***
Я не гадал, что в сердце столько стона
И горькой муки может находиться,
Что столько слез в душе моей родится,
Что видом стану мертвецу подобен.
Я не могу покоем насладиться,
Ведь встретил я Амора и мадонну.
Он мне сказал: «Не сыщешь оборону,
И с нею ты тягаться неспособен».
Моя бежала доблесть с поля боя,
И пред мадонны взором
Одно мое осталось сердце, кое
Глаза ее сразили, словно жало.
Разгромлено Амором,
Моих трех духов воинство бежало.

Та донна красотою обладает
Безмерной: до того она прелестна,
Что ей в уме и чувствах будет тесно
И мыслью не объять ее людскою.
И благородство столь ее чудесно,
Что, думая о ней, душа страдает,
Трепещет, словно тело покидает —
Вот у нее могущество какое.
Так сильно ранил взор меня прекрасный,
Что скажет всякий, глядя
На боль мою такую: «Вот несчастный!
Смотрите, как мертвец он охладелый
Стал, сожаленья ради».
А ей о том как будто нет и дела.

Когда о донне волю возымею
Сказать я нежным людям славословье,
Я чувствую, что нет во мне здоровья,
И я изречь уже не смею это,
Ведь знает бог, что наречен Любовью,
Ее красу — и потому немею,
И перенесть мученье не умею.
Со вздохом рек Амор: «Надежды нету,
Как острою стрелою, поразила
Улыбкою чудесной
Сердца: твое, да и мое пронзила.
Ты знаешь — я сказал при первой встрече,
И вот, тебе известно,
Что уж твоя погибель недалече».

Канцона, по подобью книг Амора
Тебя, когда мне встретилась мадонна,
Я создал, и прошу тебя, канцона,
С доверием: иди к ней, чтоб внимала
Она тебе; души моей влюбленной
Введи три духа к ней смиренно — скоро
Бегут они, разбиты силой взора,
Не могут пребывать они ни мало
Внутри, и вот, одни, в тоске безмерной,
Скитаются наруже.
К ней приведи ты их тропою верной
И так скажи ей, преклонив колени:
«Пред вами образ мужа,
Который смерть свою обрел в смятеньи».

* * *
Мудрость мужей и красота девичья,
И рыцарей блестящих кавалькада,
Признания любви и песня птичья,
И в море уходящая армада,

И безмятежное зари величье,
И тихий белый вечер снегопада,
Реки и луговых цветов обличье,
Златые и лазурные наряды:

Красу их не сравнить с моею донной,
С ее душою, нежной и прелестной.
Низко пред ней любое благородство.

А ум ее — высокий и бездонный,
Столь выше всех он, словно свод небесный.
К природному добро стремится сходству.

МАЛЕНЬКАЯ БАЛЛАТА

Зане, баллата, я не чаю боле
В Тоскану воротиться,
Мчи, легкая, как птица!
С моею встреться донной,
Ведь благородство оной —
Тебе и честь, и слава.

Неси ей весть о вздохах, что печали
Полны, тревоги, страха и утраты,
Но бойся, чтоб тебя не повстречали
Возвышенной природы супостаты:
Ведь, на беду мою, наверняка ты
Им будешь непонятна,
И понята превратно.
Их брань — мои рыданья,
И новые страданья,
И до смерти растрава.

Баллата, чуешь ты, как жизнь уходит,
Сжимает хватку лютая кончина,
И сердце, сильно бьющееся, сводит
То, что порывов всех моих причина.
Такая нестерпимая кручина!
Душа покинет тело —
В тосканские пределы
Ее возьми ты, коли
Сию исполнить волю
Мою тебе по нраву.

Тебя молю я дружбой — эту душу,
Которая испугана до дрожи,
Взять, милости завета не наруша,
К той госпоже, что мне всего дороже,
И так реки ей, воздыханья множа:
«О донна, всех вы краше!
Сия — служанка ваша,
И с вами остается,
А тот, с кем расстается,
Служил Амору браво».

Ты, голос мой, и слабый, и смятенный,
Из сердца, чьи рыданья все сильнее,
С баллатой и душой предстань пред донной,
Скажи, что дух мой гибнет, пламенея.
Найдете благосклонность вы пред нею.
Душа, пребудь с ней вечно,
Ту почитай сердечно,
Чей разум — наслажденье,
И нежно обхожденье,
И доблесть величава.



ПЕРЕВОД С ИТАЛЬЯНСКОГО: ШЛОМО КРОЛ

СКАЧАТЬ “ТОЧКУ, ТОЧКУ, ЗАПЯТУЮ” №6

СКАЧАТЬ “ТОЧКУ, ТОЧКУ, ЗАПЯТУЮ” №5

СКАЧАТЬ “ТОЧКУ, ТОЧКУ, ЗАПЯТУЮ” №4

СКАЧАТЬ “ТОЧКУ, ТОЧКУ, ЗАПЯТУЮ” №3

СКАЧАТЬ “ТОЧКУ, ТОЧКУ, ЗАПЯТУЮ” №2

СКАЧАТЬ «ТОЧКУ, ТОЧКУ, ЗАПЯТУЮ» №1

Моллюск влачит
свой дом-могилу,
и утроба матери –
ракушка гроба.

Подол платья –
долина члена.
Поднять платье –
ворота чрева.

Стихотворенье ручной работы –
не то стихотворенье, что говорят
люди, а то, что возносит в хаос
моя большая вилка

из «было», из «есть», из «будет».
То, что поднимается из нутра.
В конце концов, уж нет.

И то, что избегает вилки и видно
изо дня в день. Например,
выбросили

сгоревшую алюминиевую кастрюлю.
Дома сказали:
Не хотим ее видеть.
И впрямь, бедняга,

что стояла со мной. Что выстояла со мной кипяченье
и очищенье, огонь и воду,
булькающую на газу.

На его индифферентном глазу.
На глазу дурном и зеленом.
А чтобы кофе был горячим,
Газ, стоит забыть его погасить.

Случилось, что пошел я во двор «Адассы»
в Тель-Авиве получить результаты анализа.
Двор, полный забинтованных больных. И встретил
Двору Стави. Спросил: «Вместо поездки к морю?»
Ответила мне: «И это море».

Случилось, что Макс Брод зашел
к Францу Кафке и застал его пишущим.
Спрсил его: «Что ты пишешь, Франц?»
Ответил: «Я пока что пишу».

Случилось, что землячку из Краснистава увидел я во Нве-Шаанане
в Тель-Авиве. «Я весь вовне». – «Вернись домой и жив будешь!»- воскликнула.
И эту женщину я
ввел в стихотворенье ручной работы, потому что
это стихотворенье ручной работы не имеет конца.

ВЛАДЫКА ПОКОЯ

Я не за тем пришел, чтоб рассказывать тыщу ночей
о свете и солнце сквозь ставниночи.
Я был на месте и ко мне пришел свет
сквозь светсолнца ночи.

Своими глазами я видел звездную сыпь,
пожирающую звезду. Сверхъестественное,
что-то извне,
раздувало ее шелушащееся свеченье.

Владыко покоя
с конца мирозданья.
Что ж это – утро
или «глатт» утро.

Владыко покоя, возьму я свой посох.
Что ж это – утро
или олух утра.

Владыко покоя, свой посох возьму я.
Я только взял,
не знал покоя,

закружился, извертелся
посох на брюхе
своем деревянном.

Это было – поруганье
покоя.
Он знал, что такое
покой.

Владыко покоя
из мрака,
что ж это – посох ночи
или шмосох ночи.

Владыко покоя из ночи,
что ж это – ночь
или дрек ночи.

Владыко покоя
из седалища ночи,
что ж это – жэ ночи
или хер ночи.

Владыко покоя
из хвоста ночи,
что ж это – тухэс ночи
или хер, хер.

Владыко покоя
из паники,
что ж я – биться перестану
или я тебя достану.

Владыко покоя,
голубчик, прибежище.
Воссмердевший ночи
или штинкер, вонючка ночи.

Владыко покоя, голубчик,
владыко покоя из убежища ночи,
я простерт пред тобою, милосердия
дураку ночи, он дрек ночи, грязь ночи.

Владыко покоя,
обосрусь
да подотрусь,
да почищусь,
да поброюсь,
да помоюсь, да и пойду с тобою.

ДА БУДЕТ В КАЙФ

— Я сержусь на тебя и люблю тебя.
— Я сержусь на тебя и хвалю тебя.
— Почему ты сердишься на меня?
— Ты сказал.

— Я сказал, чтобы быть причастным,
не быть фраером и чевихой не быть.
Да будет тебе в кайф природа,
сотворившая тебя.

я оставил страну. я оставил язык. я оставил народ.
я оставил город. я оставил перельмутеров евреев.
оставил их язык.
я оставил отца, я оставил мать, я оставил братьев и сестру.
пошел я в землю страны израиля тель-авивскую и взял язык
еврейский тель-авиврейский.

Сам уход – это точка.
Уход не вернуть.
После ухода всегда следует почто
меня оставил. И нет конца словам.
Они возвращаются ко мне словно росы пчел,
сверкают словно капли ос на восходе над простором реки.
Разве я взял чью-то землю?
И кто вернет мне землю Краснистава?

ИЗ ИНТЕРВЬЮ

Илит ЙЕШУРУН: Как ты приходишь к стихотворению?
Авот ЙЕШУРУН: Я никогда не прихожу к стихотворению. К шумам и содроганиям я прихожу, к расцарапанным и разбитым словам. Пока приближается кость (существительное) к кости (существительному), разлом к разлому, и слова составляют фразы, а фразы — стихотворе¬ние. Я не знаю, как взять чернила и ручку и написать стихотворение.
Я думаю, что иногда человек покинут самим собой, лишен уверенности в себе, связей с окружающим миром, и он жаждет соединиться с собой. Я не сказал уединиться — соединиться с собой. Когда он воссоединен, он сразу же достигает первичного пейзажа своей жизни — детства. И источник этой жизни связан с чем-то возвышенным, исчезнувшим. Ребенок в нужде. У ребенка нет надежды. Ребенок — это горькие слезы. Исходя из этого, ты начинаешь говорить об этом сло¬вами. Ты начинаешь писать строчки. Ясно, что потом все переменишь или напишешь другие строчки, но то что есть в одной строке — есть в стихотворении. Стихотворение уже содержится в первой строке, в ее сущности. В одном слове первой строки уже есть все волшебство, тот радий, облучающий все стихотворение. И от этой моторности, и от этих ускорителей приходишь к разным оборотам, будто бы не связан¬ным, но всякое слово — стихотворение, может быть, в иной форме, может большей, может меньшей, но большей ли, меньшей ли — не разберешь, прежде чем не минут годы. До сего момента я не уверен, была ли формулировка, выбранная для определенного стихотворения, наиболее правильной. Стихотворение пошло согласно своей динамике, пока все строфы не осуществили постройку, какую ни на есть.
Человек постоянно пишет стихотворение. Середина стихотворения — также и начало. Ты пишешь. Что ты пишешь, ты пишешь. У тебя ничего нет. Ткани нет. Ты начинаешь делать себе костюм. Ты не зна¬ешь, из чего начнешь шить. Ты должен снять мерку. Портной, какую мерку снимает с тебя? Меру строки, длину строки. Пока ты доберешь¬ся до строки. Ты пишешь строку. Строка — это уже стихотворение. В общем-то, человек не пишет длинное стихотворение. Он пишет одну строку. Эта одна строка приводит его к борьбе с удручающим, покуда не успокоится, пока не излечится от него на мгновение и не прекратит писать, но не закончит. Никто не закончил. Ни Шекспир, ни Гете, ни Альтерман, ни Бялик. Он пишет и пишет, и шьет костюм по этой строке. Вторая строка пишется по первой. Та же мера. И все, что про¬исходит с тобой на протяжении жизни между написанием первой и второй строки, все, что случается с тобой в твоей жизни и в мире, если ты чувствуешь мир и ответствен за него, входит и мешает тебе, и запутывает тебя, и тяготит тебя, и угнетает тебя, входит в поиски вто¬рой строки. После второй строки ты должен заполнить еще две строч¬ки, если минимум ты хочешь сделать строфу, а четыре строки — это строфа стихотворения. Если у тебя есть четыре строки — у тебя есть строение. Вторая строка ищет третью. С этого момента та жизнь, что вошла в твою жизнь, жизнь стихотворения, подвержена влиянию твоей личной жизни, все, что случится с тобой, присоединяется к поискам третьей строки, оттого так отличается первая строка от третьей. Три мира, но не разные. Они — один мир одного человека. Ты не пишешь стихотворение ради стихотворения. Есть только одна строка, и после большое сражение за вторую строчку, и как сделать третью, и как сде¬лать четвертую. Почему бы тебе не сделать шесть строк в строфе? По¬тому что тебе кажется, что это минимум. Потом ты борешься, чтобы достичь другой звезды — написать следующие четыре строки. Это сов¬сем другая звезда, но принадлежащая той же галактике. Ты обязан сделать вторую строфу, которая будет соотноситься с первой, ты отве¬чаешь за организацию. За строение. У него есть крыша, четыре стены, пол, в нем есть жизнь. Есть человек внутри или нет, но в закрытой комнате есть жизнь. Живет там человек или не живет, но если он зайдет в эту комнату, в эти четыре стены, то найдет там жизнь. Поче¬му? Не знаю почему. Нет никакой надписи — кто здесь живет. Комната — это жизнь. Есть мыши или нет мышей. Есть мухи или нет мух. Комната с четырьмя стенами — это жизнь. Это стихотворение. Это пример того, что я хотел тебе сказать. Что создание стихотворения — это образ жизни человека. То, что происходит в жизни человека — это его стихотворение.
И.Й: Предположим на мгновение, что стихотворение «о чем-то» что оно «на тему»; эта тема заложена в нем изначально?
А.Й: По-моему, нет настоящего стихотворения на тему. Стихотворе¬ние — это тело, окутанное душой, тема, окутанная стихотворением. Стихотворение растворяет необходимость в теме. Это происходит так: после того, как ты пишешь стихотворение, ты видишь, что оно получи¬ло свою пищу с другой стороны, о которой ты не подозревал. То, что ты приготовил ему поесть — не потребовалось. Оно съело свою пищу не из-за того, что чуралось того, что ты для него приготовил, просто у него не было потребности. Так ты спрашиваешь: «Нет ли темы в твоих стихах?» Есть темы, но само стихотворение определяет их согласно ли¬нии его жизни. Тема не рождается на мгновение, но не рождается и на долгое время, она тема на какое-то время, и в течение времени стихо¬творение поглощает потребность в теме, и тема сжигает себя сама. Стихотворение говорит: Луз мир, оставь меня, я уж позабочусь о теме, и все будет в порядке, если я буду здесь — в теме не будет нужды, если же будет нужда в теме — меня здесь не будет.
Мне остается только беспокойство и необходимость быть самим собой. Тогда я нахожу себя.
И.Й: Случается ли, что стихотворение приводит тебя к написанию того, что сначала не намеревался писать, и отторгает то, что думал сказать?
А.Й: Я не собираюсь писать то, что намеревался. Я собирался писать то, что нащупывают во сне.
И.Й: Состояние души, обнажившееся в стихотворении, таково, каким ты знал его, когда приступал к писанию?
А.Й: Я нахожусь в состоянии постоянной горячки, перманентного жара. Не изменяюсь. Есть многое, что приносит человеку жизненные услады: для меня они существуют, но отбрасываются, забываются, когда пробуждается вопрос о моей сущности, о моем человеческом положении. И все, что я тебе отвечаю, все, о чем я спрашиваю, коррек¬тируется моим внутренним состоянием. Я готов рыдать всякую мину¬ту, как шлюха, всегда говорящая «да». Таков я. О чем? О том, что случилось со мной, что плачет во мне. О том, что не ответил ни на одну просьбу и мольбу дорогих мне людей, которых не забуду, а они пошли на смерть, и кто знает, о чем думали в мгновение смерти, когда даже мгновение свободной от всего смерти я не дал им прожить сво¬бодно. Все это наполняет мою жизнь. Все это я. Вопрос не в том, что человек иногда грустит, да это и не вопрос грусти. Это постоянный жар. Не с кем говорить, кроме того, которому нечего тебе дать, потому что у него ничего нет. Я не мучаюсь этим, я знаю, что таково мое положение. С определенного момента это началось. Тонко, потом более ясно, утолщаясь и утолщаясь, захватывает все большие территории, пока не переполняет меня. Все пространство залито тем самым «что». Я не грустный человек, у меня есть все, но я не частный человек. Человек желаний, который должен их выполнять. Я — «что», а не «кто».
Стихотворение привыкло быть стихотворением. Привыкло к своему хорошему удобному положению, и не удобному, и не хорошему, трагическому иногда — быть стихотворением. Но привычка быть сти¬хотворением сама по себе против стихотворения: это антистихотворе¬ние. Потому что стихотворение приносит новое, что не было известно и прочувствовано человеком. И не появляется, чтобы выразить извест¬ное состояние — любовь, верность, смерть. Стихотворение, не знаю чье, не знаю, где живет мой ангел, где живет «что», где живет «кто». О чем говорит чистая лирика? О состоянии. О чем состояние? Стихотворе¬ние должно принести с собой себя само и состояние себя самого. И состояние, приведшее к нему, к стихотворению. Кто оно — состояние, приведшее к стихотворению? Стихотворение привыкло, что состояние это называется любовь, тоска, преданность, это привыкание, эта привычка умертвила стихотворение. Мои стихи не такие. Ни одно стихотворение не свободно от того, чтобы быть «о».
О чем и о ком. Каждое стихотворение должно быть о чем-то, и кто может понять, что поэзия ни о чем. И если «что», то что это «что». И если «кто», то кто это «кто». Что значит состояние души. Человек, вставший утром, начинает быть состоянием души. То, что я не пости¬гаю ничего другого, сокрушает меня. Я под этой подошвой. Однажды наступила подошва и уже убрана не будет. И не придет избавление. Избавление — это поругание. Так как оно не может прийти — невозможно избавление. Чем больше беда, тем больше я люблю мир. Чем больше измена, тем больше я люблю. Без меня нет этой подметки, есть просто подметка. А стихотворение? Нет стихотворения. То, что написано — это не стихотворение. Может быть, Сапфо с Лесбоса еще не знала, что такое стихотворение.
И.И: Как бы ты охарактеризовал систему своих отношений со словами во время писания?
А.И: Если есть несколько слов, которым суждено, что я влюблюсь в них, то они не знают, что значит спать спокойно, есть спокойно, они не раздеваются, они всегда одеты, спят в одежде, они никогда не уверены, что их не переведут за ночь с кровати на кровать, может, лягут спать в одном месте, а закончат ночь — в другом. Ни одно не знает, где его постель. Отчего? Оттого, что человеческий мозг искрив¬лен, не только это — мозг поэта искривлен семикратно. Он ищет себя в словах, и слово, которое он любит, он не покидает. Когда он отправ¬ляется на поиски, он берет это слово с собой, «может, посидишь тут, может, тут тебе будет удобнее, может, тут у тебя будет сосед получше», перемещает, перемещает.
И.И: Как бы ты охарактеризовал свой иврит?
А.Й: Мой иврит — это человек, не язык. А если язык, так есть у меня очень много счетов, долгов и обязательств. Я должен ивриту очень много денег, которые не возвратил. Мой иврит — это человек. […] Мой иврит — это человек, живущий здесь, в Израиле, в это время, так, как он обязан жить, потому что «проживает» эту обязанность. Это не иврит, это идиш, это польский, это и иврит, все, что я собрал по дороге. Элемента идиша мне очень недостает. Дыра в душе, оттого, что я не пишу на идиш, оттого, что нет у меня идиш. Она заполняется всякими обломками, способами выражения, точками, значками, чтобы успокоить это обвинение в недостаточности выражения. Может быть, это не иврит, может быть, это человек, живущий здесь и идущий по улице. Я думаю, что мой иврит в полном порядке, он не трагичен, он — язык. Он выражает себя. Он не заигрывает с понятностью. Но неважно. Он может появляться в обществе. Он одет, и ему есть, что сказать.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

* * *
в начале августа
завидую всему июлю.
соблазн доступный —
дослать лишь в патронник пулю.

затвор чирикнет
воробьем сирийским.
под языком, конечно,
нет ириски.

но пасть наполнится
слюною сладкой.
мрак повиснет
над нашей палаткой.

луна безобразную
рожу скорчит.
и упадет за бугор.
там трактат «О порче»

будут долбать по строчке
забытые поселенцы.
пот с ума вытирая
ни тряпочкой, ни полотенцем.

бородищей дикорастущей
с корнями в ручьях Хермона.
(ни хера не поймут,
как и требует буква Закона.)

а свинья, кабан, сиречь,
захрюкает на границе.
ощущая шашлык,
голубые засветятся лица.

андрогенов из штаба ООН
за соседним оврагом.
и звезда упадет.
или выпадет медная фляга.

из на лифчик пародии
глупой моей портупеи.
пронесется в пыли,
на изгибе пути свирепея,

экспонатный скелетик
патрульного джипа.
оставляя на память
лишь харю недобрую типа,

что приклеен на час
к пулемету жевачкой.
указательный палец
поманит собачку.

та послушно вильнет
жестким черным обрубком.
и коротким огнем
уравняет волшебная трубка

все дни лета, патруль с дорогой
овраг с ООНом,
сирийца с птичкой, луну с жевачкой,
свинью с Хермоном.

* * *
После коктейля кошмарного,
в коем треть бренди, две трети пиво,
Абу Ясир, коллега мой, ожил.
Он расцветает как слива,
Санта-Роза, царица сортов.
Перламутровым майским мерцаньем
озаряются скулы его, украшая
ночную долину. Инь-яни
проступают в блудливых зрачках
и резвятся по кругу.
Черный живчик за белым
никак не угонится. Другу
Абу Ясиру явно не нравится
этот процесс оживленья.
Он за рацию держится,
чтоб не упасть на колени.
Арахмудин ва масмуах —
подобное что-то такое
он в коробочку черную,
смерти подобную, ноет,
проклиная жену, государство,
Баптиста Ивана,
серых змей, город Наблус
и букву Корана.
Он восходит на черные пики
такие Парнаса,
что уже не достанут его
ангелята с мечами Хамаса.
Абу Ясиру там хорошо
и спускаться не будет он к прозе.
Полный грусти и мудрости взгляд
посылает в кусты, где бульдозер
свой причал меж побегов каперсника
три, может больше, недели
оставлять не желает.
И пыльное это изделье
есть не просто объект сторожения,
слабый источник дохода,
но воронка, в которую
смерть и любовь, и свободу
затянуло навек —
до конца бесконечного лета.
Вот и нет Абу Ясира больше
однодневного в мае поэта.
Впрочем, что нам рыдать,
мы сидим на своей половине
и гадаем весь день,
из чего в предрассветной долине
образуется пар, покрывающий
склоны туманом.
И с ума мы не можем сойти,
потому что, наверное, рано.

* * *
Кишащая змеями
духами
богатырями
пророками
комарами
анисом
каперсником
ланями
осами пылью великанами и прочая
долина еще и солнце в себя всосала.
Бригадир по имени Шуки Дуду Шмулик
Нури Рами и прочая уже запустил чесало
по локоть в пруды лиловые братьев Левис.
Так ловись и ловись, лосось, идя на нерест.
Благословенно будь застывшее выраженье
параксизма ловитвы над золотым украшеньем
в виде толстой лапы пятипалой.
Вот висела твоя звезда и упала.
Волосатый сумрак закрыл долину —
то ли грудь праотца, то ли на морде щетина.
Бригада с лиан спустилась, залопотала.
Вот висела твоя звезда и упала.
И не ты, и не ты загадал желанье;
так и сиди в долине своей, где духи да лани,
да каперсник, да пара дурных пророков.
Вот сиди и смотри на звезду на цветную Морокко,
Курдистана, России, Алжира, семьи народов.
Не тебе весь бетон этот, сваи… Таких уродов
золотой не отметят лапой, не примут в стаю.
Без тебя, дорогой, лишь долина твоя пустая.
Так сиди и гляди, или этого тоже мало?
Вот висела твоя звезда и туда же упала.

* * *
                                                Брагинскому-Белкиной

Руки дрожат (впрочем, и мы — не в Мацесте).
Раздражает и то, что луна не стоит на месте.
А значит, и время проходит, и кофе стынет,
Уголь мутнеет, и рядом уже пустыня,
Та, в которой наш склеп, пантеон фамильный —
На ступенях обкуренный сторож. И червь наргильный
От губы простуженной тянется к медной вазе,
Как само совершенство причинно-следственной связи.
…Как погано и то, что нельзя задержать дыханье
До утра, до кофейных разводов в стакане,
По которым предсказано все: и тюрьма, и дорога,
И любовь, и война, и жена, и тревога —
В общем, братская, дружная, в целом, могила
В той пустыне, где папа — финджан и мама — наргила.

ALBO DIES NOTANDA LAPILLO*
(*День, отмеченный белым камнем)

ИЗ АЛЬБОМА ЛЮБОВНОГО,
найденного на одном из перекрестков в Вади-Ара

Альбом сей лежал на белом камне, само собой.

ПОСВЯЩЕНИЕ

В одна тысяча лохматом приснилось: зуб, что под глазом,
Раскрошился и выпал. То есть, выплюнут был. Маразм,
Бред, конечно, но на бессонье и эта лажа
Сном покажется цельным, вещим даже.
Fatum плюс ежедневное ковыряние, копание,
Самобурение, как в носу. Знать заранее,
Натощак, небось, наглотался бы таблеток,
Добился бы равновесия нервных клеток
С бессовестной раскарякой Умм-Аль-Фахм
(Которую не сковырнуть ни мором, ни трахом),
Прежде чем выплюнуть в снег (2 грамма)
Свой подглазный иерусалимский мрамор.
О, родная! Не слишком ли это сладко
Любить тебя в ожидании крушенья порядка,
В рамках расписания ежедневной смерти,
В хвостах павлиньих from shop Либерти;
Оные тоже приметы чего-то плохого —
То ли троянских будней, то ли синдрома Йова,
То ли очередной измены с Умм-Аль-Фахм
(Которую, помнишь? не взять ни мором, ни трахом);
Ах, валяется она, грязная, за лощиной Ара;
Дура шомронска до хрен карельский — ну чем не пара!
Но тебе, родная, одной только в этой неровной
Ситуации посвящаю нижележащий альбом любовный.

CANIS A NON CANENDO*
(*Собака не от слова «петь»)

Вой, собака забугорная, вой, певунья.
Но не светит, не будет тебе полнолунья.
Тем, что есть (а что есть — оно и свято)
Обойдешься — ущербным, косым, рогатым.
Все равно ведь не будешь страдать и каяться.
А кожа его — шелковистей, чем у китайца.
Даже, если он тебя, как водится, и обманет
(Прячет и фигу, и нож в кармане),
Все равно сохранится гаремная скука,
«…A non canendo» да имя сука,
Да звезда двойная в хвосте Большой urs’ы,
И бедные, несчастные природные ресурсы.
Холмами, как сиськами сексопильными, сжаты,
Они, бесплодные, ни в чем не виноваты.
Хотя бы в том, что уже никогда не быть полнолунью,
Как и в том, что собака не есть певунья.

* * *
Девятнадцатого ма*** тысяча девятьсот девяносто шестого го***
Была разыграна очередная дженинско-всемирная партия го.
Итого: полное двусторонее поражение,
Ибо белый камень попал в окружение,
В чадры объятие с четырех сторон.
И остался холоден, чем и нанес урон
Противнику, в ласке обделенному, хилому.
Что же день уготовит камню белому,
Телу милому, парню надгробному, душе его?
По предварительным подсчетам — ***во.

Вот и в наших обителях проповедников,
Занюханных пророками заповедниках,
Анемоны рвать запрещается,
Они, анемичные, законом охраняются,
Ибо тонких лепестков от стебля отчленение
Суть извращение, подобное малолетних растлению.
Но, увы, девятнадцатого ма***
По бедру холма сходящие сошли с ума
И башмаком, уже не пыльным, а просто грязным,
Растоптали цветочки, тычинки-пестики разны…
Разбросали по склону пустые гильзы,
Заглянули в пещеру — оттуда вылезли
С идиотским выражением счастья и трупом,
И опять — по лиловым, по алым. Тупо
Труп созерцает надругательство над природой,
Молчит и разлагается под влиянием моды
Дурной. Так проиграна партия в го
Девятнадцатого ма*** тысяча девятьсот девяносто шестого го***.
В этом безобразии мы узрели симптомы древней
Болезни любезной, секретной; говорят, сам Ли Бо
Проиграл ее. Название впишешь сама: ***.

* * *
Не черкешенки, но не менее восточной
полированной штучки губы не вкусные, верно,
все равно, что жевать лист оливковый жесткий.
И вообще, на них не обсохла «матерна».

Так что не рассказывай про разных про серн и газелей,
а глаз можешь закатывать томно, если тебе так угодно, —
просто так и останется. Что же касается «лебяжей шеи»,
можешь вспомнить, чем завершаются лапки околоводных.

А впрочем, иди, и служи и блядуй, подпоручик,
офицер белой гвардии с голубой прожилкой.
Поверь, и тебя подцепит какая-то дура,
Если не пуля, то макинтошных курсов заочных училка.

Не отвлекай меня от мыслей, сопряженных с либидо,
с латинской грамматикой, в которой больше телом,
чем в твоих симито-хамитских антилопах и павах,
прорисован стан походный и ум ушедший
в день, отмеченный камнем белым.