕНБЕРГ: Я согласен с вами по поводу детских игр Адели и хотел бы напомнить, продолжая нашу игру в цитаты, что:
«Дети, они погибели Вашей хотят. // Так говорит свет, // Так говорю я, // Так говорит Заратустра».

АЛЕКСАНДР РОТЕНБЕРГ: Кстати, Заратустра действительно говорит по этому поводу: «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения». Поистине, «дети погибели нашей хотят», и погибели нашей хочет Адель Килька, погибели нашей хочет каждый, кто делает нас свидетелями и участниками логомахии – битвы слов.

ПИСАНО В ПАРИЖЕ КИРОЙ САПГИР

Большой город
Париж –
В его приедешь –
Угоришь!!!

Сыр-рокфорт!
Первый сорт!
Берёшь
              в рот –
Ощущаешь конфорт!

Суп-буйябез –
Кому с хуем –
              кому без!

Барыни девицы!
Заходите подивиться!
В лавке сексшоп
Товар особ –
С заграницы
Самоёб,
Который французскую царицу
Досмерти заёб!

Налетай, мамзели!
Хуи подешевели!
Полтора – за грош!
                        не то
                             хошь,
Свой покажу? –
Да ты не бойсь,
не укусит,
Я ж его
                   держу!

Хорош
Париж
Дашь
Грош
Получишь
Шиш!

2
Пароход на речке-Сене
Под названием «Презент».
Становитесь, девки, раком,
К нам явился диссидент!!!

Диссидент
Важный,
Вид его
Вальяжный.

Хорош
Да удал –
Роман написал
«Я вас ебал»,
Издаёт журнал «Девятый вал».
Обращаясь к народу,
Диссидент таку речь держал:

«Ёб вашу мать!
Явился я сюды
Не ссать,
                                                           не срать,
Не пить,
                                                           не гулять –
А явился я сюды –
СТРАДАТЬ!

Сколько вас,
                                                           чертей,
Сушёных
На фунт идёт?!» –
От таких речей
Ядрёных,
                                                 мудрёных,
Диссиденту особый почёт.

Вызывает его декларация
Продолжительную овацию!
Кричали женщины «ура!»,
Бросая в воздух «фуа-гра».

3
Во Пасях да во Пасях
Плачет Фёкла на сносях,
Плачет-заливается,
Во шелков рукав
                                                         сморкается:
Вы Паси мои, Паси,
Господи, упаси!

Фёклины родители,
Болезные радетели
Роду славного,
                                                         дворянского,
Столбового,
                                                         эмигрантского,
Детище холили-оберегали,
Всяко с него пушинку сдували,
Хлеб-соль не доедали,
Воды не допивали,
Телевизею не доглядали!

Взросло детище резво
                                                         да пышно,
Вскормлено черемухой
                                                         да вишней,
Французскою булкою
Румяной,
Млеком
Да жирною сметаной.

Вы Паси мои, Паси,
Прости Господи, мерси!

Стали детище в путь-дорогу снаряжать,
В косу алу ленту вплетать,
Во Расею замуж провожать:

«Ты езжай, душа-Феклуша,
Добывай в Расее мужа
Себе во влюбление,
Нам – во утешение!

Только, милая девица,
Не ищи мужа в столице –

Там, в столице, бородатые
Пархатые,
Черти пейсатые
Станут девушку смущать,
Себя интеллигентами величать!
Ты на их блядки
Приходи с оглядкой:
Энти
Интеллигенты –
ЕВРЕИ-ЖИДЫ!
А где евреи-жиды –
Там жди беды,
Сиды
И протчей ерунды!

От ентой злодейской нации
Одни сплошные провокации –

Трясёт бородкой
Интеллигент,
А у самого-то хуишко
Короткий –
Обрезаный, стало быть,
Члент!»

Плачет Фёкла —
Уся Пася
Промокла:

«Не послушала я матушку!
Осерчала я на батюшку!
Остаюся я, дворяночка –
Во частом бору
                                                         поганочка!
Растекися мои сопли, как по зеркалу вода –
Во семью, семью боярскую рожаю я жида!» –

Вы Паси мои, Паси –
Накось, вы-ку-си!

4
Фигли-мигли-фортеля –
Железейския поля!!!

Краска на краску –
Гуашь на гуашь —
Нынче в Париже
Большой вернисаж!

Пришел на вернисаж
Тароватый купец –
Золотые яйца,
Серебряный конец!

Мишка-художник
Удачлив был –
Холсты его на вёрсты
Купчишка скупил!

Вышел художничек
Весел и пьян –
Сапка соболья,
Кафтан «Сен-Лоран»!

Расшит кафтан
Да набит карман –
Едут разгуляться
В красивый ресторан!

Трю-трю-трюфеля –
Фиглимигли-вуаля!

5
Красота да красота –
Пробивная
                                       сирота!

Вот на Железяке
Всем наперерез
Белая карета
Марки мерседес!

Тачка-тачанка,
Сильный мотор –
Крутит баранку
В кожанке шофёр!

Гей ты, халдей,
Отворяй ворота –
На той железяке
Ненила-сирота! –

Латка на латке,
Кривой каблук –
У ней на запятках
Еврей-гайдук!

ПРОБИВНАЯ СИРОТА,
КАЛИКА ПЕРЕХОЖАЯ,
РОЯЛЮ ДОЧЕРИ КУПИЛА
БЕЛУЮ, ХОРОШУЮ!

6
Тари-тари-тарарам –
Сапогом
                       по зеркалам!

В большом ресторане
Крутой разворот –
За перестройку
Шумит патриот.

Стой, патриот,
Стой, не балуй,
В рожу не плюй,
Не показывай
Чёрт-те что!

На небе чёрном
Мерцает пистон,
Чёрт с балалаечкой
Чешет чарльстон,

А на плясе
Этуальной,
Что под аркой
Триумфальной,

Баба
                       пьяная,
Рожа
                       окаянная –

НАХАЛЬНАЯ БАБИЩА!
ПАРИЖСКАЯ БЛЯДИШША!
САПОГ В ЕЯ ПИЗДИШШЕ УВЯЗ
ПО ГОЛЕНИЩЕ!!!

канец
не серебряный