женщина на фотографии еще совсем молодая
хорошенькая хоть и кажется немного уставшей
держит в руке огромного мотылька который лицо закрывает
как бы китайским веером

я хотела бы чтобы она рассказала
откуда берутся насекомые такого размера
но не знаю даже есть ли у нее рот

вся она только черная и белая
с ногами раскинутыми на кухонном полу
холодеющая если она так долго ждет обездвиженная светом
почему не надела туфли для фото?

на рассвете мне снится мать
божья босая и опечаленная
говорит что бог разыграл ее
поэтому она возвращается

ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО: ИЯ КИВА

***
                Алене Дорогавцевой

воды жизни несут
чайку быструю
к темной горе
в стикс впадая

ты лежишь
в коммуникационной трубе
как запятая больная
ненужностью паузы
избыточностью продолжения

цепляешь на пуговицы мечты
линии черно-белой фотографии
в которой свет сходит на нет

станция кольцевая
запирает тебя в зрачок
щелкающих аппаратов
и выпускает колечками дыма

дамочкой холщевой
затянутой в узел саморазрушения

и сыплются позвонки
сдачей с крупной купюры
и бьется феникс-птица
смертью жизнь поправ

об пол
об подполье

ФОТОСНИМОК

Таврида. Март. Закатный парфенон:
кинотеатр – окошко, пять колонн —
скорей отгадывай! Неправильно: «Орбита».
Подростки курят. Хриплый хохолок
оглянется – и попадет в силок.
Тверда земля и, как губа, разбита.

Помедлив, как под вечер из кино
выходят, удивляясь: не темно –
так взглянешь осторожно: угол зданья,
лучится лужа – льдинки и вода.
Ведь ты же не вернешься никогда –
пустое это состраданье.

Не времена, а года времена.
И вывески горят, как письмена,
и не меняются.
Подуло с юга, тает.
Как тихо в улицах! Заборы и грачи.
И жизнь смеркается и медлит и горчит.
Нет, нет, не март, а море наступает.

1985, 2018

DOUBLE EXPOSURE

Пора вернуться к самому началу,
как в хорошо заверченном романе.
Пора вернуться к самому началу,
войти и встать надолго в хвост вагона,
и, сумку привалив к опасной двери,
покачиваясь, долго нависать
над Схемой Линий Метрополитена.

Мне нравятся названья этих станций:
вот Семьдесят седьмая улица, а вот
уже Сорок вторая, боже мой! —
как хороши неназванные вещи! —
так пальцы пробегут по позвонкам,
так дождь бежит себе, не называя,
смывая ложной схожести пыльцу.

В местах, где рифмы долго не живут —
как хороши, как свежи повторенья.
И если померещится значенье
иль, Боже упаси, какой-то тайный смысл —
смахни его, как рифму. Повторяясь,
скажу тебе опять: в повторах этих,
бессмысленных подобьях, возвращеньях

— нет ничего. Один лишь теплый свет
бесценного сквозного бормотанья.

Как эта осень пасмурна! Как нас
тревожат эти надписи на сваях!
Кошмарное бывает величаво,
особенно — когда глядишь с моста,
и вывеска багровая отеля
похожа на плакат «ЗА КОММУНИЗМ».
Я не увижу, как его снимают.

И я тебе еще скажу, схватясь
за поручень серебряный в десятках
блестящих отпечатков, близоруко
склонясь над вечной схемою метро
(как будто это карта звезд), скажу: зевака
не помнит, не накопит ничего,

ни странствие, ни новое влеченье…
как капли — ласточке, как пальцы — позвонкам
— смотри сюда скорей — смешно, щекотно…
И я тебе еще скажу: никто,
похоже, что никто
на нас не смотрит сверху.

Октябрь 1992, 2018
Нью-Йорк

***
Из ленинградской пленной пневмы
там, где канала поворот,
фотограф маленький и пьяный
на шайку лейку наведет.

И выйдут к плёнке полубоги,
в асфальт копытцами стуча,
и свет в роскошном каталоге
не потеряет ни луча.

