****
ты вышел ночью пить
и зрил 
знамение пруда
ты зрением одним 
напоен иногда
любим водой 
одной
словами на воде
весь поворачивала мир 
лицом к тебе
и обращала вспять

но надо записать
но надо записать

как ты увидел вдруг
простой стакан воды
и в нем небесных рек
стеклянный звук
и голоса дождей
и формы торжество
и потрясен 
не мог 
ты совершить глоток

и как бы записать
и как бы записать

что обратить в скрижаль?
царапай на себе
на теле выбивай
и становись вещдок
сам на себе клеймом
свидетельством о том

что надо записать
что надо записать


****
и снова нести себя в поле и поле прикладывать снова к себе  
собрать подорожник и чистотел
избежать крапиву 
то бог проступает в ромашке а то он опять не у дел
мне больно мне жутко и жгуче и просто и только красиво
смирение, пажитник, окситоцин, стоицизм, асфодель
узнать и назвать, записать и забыть

пробел

и быть в безымянном себе 
и не названном мире


****
моя дорогая слова́
тебя я нужда довела
до самой последной словы́
тебя, до голы и до тлы

до мест обитания вод
до лет обметания губ
слова, ты моя человед
моя избегания взгод

моя и марина и рим
моя и балет бузины
не ходи не ходи куда зовут 
красивые сплетения рифм
и веточек


ЛЕНА РУТ ЮКЕЛЬСОН:

Родилась в г. Белая Церковь в 1978 году, с 1992 в Иерусалиме. Закончила академию "Бецалель", по классу керамики, занимается ею по сей день.
Пишет преимущественно по-русски, публикации в "Двоеточии", "Зеркале", "Полутонах".

С вершины Кармеля вниз к морю спускаются каменные ступени. В Хайфе таких лестниц много, и у каждой есть своё имя, например: лестница Кира Великого, Спинозы, Самуэля, Долины или Братьев Света. Рядом с моим домом начинается лестница Шамая, названная в честь одного из видных толкователей Торы, а через несколько десятков метров её пересекает улица Гиллеля, главного оппонента Шамая. Здесь же, на перекрестке улиц Арлозорова и Бар Гийоры, расположена крохотная площадь и магазинчик «Мистер маркет», где я время от времени покупаю пиво и сигареты. Последние полгода, ближе к десяти часам вечера я садился на одной из ступенек, с банкой пива и пачкой сигарет, и подробно документировал события, которые со мной здесь происходили.


5 декабря 2021 года:

Я разрываю пейзаж надвое и привычно выбираюсь наружу. Зимние деревья над лестницей Шамая, как стебли сухостоя: они стоят, воткнутые в каменистый склон Кармеля – роскошные голые букеты ростом с пятиэтажный дом, – на кончиках освещенных ветвей бурые, тепло-коричневые комки листьев, и ночное небо за ними тоже бурое, но в то же время холодное, с едва заметным красноватым оттенком. Ветви, что тянутся ко мне, скрючились, как длинные пальцы с десятью, а то и пятнадцатью фалангами – на них гроздьями висят, покачиваясь, летучие мыши. Сквозь ветви и стволы видны шершавые, бетонные стены – молчаливые дома, они тоже выросли на склоне Кармеля, но в отличие от деревьев, с их подобием воли, они лишь установлены, хотя поверхность и кажется живой, плотной, как на картинах Сезанна или Фалька, – и ещё живее их делают тени, ползущие по стенам. 

Я поднимаюсь со ступеней и, нащупав в темноте заржавевшую щеколду, открываю калитку. В парадном с высоченными, метров пять, потолками темно, пахнет старой краской, и щелчок выключателя выбрасывает меня на Криглергассе, заснеженную венскую улицу – справа готический шпиль, слева две линии домов, плавно переходящих один в другой, отличающиеся лишь цветами: за серым идет голубоватый, следом зеленоватый, а за ним светло-охристый, все выкрашены педантично, ни одной трещинки. 

Я прячу руки в карманах и бегу, подпрыгивая, чтобы было теплее, в сторону Дунайского канала, однако ноги несут меня в противоположном направлении, и уже через минуту я заскакиваю в старый трамвайчик, который, пошатываясь, везёт меня по улице, изогнутой, как пожарная кишка. Фасады становятся причудливее, кое-где пробивается барочная лепнина, хотя по-прежнему преобладают чистые простые стены с рядами больших прямоугольных незашторенных окон: за одним из них, с неожиданно обшарпанной рамой, видны заросли ив, торчащих из воды, наподобие мангровых зарослей, будто бы созданные для африканских колдунов.

Перемахнув через подоконник, я бегу через прибрежную лужайку с ростками хрена, проваливаясь в илистую жижу – щиколотки щекочет пушистый хвощ. Старая синяя лодка. Чёрные гнилые покрышки, мягкие силуэты ив с кряжистыми стволами, как в старом английском парке или на пейзаже Рейсдаля. Небо такое же бурое, серое, как раньше. Обь пахнет стоячей речной водой. 

Резкий порыв ветра раскачивает ветку, летучие мыши взлетают и исчезают, оставив после себя клочья разорванного пейзажа, за которым гудящая толпа, читая мантру, медленно движется вокруг огромной бетонной полусферы с желтыми разводами, гигантский свод Боднатх спускается террасами вниз, к бродячим собакам, к торговцам овощами, разложившим лук, капусту, морковь на серых простынях, прямо на земле. 

Я раздвигаю ширму и вижу девушку-нищенку, ее волосы спутались, взгляд опущен, и на грязной клеёнке перед ней стоят три пустые банки пива, пошатываясь, она встаёт и идет сквозь меня к выходу, садится на кашляющий мотороллер. Монахиня едет по рынку, её везёт худой, как скелет рикша, на раздолбанном велосипеде: секунду она смотрит на меня, узнавая, и говорит: «Ничего страшного», но люди продолжают идти вокруг свода полусферы, украшенного по периметру рождественскими гирляндами: алыми, голубыми, зелёными, желтыми. Я безвольно иду за ними. 

Моя фигура похожа на куклу, которой управляет неумелый фокусник, движения становятся всё суматошнее, пейзаж рвется так, что весь воздух, кажется, уже заштопан белыми нитями. Я машу руками и воздух над лестницей Шамая трещит от ослепительного электрического света.


26 февраля 2022 года:

Кусты миопорума у лестницы Шамая напитались зимней влагой, тёмно-зелёные листья стали плотнее, а среди них появились маленькие белые цветы с пятью круглыми лепестками. Кажется, даже свет фонарей стал более насыщенный, как огонь от спички, как огонёк тлеющей сигареты. И только дерево справа всё так же похоже на букет сухостоя, но даже и оно будто бы расцвело, хотя листьев на нём совсем нет, только на кончиках ветвей сухие соцветия, оставшиеся ещё с осени, а под ними – старая решётка проволоки. Запомните нас такими, говорят ступени – в эту страшную весну 2022 года.


10 апреля 2022 года:

Небо над лестницей Шамая сегодня угольно-серое с желтоватым, диккенсовским отливом. Воздух теплый, почти жаркий, несмотря на вечер, и песчаная пыль липнет к зубам. Листья кустарника, нависающего надо мной, месяц назад казались сочными, но сейчас они уже устали, зелень вокруг какая-то белёсая, хотя на ветвях ещё полно крепких листьев и крона деревьев над ступенями топорщится, с любопытством глядя на тени двух арабов, ругающихся и жестикулирующих за моей спиной. Пошатываясь, иду домой. Пахнет дымом, предвещающим лето и пожары на склонах Кармеля. 


9 мая 2022 года:

Cегодня я смотрю только на тень, и всё обрамление, – те самые ветви, те самые листья над лестницей Шамая, которые казались такими жизнелюбивыми, – превратилось в тонкую жестяную нарезку. Что же касается моей тени, то она, неестественно вытянутая, напоминает солдата в каске и плаще: больше всего на свете мне не хотелось бы такого отражения. Чёрный полиэтиленовый пакет, кувыркаясь, покатился вниз, из-за кустов раздается пьяный смех, облака на чёрном фоне, похожие на клочки ваты, уже исчезли, а заснеженная трасса с тремя расстрелянными автомобилями вроде бы уже ни при чём: мы рядом, мы близко, мы совсем-совсем далеко, мы закрываем глаза.


23 мая 2022 года:

За две недели на лестнице Шамая случилось чудо. Дерево-сухостой покрылось листьями, хоть и редкими, но какими-то праздничными. Я думал, что приду и напишу о том, что в споре о том, лучше ли быть рожденным, как утверждал Гиллель, конечно же, соглашусь с Шамаем, который говорил: нам лучше и вовсе было не рождаться на свет. Но на улице прохладно, и рыжая кошка устроилась на каменных ступенях прямо у моих ног. Грохот мусорной машины, перекличка теней и просветы между ветвями сегодня почему-то сделали это место свободным, чистым и просторным. Несмотря на темноту, лестница и обрамляющие её кусты с деревьями бодрствуют. Как здорово, что я проснулся. Архитектор Шамай с линейкой в руке стоит рядом со мной, и вместе мы смотрим на золотой просвет, который начинается в нескольких метрах от последней ступени.


26 мая 2022 года:

Сегодня я спустился по лестнице Шамая на один пролет ниже, ближе к улице Гиллеля, более людной, и картина здесь оказалась совсем другая: кустарник теперь за моей спиной, а справа я увидел сухое дерево с обрезанными ветвями, сквозь них проглядывает дом со светлым зарешёченным окном.

Справа открывается деревянный, похожий на ксилофон забор: частокол закрыт копной густой кроны невысокой акации. Пахнет свежесваренным кофе, слышны голоса, и огни Адара, там внизу, похожи на сияние гирлянды. Взгляд падает на ещё одну ветку, с которой гроздью свисают большие кривые бобы рожкового дерева. Две кошки глядят друг на друга, к ним подходит третья, четвёртая, пятая. Люди, много людей, поднимаются по лестнице Шамая, листья шуршат под их ногами, и я, невидимый, сидя в темноте, вдруг чувствую, что оказался в толпе. Ветер теплый. И эта ночь тоже.


6 июня 2022 года:

Я несколько дней приходил на лестницу Шамая, садился на ступени, но в голове было пусто, и у меня не получалось написать ни единого слова.


17 июня 2022 года:

Сегодня я пришёл с твердым намерением продолжить и увидел, что куст, который рос наверху, срубили. Приглядевшись, я заметил на нем серо-голубые цветы, и сразу понял: это же свинчатка, та самая, что, не выдержав собственной тяжести, сломалась на соседней лестнице Кира Великого. Из-за этого пешеходы теперь вынуждены протискиваться там между перилами и роскошной кроной с цветами.

Мне удалось также распознать дерево, напоминавшее несколько месяцев подряд букет сухостоя. Это айлант высочайший, китайский ясень, чьи корни сильнее камня и бетона, могучий сорняк, завезённый сюда во времена британцев. 

За последние дни на нем выросли цветы, маленькие жёлтые язычки, собранные в метёлки. Его ещё называют «небесным деревом», и это любопытно – ведь имя Шамай перекликается с ивритским «шамаим», что означает «небо».

По небу сейчас плывут огромные белые пушистые облака. Сегодня в нём нет желтоватого заводского оттенка, скорее оно синевато-серое. Знакомые эфиопы говорили: завтра должен быть дождь. Неужели такое же, общее для нас всех небо сейчас в Мариуполе? Наверное, война теперь будет с нами всё время, она будет отражаться в каждом дереве, в каждом доме и в каждом взгляде.

Но пока дует прохладный ветер, я ещё немного расскажу вам об этой лестнице Шамая. То, чего ещё не рассказывал.

Она начинается между двумя домами «шикуним», бетонными коробками, каких полным-полно в Израиле, домами одинаково уродливыми, хотя я очень люблю их, и совершенно беззащитными: вся жизнь их обитателей, крики и смех которых прекрасно слышны сквозь стены, – буквально выставлена наружу.

Это самая маленькая лестница в Хайфе, на ней всего 33 ступени, а за ними – гладкий бетонный спуск. Если стоять лицом к морю, справа от начала спуска вы увидите огромное рожковое дерево, известное также как цератония стручковая или цареградские рожки – сегодня у нас урок ботаники. 

Оно увито бугенвилией, огромным облаком фиолетовых, лиловых, сиреневых, а кое-где и выгоревших на солнце бледно-розовых, почти белых прицветников. Они сейчас плохо видны в темноте.

По левую сторону стоит обшарпанный мусорный бак. К нему часто подходят любопытные коты, а бедняки шурудят мусор в поисках бутылок и пластика. Именно рядом с этим мусорным баком я увидел сегодня срубленный куст, а рядом с ним старый матрас – на нём сидел черный котёнок.

Вот, пожалуй, и всё на сегодня.


15 июня 2022 года:

Ну вот, кусты миопорума тоже вырубили! И хотя айлант высочайший по-прежнему цветёт справа, слева – одни культяпки. На месте вырубленных кустов остались окурки, раздавленные пивные банки, и передо мной опять встают Гиллель и Шамай. 

Подбоченясь, они выясняют, как танцевать перед невестой, даже если она хромоножка. Галантный Гиллель советует сказать ей, что она прелестна и добродетельна, Шамай настаивает на правде окурков и пивных банок: перед богом, говорит он, нету лжи. Я ухожу под землю, где нет ни заснеженной Криглергассе с запахом печного дыма, ни монахов, обходящих ступу Боднатх посолонь. Передо мной, как живой, стоит Витя I., и в ответ на мои восторги о «тенях, которые шевелятся, как улиткины рога», совсем как Шамай, говорит, что намного правдивее и поэтичнее – «коровья лепёха».


3 июля 2022 года:

ЛЕСТНИЦА ШАМАЯ: ОБИТАТЕЛИ

№ 1. Эмма Губкин, психиатр на пенсии, сидит в маленькой кухоньке и варит кофе, крепкий, ароматный, с зёрнышками кардамона. Он всегда бросает в турку семь-восемь зёрен для вкуса, а потом, вылавливая их из чашки, раскусывает и задумчиво жует. Окна Губкина выходят на Хайфский порт, и каждое утро – а встает он рано, примерно в пять, – Эмма ковыляет с чашечкой на балкон, посмотреть на розовое небо, отражённое в море, и сонные баржи, выстроившиеся в длинную очередь. Дом, в котором живет Губкин, дряхлый, как он сам, с разноцветным бельём – трусами, майками и штанами, развевающимися на каждом этаже. Сидя на лестнице Шамая, всего в нескольких метрах от дома, я часто вижу его сквозь решётку жалюзи, он сидит на балконе и курит, а на столике перед ним стопкой лежат три томика «Ватека» Уильяма Бекфорда, с тараканьими крапинками на кромке книжного блока, и чёрный сборничек Давида Самойлова с закладкой из сухого листа айланта. 

№ 2. Этот самый айлант (вы его помните?) корнями своими врос в каменистый склон Кармеля, разрушая бетонный фундамент и лестницу Шамая, на одну из ступеней которой Ави Водка поставил бутылку с желтоватым араком и хвостами сельдерея для закуски. Ави Водка — городская легенда Хайфы. Он так много пил, что все, кто его знает, а знают его все, потому что мертвецки пьяным он появлялся везде – и на Адаре, и в Нижнем Городе, и в Неве Шаанане, и даже среди вилл Дэнии, – все-все считают, что он давным-давно умер. Но годы идут, а Ави всё не умирает. Говорят, когда ливанская ракета прилетела на площадь Масарика, он сидел за столиком, рядом с кофейней "Ницца", подливая в кофе арак из фляжки, и уже после того, как взрыв разворотил бетон, он встал и, покачиваясь, медленно пошёл вверх по улице Пророков.


6 июля 2022 года:

№ 3. Ави Водка глотнул и поперхнулся, испугав серьёзную кошку с шерсткой черепашьего окраса. Спьяну принял кошку за мусорный пакет. Она тоже местная, на лестницу Шамая приходит поесть разноцветные звёздочки сухого корма, который ей каждый день приносят неизвестные доброжелатели и рассыпают на ступени, всегда четвертой сверху. Корм приходится отвоёвывать у улиток – они забираются на него сверху и покрывают слизью; вечером она блестит, как золото, – а иногда и у компаний диких свиней, патрулирующих Адар под покровом ночи. Имени у кошки нет. Целыми днями она сидит на крыше сукки, построенной под айлантом отцом марокканского семейства, которое обитает на цокольном этаже, и греется на солнце с видом важным и независимым, однако из-за большого черного пятна рядом с носом морда её кажется какой-то смазанной.

№ 4. Я вижу, как Эмма сидит на балконе и смотрит на утренние облака, и в это же время в соседней квартире, практически лишённой мебели, совсем пустой – в ней нет ничего, кроме книжных полок, рюкзака и одежды, сваленной в кучу, – на грязном матрасе спит Йорам Коэн, с растрёпанными черными волосами. Ему снится его дом в Южной Африке, откуда он приехал в 14 лет и где провел детство. Дом был громадный, с белоснежными стенами, бассейном и каморкой для прислуги – няни, повара и садовника. Под ножками няниной кровати были подложены половинки кирпича, чтобы ночью в постель не смог забраться токолоши, маленькое волосатое существо, наподобие гнома, и не высосал из няни её душу. Каждый раз, засыпая на матрасе, Йорам думает об опасности. Сейчас ему снится няня, которая так просила, чтобы семья Йорама взяла её с собой в Израиль – после переворота они оставили роскошную виллу и бежали с тремя чемоданами. Няня подходит к мальчику и гладит его, кладет в чемодан ожерелье из зубов и перьев, несколько корешков и рог антилопы, залитый пчелиным воском. Командир кричит ему: «Прячься!», повсюду разлетаются осколки, но Йорам смотрит на них со стороны, ревёт мотор, и его катер растворяется в море, по которому очень медленно, как облака, плывут корабли.

№ 5.
Книга Давида Самойлова в руках у Эммы раскрыта, и мы, вместе с ним, читаем:

ЗАЛИВ
Я сделал свой выбор. 
Я выбрал залив, 
Тревоги и беды от нас отдалив, 
А воды и небо приблизив, 
Я сделал свой выбор и вызов 
Туманного марта намечен конец. 
И голос попробовал первый скворец. 
И дальше я вижу и слышу, 
Как мальчик, залезший на крышу. 
И куплено всё дорогою ценой. 
Но, кажется, что-то утрачено мной.
Утратами и обретеньем 
Кончается зимняя темень. 
А ты, мой дружок, мой весенний рожок,
Ты мной не напрасно ли душу ожёг? 
И может быть, зря я неволю 
Тебя утолить мою долю? 
А ты, мой сверчок, говорящий жучок,
Пора бы и мне от тебя наутёк. 
Но я тебе душу вручаю.
И лучшего в мире не чаю.
Я сделал свой выбор.
И стал я тяжёл.
И здесь я залёг, словно каменный мол. 
И слушаю голос залива
В предчувствии дивного дива.


7 июля 2022 года:

№ 6. Роза Маневич, учительница фортепьяно, с трудом поднимается по лестнице Шамая, судорожно хватаясь за поручень. Из-под белого платья в голубой цветочек видны тонкие, как спички, ноги. Я кладу телефон на ступеньку и спрашиваю, нужна ли ей помощь. «Ой, пожалуйста, молодой человек, помогите поднять тележку». Старая тележка в клеточку полным-полна кривых картофелин, одна из них выскакивает и катится вниз по ступеням. «Вы знаете, все знакомые называют меня фашисткой. А я люблю его!» «Кого?» «Путина! Я блокадница, закончила Ленинградскую консерваторию, и я так безумно любила мой город. Ну, почему они все ополчились на меня? Что я им сделала? Фашистка. Ну, какая я фашистка». На секунду я представляю, как тележка в полной тишине скачет по ступеням, словно коляска по одесской лестнице. Живот скручивает, но я беру себя в руки и перевожу тему: «Вы не знаете, как называются эти голубые цветы?» и показываю на обрубок куста с чудом сохранившейся цветочной веткой. Я прекрасно знаю, что это свинчатка. «Я так люблю цветы», – бормочет старушка. – «У меня весь балкон в герани. Спасибо, молодой человек! Зай гезунт!». Я не говорю ей: «Пожалуйста».


8 июля 2022 года:

№ 7. Эйтан Бен Цви с копной кудрявых волос, затянутых кожаным ремешком, скейтбордом под мышкой и наушниками-каплями бежит вниз по лестнице Шамая, но музыка включена громко, и я узнаю её – это Sonic Youth. У Эйтана свой магазинчик грампластинок, я купил у него как-то целую стопку – Fugazi, Buzzcocks и двойник Sun Ra. Он останавливается и смотрит на меня. Узнал. «Ну, что слышно на Сатурне?» «Ничего, всё по-старому». Когда я впервые заглянул к нему в подвал, заваленный винилом, я придумал историю про Лу Рида, который выходит из Нью-Йорка в Хайфу через дверь обшарпанного дома в Рамат Вижнице, – того, где на втором этаже кошерная кулинария, – будто там есть такой проход от них к нам. У Эйтана есть теория, будто весь мир делится на пепельницы и стопоры для двери. «Что такое мир?» «Пепельница» «А мы?» «Стопоры, конечно». «А это лестница?» «Точно пепельница, ты же видишь окурки». «А сама пепельница?». «Пепельница – это пепельница, но она может быть стопором для двери». Мы смеемся, мой взгляд нечаянно падает на его сандалии. На правой ноге не хватает двух пальцев. «В 2002-м под Ягуром взорвалась пепельница», – улыбается Эйтан, присаживается ко мне на ступеньку и сворачивает джойнт.


[***************************************************************************
****************************************************************************
****************************************************************************
**********************************************************]



14 августа 2022 года:

ЭПИЛОГ

Почти месяц прошел, а я всё не решался спуститься на лестницу Шамая. За это время, казалось, ступени смазались, деревья и ветви потеряли чёткость. Несколько раз я кружил вокруг да около, вместо Шамая шёл к лестнице Спинозы, и там меня охватывала немота. Я боялся, что, вернувшись, увижу, что всё, описанное раньше, будет преувеличением, и вместо моих ступеней откроется лишь грязный, весь в окурках спуск, бедная улица, и все люди, которых я видел и придумал, окажутся фальшивыми, ненастоящими, и что я сам буду каким-то деланым, не в праве говорить, но вот – те самые ступени, и та же вечерняя подсветка, и моя длинная тень легла на них, а ветер, даже немного прохладный, оказался родным и приближающим осень. 

Кстати, несмотря на жару, облако бугенвилии стало розовым, оно зажглось с новой силой, яркое и красивое. Из темноты, в пяти метрах от меня, вынырнул толстый кабан, огромный и мохнатый, постоял в задумчивости, не глядя на меня махнул хвостом и, ломая ветки, зашёл обратно в кусты. Фальши вроде бы нет, и лестница Спинозы – так вышло – сделало ступени Шамая тем местом, которое будет со мной всегда, таким же, какой была освещенная фонарями поляна между соснами на Морском проспекте, каким были отражения фонарей у плотины ОбьГЭСа и гирлянды вокруг ступы Боднатх, которую я обнимал и просил, чтобы всё со мной и моей семьёй было хорошо. И оглушающий свист самолёта, бросающего бомбы на мирные дома, не сможет разрушить эту картинку, потому что хотя бы один раз эти места уже были, в своей чёткости и яркости, как листья и соцветия айланта, которые я вижу сейчас перед собой.


МЕИР ИТКИН:

Родился в 1976 году в новосибирском Академгородке. В университете занимался кодикологией и палеографией древнерусских четьих сборников, а также корпуса сочинений псевдо-Дионисия Ареопагита. Занимался мультипликацией с детьми, снял фильм «Замедвежье». Вёл раздел «В дороге» в журнале Topos.ru. Брал интервью, писал книжные обзоры. Работал редактором в университетском издательстве, выпустил несколько книг Рассела, Витгенштейна, Франкла и Фреге, также серию "[Живая] классика" и книгу прозы молдавского поэта Олега Панфила. Журналист. В 2018 году опубликовал первый сборник стихов и короткой прозы «Прибежище». Публиковался в журналах «Двоеточие», «Артикуляция», «Лиterraтура», «Тонкая среда» и «Реч#порт». С 2018 года живёт в Хайфе и занимается музейным делом.

ЯЭЛЬ СОШКИНА: художница.

ЕВГЕНИЙ СОШКИН: поэт, филолог. Автор стихотворных книг, монографий и статей. Преподает в Свободном университете.

* * *
Асоциальность, мизантропия, 
апатия, раздражительность,
грыжа, гниющие зубы, 
гастрит, простатит, геморрой,
брошенные города и мертвецы,
две надломившиеся женщины,
ребенок, который не говорит и не ходит,
рассказы для чтения в электричке и стихи,
которые "понятно как сделаны"



* * *
                                            Для Л.Л.

Я спустился за тобой в пыльный подвал, 
пропитанный запахом сигарет и
пергаментной кожи старых фотографов,
обсуждавших еврейский заговор 
и достоинства объективов и линз,
мимо их моделей, молодых и пожилых, –
они навязывались мне в друзья
с настойчивостью дальних родственниц,
а одна устроила сеанс спиритизма и
вызвала дух борща моей прабабушки,
Рахиль Самойловны Котляр, и борщ
на мгновение перебил стойкий запах
сигаретной спермы, забивающий нос и рот.

Я шел мимо бутафорских шпаг и винтовок,
полок с пузырьками и колбами, в одной,
помню, плавал заспиртованный гомункул:
не вполне мертвый, он показал пальцем
куда-то вправо, где я обнаружил ход,
прорытый, видимо, гигантским червем, -
он вел в еще один склеп, где был
уставленный яствами стол (интуитивно
я не стал к ним прикасаться). Здесь
распивали коньяк смутно знакомые люди:
старик с крючковатым носом и трубкой, 
длинноволосый пижон, похожий на
покойного Старыгина, толстяк в желтом,
с пятном от кефира на потертых брюках –
он сидел, неподвижно уставясь на некий
прозрачный кристалл в черной коробке,
мерцающий светом обманутой надежды,
и ты среди них. Представилась: "Лолита".

Я схватил гитару и стал петь – дуэтом
с плюшевым мишкой, поэтом из местных,
ты подсела поближе и, благосклонно
потерпев небольшой харассмент,
приличествующий ситуации, рассказала
про мерзкого отчима, придуманного 
одним шахматистом, про мечту об Италии,
про то, что привело тебя в эту галерейку, 
московское отделение литературного ада.
"Осторожнее", – шепнул старик с трубкой, –
"Мужчинам она предпочитает собак". 
А толстяк, оторвавшись от созерцания,
неожиданно спросил, и все вздрогнули: 
– Почему ты выбрала его?
Я понял: надо бежать, надо уносить ноги
(первая здравая мысль за этот вечер),
и, не встретив сопротивления, увел тебя
расталкивая мертвецов и персонажей.

Я проводил тебя домой, в Чертаново,
и познакомился с твоей собакой.
Собака была настолько выдрессирована,
что могла досконально копировать
все повадки цисгендерного мужчины.
Она смотрела футбол, громко храпела,
разбрасывала повсюду свои носки,
но только по твоему знаку, твоей просьбе,
никогда навязчиво, без веских причин.
Собака села рядом, положила мне лапу
на колено и спросила: "Ну, признавайся,
зачем ты пришел, что тебе нужно,
поэт с грустным лицом, слабым либидо
и кольцом на пальце? Не стыдно тебе?
Впрочем, вопрос риторический. Хочешь,
я тебе помогу, подрочу тебе, да так,
что из тебя раз и навсегда изойдет
весь этот дешевый постмодернизм?"
Униженный, я поплелся домой, но позже
испытал благодарность к мудрой собаке.
В тот вечер я обещал тебе
стихотворение, и вот оно, написалось.



* * *
Сон: В. прощает меня.
Я останавливаю твое движение
и ухожу. Мне здесь не место.

Я сижу в пустой комнате и жду конца, 
обгладывая собственную руку.
На Воробьевых рыбы ломают лед
и поднимаются над водой.

Я возник в том самолете
и прожил короткую счастливую жизнь.
Лес, пруд, пальцы-сосиски, 
веснушки, неправильный зуб.
Любовь, революция, предательство, смерть.



* * *
Еще остались слова, которые не убивают

Я люблю тебя

Может быть, это убъет тебя

Ты узнаешь эту землю, чуешь запах пожара,
                                                 ты видишь – лисы
                                                 оставили свои норы
                                                 и, ошеломленные, бредут
                                                 по собственным следам

Щекотное чувство быть охотником и жертвой,
                                    холодно наносить на карту
                                    все полянки и пеньки,
                                    устья ручьев и пустые гнезда –

последние прибежища языка

Смерть входит в привычку

Картбланш на чувство вины

Мы ночуем в дуплах деревьев

Из городов нашей памяти, обжитых 
                      крысами и тараканами, затянутых
                      мхом, будто мы давно бросили их, 
                      вооруженные апатией и страхом 
                      мы уходим в леса
      
COOPER COOPER COOPER

Я стою за этой дверью, провалив экзамен

И ты тоже здесь, но мы не видим друг друга

Нарциссы с мертвыми лепестками
    
Замаскированные под людей

История, которую ждет забвение



* * *
В седьмом классе мне нравилась одна девочка, 
поэтому на асфальте перед ее подъездом 
я написал огромными буквами,
так чтобы было видно с ее балкона,
«СВЕТА, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!»
и подбросил в почтовый ящик записку,
извещающую о моей любви в торжественных ямбах,
подписанных «Евгений Никитин».
И не одну, а целое
собрание сочинений в записках.
И розу приложил к посланию своему,
и палец проткнул шипом ея.
И отыскал телефон Светы 
в телефонной книге поселка Рышканы,
и позвонил, и попросил ее маму
дать Свете трубку, но ее мама сказала:
«Ты – Женя? Что ты хочешь от моей дочери?»
Тяжело звучал ее голос. Я сообщил,
что хочу «просто поговорить».
Но говорить со мной не стали.
И в школе ко мне подошла сестра Светы 
и дала мне пощечину, и швырнула мне в лицо
все мои записки, и я спросил: «Что я сделал?»,
и она ответила: «Ты сам знаешь, что ты сделал!»
И все знали, что я сделал.
Вся школа знала о богомерзком поступке моем.
Все учителя, все одноклассники, все соседи.
Только я не знал.
И до сих пор не знаю.



* * *
У нас в квартире нет ванной, только душ с дыркой в полу, чтобы утекала вода. Поэтому мы наливаем воду в большую пластиковую коробку и сажаем туда Агату, чтобы она приняла ванну. Вот и сегодня мы посадили ребенка в воду и пошли смотреть сериал. Когда Агата закончила плескаться и позвала меня вытащить ее, я обнаружил, что она обосралась и вокруг нее плавает говно. Вся вода была коричневая, потому что часть говна растворилась. 
Я вытащил и помыл под душем ребенка, потом вычерпал все говно, непрерывно крича, сквернословя и оскорбляя жену и ребенка. У меня сдали нервы. Чтобы успокоиться, я пошел в ближайшую кофейню, позвонил Гришаеву и рассказал ему, как я ходил в гости к Мерхаву, и мы с Тино сидели у него на крыльце, и Мерхав спросил, что движет сейчас русской поэзией,
а я ответил, что до войны молодые поэты
пытались преодолеть репрессивные
механизмы внутри языка.
Тино предположил, что
наверное, это стихи были
как листовка прямолинейны,
но я ответил, что нет, эти стихи были,
скорее, очень тëмными, не в смысле
мрачности, а в том смысле, что их
очень трудно было понять.
На крыльце у Мерхава мы сидели,
и выпил Мерхав, и спросил,
обернувшись стрекозой и облетев меня
по часовой стрелке,
почему бы не заниматься политикой
с помощью политики. И я тоже выпил.
В России нет никакой политики, сказал я,
только полиция, поэтому вся политика
сводилась к поэзии, а сейчас надо 
искать что-то другое, потому что 
они не смогли ничего
предотвратить.



* * *
Я отточил свой русский язык,
и он стал как игла или спица,
чтобы я мог шить, штопать, вязать
летние платья из шелка,
теплые осенние свитера.
Но Мышиный король
сцапал мою иглу.
С тех пор он держит в страхе
миллионы своих рабов
и наших детей насаживает на вертел.



* * *
Когда только началась война, один из старичков, за которыми я ухаживаю, Ицхак, спросил меня:
– Все хорошо?
– Да нет...
– Кто-то заболел?
– Война, – говорю.
– Где? С кем? – испугался Ицхак.
– Ты не смотрел новости? Путин напал на Украину.
Ицхак поцокал губами, мол, вэй-вэй, что творится на земле.
– А зачем?
– Никто не понимает.
Он задумался, а я стал мыть пол. Потом я искупал Ицхака. После купания он сказал:
– Ты какой-то мрачный сегодня. Не выспался?
– Война, – говорю.
– Какая война?
– В Украине.
– Ой-ой-ой... У тебя там родные живут?
– Да нет, – говорю. – Но друзья.
Когда я подмел двор и вернулся в дом, Ицхак лежал на кровати и слушал радио. Увидев меня, он спросил:
– Ты знаешь, что началась война?
Я знал.
Потом мы пошли гулять в парк и сели возле клумбы с красными цветами, под высоким толстым деревом. Я хотел выяснить у Ицхака, что это за дерево, но он оказался так же некомпетентен в ботанике, как и я. Мимо пробежала ящерка и юркнула в кусты.

* * *

Я увидал его в общественном парке, 
оставленном детьми и голубями,
маленькое лицо, спрятанное в листве,
слегка скошенное, с чуть сдвинутым ртом.
Оно смотрело без выражения, потом
начало нечленораздельно мычать.
Ужас охватил меня. Я хотел крикнуть 
"на помощь!", но мышцы рта свело, 
и я тоже издал мычание.
Это передается, как зараза, 
и быстро входит в привычку.
Впоследствии каждый раз вместо слов 
я мычал и называл все это "литературой" 


ЕВГЕНИЙ НИКИТИН (род. 1981, Рышканы, Молдова):

Поэт, прозаик, переводчик, критик. Публиковался в журналах «Новый мир», «Воздух», "Textonly" и др. Был одним из координаторов поэтического проекта в рамках 53-й Венецианской биеннале искусств (2009). Книги стихов "Зарисовки на ветру" (М.: 2005), "Невидимая линза" (М.: 2009), "Стэндап-лирика" (М.: 2015), "Скобки" (М.:2022). Сборники рассказов: "Восточные семнадцать" (М.:2011, в соавторстве с Аленой Чурбановой), "Про папу" (М.: 2019). Основатель Метажурнала. Лонг-лист преми "Дебют" (2011, 2013, 2015) Лонг-лист премии "НОС" (2019). Премиальный лист "Поэзии" (2020). Лауреат премии "Неистовый Виссарион" в номинации "за критическую дерзость" (2021). Живет в Израиле.

Яд Вашем. 
Все за столами, каждый смотрит в свой экран. Никто не видит ни Иерусалима в окне, ни соседей по столу. Только то, что на темном прямоугольнике. Монотонная музыка перемотки пленки. Штрихпунктирные стоны – у всех в разное время заканчивается пленка. Читая рукописи, нет-нет, да отвлечешься, – кто-то пришел, что-то сказал… В экран уходишь.
Я уже одолела четыреста папок за индексом 067 и ряд папок из «Памятника Терезин» за индексом 0.67. Взялась за микрофильмы. Заправила пленку, навела фокус, – все плывет. Обратилась за помощью к старику за соседним столом – он всегда здесь, в неизменной позе, глаза в экран, рука пишет. Он тут же наладил систему, объяснил, как поворачивать в разные стороны рамку с изображением. 
Отчеты медиков Терезина. 
Рисунок легких от руки. Ян Клаузнер. Врач туберкулезного отделения. Отдельно формуляр, разграфленный мелко, но с просторным полем справа – для заметок. Давление, пульс – сотни метров пленки…
За окном темнеет.
Рядом со мной женщина в парике. Роется в бумагах, ищет погибших раввинов.
А я слежу за состоянием здоровья 1500 человек. У Швенка брюшной тиф. Температурная кривая скачет. 38,6,37,3,39... Видимо тогда и навестил его в больнице театральный критик Пепек Тауссиг – письмо об этом визите хранится дома у Мирослава Карны в Праге. Из письма следует, что Пепек пришел к Швенку с требованием переработать финальную сцену в пьесе "Последний велосипедист", но больной отказался наотрез. Пепек написал: «Швенк никогда не станет великим драматургом, поскольку не желает трудиться над улучшением текста». И все же температура у Швенка приходит в норму. Какой врач его лечил? Подпись неразборчива.
Зачем мне это? Я знаю конец истории – пьесу запретили к постановке, Швенка отправили в Освенцим, где он прошел селекцию и погиб весной, на походе смерти. Пепек, видимо, в больнице ни разу не лежал – нет его медицинской карты. Но известно, что он попал в Освенцим, там нашел где-то томик Рильке и в новогоднюю ночь читал стихи одной своей знакомой, они стояли по обе стороны от колючей проволоки. Знакомая выжила и мне это рассказала. Пепек погиб, тоже весной, но в Бухенвальде.
Я вышла покурить. В конце коридора на черном стуле сидела вечная секретарша Эрнестина, родившаяся в Польше, жившая в Сибири, затем в Аргентине, теперь в Иерусалиме.
Здесь, как в концлагере, – говорит она мне, – с одной лишь разницей. Существенной. Отбил карточку в конце рабочего дня, и свободен. Тебе еще не надоело изучать весь этот кошмар? 
Я вернулась к экрану.
Женщина в парике спросила меня, что это за схемы на экране? 
Я объяснила. 
Среди больных были и раввины? 
Да. Вот как раз медицинская карточка рабби Федера, он перенес операцию аппендицита. 
Выжил? 
Выжил. 
А из моих никто не выжил. 
Рассказала ей про раввиншу Регину Йонас из Берлина. Она не выжила. И священники с пасторами все погибли.
Священники и пасторы – евреи?! Даже в гетто не образумились!
Как можно изучать все это, – ткнула она карандашом в мой экран с болезнями, – без веры, без основы?! Вера – это фундамент, на котором все стоит!
Температура у Швенка нормальная, а давление высокое, 200\100 Пульс 67, справа написано – «без перебоев».
Если у меня возникнет неразрешимый вопрос, я знаю, к каким источникам обратиться, – говорит она мне. – А к кому обратишься ты?
К Швенку.
Мэри следит за «исследователями» сквозь стеклянную перегородку. Красные губы, яркая одежда. В три она уходит – и ее место занимает Эрнестина. Той скучно, она говорит по телефону и ждет, когда мы, наконец, покинем архив. Ну хоть бы раз ушли за 15 минут до конца рабочего дня. 
Пора. Осталось отснять нужные страницы.
Нужные страницы – это рукопись Хуго Фридманна, история архитектурных памятников Терезина, ноябрь 1943-го. Человек сидел в тюрьме и изучал ее архитектурные достопримечательности. 
Копировальная машина выплевывает карточку. 
Эрнестина тут как тут. Говорит, что я пользуюсь уже отработанной карточкой, весьма непорядочно с моей стороны. Но это неправда! Спокойным голосом, не теряя достоинства, она просит не устраивать здесь (ЗДЕСЬ!) истерику. 
Я сдала ей Хуго Фридмана. 
По дороге чуть не попала под машину. От обиды и видений. 
Бесформенная гора тел… они  едва заметно  движутся…  если бы все окончательно омертвели, гора обрела бы контур. На всем этом стоят плексиглазовые будки со смотрителями. Они работают. Компьютеры, факсы, телефоны...
Меж будками, по полуживому, пока все еще не полностью утрамбованному месиву, пробираются выжившие – у них при себе 
засушенные цветы любви 42-го года 
слоники и божьи коровки 
губные гармошки 
записные книжонки 
это папа писал он повесился 
письма друга его отправили в Треблинку...
Застекленные люди не читают и не слышат. 
Они изучают катастрофу ищут ей место в истории, на которой сидят.
аккуратно одетые вежливые на диете
призванные на фактах доказать что катастрофа была
они изучают методику преподавания катастрофы
у них есть 
документы 
микрофильмы 
видео-интевью
аудиозаписи 
фонотека картотека видеотека 
реставрационный центр библиотека 
зал памяти 
памятник Корчаку и детям
вагон на вершине горы с рельсами 
сумочки из человечьей кожи и чемоданы из обложек торы…
смотрители в плексиглазовых будках 
вне связи с фундаментом
Мы ведь тоже не видим  землю, в которую врыт наш дом.



ЕЛЕНА МАКАРОВА:

Родилась в 1951 г., писатель, историк, куратор международных выставок, арт-терапевт. Родилась в семье поэтов Григория Корина и Инны Лиснянской. Училась скульптуре в Суриковском институте и у Эрнста Неизвестного (1967—1974), в 1974 г. закончила Литературный институт имени А.М. Горького. С 1977 преподавала лепку в Химкинской школе искусств. В 1990 году переехала в Иерусалим. В настоящее время живёт в Хайфе. Автор более 40 книг прозы, опубликованных на 11 языках, в том числе, прозаических сборников «Катушка», 1978; «Переполненные дни», 1982; «Открытый финал», 1989 (М., Советский писатель); «Освободите слона», 1985 (М., Знание); «Лето накрыше», 1987 (М., Знание); «В начале было детство», 1990 (М., Просвещение); «Где сидит фазан», 1993; (М.—Иерусалим, Тарбут-Руслит); «Преодолеть страх, или Искусствотерапия», 1996 (М., Школа-Пресс); «Терезин: культура против варварства» (Therezienstadt cultur och barbari) (Швеция, 1996, в соавторстве с Е. Кешман), «Университет над пропастью» (University over the Abyss) Израиль, 2000/2004, в соавторстве с С. Макаровым и В. Куперманом; «Как вылепить отфыркивание» и «Цаца Заморская», 2007 (М., НЛО); «Смех на руинах», 2007 (М., Время). Вместе с соавторами ею были подготовлены 4 книги, на тему художественного творчества узников нацистских концлагерей, под серийным названием «Крепость над бездной»: «Терезинские дневники, 1942—1945» (2003), «Я — блуждающий ребёнок. Дети и учителя в гетто Терезин, 1941—1945» (2005), «Терезинские лекции, 1941—1944» (2006), «Искусство, музыка и театр в Терезине.1941—1945». В период с 1988 по 2011 курировала 38 выставок на тему «Культура под гнетом нацизма» — в России, Израиле, США, Чехии, Японии, Швеции, Франции, Австрии, Норвегии, Дании и Германии. Проводит мастер-классы по искусствотерапии.

ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ

В магазине Пётр нет свежего хлеба, только вчерашний
Нет рыбы Пётр в воде магазинной
В доме Пётр недостроены стены, и это странно
Пена Пётр лежит на длинном финском песке

Сосны Пётр качаются, сцепляясь верхушками
Вечная Пётр память стоит, и слюда
Слоями Пётр слоями Пётр изображение
Закрывает, подденешь – ни рыбы, ни стен, ни следа

                                                Андрей Гришаев

 
Нет надобности ходить так далеко, ибо примеры разумной мысли и почти видимой свободной воли можно отыскать на другом конце занимающего нас мира, на самых низких ступенях, где растение мало чем отличается от ила или от камня.

                                                Морис Метерлинк, «Разум цветов»

Снился сон:
Мои дешёвые японские часы, чуть круглые, из пластмассы, заменившей глину, дерево, железо, стекло и, кажется, само чувство справедливости, [   ]
Они, как некое устройство, знающее моё Время, мою настоящую точку воплощения, в конкретной ситуации, жизни в определённой локации (лот-ситуации, прощупывающейся чуть лучше во сне) [   ]
Они стали светиться и мигать, как «Звёздные врата» (был такой мейн-фильм о том, что есть время пере-хода, из в-, через-, назад, вне-, к- [   ]
Они стали крутиться, настраиваясь на определённые планеты, их ход, их притяжение, дыры и складки, те лже-пространства, тяжёлые, сверхлёгкие, далёкие, относительные и прочее.
_

Я не записываю снов.
Такое равновесие того, что я случайно запомнил с тем, что есть здесь, по эту сторону осязаемого (как руками, глазами, носом и ртом, так и сердцем, умом, волей, капризом, – чем угодно в мешке, о котором многие скажут: 
кожа
_

Я прошёл достаточное количество коридоров, дверей и помещений, чтобы знать, что мои мысли и слова, а так же то, что ниже, в иле сердца и памяти, – это достаточно устойчиво, и, – одновременно, – открыто, чтобы ещё и глумиться над этим [   ]
Имею в виду, –  записывать, анализировать, полагать, знать, кричать, петь, провоцировать…
_

Не надо провоцировать себя.
_

У того, что мы называем памятью, речью, анализом, даже «сном», – есть предел восприятия, и, – важнее, – понимания.
А теперь перевернём:
У того, что нам кажется понятым, есть ущерб восприятия.
Полного нет.
Есть – то, что уходит корнем в меня, а пальмой, – в Небо, культуру, ответ.
_

Зададимся не вопросом. Их достаточно, и, – что главное, – они оказались смяты не-восприятием.
Мы не узнали себя в собственных вопросах.
_

Выудил себя, когда рухнули все переборки, отмежёвывающие меня от-
И это не было «знание»
Это было просто наведение [   ]
Как сон наводит на видение «нечто», так наведение линзы (моей ли? на меня ли?) навело на то, что не имеет формы, имени и смысла
И отвело от ума и фантазии, теряющей меня в памяти, следах, конструкциях, машинах (Влад сказал бы)
_

Слишком я малодушен.
И милосерден к тому, что является не тем, что видимо.
_

Мои часы крутились и я видел Сатурн в кольцах, луны, Солнце, что-то, что искало меня как кольцо Фродо.
На меня наводили, на меня натыкались образы.
_

Можно ли сказать, что я или мы самостоятельно видим мир?
Ох-ма!
Одна из последних песен Бориса Гребенщикова, «МахаМайя», делает что-то со звуком, как мой сон с моим разумом, готовым принять нечто. Нечто, что не есть образ или мысль, чувство или пятно, возмущающее линзу, тишину, скорбь, из которой состоит год 2022.
_

Мы потерялись во мраке.
Лествица – это не то, по чему можно взобраться и попасть туда, где было будущее или бесконечное непоколебимое растворение либо в свете Рая, либо в темноте Космоса (он ведь тёмен).
_
  
Я больше не думаю.
Не уверен, что живу.
А сон говорит мне, что точка бифуркации есть, что она определена моими часами, как будто я Гагарин или Армстронг, чьи шаги может слышать фирма «Casio».
_

Там, где восходит солнце, делают часы.
Но они из пластмассы.
Из чего сны, если часы из пластмассы?
Они (сны) тоже давно заменены на дерево, металл, стекло, воздух из освежителя воздуха (тавтология определяет воздух как двойную утрату себя).
Русско-еврейская речь убитого Сталиным:
«Отравлен хлеб и воздух выпит…»
_

Но это не так.
Растение, выросшее в иле, на глубине пруда, выбрасывает свои цветы на поверхность, чтобы там созрело нечто, которое будет возвращено.
Бесконечная природа имеет статус миража, пока человек видит сны.
Сны – вот предмет гербария мёртвых, чей воздух всегда освежён жизнью [   ]
Это была моя жизнь.
Она была?
Вопрос возникает как не-ответ.
Он всегда, – провокация, подменяющая вопрошание.
А вопрошание, – это молитва.
_

Когда не станет вопросов, я взмолюсь о решениях.
И окаменелое дерево, камешек, который моя подруга Таня подарила при последней встрече за створом ворот, согреет.
Обломок речи, в которой я потерялся и был счастлив.
Только потерянный жив.
_

Разговор с мёртвым деревом (сном в человеке) – самый дорогой.
Если он (человек и сон), – не слуга твоей памяти, веры, речи и счастья.
_

Перебирая чётки слов, оставленных как рыбьи кости.
Потому что времени больше нет.

ночь 21/22 апреля


 
Во-вторых, от вида котов меня не тошнит, в отличие от вида почти всех людей, идей и книг.

                                                Е. С., пост в сетке, запрещённой в стране отправления


Есть такая мысль, которую высказывал великий еврей, пишущий на русском, Осип его имя:
люди (интеллектуалы, по-русски либо «разночинцы», либо «интеллигенты», каста пишущих книги) состоят из того, что прочитали. 
Как котлеты, состоящие из нарезанной бумаги и пикселей.
Есть такая мысль, что это горькое заблуждение.
Книга может попасть в сердце и раствориться в нём.

_

Два случая:
– происходит событие речи. Одна дверь открывает текст как опыт, имеющий отношение не к автору, а к тебе. Ты входишь в один дом с тем, о чём говорит пожар. Он снедает тебя до костей. В фильме «Терминатор-2» растворяется человек-книга. Он входит в металл культуры и становится её частью, погибая как зло.
– происходит то, что в «Терминаторе-1». Событие не может произойти, потому что Терминатор, носитель чипа соответствия себе и своему злу, неуничтожим. Он только под прессом книг и идей, скованный человечеством с его моральным законом и духом.
– дух
Альфа: его нет, потому что он слишком абстрактная идея, из которой растёт только фантазия о себе и коллективный миф. Обе эти вещи опасны чрезвычайно. Выросший до безумного тщеславия индивидуум думает и делает «как хочет», но он прогорает, потому что это правило не работает. «Как хочет» не существует без того, кто хочет тебя, то есть программирует чип. Отделившись от «как хочет» Другого, Бога и человечества, индивидуум становится пузырём тщеславной боли, одиночества и смерти в своей душе. Либо тираном, садистом, убийцей других.
Омега: он есть как нечто, определяющее твоё «поле», то пятно, которое либо локация в пространстве-времени (тело и внутренности), либо некая конструкция, наполовину живая (растительная), наполовину культурная (техне).
Чтобы не выбросить антропологии на обочину, придётся сделать невозможное:
– взять мусор с собой
_

Как бы мы не понимали тело, психическое, антропос, душу, кожу, мясо, слизь…
Мы есть то, что может хотеть смерти:
– своей
– чужой

Незакрытый Терминатор – мучайся, пока есть иллюзии, в том числе «железо» (сленг компьютерщиков).

день 22 апреля


 
Я просто хотел растить свой сад
И не портить прекрасный вид…

                                                Русская песня
            
Хочу о ненависти и злобе
Зло – это не по отношению к кому-то, Другому, будь то путник, распутник, зло-дей (он же зло, не я!)
Зло – это не из себя, нас, его (будь то тиран или Дьявол, или даже Демиург)
Д, д, да!
_

Да есть да, нет есть нет.
Зло – структурное явление. Оно часть события, когда процесс пошёл по чьей-то воле, с участием стороны Я, и стороны Ты (Они, Мир, Б-г…).
Зло – это выбор. Когда выбираешь в пользу Его (путника, пророка, Отечества…)
Можно выбрать в пользу, остаться в выигрыше.
Это рождает проценты комфорта.
Это же структурное решение рождает чистый альтруизм и трату.
От избытка добра рождается только добро.
Выбор в пользу другого и себя может быть бескорыстной тратой/приобретением.
_

Парадокс зла состоит в том, что арифметически, логически и философски оно эквивалентно доброму поступку.
Оценка.
Вывод.
Поиск решения.
Обратно как кино отматывается в точку исхода из не-правила, а твоего попадания в ситуацию, где ты вошёл в воду.
_

Обсохнешь за воротами существования.
Только вечно возвращаясь к истоку чувства, нравственного или конформного, можно сделать засечку:
«здесь был Коля»
Так туристы помечают свои скалы и деревья.
В их жесте присутствия ничего не скрыто, они хотят просто выбрать это: быть в скале.
_

На берегу Галилейского моря я сижу, немного над кручей (вид из окна нашего с женой номера), и не думаю…
Я не думаю, что могу сказать «да» или «нет», или вообще сказать.
После того, как сегодня опять случилось Время, опять Распятие и опять Зло [   ]
_

Здесь выходы есть входы.
Чернышевский в романе «Что делать?» хорошо понял аморальность морали, когда стал описывать «хорошее дело».
Оно приводит к позору и смерти.
Через непонимание, боль, одиночество [   ]
_

А Я, – один?
А Он, – один?
А если кто-то слышит: огонь!

– Иди за мной! – говорит Даймон в фильме «Твин Пикс».
Он знал, что притягательность разрушения заманчивее добродетели, какой бы клёвой (cool) она ни была.
_

«И последний никем не стал, потому что опоздал войти»
Я подделал цитату из Франца Кафки.
Но мог бы

день 22 апреля, после ссоры


 
[   ] причём бумага была желта, без линеек, плохо оборванная, – бумага из древесного теста, та, которая, по справкам спецов и инженеров, должна была истлеть в семь лет
       
                                                Борис Пильняк, «Повесть непогашенной луны»

Песок – это лучшее, что может быть, когда на него что-то пытаются нанести.
Он вынесет любую букву, ложь, даже кровь.
Он её снесёт туда, откуда она станет безобидной для другого, пришедшего сюда позже.
_

В русском языке есть возможность сказать: «пришедшего позже», как если бы мы ждали и даже знали, что к этому песку кто-то придёт.
За ответом?
За вопросом?
За тем, что «ушло»
_

В русском языке можно сказать: «ушло в песок», забылось, стёрлось, исчезло.
Это вряд ли.
И это всегда так.
_

Если мы хотим понять время и человека, его всегдашнюю подлость и всегдашнюю правду, надо слушать песок.
Он противостоит любому чуду касания вещей мира.
Преображая здесь что-то, мы ломаем ход времени и порядок покоя/беспокойства всего, что на земле без нас и так живёт.
И так, «справляется», без участия и всяких мелиораций.
Само.
_

Не правда, что есть след, если песок не спит.
Всё покрывается обречением, смертью и вызовом из той, задверной области.
_

Хорошо, если наметёт песка за дверь.
Ты хотел бы, чтобы на эту сторону?
Тогда что ты ждёшь на песке?
Здесь можно быть и делать только в той мере, в какой песок это терпит.
Ты не выдержишь сам, насколько он молчалив.
Насколько безмолвно его присутствие в твоем деле, хорошем или дурном.
_

Речь представь песком.
Миллиарды букв, засевающих твой рот сорняком.
А бесплодная эта речь так хочет родиться, так хочет стать плодом через тебя.
_

Фильм «Чужой», – про песок.
Он рождается как неподвижность всего великолепия Иного, проходящего через твоё тело:
Культура вспарывает тебя, освобождаясь в нужных ей формах.
_

Этот джинн должен быть запечатан.
_

Загадка:
Сколько у тебя кувшинов и для чего ты их держишь?

22/23 апреля, над Галилеей нет луны



Утратив правый путь во тьме долины

                                                Перевод с итальянского

Если ты входишь в Сад, – там только те деревья, которые есть на момент входа.
Если время и твои руки ничего не делают, пребывая в аскезе, пребывая в нищете, которая не торопится отдать то, что кажется чрезмерной тратой: поступок, силу, молитву…
Всё остаётся
_

Под кроной быть лучше в покое, как похороненная при дороге, алмазной ночной дороге, душа поэта Лермонтова.
Дышит через дерево Путь.
_

Если ты вошёл и хотя бы сел. Хотя бы преклонил колени. Хотя бы произнёс: «Почему?»
Ты стал новой травой сада. Ты стал виновник возникновения некоторого хаоса, пришпилив бабочку башмаком. Она не вспорхнула от твоего взгляда на неё.
_

Огонь присутствия и Сад.
Ты вошёл и протянул.
«Дай!», – сказал.
Посмотрел в себя и захотел (взалкал).
Ты обнаружил себя правым и, – пропал!
_

Когда дело начато, ты всегда уже «заблудший».
Не верь слезам, это же ты плачешь!
Это же ты хочешь!
Это же ты нарушитель того, что было экосистемой, не учитывающей твой голод.
_

Ты спустился в долину и она помрачнела.
Бежишь теперь в Галилею, здесь лес твоих сомнений и, – странно! – надежд.
_

Лучше всего, если хочешь помолиться под деревом, снять с себя ностальгию и надежду.
_

Лермонтов прилагал свою душу к месту, где не хотел себя видеть, только быть с не-собой.
Вот так, в чужом желании, лесу.
_

Обнаружив себя в лесу, лучше всего сжечь иллюзии покоя и решения.
Ты просто на берегу моря, древнего, как твой чайник.
Чайник, «ржавый жбан судьбы».
Там, где судьба, всегда путаница и позор.
Существование невозможно.
Поздно спохватываешься.
Под деревом.
_

У-падшее.
Я-блоко.
Проблема перевода.
Кажется, предлагается замена: «гранат».
Что бы им ни было, он стал твоей судьбой.
Под деревом не выбирают тень.
Она одна на плод и твою кровь, всё более стылую.
_

Хорошие решения принимаются наполовину и никогда не заканчиваются.
Как дерево.
Ведь что-то сорвано.
И упало.
_

Поцелуй во мраке

жаркий день в Тиберии, флореаль
 
Моё сознание стало как никогда символическим, мистическим, мифологическим, – и я за это держусь.

                                                А., чёрный квадрат на аватарке

В субботу спустись в себя и обнаружь в этом месте ад, то есть только себя.
_

Если есть место встречи со смертью (себя, другого, замкнутых в пещере)…
Надо отомкнуть.
И простить (себя нельзя, другого только отчасти, по закону, но не психологически).
Вина есть только тогда, когда кто-то прав.
Себя спасать нельзя, окажешься неправ.
Другого невозможно, потому что не веришь ему, – он всегда укоряет тебя своей виной, которой ты его наделил как раной.
_
 
Если ты можешь выбрать путь вверх или вниз, иди вниз. 
«Мёртвая вода» из славянской сказки должна окропить прежде «живой», потому что без окаменения в прощении нет подвига очищения и веры.
_

Очистить можно только виноватого. Не для того ли грех, чтобы чистить его, твоего брата.
Очистить тебя не может никто, кроме места субботы, кроме ада, где ты, в принципе, всегда. Стоит подумать об этом.
_

Не думать об аде не получится, потому что он это и есть, – быть.
Когда с тобой случилась жизнь, она тут же обернулась бедой, горе – мыкаться по ней, счастье – презирать эти казематы или любить волю, явленную окном.
Преображение в уме – это и есть поиск.
_

Спешащий вон ещё не мудрец, потому что выход не равен входу.
Вошёл – живи и делай, что бы это ни значило.
Смысл реален, если помогает.
Помогает добро, зло минирует ментальные поля, суля освобождение наркомана: раз, другой «спасся»… потом снова подвал, казнь, вечность.
Разорвав башмак, скользящий по проволоке, ловкий злой человек падает в котёл.
В русской сказке «Конёк-горбунок» три котла: «с водой, молоком и кипятком».
Сваришься, сваришься!
_

Царь всех козней приходит к котлам.
Проходя мимо жизни, её счастья и горя, он раздаёт только паттерны и стигматы.
Не верь логикам.
Всё учение, всё изучение, мудрость, – преврати в шалость.
Спасёшься только чудом.
_

Чудо?
_

Оно отражается в твоём зрачке-пещере.
Уловленный свет претворяет тебя в другой состав и ты делаешься добрее.
По воле.
Себя ты чувствуешь здесь, в пещере, отражённым в пляске теней.
_

У теней есть имена и ты их называешь.
_

Это речь.

к ночи Пасхи 2022, с планом поехать в Капернаум
бомбят Одессу

 


На месте моего нарциссического Двойника должен встать Другой.

                                                Денис, из телефонного разговора

Другой – это не горизонт.
Он каждый раз оказывается реальностью, слишком жуткой в своей оголённости.
Вот он – провод.
«Кто мог знать, что он провод, пока не включили ток», – пел андеграунд в 80-е годы. Пел Ленинград, перерождённый под током.
Другой – когда он перестал быть горизонтом.
И никто не знал его, не ждал ничего, кроме возможности и терпения.
Вдруг – солнце и ток.
_

На месте моего нарцисса, который возжелал самого себя, надо поставить вечного праведника, который желал только горизонт.
И мы ужаснёмся.
Он ужасен, этот Нарцисс в терновом венце из собственного альтруизма.
_

Альтруизм – это и есть зеркало воды, куда посмотрел Я и узнал в себе красоту.
Красота – это моя тень, моё желание быть хорошим, моё желание быть благим.
В этом коварство Я, в этом ловушка для добра, оборачивающегося наглостью и жестокостью.
Ведь красив мой альтруизм, моя любовь к Другому, моя отважная попытка спасти мир, презрев то, что есть на самом деле, полное безразличие мира ко мне, его постоянство, моё в нём постоянство.
_

Ещё раз, чтобы не запутаться.
Я смотрит на себя в альтруизме как в нимбе славы. Я тешится спасти мир, себя через любовь к миру.
И делает мир другим, своим отражением.
Это – проекция.
_

Почему горизонт всегда отодвинут?
Потому что наша жажда себя неисчерпаема.
Если Другой является – он нарушитель, он – Реальное, которое жутко до того, что его, как прокажённого, надо избегать, гнать, уничтожать.
Хотя бы во взоре.
Он не хочет быть горизонтом.
_

Ещё про горизонт.
Если вода, в которую мы смотрим, отразит Другого, вставшего рядом или за спиной, – мы станем Ляпис Философорум, мы перестанем нести черты себя, мы соединимся в нечто иное.
_

Вода размешивает цвета и соединяет. Акварель того, что получится, когда отказываешься от подвига – это «смирение» и «благодать».
И вот мы вышли за горизонт чувственности и абстрактного мышления. Потому что оба понятия из словаря этического и религиозного. Они постигаются всем существом, минуя рецепторы. Их орган – сердце и душа (не дух), их начало – в любви к Творению, а не субъектному определению себя и не-себя.
_

В любом лесу есть общность всего, которая будет экосистемой, а не свободным движением спящих в скафандрах, сняв которые, можно утонуть в ручье, отражающем этот сам-объект.
_

Нет себя, нет Другого для себя и Другого для другого. Только лес, в котором мох растёт к северу (но ведь это неправда).

ночь на Пасху 2022, разговор с философом



Я вернулся в мой город…

                                                Осип Мандельштам

Можно ли куда-то вернуться?
Например, к этому тексту после того, как два дня отсутствовал по разным причинам?
Капернаум – не-город в траве, где поют петухи и цветёт огромная мимоза, запахом хотящая меня сорвать со всех якорей и нести в-
_

Здесь скрыта история, как будто её поместили в определённую «зону» братьев Стругацких. А то ещё чего не доброго опять что-нибудь произойдёт. 
_

После того, как «событие» произошло, ты оказываешься из него выброшен. Как бы вперёд, дальше по движению времени.
И, что очень важно, ты в таком потрясении и замешательстве, что твой новый опыт похож не на наполнение, а на отсутствие, на какую-то «опустошённость» после горя.
_

Горе – это формула опыта. Горевать можно только проходя события и делаясь все невыносимее для земли, мест, в которых оказываешься.
_

Каждое место – испытание самого места, а не тебя.
_

Город, который я покинул, далеко на севере, где почти полярный день летом, казался мне невыносимо беззащитным, призрачным и не-величественно прекрасным, когда я уходил, поворачивая голову туда-сюда в трамваях, маршрутках, такси и пешком. Переходил мосты через реку, смотрел на шпили, дома модерн, приметы имперских амбиций царей и тиранов…
_

Почему город предал своих жителей? Почему его имперскость победила его робость? Он мерцал. Он нежился на солнце, словно животное, которое вот сейчас умрёт или исчезнет. Сколопендра с шашечкой короны на шершавой голове. Раз! – и превратится в нечто, что можно унести в мир плотного или волшебного, другой образ, более устойчивый или более желанный.
_

Мы всегда желаем чего-то определённого чуть больше, чем место или событие в нём.
_

А место только смеётся над нами. 
Обычно.
Сколопендра северных мифов, которые не знали её. Они воображали, как резчики церкви в городке Юрьев-Польской, слона о шести ногах. 
А тут вот.
Одно к одному – место невероятной встречи.
Своей судьбы.
С кем-то, кто был мной тогда.
_

Я пытаюсь вернуться, как горе-еврей из рассеяния. И встречаю миф возвращения. И стоны болящих. Везде, как здесь.
А вернуть себе событие не могу.
И здесь свидетельствовать о моём языке и моём месте.
Бывшем месте.
_

Теперь – вот, имеющее отношение к другой дороге, которая перестала быть торной или сорной, а просто вытекла в другую реку, море, океан, космос.
За космосом не видно ни меня, ни события, маленькие вспышки сознания океана, из Лемовского «Соляриса».
_

Быть океаном нельзя.
Вчера в Копернауме были бурьян да резеда, встречающие любого, кто вернулся «в свой город».

ночь 25/26 апреля, Земля Обетованная, стул, ноут, речь


 
Три часа – это всегда слишком поздно или слишком рано для всего, что ты собираешься сделать. Странное время дня. А сегодня просто невыносимое.

                                                Камю, лауреат

Я сегодня столкнулся с пониманием. Так сталкиваешься со стулом, случайно встретившимся в тесной комнате, когда повернул неудачно или немного зазевался в ощущениях.
Тошнота – это не следствие опьянения, избытка чего-то приятного или туманящего, уводящего от реального восприятия мира.
Тошнота, она от слишком близкого столкновения с невыносимостью жизни.
Скорее, она отрезвляющая, причём приходящая после, а не до трезвости.
_

Чтобы быть «в курсе» того, что не имеет по отношению к тебе никаких намерений (так философ Витгенштейн говорил о «мире»), надо столкнуться с его равнодушием и,  — возможно, — хохотом.
_

Представитель бюрократии мусолит имечко тирана на своём другом языке и, чуть подпрыгивая от удовольствия (собой прежде всего), похохатывает: …
_

То, что для другого будет стул, то есть словечко, идея, образ, имя…
для тебя обернётся тошнотой, если ты – чужой, которого отвергает система.
Быть вне мира, столкнуться с вывеской: «здесь принимают тебя», – важно.
_

Так беженство приобретает черты изгнания.
Так сиротство впервые ощущается, – хочется выбежать в туалет и вывернуть себя, опорожнив: зрение, волю, фантазию, мечту.
_

Ведь они, мир, человек, – они не имели тебя в виду. Они просто были как стул. 
А тебя нет.
_

Ты был нарциссическим миражом своего имени.
Имя-то!
Здесь каждый камень помнит его.
А мир, – не помнит.
_

У мира, взятого в его голости, нет ни памяти, ни речи.
«И замёрз», – пел Владимр Высоцкий.
_

Снег на песок как не меняй, ямщик в тебе тебя заморозит.
Миром, отчуждённым от речи.
Вера в имена спасает сумасшедших.
Ты на пути к больнице.
Дойдёшь, – станешь системным элементом.
Треснешь по границам кристаллов самости, –
станешь урной.
Прах к праху.

–

Тошнота приводит к спокойствию.
Кофе действует как энергетик не более двадцати минут, далее – седативный эффект.
_

И замерз

к ночи 26/27 апреля, кресло, кондей, чай, гантели жены 
 
Если мы бросим кристалл на пол, он разобьётся, но не на случайные осколки. Он распадётся по линиям раскола, чьи границы, хотя и были невидимы, обусловлены структурой кристалла.

                                                Зигмунд Фрейд, «Новый цикл лекций по введению в психоанализ»

Замешательство – сродни тому чувству, когда попадаешь в место, которого нет на карте.
Не просто нет на карте, его нет в сознании, на ментальной карте, как понятия или образа, который бы тебя соединил хотя бы с чем-то здесь.
_

Маята приближает к скуке и опустошению, она как нечто покрывающее безысходность, очевидную, когда всё обнулилось по какому-то принципу отсутствия. 
В чистом виде.
Когда есть смысл или вещь, с которой возможна манипуляция: захват, разрушение, передача, употребление, восхищение…
Тогда и безысходности нет.
Тогда есть пути и задачи. Есть вопросы, интересы, желания, чувства.
_

Замешательство сталкивает как с непоколебимостью пустоты, так и с тем, что наличие вещей или мыслей необходимо, чтобы держаться жизни, чтобы делать или думать, владеть или пачкать, перерабатывать, уметь, находить и прочее.
_

Трудно переживать смесь, чувства, когда не знаешь, что чувствуешь, где выход, где необходимость, где соблазн, где наваждение, где край, а где мечта.
И порядок перестраивается в зоне не-комфорта в причудливые гигантские лилии, опрокидывающие тебя с цветка на пол.
Сидишь, не дышишь.
Или в панике мечешься, хватая стены, не имеющие углов для сцепки с твоим таким опытом, который стенам чужд и в принципе бесполезен.
С точки зрения тебя.
Место, выпрыгнувшее на пол из цветка со смыслом, приблизившим тебя к нему (цветку).
_

Бесцветие боли самое неожиданное и мерзкое воплощение ненаходимости в мире.
Кафка изобразил это не-место в виде таракана.
Но оно просто отсутствие цветня и невозможность траты на-
_

Сидишь, молчишь.
А оно, Время, просто обиделось на нас (с)

                                                Льюис Кэрролл, так было, так есть
                     
к ужину, похожему на обед, всегда весной, Тверия 


 
Старик, я слышал много раз, 
Что ты меня от смерти спас.
Зачем?..

                                                Михаил Лермонтов, гусар

Отчаяние другого человека, – это что-то сверх невыносимого. Оно идёт не на повышение, допустим, боли и неразберихи, или острого осознания вины, горя, невозможности чего-то.
Отчаяние другого человека словно лишает тебя акторности, твоего воле-приложения. Ведь ты абсолютно нем рядом с чужим, оно вне твоего знания и даже изучения, каких-то попыток вмешаться и сместить часть на себя, чтобы разделить и тем самым упростить аффект.
_

Всё чужое неподконтрольно твоим слезам, сколько бы ты их не пролил.
_

Достоевский, чей ум поколебала каторга, первый русский з/к, чей опыт сформировал миф о страдании, необходимом душе, чтобы оправдаться перед лицом чужого…
Горя.
Счастья, – ответит Толстой.
Невыносимо счастье.
Другого, требующего тебя остановиться в своих посягательствах.
_

Траур другого бесконечен для тебя.
_

Сегодня день магии, – говорит Серёга. Надо кормить ворон, а они сыты, здесь нет голодных, очень много еды выбрасывают.
Серёга со звездой между складок белой рубахи.
_

Вчера вспоминал русского беса, Достоевского.
Счастье всего человечества не стоит одной пролитой слезы [ребёнка]
Но ведь дети льют слёзы постоянно, воплощая и предъявляя только нечто, относящееся к психологии. Они не очень-то страдают. Зачастую.
Льются и всё.
Почему стыдно за это?
_

И счастье кого-то невозможно, если смотришь на ребёнка.
А твоё, – отвечает Лев, граф и самодур, – невозможно, если кто-то уже, до тебя, абсолютно счастлив и сыт, без твоей вороны, звезды и каторги.
_

Зло родилось вместе со взглядом.
Смотреть в глаза и видеть, что ты не можешь быть с другим в то время, как [   ]
_

Счастье всего человечества.
_

«Из мешка на пол рассыпались вещи» (c)
_

Локи ходит огородами и рвёт на себе волосы, видя Одина, распявшего себя на Ясене в надежде получить Руны.
Но они достанутся нам, кто не пролил ни одной слезы.
_

Так кажется в сумерках, покрывающих Кинерет, место, которого нет.

27 апреля, день памяти жертв, свечи в лобби, лампа, комп, горестные слова Достоевского, з/к XIX века 

 
Я угадал
С четвёртой ноты
Твой мотив

«Тишина и волшебство», песня

Тишина и сумерки бывают даже здесь.
Гнёт аффекта, когда пятнадцать разговоров и множество сетей-контекстов на одну рыбку-тебя.
_

Прекрасный день для рыбки (бананки).
_

Жена ходила в центр маленькой Тверии и сняла короткое видео с сиренами. Холокост отступил как мёртвое море из фильма «Игла».
Спасшиеся в песке.
Спасшиеся и забывшие, что спаслись.
И спасать их надо снова, потому что они лишились субъектности вместе с действием.
Они угадали, где вода, и вернулись в прекрасный день.
Их ловить легко.
_

Ловец расставил свои гнёзда, такие широкие, что сквозь них протекает почти всё, кроме самого малого.
Мал человек в той стране, где больше нет моря, нет песка, нет памяти, нет определений, позволяющих не спать.
Тишина.
_

Чтобы смотреть в глаза, надо иметь волю к Другому, к его не-порабощению, к тому, что можно определить как кольцевание, а не убийство.
Птица делает громадный жест неприятия Земли, где выросла, улетая туда, откуда всегда вернётся.
Кольцевать души, чтобы знать.
Они не хотят знать.
И их отпускаешь, как в море, которого они тоже не хотят.
Не хотят, не имут, не сеют, не знают.
_

Знание очень условно, если помимо книг ничего не читал.
Тишина.
_

Знать значит быть хоть немного добрым, потому что добрым вообще и целиком быть невозможно.
Даже запрещено кодексом.
Честь имеет право на вину и скорбь.
Тень.
Тишина.
_

Когда предлагаешь участие, понимание и надежду, жди непонимания.
Это кодекс.
И тогда подставь если не щёку, то другую идею:
А если я просто пойму, почему ты так делаешь?
Волшебство.
_

Быть изгнанным из человека.
Доброго человека.
_

А если мы не хотим быть книгой?
А если мы не хотим быть шумом?
_

Море из «Иглы», на конце которой смерть.
Хватит ли ужаса, чтобы очнуться и онеметь навсегда, пока есть жизнь, и есть надежда на большее, чем мор-речь.
_

Тишина.
_

И много, много молчания.
_

Если бы в ответ [   ]

28/29 апреля, шум кондиционера, определяющий температуру воздуха, номер 1415


 
В это утро волк как обычно залез на дерево, но он не делал гимнастику. Он смотрел вдаль. Он ждал.

                                                Сказка для детей, иврит

Волк лежит на постели.
Я, говорит, всегда жду, когда ты будешь скрести в дверях ключом.
Он ждал, он не уснул.
Под деревом он встретил меня и не прогнал.
Из листьев.
Сказка на иврите.
Справа налево.
Алефбет.
_

Волк маленький, я его ждал.
Пока гулял по судьбе, его не было.
Под деревом хотел принять покой гусар Лермонтов.
А сладкий голос гурий ему пел.
Мамой хотели назвать голоса рая.
Но это выдумка текстолога.
Алефбет.
_

Зелёная крона.
Волки кушают мандарины.
Они здесь дешевле мороженного.
Четыре шекеля.
Алгебра, поверенная ладонью волка.
Маленького.
Нарисовано так, что есть смысл повторить сказку.
И выучить.
Волк говорит цитатами.
Алефбет.
_

Маленький волк заглянул в записи.
Кофе за пять.
Коля из Москвы, ю а вэлкам.
Тиберианское море.
Ночь.
Крещение любовью.
Волки смотрят в ночь.
Вместе.
Алефбет.

29/30 апреля, шабат, волк, волк, большой маленькому, Тиберия
 

– Где ты был?
– Там, –  сказал он, никуда не показывая.

Волк, волк, раз-два: сказка

Она ходила на пляж и там учила буквы.
Я занимался делами и думал:
Там
_

Когда у человека есть место, где ему быть, и есть место, где есть тот, кто «там», –
Это свобода и счастье.
«Там» солнечно-золотое, даже если под деревом.
_

Сказка на иврите про двух волков, большого и маленького.
«Неужели он такой маленький?»
Денис рассказывал про «теорию малых дел».
Мало «там» и есть такое дело, которое шире и важнее памяти и пространства, необходимых «парусу».
_

Гусар Лермонтов в центре Бури радовался счастью развоплощения в море и ветер.
Я радуюсь точке под деревом (на скамейке).
Там.
_

I love Tiberia
Надпись, сделанная для «там».
Где нет уже языка.
Прошлого.
Невыполнимого.
Парень из Р.
Как тень кошмара.
Моего отщепления.
От борта «Паруса»
И пафоса:
«Нет, никогда ничей
«Возвратился пространством
Обрывки, лоскутья
_

Там без ветра с моря Петра
Там с ветром из Галилеи
Письма
В гнездо
Там
Она
_

Два волка на побережье

маленькое время, 30 апреля 2022, История не здесь
 
Они не разговаривали, а только немного щурились друг на друга.
Но так, без злобы.

Б. и м. волк, иврит, «пижамная библиотека» 

Волк ревнует к камню.
– Он заговорённый, – сказала подруга.
Магия в дереве, окаменевшем за [   ]
Как имя его?
Звонок, гудки [   ]
_

Если протянуть руку, возвращающую дар, – она окажется сжимающей Небо.
Небо над Тверией, куда течёт вода по воздушным потокам, включающим камень.
Камень имя его.
Камень имя моё.
_

Твердь не разверзнется, потому что некому её заставить.
Добрая воля жизни говорит: будь тем, кем должен и можешь внутри потоков, от пальмы к соснам.
Одни хляби, одна вода, один камень.
_

Деревья лавр и кипарис.
_

Жена просит как волк: ууу
Жена просит оставить записку,
«что нас нет дома,
На цыпочках мимо открытых дверей… [   ]
Музыка каменного века, наполнившая плеск озера.
Здесь просто купаются.
В палатке живёт пара, прямо на берегу.
Копернаум в двадцати минутах, туда никто не ездит, остановка в чистом поле, огромная мимоза, источающая такое миро, что бурьян расступился.
_

Качается солнце в мареве.
Католический монастырь.
_

Сегодня, в центре Тверии, магазин странной техники:
Нужен CD-плеер [   ]
Странно, что музыка ещё есть в песнях,
Ведь пальма не ответила
Не заметила
_

Два волка, большой и малый, как две сестры.
Волонтёрки учат проезжую часть:
Быть камнем
Алефбет
На строчках
С утра шёл снег
Скольжение невозможно
_

С у-
С у-
С у-
_

Каменные пластинки вечности

к ночи на Кинерете, разговор с Леной из Киева, звонок мамы, весна

 
То есть нас ожидали на Земле.

                                                Вальтер Беньямин, самоубийца

Правду писал N: как прекрасно было бы здесь, на море и суше, без n, n, n…
«нас»
Местоимение вместо мира, Земли:
Песок, сосны, пальмы
Где-то кит кричит в ночи
Одинокий голос древнего зверя
Он опечатка: двернего
Калитка в Рай прикрыта, а потом рай пропал за калиткой
_

Вспоминая бабушку
В приграничном городке
И её соседок
Золовку
Деда моего брата
Д.
_

Ношу серебро на шее
Руны и Дерево
Верхний мир: птицы
Опечатка: верний мир
Вернувшийся
Верный Небу
Экосистеме м.
Маме
Из фильма про власть Дерева
Э.
_

Звуки птиц лучше музыки
Отношения цветов лучше вертолётов
Они не у.
Убытие
Идеальные тела покидают скафандры
_

Память говорит мёртвыми воздушными каплями:
Поют рты
И ты видишь их в искажении
Слов
_

Запалить фитиль смогли
Не сможем дождаться детонации
_

Кит кричит на повороте воды
Внутри винта, ставшего бесконечным чудом:
Это есть
Это время истории
А ты
_

Молитвы в ночном воздухе
В "моздухе"
Мыслей
Отпечатки литер
На корешке
Черепа как кости
Динозавров
Тщились представить их глупыми
Из глины
Победили они
_

А не
птицы

после интервью М., 2 траȳня, будущее сломали
 
и мёртвые не уцелеют, если враг победит.

                                                В. Б.

По капле удалять море из сердца.
Писать.
Чтобы не так обычно, чтобы рыба, о которой речь, не уходила сквозь дыры того, что считалось словами.
Памяти.
_

«Сон стоял о шести головах», –
Осип писал.
А что в настоящем такого, что продолжает этот сон?
Осип под Лермонтовским деревом спит.
Маленький волк.
Он считал, что не волк.
Он считал, что дерево не прорастёт между рёбер.
Рёбер всеобщего забвения
И соединения в памяти.
Нефть состоит из памяти, а не наоборот.
Мы её сжигаем.
_

Самое дешёвое топливо – память,
Из костей, костей, костей…
Верещагин мало костей написал.
Костей больше, чем нефти.
И все их сжечь – одна спичка.
Сказка Андерсена.
Мороз
Мёртвого сна
Вне камеры Земли,
Просто в воздухе.
_

И корабельный лес дремлет над водами Неба,
Отлучаясь от нас
И костей
В беспамятстве
С точки зрения
«нас»
_

А Осип видел потоки,
держащие ветви над песчаной поверхностью сна,
и помнящие
его

3 мая, день как день, где-то память рождает чудовищ

 
Они никогда не бывают документами культуры…

                                                В. Б., садовник
                                                
Тряпочка, лежащая слева от меня – ф-ка с надписью New Zealand.
На обложке – птичка nz?
Кто она?
_

Милой снился нечистый из местных пустынь.
Он облачился в маечку «девушка»
Потом в маечку «собака»
Потом в мои уши, волосы, руки…
Он жал…
_

Он хотел отвинтить тело от материальности и забросить в свою шахту,
В дыру,
«дира»
Как квартира, холст, камень
Предметы материальности и «дира», где пустыни живут в банках
_

Если отвинчиваться и выпрыгивать из того состояния, где будущее сломано,
Можно нечаянно попасть в прошлое, которое не знает тебя сегодня, и даже не продолжает из «там» так, чтобы ты вообще был.
Тебя не стало давно.
Если вспоминать язык пустынь.
_

Всё, что мы хотим знать о себе – это фантазия.
О прошлом вместе с мёртвыми документами,
И будущим с маниакальными вспышками счастья, утопии и комфорта, пренатального, если понимать, что скоро тебя здесь не будет.
Знал бы, подстелил материальности,
Хоть немного.
Дира состоит из слива вниз, под корабль из фильма «Кин-дза-дза», где всё состоит из песка [   ]
_

Кроме спичек и жёлтых штанов.
_

А из воды давно «луц» сделали.

травень, похожий на луц, галактика Млечный Путь
 
…таящегося в её лоне как возможность.

                                                В. Б. о природе

Как ни сложны эти аббревиатуры мысли, всё же раковина, которую ты просто «нашёл» в море – сложнее.
Цветы изобрели человека, как такого, которому они могли бы поставить «два» в дневник. Школьник-лоботряс проверял лакмусовыми бумажками степени хорошего искусства.
Оно оказалось проще лютика. 
_

Простые вещи, о которых говорит война, – не приготовлены, никак не могут быть синтезированы теми «знаниями» и даже «опытом», который есть у кого-то, у меня, у «нас»
Противников чертяки.
_

Этот человек из отеля, называющий себя Йона, просто чертяка, потому как нормальное зло ему неподвластно, оно больше его скромной пакости на усладу зеркальцу, в котором он любуется хвостом.
Он пародиен.
_

Старая мысль.
_

Человек не подражает, человек заражает, обезображивает и, в конце концов, – пародирует одновременно с уничтожением.
_

«Нас» здесь не стояло», – голос очереди за растительным маслом. 
_

Не растёт человек выше деревца.
А раковина возвращает ему собственный ушной шум, как будто бы органчик его «мозга» пел самому себе песенку чёрта.
_

Безыдейное стяжательство мира, природы, уничтоженной от зависти.
Мелани Кляйн углядела противопоказанное природе, которая всегда благодарна, – з., защита совести Нечистого.
Нечистое небо грянуло нефтью, и скрежет стоит по Земле.
Тьмы и тьмы окрест, пока хватает вида, удерживаемого взглядом.
_

Наши кошки видят больше,
Если выключить нефть.
_

Мы достали спрятанное цветком, теперь поём своими «мозгами» в их раковины:
Достали, достали до донышка светлого,
Поскребём, авось провалимся [   ]

                                                Вальтер Б., поклонник человека, 3-е число

 
Иначе, чем часы [   ]

                                                Беньямин, наблюдатель

Лежа в холодном песке, // Ждёт наблюдатель. // Он знает, что [   ]
Песня проносится сквозь голову, минуя ум, который фантомен, как радиоволна, но присутствует, как близость.
Материальный мир большей частью состоит из пространств.
_

Барт, Ролан Барт, говорил, что эхокамера сохраняет память речи.
Пожалуй, только её форму, – звук в раковине, оправдывающий убийство.
Нерон над пылающей памятью пишет:
[   ]
_

И, если бы он написал «Короля Лира», возможно…
_

А если «Колобка»?
_

Речь подчиняет только того, кто вместо шума раковины делает нечто, где раковина может жить дальше сама.
Пожалуй, её даже можно оставить лежать там, где была.
_

Во имя милосердия, о котором все говорят, но требуют [   ]
_

Можно ли остаться следом на холодном пляже, не принимая участия в эхе, порождённом кем-то далеко позади, над вечным городом, вспыхнувшим, чтобы злить.
_

Мы злы к мерзавцам как злы с нами раковины, отправляющие нас
В «нас»
_

«Делай добро и бросай его в воду», –
Армянская сказка.
Иногда, когда эхо перестанет гудеть,
Я буду [   ]
_

Горит лента в маленьком устройстве, названном «телефон»
Это фон
Это камера
_

Я навожу на себя её глаз
Она пишет обо мне
_

Пусть пишет речь, поджигая мои скелеты,
Мои города
Память не будет мне мстить
_

Если бы живое дышало,
Я бы давно умер

ночь бомбёжки Львова, месяц весны такой-то

 
[   ] которая, как известно, никогда не наступает.

                                                Беньямин, мудрец

В ночь самоубийства он, возможно, раздвигал шторы.
В ночь самоубийства он, возможно, чистил яблоко.
Возможно, он не ел его потом.
Возможно, он чистил зубы.
_

Возможно, наш страх, так же как наша совесть, внутри которой один стыд, может говорить только голосом обиды.
Возможно, мы не способны отдавать даже нашу жизнь «за так».
Нам надо упиваться молчанием.
_

Дубы более спокойно относятся к своему росту.
Они шумят и шумят, не прыгая в море.
Море и север поглощают наши фантазии, заменяя мечты на боли и дерзкое чувство обиды, частным случаем которой, возможно, будет стыд.
_

Никуда дыхание человека не ведёт, кроме стыда.
_

Почему удовольствие прикрепляется к мельчайшей детальке в организме, не способно оставить эти кости.
Песок же не очищает.
А за калиткой нет нечистых.
_

Возможно, «там», на Испанской границе, где сделал себе укол Вальтер, сын еврея, он грел руки при свече.
Возможно, он листал что-нибудь вроде блокнота.
Красивости позора.
_

Возможно, он остался в старых носках.
И, возможно, не чистил рот перед тем, как положить на язык (под язык?) свою драхму, свою маленькую деталь, воняющую совестью.
_

Когда в Датском королевстве затхло, затхло везде, потому что ноосфера не терпит путаницы и выдаёт среднее арифметическое по больной Земле.
Пена, из которой исторгнут разум, рождает сон.
_

И дубы освобождаются в последней революции, раскидывая листья по песку, по которому прошёл:
Я,
«нас»,

                                                В. Б.
_

Тот, чьи инициалы совпадают, пишет накануне с/у:
Кажется, что в ваших стихах какой-то огромный запас правды
_

И стих [   ]

4 апреля, земля безвидна, земля полна того, чего не хочет
Галилея, номер 1415


ПЁТР СОДОЛОВСКИЙ (РАЗУМОВ):
поэт, прозаик, эссеист. Родился в 1979 году в Ленинграде. Окончил филологический факультет РГПУ им. Герцена. Учился также в Санкт-Петербургском государственном университете, Восточно-Европейском институте психоанализа, Санкт-Петербургском институте Юнга. Автор поэтических книг «Диафильмы» (СПб., «Издательство Сергея Ходова», 2005), «Ловушка» (СПб., «ИНАПРЕСС», 2008), «Коллеж де Франс мне снится по ночам» (СПб., «Алетейя», 2012), «Управление телом» (М., «АРГО-РИСК», 2013), «Люди восточного берега» (СПб., «MRP», 2017), «Нормы» (Владивосток, «niding.publ.UnLTd», 2017), «Канат» (Чебоксары, «Free poetry», 2019), книг эссе «Мысли, полные ярости» (СПб., «Алетейя», 2010; 2-е изд., испр. СПб., «Своё издательство», 2013) и «Кость» (СПб., «Своё издательство», 2014), книги документальной прозы «Срок – сорок» (СПб., «Лимбус-Пресс», 2019). Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Новое литературное обозрение», «Воздух», «НоМИ», «Зинзивер», «Акт», электронных журналах и порталах «TextOnly», «Лиterraтура», «Цирк «Олимп» + TV», «Грёза», «Стенограмма», «Флаги», «Лаканалия», «Полутона», «Colta» и «Горький». Соредактор видеоподкаста о современной поэзии «Колокол ума» (2021-2022 гг.). Лауреат премии журнала «Новый Мир Искусства» в номинации поэзия «Пропилеи» (2006 г.). Трижды входил в лонг-лист премии «Дебют» (2011-2013 гг.). Стихи переводились на английский, итальянский, беларуский и жестовый языки.




   

1989, ЛЕТО

В один из первых дней по приезде в Иерусалим 
я забрел в Меа Шеарим, ультрарелигиозный квартал 
в центре города. Пустая покатая улица, воронья 
слободка, обвешанная выцветшим бельем, 
жидкий чай раннего вечера... Я уезжал 
из позднесоветской Москвы – в огромное 
разноцветное будущее, а не в блеклое прошлое. 
И куда попал? В декорации в духе самых мрачных 
представлений о «местечке». Туда, откуда 
дедушки и бабушки еще подростками 
уехали в большой мир – Киев, Москва. 
Мне стало физически плохо… 

Но вообще-то говоря, эта сцена, 
словно из черно-белого кино, больше говорит 
о завезенных из советской Москвы фантазиях,
ложных представлениях, больше о фобиях, 
чем о «вещи в себе» - квартале Меа-Шеарим. 
Снаружи все вот так убого и выглядит, 
не без вызова, хоть это и побочный эффект: 
выглядит так – потому что «не в этом дело». – 
Не во внешнем, не в поверхностном, 
не сотвори себе языческого кумира – 
идола явленной формы...

Мир, который там «в себе», не стал потом 
ближе. Он и так близок – о чем свидетельствует 
гипертрофированный страх: кажется очень легко, 
просто расслабься, вернуться в подмышку 
пра-дома, родину ментальной матрицы. 
Но залог того, что можно не опасаться 
возвращения – в невозможности 
никуда вернуться.


 
НОМЕР ДОМА

Номер дома, где я сейчас живу, 28. 
Это съемная квартира, очередной транзит. 
Когда мы выбирали квартиру, мне показалось, 
что тут есть счастливая примета: адрес дома 
раннего детства: 28 на улице Бахрушина 
в Замоскворечье. Кроме номера дома, 
ничего общего у этих двух мест нет. 
Бывший доходный дом в Москве – 
и колониальный особняк в Иерусалиме. 
Там из окна угловой квартиры на шестом этаже 
была видна плоская крыша школы, построенной 
на месте вертикалей разрушенной церкви. 
Здесь – сосны, кипарисы и черепичные крыши 
квартала времен британского мандата 
у дороги на Вифлеем.

Почему хотелось отыскать «приметы»? 
Видимо, как в любом суеверии: самозащита, 
«чтобы все было хорошо». Было ли хорошо 
первые семь лет жизни? Самое драгоценное 
из того, что было - дар раннего детства: 
пребывание в себе, с собой. 
И поиск приметы оттуда – желание 
остаться собой и сейчас. Нет связи 
между внешними обстоятельствами. 
Они обнаруживаются при возникновении 
внутренней необходимости.  

Квартал называется Эмек Рефаим. В переводе – 
Долина Призраков или Долина Великанов. 
По эпической традиции, здесь жил народ 
великанов рефаимов, они время от времени 
встают из могил, поэтому Долина Призраков. 
Рядом – пещеры христианских подвижников. 
Все это – «тела пространства», стоящие тесно, 
как в переполненной электричке, 
наступая друг другу на ноги. 

Ты – внутри, пытаешься все это увязать... 
собрать пазл, загаданный из этих частей. 
Они еще и из разных измерений. 
Назавтра, или через неделю, или через год, 
в любой момент он опять рассыпается. 
Но усилие собрать этот пазл – сродни 
необходимости включить свет в темной комнате.



КУЛЬТУРНЫЙ СЛОЙ

Города с долгой историей 
уходят на много этажей вниз. 
Новостройки симметрично идут - вверх. 
Ось симметрии на уровне взгляда 
живущих на этот момент.

Для постороннего любопытного взгляда, 
для археологов, глядящих в прошлое, 
архитекторов, смотрящих в будущее, 
туристов, глазеющих на места старых катастроф 
(пожары, побоища, наводнения), 
для взгляда со стороны 
ось симметрии – на уровне 
перехода времени в пространство: 
вот в этом слое 
черепков, костей, обручальных колец, 
амулетов, игрушек.

Иногда он довольно тонок, 
как полоска на дверной притолоке
между двумя карандашными линиями, 
отмечающими, как ребенок вырос за год.


 
*   *   *
На перекрестке под большим эвкалиптом -
бетонная заплата на асфальте. 10 лет назад 
здесь был телефон-автомат, уже тогда 
по нему никто не звонил, он еще
существовал, но перестал быть 
кому-то нужен.

Стоял, как цапля на одной ноге в болоте 
своей пустоты. Жестяное тело. 
Щель для пластиковой карточки 
в грудной клетке. Одно ухо, один рот, 
но ухо снизу, а рот сверху – 
приблизительная антропоморфность, 
как у роботов в ранних фантастических фильмах.

Всякой вещи свое время – да-да. 
И всякому времени - свои вещи. 
Под этим солнцем, под тем дождем, 
на красной земле, на сером асфальте, 
на этом мониторе: он погаснет ночью
и засветится утром.


 
*   *   *
Вчера на закате дошли до видовой площадки 
напротив Горы Сион, минут 15 пешком от дома. Она 
на месте византийского собора Св. Георгия, склон 
Геенны, в дальнем углу калитка к гробницам времени 
Первого Храма. Люблю это место. Перед тем, как 
совсем стемнело, на траву полудикой лужайки - на 
месте центрального нефа - собрались вороны. Как 
души монахов. Потом улетели в небесные кельи. 
Остался один, похоже, сторож, смотрел по сторонам, 
присев на оградку у входа. Мимо курсировала 
публика, стемнело, зажглись фонари, скоро и мы 
растворимся в воздухе.




АЛЕКСАНДР БАРАШ (1960, Москва):

поэт, прозаик, эссеист. В 1980-е годы - редактор (совместно с Н. Байтовым) независимого литературного альманаха «Эпсилон-салон», куратор группы «Эпсилон» в Клубе «Поэзия». С 1989 года – в Иерусалиме. Автор пяти книг стихотворений, последняя – «Образ жизни» (М.: Новое литературное обозрение, 2017), двух автобиографических романов, последний – «Свое время» (М.: НЛО, 2014), составитель и переводчик двух антологий современной израильской поэзии и двух книг избранных стихотворений Йегуды Амихая. Один из создателей и автор многих текстов московской рок-группы «Мегаполис» (альбомы «Бедные люди», 1989, «Гроза в деревне», 1996, «Супертанго», 2010, и др.). Лауреат Премии Тель-Авивского фонда литературы и искусства (2002)

ЦАПЕЛЬНЫЙ ПОЕЗД 
(Джейкоб Левин, военный инженер)

<…>
Сирена умолкала, когда птицы отправлялись на ночлег. Джейкоб возвращал ручку в чернильницу, выходил на улицу, смотрел, запрокинув голову, как птичьи стаи тянутся на северо-восток – к речным заводям. Птицы летели нестройными клиньями – здесь, у земли, предзакатный ветер только начинал ощущаться: легко касался лба и скул, а наверху уже мчались редкие облака. Лучи солнца рассеивались в клубившейся над землей дымке, преломлялись в воздушных течениях; было невозможно уловить момент, когда каждый из клиньев возникает в поле зрения – он появлялся над соединением двух долин; птичьи тела, если смотреть на них снизу, казались струящимися. Спустя считанные минуты клин скрывался из виду, и над долинами сразу же появлялся новый. В те недели бессонница мучила Джейкоба особенно сильно, он замечал, что не сразу может сообразить, какое сейчас время года. Возникало слово «ноябрь», разрасталось серой спиралью, заполняло пространство между горами игольчатым клубнем. «Ноябрь, а птицы летят на север. Неужели в этом механизме, поднимающем в воздух одновременно десятки тысяч стай, держащем их над землей, ведущем на другие континенты, возможен сбой?». Движение застопорилось, Джейкобу казалось, что он видит, где это случилось, - его хватало на считанные секунды – небо над долинами проворачивалось полупрозрачным треугольником; птицы летели вспять, река под ними продолжала свое течение на юг. Отяжелевшее красное солнце касалось горы Гильбоа, тени становились плотными и округлыми – будто выступали из земли. «Ничего не сбилось, это - вечер». 

В начале зимы 1939 года на станции Бейсан (Бейт Шеан) Хиджазской железной дороги потребовалась помощь инженера. Место имело стратегическое значение: Иорданская долина уводила на юг, к Иерусалиму и Красному морю, а Изреельская – на запад, к морю Средиземному. На крыше водонапорной башни установили новую радиоантенну – она была выше предыдущей. Вероятно, дело было в расположении перекладин, либо же птицы принимали круглую металлическую крышу за водоем. Так или иначе, новая антенна стала привлекать их к себе. Сначала это были зимородки, и антенна, если подъезжать к ней с востока, несколько раз пугала пассажиров: они были уверены, что у них на пути - шаровая молния. Зимородков сменили бакланы, и тем, кто приезжал на поезде с запада, причалив на корабле в порту Хайфы, казалось, что над Бейсаном висит плотное черное облако. Уже тогда у начальника станции Тарека Аль-Халили возникли опасения, поскольку бакланы – птицы довольно крупные, и под их весом антенна покачивалась, приводя к помехам в радиосвязи. Ситуация стала критической, когда антенна привлекла внимание цапель. В первый же день под их весом обломились несколько перекладин. Бейсан исчез из радиоэфира. Джейкоб прибыл на место происшествия через два дня. Ночью он починил антенну, но утром цапли снова на ней расселись – не поместившись на перекладинах, некоторые птицы срывались вниз, а потом рухнула и вся конструкция. Стремясь отпугнуть птиц, начальник станции выхватил из кобуры револьвер и выстрелил в воздух. Цапли взлетели, поднялись над станцией, кричали, кружили. Рядом с антенной установили сирену и включали ее сразу после рассвета. В дни, когда птиц был больше обычного, охранявшие станцию солдаты взрывали петарды. Такой была для Джейкоба станция Бейсан – непрерывный вой сирены, дым пороховых хлопушек и кружащие над долинами, к северу от хребта Гильбоа, огромные белые птицы. Ночью, когда сирена молчала, Джейкоб закрывал глаза, видел, как темноту испещряют тысячи белых вспышек, и не мог заснуть. 

Цапли научились ездить на крыше поезда. Возможно, с высоты он казался им сверкающей длинной рыбой. Они опускались на вагоны под вечер, когда поезд покидал Бейсан, двигаясь в направлении Галилейского озера. Солнце светило Джейкобу в спину, и он видел, как на крыше вагона цапли вытягивают вверх длинные шеи, спускаясь в долину. Возможно тогда, в 1939 году, и возникло уже довольно редко встречающееся в этих краях выражение «Уехать на цапельном поезде» - то есть, стать действующим лицом в истории, где изначально твое участие никак не подразумевалась, ты не был частью ничьего плана, и, сам того не пожелав и не заметив, однажды сыграл в чужой жизни решающую роль.


<...>


ДЖЕК


Деньги кончились, и я съехал из квартиры, можно сказать, в никуда. Помню, как пройдя примерно полквартала, я сунул руку в карман джинсов: запирая дверь, я часто клал туда ключ, а потом спохватывался: прорвет же карманную ткань, выпадет, вот тебе и сюрприз. Я доставал его и перекладывал в рюкзак. Ткань была цела; ключа не было. Я и шел пока что по привычке, в сторону центра, как будто участвовал в исследовании: что происходит, когда что-то прекращается. Первым исчезает объект, потом маленькие каждодневные ритуалы, которыми он оброс, как корпус корабля ниже ватерлинии – ракушками. Я обнаружил, что почти сразу же забыл расположение комнат в квартире, и вообще, забывал ее, в прямом смысле, с каждым шагом – стены растворялись в воздухе, воздух был матовым, а потом будто свет выключили.
Взгляд ограничен физическими возможностями смотрящего и упирается в горизонт. Но, получалось, горизонт создавало что-то еще: точка, куда ты возвращался или, по крайней мере, мог вернуться, дом. Теперь, когда дома не было, взглядов становилось два: один, устремившись вперед, вдоль каменных фасадов, сразу же достигал конца возможной траектории и рассеивался, охватывая пространство; другой длился – линии стремились в бесконечность. Боковым зрением я заметил непропорционально вытянутый темный промежуток между светящимися окнами. Гостиница «Эден». Я прошел еще несколько шагов и остановился. Поднявшийся к ночи ветер был такой же температуры, как мое тело. Дышишь, и будто ничего не происходит: не чувствуешь, как воздух заполняет легкие, но жить продолжаешь; видишь, как фонари освещают мясистые листья фикусов, слышишь, как стрекочут цикады и шуршат шины машин. Идти мне было некуда. Я закурил, потом растоптал окурок и свернул во двор, когда-то украшенный фонтаном. Теперь в бывшем фонтане валялась бесхозная одежда, сорванная ветром с бельевых веревок, обесцвеченная зимними дождями и песком. Из узкого козырька пробивалось дерево – ясень. Я щелкнул зажигалкой и двигался медленно, стараясь не оступиться, и, главное, не порезать пальцы ног разбитым стеклом. Глаза привыкли к темноте, да, впрочем, полной темноты не было изначально: с улицы проникал свет фонарей. Я не уверен, что это была именно гостиница, и что она когда-то называлась «Эден». Но так, во всяком случае, утверждал лотерейщик из оранжевого киоска на перекрестке. По его словам, когда-то здесь был пансион, потом у здания сменился владелец и решил продолжить дело под новой вывеской, но что-то пошло не так, или, наоборот, всё хорошо складывалось, но владелиц умер, и наследники до сих пор вели за здание тяжбы между собой. Я шел, заглядывая в комнаты. Одна из них каким-то чудом оказалась не замусоренной. Пол даже был как будто подметенный, во всяком случае, под подошвами сандалий стекло там не хрустело. Нижнюю половину окна загораживали заросли олеандра. По стене медленно проплыл отблеск фар машины. Шум ее двигателя доносился все слабее, потом стало совсем тихо. Я выбрал самый освещенный угол, достал из рюкзака полотенце, расстелил его на полу, лег, успел подумать: «Завтра обязательно что-нибудь придумаю» и уснул.

***
Меня разбудил запах кофе. Я не сразу смог вспомнить, где нахожусь. Стена напротив меня была в черных подпалинах. На штукатурке кто-то острым, обнажая бетон, выскреб: «Взвешено, отм». «Отвлеклись, наверное», – подумал я и снова закрыл глаза. Просыпаться не хотелось.

– «Добро пожаловать» не говорю, обойдешься. Кофе хочешь?

Так я познакомился с Джеком.
Утром Джек варил в джезве кофе на полу нашей комнаты. В темное время суток огонь было лучше не разводить: нас мог заметить полицейский патруль. Дни шли, но в них трудно было уловить движение – как на задержанном вдохе: ветер треплет волосы, в небе облака и рябая птица, кажется, мир сейчас лопнет изнутри, и ты выдыхаешь. Первое время я просыпался с мыслью о том, что необходимо что-то предпринять. Наверное, так и продолжалось, я просто постепенно перестал обращать на это внимание. Затемно мы с Джеком шли на улицу Яффо, на рынок, и собирали в рюкзак некондиционные овощи и фрукты, которые лавочники оставляли в картонных коробках у прилавков. Одежду брали на складе для нуждающихся. Часто нам удавалось украсть в супермаркетах колбасу и арак. Мыться мы ходили по очереди в спортклуб ИМКИ – по чужому абонементу, который Джек нашел на улице. Там мы старались не выделяться и не привлекать к себе внимание. Однажды я заметил в зеркале душевой свое отражение – мое лицо было точно таким же, как у физкультурников вокруг: торжественным и сосредоточенным.

В один из вечеров я почувствовал, что воздух стал другим: пока что таким же теплым, но уже чувствовалась будущая прохлада, сама ее возможность. Джек тоже это заметил, я увидел, что он ежится, хотя летней одежды для такой погоды пока еще вполне хватало. Он сказал: «Зимой тут не очень»
– Ага, – ответил я.
Никаким Джеком он, конечно, не был. Да я и сам был непонятно, кем.
Джек сказал: «Нужны деньги, и дофига».
– Ага, – согласился я.
Джек сказал: «Идем грабить банк»
«Так себе шутка», – подумал я. И почти сразу понял, что Джек не шутит.
– Ограбим банк и заживем, – сказал он, – перезимуем по высшему разряду.

Оказалось, у него уже был план: в отделении Национального банка в нескольких кварталах от нас работает охранник-пенсионер. «Гипертоник. Я видел, как он таблетки глотает чуть ли ни горстями. Далось ему с нами связываться. Подъедем на мопеде – это я беру на себя, – забежим туда, я пару раз выстрелю в потолок, начнется паника, все побегут, кто куда, а ты в это время – к кассам и сгребай всё в рюкзак. Несколько секунд, и – он обвел взглядом комнату – прощай, гостиница «Эден».

Я сказал: «Хорошо». Потом спохватился: «А оружие-то где найдем?»

– А ничего не надо искать! Джек засунул руку под груду футболок и полотенец, служившую ему постелью, и достал оттуда сверток. Развернул: я увидел пистолет, явно не современный – с плоским прямоугольным корпусом и длинным узким дулом.

– Откуда это у тебя?
– Обнаружил, – пожал плечами Джек, – вместе с пулями. Там таких несколько было, но все ржавые, я их не тронул. А этот, видимо, перед тем, как спрятать, смазали более тщательно.

Решили действовать. На следующий вечер, ближе к закрытию банков – чтобы денег в кассе больше было, – объяснил Джек, – я услышал снаружи стрекот мотора. Схватив пустой рюкзак, я вышел и сел на мопед позади Джека. Мы подъехали к самому входу в банк. Сквозь стеклянные двери я увидел, что внутри было довольно много посетителей. Это оказалось минусом вечернего ограбления, хотя, возможно, и наоборот: больше народу, больше паники и неразберихи. Я шел чуть впереди Джека и, обернувшись к нему, увидел его лицо. Его рот был полуоткрыт, глаза округлились – как у ребенка, которого сейчас впервые в жизни посадят на самую настоящую лошадь, или разрешат коснуться удава, или повезут на поезде, а впереди – целые сутки дороги. Я почувствовал себя обманутым. Все вокруг сделалось серым, шло крапчатой волной, подрагивало, только лицо Джека я продолжал видеть четко, во всех мельчайших деталях, четче не бывает. «Что мы тут делаем?!» – успел подумать я, но тут Джек резко втянул воздух, выхватил из кармана ветровки лыжную маску – мы смастерили их, пустив в дело две майки, – в несколько быстрых неловких движений натянул ее на лицо, выхватил из-за пазухи пистолет и ринулся внутрь здания. Я натянул свою маску и вбежал за ним. «Внимание! Ограбление!» – крикнул Джек. Он вытянул вверх руку с пистолетом, собираясь выстрелить. В банковском зале стало очень тихо. Все замерли и повернули головы к Джеку, как осколки, летящие от разрывающейся бомбы, только – в обратном направлении. Старушка рядом со мной зажала руками уши, не отводя от Джека взгляда.
Это выглядело так, будто к дулу пистолета была привязана невидимая веревочка, и кто-то легко за нее потянул. Джек на мгновение вытянулся вверх, будто следуя за собственной рукой, и сразу же обрушился на пол; пистолет упал рядом с ним. Послышался вопль ужаса и, действительно, началась неразбериха. Один из посетителей заорал: «Ограбление!», потом послышались крики «Ему плохо!». Какая-то женщина, приблизившись к Джеку гусиным шагом, протягивала к нему руку и отдергивала ее несколько раз, будто опасалась, что Джек неожиданно на нее набросится. Наконец, она решилась и двумя пальцами стянула маску с его головы. Кто-то призывал вызвать Скорую. Охранник стал делать Джеку массаж сердца. Про меня в этой суматохе забыли, я стянул с головы маску, спрятал ее в карман, попятился к входной двери и, оказавшись на улице, побежал прочь.

На следующее утро я прочитал в газете, оставленной кем-то на автобусной остановке: «Неудачная попытка ограбления Национального банка. Правонарушитель скончался на месте от сердечного приступа. Очевидцы расходятся в показаниях». Там называли Джека другим именем.

Я пришел на могилу Джека на кладбище на западном въезде в Иерусалим. Я долго плутал, потеряв направление, пока, наконец, не нашел нужный участок, и не опознал могилу по другому имени на воткнутой в землю металлической табличке. Все дни после того злосчастного ограбления я пытался понять, что происходит при сердечном приступе. Я вспоминал мгновенное, едва заметное вытяжение вверх, предшествовавшее потере сознания и падению. Это то, что видели мы, но что ощущал сам Джек? Внезапно замкнувшееся болевое кольцо, лишающее возможности выдоха. Воздух распирает легкие, становится таким плотным, что нет разницы между тем, что внутри, и тем, что снаружи, ты и есть весь мир, и вы нигде не помещаетесь, приближаетесь к стратосфере, становитесь и ею тоже, а потом разлетаетесь вдребезги.

Я подобрал несколько относительно крупных камней. Один был особенно удачным, ровным, явно прежде кем-то обтесанным и служившим частью какого-то здания. Одну из его поверхностей испещрили трещины. Если долго всматриваться, начинало казаться, что некоторые из них вместе образуют имя «Давид». Пригодился мой давнишний опыт работы на стройке. Я высмотрел в городе стройплощадку, где экономили на ночном стороже, позаимствовал в супермаркете тележку, погрузил в нее камни, и пробрался туда. Сбив замок с пластикового сарая, я, как и ожидал, обнаружил внутри станок для раскола камней. Я расколол камни на относительно ровные кубики, погрузил их в тележку, туда же поставил немного цемента в ведре и отправился на кладбище. Над могилой Джека я соорудил что-то вроде пирамиды из каменных кубиков. Они стояли не вплотную друг к другу; в промежутках, если заглядывать в них под разными углами, можно было видеть то шоссе внизу, то холмы с покачивавшимися на ветру темными деревьями, то огни в долинах, то просто ничего – белое тело другого камня. Я закончил работу и собрался уходить, но услышал звук, которого прежде не было – довольно странный свист. Я обернулся в поисках источника звука, и обнаружил, что свист исходит из построенного мной надгробья. Участок кладбища, где был похоронен Джек, находился почти у вершины холма. Я случайно расположил камни так, что при порывах ветра получался такой звуковой эффект.

Спустя примерно неделю я обнаружил, что надгробье разломано. Кубики были сложены недалеко от тропинки – их, видимо, должны были увезти. То ли администрация кладбища не согласилась с самоуправством, то ли родственники усопших жаловались на свист, то ли причина была в чем-то другом. Я вернулся с тележкой и цементом, погрузил в нее камни, отвез их к краю кладбища, и снова выстроил из них пирамиду. Но и там она долго не простояла. Кто ее разрушил, не имею понятия. А, может, никто ее и не разламывал, а это я нарушил пропорции песка, замешивая цемент.

Я опять положил камни в тележку. Пока толкал ее, вспомнил, как когда-то пытался подработать на раскопках. Среди забракованных, предназначенных на выброс керамических осколков, я случайно заметил черепок с отпечатком пальца гончара. Я спросил археолога, могу ли взять его себе. Она сказала: «Забирай на здоровье», но что-то ее беспокоило. Она уточнила: «Забирай, но возле дома не бросай, если что».

Я пересек шоссе и, найдя тропинку, стал толкать тележку к вершине холма. До нее я не добрался, так как по дороге заметил каменистую, обдуваемую ветром площадку. Она была относительно малодоступной, но мне удалось перетащить туда камни и в точности восстановить конструкцию из кубиков. Там она стоит и по сей день.

<…>



НИНА ХЕЙМЕЦ:

писатель, гид; родилась в Москве, живет в Иерусалиме с 1994 года. Окончила Еврейский университет в Иерусалиме и Бар-Иланский университет, где изучала социологию и лингвистику. Автор книг «Клуб любителей диафильмов» (АСТ, 2015) и «Перекресток пропавших без вести» (АСТ, 2021). С 2008 по 2011 годы была постоянным участником проекта ФРАМ. Публиковалась в сборниках проекта textus (АСТ / Времена) «Прокотиков», «Авиамодельный кружок при школе № 6», «Так (не) бывает», «Nада», «Новая чайная книга» и «Новая кофейная книга», в журналах «Гвидеон» и «Урал», а также в сетевых изданиях «Двоеточие:», «Идiотъ», «Артикуляция», «Сноб» (рубрика Ильи Данишевского), «Открытый дом» и «Этажи».

ВОЛЬНООТПУЩЕННИК

	Запертый дома путешествует от икеевского рабочего места за очередным стаканом воды, от раковины к опущенному окну с видом на другие окна по ту сторону улицы, он проверяет ящики у кровати или пустоты в холодильнике, заглядывает бесцельно под кровать или наносит визит вежливости паутинам на входной двери; день за днём этот вольноотпущенник теряет восприимчивость к информации «снаружи», к тому, что имеет место за пределами комнаты, а для чтения выбирает «Смерть Артура» или «Книгу о разнообразии мира», задним числом установив критерий выбора. Обыденные минуты распределяются среди того, что кажется мелким либо всеобъемлющим, между фактами от третьего лица, которым нет места во внутреннем монологе, и отъявленно простыми, ритуальными телодвижениями одиночества. Привычные дела, напоминающие о себе очередным электронным письмом, становятся всё необязательнее и дальше, но пустое время высвобождается разве что для прозрачной ворсинки в зрачке, преследующей направление взгляда. Из этой рассеянности, из её сгустков с рваными краями незавершённых действий и перечёркнутых социальных обязательств кристаллизуется переживание таких ценностей, как вчерашний запах воздуха (на соседней улице несло раздавленными бананами и вспотевшим мусором; а ещё там стало больше фанерных щитов, которыми наглухо заколочены витрины и двери магазинов, чем туристов) и шлёпанье редких джоггеров под окном. И если лежать у окна с видом на совершенно пустую улицу и слушать, как по ней кто-нибудь бежит, можно действительно узнать в этих звуках собственные шаги. Странно об этом спрашивать, но способен ли заболеть тот, кто давно болен, и должен ли придерживаться одиночества — по нынешнему тезаурусу, «социального дистанцирования» — тот, чья потребность в одиночной жизни никогда не опиралась на эстетические выгоды, ориентиры социальных групп или подчинение нормам? Ведь, поставив начальную букву, ты в некоторой степени говоришь и, собственно, уже сказал «до свидания» не только обиходным ритуалам (подобно Бартлби, который, согласно великолепному эвфемизму, живёт не обедая), но в конечном итоге — самому себе. Из чего следует, что единственно возможная утопия (если она всё-таки необходима, хотя бы как аллегорическая симуляция) должна быть связана не с городами и территориями солярного типа, а с неведомой или до сих пор неосвоенной модификацией времени. В «Естественной истории» Плиния можно прочесть небольшой рассказ о жизни на краю асфальтового озера среди пальм и роговых многоножек, где нет и никогда не существовало ни семьи, ни денег, ни правосудия, ни армии, ни искусства, ни религии, ни наслаждений, ни идентичности, ни государства, так что затруднительно сказать, что же там всё-таки было, кроме идеального жилища из сваленных в груду комьев битума с пальмовой крышей, кроме возможности окинуть взглядом береговой песчаник и не двинуться с места, и поскольку ничего другого в подобном обществе нет, от поколения к поколению, тысячелетиями, его история длится за счёт утомлённых своим прежним существованием переселенцев — кочевников, которые выбирают между гибелью и жизнью в одиночестве; опустившихся жрецов, не совладавших с собственными верованиями; анахоретов, по всеобщему недосмотру считающихся безмозглыми; нищих, которые так долго скреблись в дверь равнодушного поселянина, что тот успел одряхлеть и помер. В греческих романах финал повествования наступал одновременно с воцарением консенсуса, социального единства, делающего неуместным дальнейшее развитие сюжета. Но бывает и так, что аптечная доза идиллического существования отводится фрагментарной мечте обосноваться у края повествовательных возможностей — в той части мира, где перелицовывать краденные в чужих землях истории будет некому.



СОБИРАТЕЛЬНЫЙ АВТОПОРТРЕТ

	С распоясавшимися койотами на задних дворах, где изолянты жарят барбекю в узком семейном кругу, на крышах придомовых гаражей и у фонтанов делового сектора, этот город скорее напоминает зоопарк без клеток — когда слышишь хлопок двери внизу, решаешь о себе, что тоже пора выходить на улицу, в липнущий дождь, под ветер, неважно, только бы перемещаться, сделав вид, к примеру, что ищешь аптеку. С холмов город представляется клондайком, аппендиксом Калифорнии амазонок, известной по рыцарскому роману об Амадисе Галльском, произведением в смешанной технике с бархатистой палитрой склонов по краям залива и фиолетовой во время закатов пылью у подножий, с горными львами и регулярной планировкой Фостер-Сити, напоминающем солипсическую голливудскую симуляцию, с Оклендским мостом, ныряющим в дебри зеркальных высоток, и девяностолетними ящичками австралийских трамваев, с Островом Сокровищ (автор одноимённой книги жил рядом) и башенными часами в порту. Под воздействием городской атмосферы пишущий принимает дозу обманчивой уверенности в будущем тексте, тактильно-ольфакторный росчерк его грядущей компоновки; он останавливается на берегу, миновав чугунное изваяние Махатмы Ганди у паромного вокзала, и галлюцинирует наплывами эфемерных абзацев (или даже просто лежит и наблюдает за светом на потолке, проникающим в комнату через окно, из города). Когда пристрастие к чтению превращается в патологическую зависимость, обычно рекомендуют «спуститься на землю», но ведь известно также, что необходимо отличать симптомы от самой болезни, а врач, впервые выписывающий средство от новоявленной заразы, так же отличается от заражённого, как переписчик анонимной повести — от её читателя. Томас Мэлори, например, ошибочно читал французские первоисточники, путался в героях, сливая нескольких в одного, преувеличивал или кое-что преуменьшал, был зациклен на археологии рыцарских идеалов, ономастике мечей, переодеваниях Ланселота, альбиносах, девственниках, мудрых отшельниках, ошмётках мозгов, двух рыцарях в одной постели, злокозненных феях, ладьях, носимых по морю без ветрил, и всём таком прочем — но могут ли его «ошибки» считаться таковыми, если авторство возможно лишь в силу чтения «первоисточников», а письмо синонимично изоляции в смахивающем на каморку Голема тюремном закутке без дверей и окон: только чужой текст и собственные инструменты письма? Уж лучше перевернуть шахматную доску и сделать ход на обратной стороне. Пульсирующее однообразие сумеречной тишины вперемешку с побочным тоном сдавленного ворчания, доносящегося из глубин китайского ресторана по ту сторону фанерных переборок, из прачечного оборудования на первом этаже, где в нормальное время принимаются только монеты (а теперь — только карты), а по соседству лавка растворителей и половых вёдер потрескивает вентиляторами, секущими безлюдный воздух. Действие концентрируется в пределах единственной комнаты, тюремной камеры Мэлори или Поло, заплесневелых перекрытий Алексеевского равелина, — комнаты, где я сижу с блокнотом и ручкой, держа перед глазами раскрытую книгу с примятым уголком страницы, которую давно уже не могу перевернуть, поскольку античные тексты путаются в голове с ячеистыми средневековыми бреднями «Римских деяний», где два дурака вынимают друг другу глаза, соревнуясь во врачевании, а изо рта у рыцаря выскакивает ласка, хватает глаза дураков и убегает обратно в рот.


РИМЛЯНЕ И ДИКОБРАЗЫ

	В первые дни я считал, что остаюсь оптимистом. Но дело не в оптимизме, а в том, что подъём с кровати представляется таким же астрономическим деянием, как раньше — выход на улицу. Выходить на улицу теперь не то чтобы незачем, просто это вне доступных вариантов: такой опции не дано. Ворочайся, открывай-закрывай глаза и думай о том, что в первые дни стоило бы предпринять какое-нибудь решительное действие, чтобы не валяться теперь с лихорадкой почти без лекарств и даже без термометра, который не отыскать из-за слабости и полного хаоса, причём больше в мозгах, чем в квартире. К счастью, все эти думы о том, как спасти кусок будущего от аморфного настоящего, не чреваты никакими реальными поползновениями; в часы ясности гораздо охотнее думается о том, например, почему в этой стране не принято освещать улицы по ночам, меланхолически прогуливаться в пейзажных парках, пить чай горячим, а не со льдом, и в отрешённой задумчивости торчать перед окном, уставившись в пустоту. Один раз на той стороне улицы джоггер (т. е. субъект, совершающий пробежку) остановился и начал снимать меня, прилипшего к окну, на камеру своего смартфона, — мне невольно вспомнилось одно место из «Географии»: Когда веттоны впервые пришли в римский лагерь и увидели каких-то центурионов, которые ходили взад и вперед по улицам только ради одной прогулки, они сочли их сумасшедшими и стали показывать дорогу к палаткам, думая, что те должны либо сидеть спокойно, либо сражаться, — иначе говоря, я либо должен выйти наружу и бегать, либо отойти от окна и сидеть спокойно внутри помещения, хотя к предметам внутри помещения больше нет доступа, ими невозможно манипулировать — только касаться, различая отголоски собственных прикосновений в ноющем гудении, которое дрейфует из голеностопа в плечо, из желудка в затылок, из колена в горло. Пианист выбирает пианино в музыкальном магазине, но единственный способ проверить инструмент — постучать по нему, будто по арбузу. Приготовление еды превращается в соревнование на скорость, в котором сковородка, плита и полуфабрикаты выигрывают каждый раз, так как, подобно черепахе Зенона, умеют быть медлительнее, чем растерянный человеческий субстрат. Интересно, возможно ли иронизировать, если ирония больше не является чем-то внешним по отношению к ситуации? Хорошо бы навести какой-никакой порядок в мыслях (пока они имеются) и выбрать самое главное, принимая во внимание, что от аспирина идёт кровь из носа, а других таблеток нет. Что касается методов, то разобраться тут невозможно, поскольку интернет даёт лишь запоздалые рекомендации обрызгивать из пульверизатора мебель крепкими алкогольными напитками, полоскать ноздри мыльным раствором, дышать через проспиртованное полотенце, искупать домашних животных в хлорном отбеливателе и натереться им самому. Каждые тридцать минут на улице бьют часы, это церковь Петра и Павла на Филберт-стрит напоминает комнатным людям, что у них открыты окна (иначе ударов не слышно). Если в голову приходит какая-нибудь мысль, то как мгновенный, уже оформившийся результат, выхваченный из неподконтрольного комбинаторного процесса; побочным продуктом может оказаться объект, моделирующий алгоритм этого комбинаторного мышления — к примеру, древко рыболовного сачка. В этом сачке, если извлекать его из проруби через одинаковые промежутки времени, болтаются всяческие конфигурации замёрзшей воды — можно назвать их дикобразами, из-за ломаных, неповторимо растопыренных ледяных ответвлений, — каждый раз это оригинальная конфигурация, которая существует всего несколько секунд, потом сачок уходит под воду за очередным, непохожим на предшественника, ледяным дикобразом, и так всё повторяется… не бесконечно, зато по кругу.


SATURA LANX

	Каждый вечер одна и та же лампочка (фонарь со стеклом? свет в каком-то доме на холмах?), её видно из моего квадратного окна, я смотрю на неё лёжа и ещё в ранних сумерках жду, что она появится, хотя ни разу не поймал тот момент, когда она загорается; каждый вечер я смотрю на улицу, как только начинает темнеть, и спрашиваю, куда же подевался солдат из книги Роб-Грийе «В лабиринте», — декорации на месте, а героя не видно. Периодически, пока не совсем стемнело, стремительно проносятся какие-то серые комочки — я сначала полагал, что это вечерние птицы, а потом вспомнил сомнамбулический small talk в первое утро своего нынешнего приезда. Сосед сказал: «Long time no see!» — и сразу протянул какую-то коробку мне под нос, будто я должен её обнюхать, к нему в квартиру через окно, как он заявил, накануне попала летучая мышь и около получаса кружила по комнате, потом утомилась и совершила приземление на шкафу, откуда была пересажена соседом в картонную коробку из-под лампочки, подталкиваемая прямоугольной деревяшкой. Дырочек в коробке он не проделал, летучим мышам они якобы не требуются. Чем закончилась эта история — неизвестно, поэтому я лежу и представляю себе соседа, пытающегося, выйдя с коробкой на улицу, приладить летучую мышь к ветке (они могут взлететь только падая). Весьма правдоподобным мне представляется оптимистический исход: он не смог уговорить мышь повиснуть на ветке и позвонил в местную службу дикой фауны, оттуда приехали зоологи с плексигласовыми щитками вокруг головы и взяли на себя попечение над коробкой. Если же в связи с изоляцией зоологический офис перестал выезжать по звонкам (тем более по поводу рукокрылых, которых мировое общественное мнение обвиняет в распространении нового вируса), мышь должна была либо уползти (что означает верную гибель?), либо остаться сидеть в коробке и сквозь отсутствующую прорезь посылать ультразвуковые сигналы бедствия своим компаньонам и компаньонкам по эхолокации, которые серыми комками проносятся сквозь область обзора моего квадратного окна, как сгустки потухшей лавы. Четыре миллиарда летучих мышей, каждая в своей коробке, с прорезями или без, — четыре миллиарда «последних людей». Что любопытно, галлюцинации и сны нередко отличаются гипертрофией логического элемента, тогда как в «остальной жизни» превалирует satura lanx, дикая помесь техногенного варварства, математики, стерильных пейзажей, насекомых, летучих мышей и руинированных фантазмов. Вытирание рук полотенцем, глоток воды из-под крана, щёлканье зубами в начальные минуты сна, зуд от скатывающейся по спине, как муха, солёной капли, глаза открыты и закрыты, потом снова открыты, грудь притянута якорной цепью к набережной, ноги болтаются под Золотыми Воротами, где ветер бормочет в стропах, но если держаться подальше от моста, ничего не слышно. Глядя на лампочку на холме, я почему-то думал о нормированной пустоте — о правилах, располагающихся и просачивающихся повсеместно, как тараканы, чешуйницы, сколопендры, мухоловки, наслаивающихся друг на друга и заметающих горизонтальные поверхности, наподобие пепла от калифорнийских сезонных пожаров, такого деликатного, что впору подумать о замене дорогостоящего рождественского снега на этот вкрадчивый пепел. Там, в темноте, лампочка горит непрерывным светом (в отличие от мерцания близоруких светильников на Золотых Воротах), и страшно даже подумать, какое количество насекомых усматривает в ней последний шанс вылететь из замкнутого места в открытое.


СТАНИСЛАВ СНЫТКО: 

прозаик, редактор издательства «Носорог». Родился в 1989 году в Ленинграде. Публикации в журналах и альманахах «Новое литературное обозрение», «Зеркало», «Русская проза», «©оюз Писателей», «Транслит», на ресурсе «Post(non)fiction» и в других изданиях. Книги прозы «Уничтожение имени» (2014), «Короли ацетона» (2014), «Белая кисть» (2017), «Финские ночи» (2021), «История прозы в описаниях Земли» (готовится в «НЛО»). Финалист премий Андрея Белого (2013, 2015), Аркадия Драгомощенко (2015) и «НОС» (2017). Проза переводилась на английский, словацкий, испанский, латышский и итальянский языки.

***
Случалось ли с тобой
Что мир становился камнем?
Все замирало в его неприступности.
Камень висел на невидимой шее.

Как можно быть внутри камня. 
Любить, дышать, пытаться стать лучше.
Как можно делать движения
Внутри холодной тверди.

Сегодня высокое небо.
Ленивое солнце слегка золотит обнищавшие кроны.
Сегодня мир как осенний цветок
Заледеневший после холодной ночи.

Земля дрожит в ожидании снега.
Деревья остры в своей пустоте.
Слово справедливость лишилось живой плоти.
Стало лишь тенью, оплакивающей себя.

Что люди знают друг о друге?
Не каждый предоставит миру доказательства
Что у мыслей есть крылья.
Что любовь – красная нить над спелой пропастью.

Шум мира сегодня перетекает
Из звонкого колокола в шипящую змею.

Из громкого крика –
На дно леденеющей раковины.

День как белая лента на рваном ветру
Ищет оправдание твердой горечи.

5.11.2021



***
Ты нашел в этом городе
город города город города
песню города?

Где отражаешься белым?
Что во взгляде твоём замирает?

Мир прорастает тем
что колышется рядом.
Подсолнухи вновь солнце целуют.

В пещерах цветки опадают.
В присутствии ветра
перед порывами –
обрывов сонная мгла.

Песня влетает
в ушко взгляда печали.
Золотится роса.

Собираются призраки.
Жёлтый танец перетекающий в красный.
Безмолвная худоба.

Неравнозначная спешка.
Птицы там, где с утра голосят.
Трава притворяется морем.

Там куколка бабочки.
Там сапоги позабытые.
Там вдавленный след в дрожащий асфальт.
На барахолке продается война.

Всерьез небеса.
Шутя обрамления.
Голубые глаза и танец вод голубых.

Немеет услужливость улиц
и дворовые провалы.
Он смотрит, стоит.

Вчера позабудь. 
Вчера развернись.
Вчера раскройся навстречу.

Ты закрываешь глаза.
Небо – поцелуй серебряных лун.

20.02.2022



***
Слепящий узор.
             Искали друг друга и ветер напевал.
Теснота оставляла снаружи под холодом звезд –
           Звезд звезд теснота их тоже небесная.
И самолет пальцем с острыми крыльями. 
                Небо не ждет своих стрекоз цветных.
Деревья вьются корнями к большому сердцу.
      
       Туда бы в чудеса и в блеск огромных глаз.
Так необычно возвращение под сжавшейся луной в набросок сердца.
Так одиноко одиночество застывшим откровением –
          В нем плач и птицы и невозможность.
Камни дней свалившихся.
                  Дней обвалившихся –

В их скрученных провалах
Хрупкие ростки
Целующие свет.
Пускай свет будет свет.
Хоть что-то здесь останется собой.
Когда отчалим мы
Глазницы будут полниться жуками и улитками.
Как брошенные лодки на желтых берегах.
          А мы вдаль улетим приветствовать
                   Прощальный снег и ангелов и ангелов.

февраль 2022



***
Если бы слово пронзительное
пеленало тьму в младенца неумелого.
Там у подножия раны
чей-то голос опять замирает.
Лепестки звеня опадают с юных цветков.
Ах, дрожащая ночь –
болью играет по ребрам присутствия.
Время ловит туманное эхо.
Пускай сон принесет на плечах своих ангела.

13.03.2022



***
Где бы ты.
Где бы я.
Черное солнце
приподнимало веко страшась.

Ночь рассеченная.
Над волосами она.
Беззащитность звездных осколков.
Прозрачная святость детей.
Даль лишь близь.

В суженном мире 
в зрачке слепого охотника
города алеют напрасно.
Крики не умолкают.
Но страшней тишина.

15.03.2022



***
Печальный апрель.
Сверкает ножами.
Его лун не сыскать.
Его дети. 
В скорбных лучах.
В рассеченной половине небес.
Небо вновь обжигает.
Синий лишь черный.
Города потроха алым звенят на ветру.

7.04.2022



***
Ночь жалит 
невозможными звездами –
их холодный испуг 
смотрит пристально в окна –
сквозь битые стекла
сквозь пелену сальных глаз –
на переносицах покоятся знаки
вокруг пауки приготовили яд.

Идут собиратели пуль.
Над ними парят собиратели бабочек.
Голоса поют жалобно "Вечный покой".
На обломках ракет написано "дети".
Май как адская плеть.
На плоской груди одиноких полей
обрубки и усталость неучтенного праха.

Каждый день теперь топчешься 
у порога молитв.
Каждый день зависает как нить 
между прошлым и пульсацией нерва.
Из истока жестокости
идет человек
на его руках смерть
в глазах пульсирует черное небо.

15.05.2022



***

Птицы остаются верными
полету и утренней песне.
Мир мог бы стать понарошку
как на этом нелепом рисунке
лишенном глубины и четкости линий.
Еще немного 
и можно бы было сказать:
– Почти ясны правила,
(вернее их отсутствие).
Еще немного и можно бы было измерить
твердость намерений света
по отношению к белому крику,
к искристым глазам,
к муравьям
разрезающим землю на части 
цепью маленьких тел.
Но,
приглядевшись,
видишь лишь линии,
намеки,
буквы алфавита –
без тела и эха.
Ты осторожно ступаешь.
Ты приходишь домой.
За закрытой дверью.
Ты никогда не поймешь.

21.05.2022



***
Ночь длинная,
тянется к свету упругой бечевкой.
Ты держишь равновесие.
Ты снова ловец слов.
Они почти безнаказанны.
В твоих волосах ветер
шепчет имена –
им суждено повторяться.

Каково это давать имена 
когда ни намека, ни голоса?
Сейчас песок прибывает
на поверхность стекла
как на незваный берег
и ты будто бы признаешься
шороху бумаги.

23.05.2022



***
Так бывает когда мир перевернулся.
Ты так и говоришь:
–  Мир перевернут. И больше не мы.

Улитки скрутились перед желтым прыжком.
В плену былых ароматов
перебегать и подписывать каждый намек, пятно, может быть море.

Оливы почти говорят,
столько лет в одном городе
познавать цвет оперения птиц, силу взгляда
формы блуждающих слов
личинки на листьях.

Пересчитывать чаек полуденных
их меру свободы
(по крикам, по взмахам?)

Придет вечер согбенный
почти что горбатый.
Поцелуи разлетятся по улицам.
Ничего не оставить.

Ты возьмешь карандаш.
Нарисуешь то, чего не было.
Пока ты спала.
Кружились печальные бабочки.

28.05.2022



*
Под покровом заката скитальцы 
и беженцы скорбные -
из страны прямо в сердце
из сердца в звенящий жуками и смыслами
чужой горизонт.
И далее, далее
до новой страны
до нового сердца.

А в твоей тишине
вновь сирень расцветет
привлекая уменьшенных птиц
ты почти остановишь падение.
Избегая блуждающих слов
воробьями всклокоченных мыслей
заиграешь глазами
как с уставшего неба сбежавшими лунами.

И опять караваны бахромой поплывут
обещая дары и колдуя золотыми лучами
забормочет невнятно белеющий город
(словно зверь, словно первый испуг)
разобьется о скалы 
дом песочный с его мудрецами 
и застынут как мумии 
незнакомцы в тени приговора.
Ты найдешь себя где-то
вокруг белизна очертаний.

9.06.2022



ЕВА-КАТЕРИНА МАХОВА: 

Родилась в Беларуси. В детстве с семьей много переезжала. Жила в Украине, в Овруче; после в России, в Пушкине. Вернулась в Минск. Училась режиссуре в Белорусской академии искусств. Создала ряд авторских документальных фильмов. Обучалась в Белорусском коллегиуме на отделении “философия и литература” (2018 г.), мастер – философ Валентин Акудович. Пишет стихи. С 2019-ого года живет в Иерусалиме. Стихи публиковались в журнале “Двоеточие נקודתיים ”, на платформе wir.by, в альманахе “Артикуляция”, на сайте “Полутона”, в арт-дайджесте “Солонеба”.