Проедет воздух, неогулен,
и глянет каждому вослед,
и тросточкой взмахнет Кривулин,
и все исчезнет. Щелк – и нет.

* * *
– это моя фотография, –
говоришь ты.
– и моя, – согласно киваю я.
весенним утром я попросила тебя остановиться возле дерева
и сделала снимок.
– это я, – сказал ты, всегда критичный к своим моим изображениям.
– а мои стихи о тебе – твои?
ты улыбнулся:
– нет. но они близки мне.

на белёной стене
Его икона.
в Библии
Он.
в молитвослове
Ты.
Он узнает Себя везде.
Кто автор? Кто натура?

я напишу такие стихи, о которых ты скажешь:
– это я. это мои стихи.
– и мои, – скажу я.

ты зеркало, в которое смотрится мой слух.

ФОТОПИСЬМО

когда Бог создавал Ирландию
он залюбовался
и несколько сочных и андеграундных красок жизни
упало на Германию

Бог спохватился
пытаясь стереть их пальцами
но только размазал
обозначив землю Баден-Вюртемберг

когда Бог создавал мои глаза
он вспоминал
своё восхищение Ирландией
и думал на гэльском языке

мой фотоаппарат – это Бог
в ту секунду
когда он переводит глаза
с Ирландии на рождающуюся Баден-Вюртемберг

в Его зелёных радужках звучат будущие хиты U2

* * *
Сначала у меня в компьютере пропали твои фотографии.

Я их безуспешно искала
и решила скачать новые с твоей странички в Интернете,
но ты её удалил.

Я набрала твой номер,
но абонент был недоступен.

Отправила электронное письмо – оно вернулось.

Я надела твоё любимое платье и поехала к тебе домой.
Здесь, за витой лестницей, в нише твой подъезд.
Я сошла со ступенек, свернула и упёрлась в конец дома.

Только твоё дыхание на губах.
Только удар под дых.

ИЗ БОЛГАРСКОГО ЦИКЛА «ВРЕМЯ СОБИРАТЬ СМОКВЫ»

* * *
На калитке
почти каждого болгарского двора –
поминальные фотографии умерших.

Поэтому и старые улицы
здесь не разрушают.

***
позволь мне говорить за другого,
как говорит тень за человека,
когда никто к нему не приходит,
когда его лицо на фотографиях
перестаёт опознаваться фейсбуком.

позволь мне с языка моего неоконченного детства
перевести на язык твоей
придуманной взрослости
эту похожую на беличий хвост
еловую ветку, этот серый песок,
пахнущий гарью и пылью.

позволь мне перестать быть собою,
стать аппликацией на белом листе тебя:

красный кривой цветочек, вырезанный
маникюрными ножницами,
жёлтый кружок в верхнем правом углу.

***
среди фотографий бесконечных облаков
фотография: мальчик и девочка,
Никита, 7 лет, Оля, 4 года.
Никита держит в правой руке желтую палку
с облезшей деревянной лошадиной головой,
Оля, насупив губки, указывает вправо, на следующий снимок:
сухая сломанная трава,
железная дорога, уходящая в закат.

твой значок онлайн появляется и исчезает,
ответа нет и не воспоследует.

Никита и Оля –
на страже твоего безмолвия.

*
окунись в ручей как оставляют в глине свой отпечаток
вода прошумит в ушах поиграет прядями ледяной рукой
перехватит дыхание как охотник пущенную стрелу
выберет лучшее отражение
подберёт течением и бережно понесёт
наберись терпения
                весной
камыш зашедший босиком по самую мякоть в воду
извлечёт труху своих мёртвых родственников
развеет по ветру
поток подхватит останки
и добавит свежей соломы к твоей причёске
                летом
дети прыгающие в ручей с тарзанки
раздробят тебя по поверхности
солнце будет бликовать в пустых промежутках
но отражение вновь срастётся и потечёт
и о детях вышедших из твоей воды
будут говорить только морщинки расходящиеся лучом у глаз
следы по которым тебя собирал ручей
                осенью
поднимется ветер и зарябит в глазах
покроет тебя серебряной чешуёй
забросает сухими листьями и гнильём
но и в этот раз ничто не собьёт с пути
не возмутит твоего ровного дыхания
не затронет сердца
                зимой
исчезающий мастер полароидного искусства
запивающий проявителем сэндвич с сыром и ветчиной
сделает твой мгновенный снимок
но забудет запечатать его в конверт и отправить почтой
дальше по течению
выйдет высморкаться на морозе и пропадёт в пурге
оставит на столе твою карточку до весны
так проходит год но твоё изображение не мутнеет
вода несла тебя бережно
как младенца в корзине из тростника
которому вести свой народ много лет спустя по песку и пеплу
я закуриваю на крыльце дома навещающего тебя по утрам во сне
годовые кольца с буковых половиц до сих пор на твоей спине
с тех пор мне лучше засыпается на полу
а потом я иду к ручью получить от тебя короткое сообщение
ни на что особенно не надеясь
просто
время в любом брошенном организме вырабатывает ритуал
сумму действий без которых сердце двинется под откос
вот и я выхожу на берег а иногда путешествую вдоль ручья
и однажды вижу
оно не поблекло нет его не испортили соломинки в волосах
оно не схватилось льдом всё такое же плавное ласковое живое
оно
это отражение
рассыпается едва достигнув меня
так что я не успеваю прочесть обратный адрес
увидеть почтовый индекс опознать регион по бордовым маркам
как ответить тебе не ведаю куда опустить письмо
похоже не остаётся иного выхода я набираю в лёгкие кислорода
сбрасываю рубашку и парусиновые штаны
захожу в ручей

                                невообразимому фотоаппарату посвящается

внутри нас есть всё что есть снаружи
вот ты видишь дерево кружок и какой- то ящик
и ты размышляешь о них
ты щёлкаешь мыльницей своего фотоаппарата
и они приближаются к тебе
они оставляют в тебе свои отпечатки
свои негативы свои чёрные снимки
возьми их и развесь сушиться
на бельевой верёвке
после того как ты в тёмной комнате
произвёл над ними магическое действие
и они проявляются в тебе
и они молчат с тобой
они говорят с тобой
на тысячу ладов
потому что ты сделал с ними нечто
что вознесло их над тобой
твоя жизнь в них
и они трепещут на бельевой верёвке как листья
листья дерева что вознесло свою крону далеко
так как должно быть
над этим миром летят твои снимки
как отпечатки твоих пальцев
которыми ты покрыл небеса

Мне бы стать таким же читателем, каким являешься ты.
Мне бы столько любви к судьбам поэтов,
к их жизням, биографиям, сплетням,
к тому, ради чего они умирали, мне бы
достичь твоего погруженья.

Помнишь, ты говорила
о фотографии Посвятовской Халины,
поэта из Кракова, умершей в тридцать с немногим: сердце.

Ты говорила: «Сколько в лице её ярости,
будто она жила с вывернутыми суставами,
она была истовой;

её комната была завалена философскими книгами,
к которым она относилась то страстно, то снисходительно;
она обходилась без лиц и вещей».

Разбирая летние лёгкие платья, пилюли, крем от загара,
воспоминанья и письма, томик рассказов, бельё:

«Мне кажется, нет, я уверена,
что всю свою жизнь я бы тоже могла посвятить избавлению».
А потом ты добавила:
«Что бы было с тобой, будь я поэтом».

16 августа 2007 г.

– Я узнаю вас, –
сказал он мне. –
Подождите минутку.

Вскоре он принес паспортную фотографию.
Это был я, хотя что-то всё же.
Одежда. Осанка.

– Сколько я вам должен?
– Ничего. Она там валялась,
пылилась на дне.
Не бойтесь.
Люди повторяются.

Теперь, спустя столько лет,
я пытаюсь узнать себя

в единственном
оставленном им уроке:

я научился не влюбляться
в собственное лицо.

ПЕРЕВОД С ИСПАНСКОГО: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР