АРХИТЕКТОРЫ

Над мельницей камнедробильной парят стреослы,
Стеклянный Иона, на живота аквариум взглядом,
Подтянув пантолоны (в карманах звенят валуны),
Садится за стол, обтянутый красной бумагой –
Пальцем проводит пунктир – это ров для кита,
Капля с носа упав – расплывается в круг фонтана,
Бормотанием гулким возникают – стена, воротА,
Часовая башня, на ней, сорок стрелок курантов –
Точат синие, жёлтые, серые грифели карандашей –
Рисовать в центре площадь и на ходулях дворец –
Колонаду железных конструкций подъёмного крана.

Брат-близнец, расстегнув на жилетке пуговиц ряд,
Крошит мякишем хлебным – амбары, хижины, бани,
Он увы – не прозрачен и весь состоит из зеркал,
И на шее завязана крыльями – бабочка-галстук –
Трепыхается, хочет взлететь, примоститься на шпиль
Устремления готикой ввысь, из жестикуляции церкви –
Из спины кит пускает струю – на чертёж осевшую пыль –
За пунктирами рва, вырастают трава, кусты и деревья.

ГОСТИ

Званные глашатаями рыбами со свадеб и похорон,
Одеты в ротонды, портики, проёмы оконные, арки
Иафеиты, семиты, хамиты, лемуры и прочий сброд,
Тянут кислый рислинг, гуляют разбившись на пары,
Изредка, остановившись дают комментарии к чертежу,
Об улиц длине, пропорциях, векторе перспективы,
Ансамбле, рефлексе, высоте этажей, про лепки ажур,
О цвете фасадов, о качестве мрамора, дерева, глины,
Склоняются, пристально смотрят, на прочность ногтём
Трут линии, точки, штрихи, к губам задумчиво пальцы
Подносят, слюнявят, морщатся, чуть цокают языком,
Из классиков архитектуры приводят друг-другу цитаты,
Слегка поклонившись — отходят довольны собой…
План увеличен — водопровод, мостовые и телеграф,
Фонари освещения, канализационные трубы, канавы,
Кладбища, госпиталь, амфитеатр, центральный парк,
Зоосад — нарисованы клетки земноводным, пернатым,
Колесо обозрения, вывески, на нитке аэростат…

РАБЫ

Иаков боровший Ангела и Самсон – с причёскою от кутюр
Грузят щебень и птичий щебет в пожарные конусы вёдер,
Водружают на стреослов, погоняют в воздушный путь,
Предварительно, сверив прогноз лётной-нелётной погоде,
Сами, закурив кальяны, садятся на ручки длинных лопат,
Наблюдают – свист лопастей, копытчато-лапный парад –
Предвещающий летний зной, к обеду, возможный дождик.

Между ними, жуки, муравьи и осы – на гусенечном ходу
Роют траншеи, бурят отверстия, пашут поля для посадки
Жестяных огурцов, картонных коробок, вигвамов, юрт –
Но увы, пока только всходы травы бледно-синих прядей
Развевают знамёна, стучат в кастрюли, полковой барабан
Головы полковника – на нём – эполет и белый тюрбан,
Заколотый посередине огромной булавкой алмазной…

Иаков взяв Самсона под руку красной ладонью-клешней,
Легко поднимает, журит, посадив на потный загривок,
Воркует отечески, — «мальчик, всё что вокруг – ХОРОШО!
Похоже на Рим, Барселону, Калькуту, предместья Парижа.»

ПОДРУГИ

Женщины – это миф придуманный для простодушных,
Взять хотя бы их имена – Пелагея, Майя и Лисистрата –
Суть условны для дрёмы – простыня, одеяло, подушка –
Эротически смяты – бессмысленной лаской кастрата,
Переполнены пухом (матерьял не подходит для стройки),
Но нельзя отрицать – испуская флюиды и тёплые волны –
У подьёмного крана стрелы – всегда повышают градус.

Посему, при их посещениях, вся работа стоит на месте –
Официанты разносят коктейли, архитектор не трезвый,
Мурлычет под нос – арию «Травиаты», куплет романса,
На вечернее небо наводит палитру пастельную пассов,
Расстегнув ширинку, садится мечтать в глубокое кресло.

Отовсюду, слышен весёлый смех – кружевные подвязки
Станцевав канкан, готовят в сумерках ранний завтрак,
Приведя в порядок причёски, сапожною чёрной ваксой
Удлинняют ресницы, губы подводят, воздушным шаром
Надувают грудь, ягодицы, голени, пышные пятки,
Пузыри на коленях…исчезают…се игры в прятки –
По законам, традициям, примечаниям, сводам правил.

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ

1.
Перекатывая горошины в лебединых, нежных горлах,
На боа и под мышками чистя перья гнутыми клювами,
С Пелагеей Иона, брат-близнец к Лисистрате голову
Наклоняет, обещая мастерству превращения плюмбума
В ртуть и золото обучить, свить под кровлею гнёздышко,
Завести птенцов, каждый день расчёсывать бороду,
и на завтрак баловать сливками, Гоголь-Моголем.

Телевизор, доносит вуги, перерывом на новости —
В беспорядках повинен Иаков боровший Ангела,
сообщают — новый город будет построен к осени —
для показа мод Самсона — коллекция русских валенок —
Манекенщицы по экрану маршируют в будёновках,
Каждый шаг взрывает подиум дымным порохом,
Раздувая шинелей шлицы — красного титра парусом.

2.
Полковник собирает подземный, культурный совет,
Доклад бубнит по бумажке секретный агент семитов,
О средствах необходимых приюту слепых и поводырей,
Для покупки учебников, башмаков, полотняных ниток,
Инструкций хожденья гуськом, привязав верёвки концы
На шеи воспитанниц, на юбок подолы пришив бубенцы,
Уча обходить суицидонаклонных мышей, жуков и улиток.

Приводит примеры — однажды, лет восемь тому назад,
Был случай — четырнадцать девочек гуляя по котловану,
Конечно случайно, споткнулись — погиб старик-таракан —
Остались сироты и вдовы — им снятся с тех пор кошмары
Нашествия полчищ в серых блузах, сползших чулках,
Очках затемнённых, подстриженных, редких чёлках,
Поющих нестройно «Аве Мария», слова и мотив на зубах,
Крошатся в эмали осколки, танцуют слюной чечётку…

ПЕРВЫЕ ЭТАЖИ

Понедельник — землечерпальные черви играют в бридж,
На шестёрку бубен, ставя вольта, на него, туз и девятка —
Кровлей, два короля, перевёрнуто смотрят наверх и вниз,
Где подрядчик берёт из колоды сторонам озираясь взятку,
Прячет (увидел ли кто?) в заплечный, мешковатый карман,
Жуёт зубочистку нервно, глубоко затянувшись — «Житан»,
Вьёт дымок из ноздрей, огоньком на зрачках невнятным.

До обеда, законченно возведение электростанции, рвов,
Бульвара, сінематографа, ангара, стоянки для стреослов,
Парадного поля, каналов, четырёх триумфальных арок,
Больничных палат, пьедесталов и гипсовых санитаров.

Каша, галеты, омлет с ветчиной, морковно-клюквенный сок,
Сервированы на прикроватной каталке, в оловянных ложках,
Рядом — таблетки — разных вкусов, размеров, форм и цветов,
Для удобства жующих — столовый прибор (перочинный ножик,
Штопор — помогает бурению скважен, добыче медной руды,
Ковырянию в мягком сыре и масле дверных проёмов и дыр
Циферблатов в отростках-башнях избушки на курьих ножках).

ПОДНИМАЯСЬ ВЫШЕ

Кит скучает, выдувает прозрачные купола,
Водружает на здания, смотрит хитрым прищуром,
Одинок и печален, воет, тихо сходит с ума,
Плавниками рисует рекламных вывесок буквы –
”регистрация новорождённых”, ”бюро похорон”,
”магазин мелочей”, ”вино и сьестные припасы”,
”покупайте верёвки! На них, можно вешат’ бельё,
Удавиться, поклажу связать, ловить на болотах пьявок!”

Было время, когда два Ионы во чреве писали стихи,
Рисовали проэкты, горланили — споря друг с другом,
Приходили с коробочкой талька — пудрить мозги,
Ах, извилины, борозды — в консистенцию студня
Превращались — рассадник чистейших мыслей, идей —
Нынче, всё помутнело — невнятные жалобы, знаки…

Кит вздыхает — выплюнув тумбу для чтенья газет,
Мост над кровлями и антенны коляку-маляку…

ЕЩЁ ВЫШЕ

Обнажённая Мая позируя, лежит на кушетке,
Листает томик Парни игрушечным пальцем,
Художника кисть топорщится рыжей шерстью,
Спешит по холсту, нанося завитками вальса
Пупок, коленные чашечки, ноты лодыжек,
Узкие стопы рассыпав на щедрые брызги,
Волосы, губы – в прозрачно-чёрные кляксы…

Это мансарда. Патефон, царапнув пластинку
Выпускает росток с трубой и ручкой завода,
По кошачьи встаёт на лапы, изгибает спину,
Смотрит, как стреослы парят в небосводах,
Хочет поймать, но они – легки и проворны,
Рядом с ними, роют гнёзда воробьи и вороны,
Беззаботно взирая на сетью раскинутый ГОРОД.

ПРАЗДНИК

Рестараны звенят блиной выпечкой и стаканами,
Хамиты в белых манишках стоят истуканами,
Оркестр лемуров выдувает марш и фокстрот,
Иафееиты вывозят на трёхколёсной тележке торт
Со стоящей посередине бисквитно-кемовой статуей.

Архитекторы, модельеры подруг обнимая за талии
Произносят речи, неизменный акцент преамбулы,
Вызывает приступы смеха, неудержимой радости,
Стук башмаков, туфель, валенок, шарканье тапочек,
Треуголок, цилиндров, кепок над этажами полёт.

Магистрат, в полном составе, красными ветками
Машет над головами, бургомистр попону веером,
Надевает на спину, наливает в бокал мерло –
Расплескав феерверком фонарную россыпь звёзд…

ЭПИЛОГ

Приспособление намного сложнее гиллиотины –
Сорок ножей, пятьдесят четыре ремня на привод,
Нитка через проспект, дырка для головы, карзина,
Транспортёрная лента – вглубь отворённых ворот.

Проливая слёзы с китом прощается санитар из гипса,
Просит повременить, примерить платье и клипсы,
Губы подкрасить, подвести ресницы комочками туши,
Пробудить аппетит – в больнице сегодня на ужин –
Винегрет с постным маслом, кефир и селёдки хвост.
Кит трясёт седым чубом, поправляет очков оправу,
Плавником указательным водит слева, вниз и направо,
Призывая прислушаться – раздаётся нестройный хор –
Это – девочки из приюта идут на прогулку вногу,
Крепко держат шей позвонками в узлах верёвку,
Повторяя слепыми шагами один и тот-же аккорд…

1

Мы ходили гулять за красный мост,
думали отдохнуть около реки,
думали нам все нипочем,
только отдохнуть и дальше идти,
но ветро веток шум,
убаюкивает наводнение душ,
и горит, золота, ядовитая суть,
мёда что течет под нёбом неба,
по горлу, что криком диким кричит,
и всякий вспугнутый зверь бежит,
так и мы, среди леса, в страхе бежим,
и стираем пыль с глаз,
режет сильней, чем порезы на молодых деревьях,
что гибнут среди сухостоя дней.
Я хватался за тебя, как за спасение,
я держался за твою руку,
но мы оба знали, где наш дом.

2

Снова чёрный ветер появился в нашем краю,
снова свистит надрывно,
бередит музыку скрипящих лип.
Гаснут лампы, лампадки, свечи,
пролетают обрывки чужих разговоров.
Осушая бокал за бокалом,
сам стаю мягким, снисходительным к грустным одиноким музыкантам,
что бренчат на старых дырявых гитарах.
Все живет в разнообразии звуков и форм,
в пятнах света, что заменяют тепло,
только ветер,
пронзительный ветер,
проникает в глухие углы.
Сколько нужно дорог пройти,
что бы домой прийти?

3
ДОМ.

Что сказать о месте, в котором не был?
Точно так же как луч не знает солнца,
так же и человек не помнит материнского лона,
только вспоминает даты, месяца, сорванные в отчаянии листья.
Вырванная из души жизнь оставляет после себя глубокие следы,
так и отпечатки дома, словно стигматы на наших руках,
по не многу напоминают про другое бытие,
в Доме, где круглое и простое
слово, а скорее эхо – раскрывает мир,
становится тоньше и исчезает за ним во след.

МОСТ.

Основа государства.
Его поддерживают колоссы человеческих душ.

Встроенный в город
соединяет два берега.

Маятник времени бежит,
пробегая над мостами, картами, и сердцами.

Вместо реки, ручеёк журчит,
под осиротевшем небом,
под моими ногами,
перед творцом,
и ни чем другим

***
Пускай спят в окаменевшем городе мосты, дома, трамваи,
укрытые снегом лавки глубиною в колено,
пускай спят лавры далёкие и Лавры близкие,
пусть спит, отдыхая отец и сын,
пускай будет мать в тишине теплотой сновидений укрыта.
В это время.
В самой сердцевине ночи,
забываются и грехи, и проклятья,
все прощается в одинокие времена,
все прощается в сердце,
в самой его глубине.
Вроде обнаженным на снег и не страшно,
когда из нутра печет,
но боль проходит с трудами и потом?
Боль проходит с добрым словом,
если ветер разгонит тучи,
если звезда на небе сияет,
если тёмно-коричневый станет светлым,
если поцелуй останется на щеке,
если Храм в объятия примет тело твое,
для меня единственное
то любовь будет наполнять смыслы,
как водой ключевой заполняют кувшины,
как молоком поят детей,
как жизнь повторит себя,
очумевшая, пьяная после долгой
грустной, седой, и страшной зимы.
Птицей сорвется в полет,
Человечьей душою не больше, и не меньшей чем мы,
тех, кто ходит и дает,
тех, кто не просит и не дает,
тех, кто слышит про Это.

ПОСЛЕ (POST)

На строительство ушло несколько десятилетий. Позвали лучших мастеров для того что бы построить самую большую башню в мире.

Мысленно мы давно уже хотели увидеть Бога и сказать ему, что мы это он. Было потрачено много денег, и миллионы жизней. Но ради идеи, мы могли закрыть глаза, прикрыть ладонями уши, чтобы не слышать криков, тех кто, не выдержал на этом пути, и упал в бездну. Печи перед башней работали безупречно, они перерабатывали тела на пепел. Поэтому некоторые из нас даже не знали, что та дымовая завеса, что обволакивала средние этажи, на самом деле это души тех [не] одиноких в своей смерти людей. Нас охраняли военные в униформах. У них была железная дисциплина, и они придерживались равнения, поэтому очень часто они прощелкивали беглецов со стройки. Но их быстро находили немецкие овчарки и разрывали на куски. Только единицам удавалось бежать тем, кто впадал в анабиоз, ждал в каком-то тупом смирении. Но таких было не много. Те, кто сопротивлялся, обычно падал вниз… Случайно или нет? Это, в конце концов, не важно. Главное то, что строительство продолжалось, как и наша вера в соединенность с вселенной, к которой устремлялись наши голоса. Но однажды, в один день, это было весной, когда таят снега… Теплый ветер разворошил мысли конвоиров, они почувствовали, что-то еле уловимое, что-то такое что напоминает о теплоте родного дома. Охранникам начали сниться розовые сны, о далеких звездах, про огни ново созданных городов, про рождение золотых детей. Они начали вспоминать родные дома, впадать в некую ностальгию, как и каждый, кого забросили в эти пески. И мы надоели им, они отреклись от нашей идеи. И тогда началось избиение.

Мы бросали в них камни, мы требовали, чтобы они вернулись, мы строили 1991 этаж, мы должны были закруглить мир, сделать его целостным, им нужно было лишь немного подождать, совсем чуть-чуть, немного. Мы умоляли их стоя на коленях. Наши цепи, которыми мы были связанны, начали рассыпаться прямо на глазах. Господи! Думалось мне, неужели я не увижу тебя? Неужели я не услышу твоего голоса? Неужели я не войду в твое сердце?
И тогда случилось землетрясение.
Бог гневался.
И некоторые отчаявшиеся начали бросать кирпичи прямо в небо. И тогда я услышал, как трещит оболочка мира.
Я бежал.
Я бежал вниз на самое дно мира, назад к земле.
Пролеты были пусты, все люди давно сбежали. Я переживал священный ужас, то состояние когда ты встречаешься с Ним, когда ты слышишь голос Его, этот первобытный страх и был словом, которое есть космос.
И спустившись в низ, я услышал небесный гром, я слышал, как Она падает, а вместе с ней падало и небо. Осколками стекла, которое застревало в песке, которое застревало в наших телах, и тогда история перестала существовать, и боль от порезов была нестерпимой. И тогда я остался один на один с Ним и его пустыней. Все другие, начали строить домики из стекла, того самого которое они доставали из тел своих, чужих, мертвых, живых, и смеялись над Ним и радовались как дети.

ВИЛЬНЮС

            Ольге Левитовой и Анне Ландман

Единственный в мире город, основанный не на крови –
Вещей капелькой крови запёкся в бахроме лесов.
А колокольня посреди –
Светла, как нож Авраама, слепого от богоявленья, от вьюги,
от гула крестов на горе.
Ржавый корабль тихо рассекает небо – Святая Анна.
И я умываюсь – вовек не умыться! – в твоей лучистой крови.

ТБИЛИСИ

В чёрносиянье мух, в павлиноглазье жильё кулис
крупно рассыпан воздух – лети, не ведая тли,
солнце в самом себе до жил пробирает лист,
ляжет зонтом под колёса прозрачной земли,

здесь ни кровинки льда, заморозка горчит,
жар подступает и гостем уходит в туф,
ставший твоим телом – укройся лозой, а щит
крошки скуёт в ночном и тихо заржёт на мосту.

МОСКВА, ЯКИМАНКА

Сперва пролетают крылья,
отрепья китов, шелковистые пряди.
Синеву мух сменяют изволья звёзд.
Наступает любовь, и воздух в сердце болит,
листья разом хотят упасть,
но они ещё зелены.

Мир вливается в ягоды,
склёванные лавой дроздов,
и в растрёпанную траву,
из-под чёрной плёнки латающей плен,
у последних ржавых каштанов глаза нежней,
чем у павлинов и ланей на Якимани.

ИЗ «ПЕТЕРБУРГСКИХ СТИХОВ»

НИКОЛА-ВЕЧЕР

Кто не ждёт, тому явится снова Никола-вечер
вон идёт, положив свой меч вместо моста на Крюковом
сам ступая по лезвию, детей выводя из лимба
леденцы раздаривая из нимба

Прикипают воды к его до нитки просвечивающей фелони
горячи его корабли, прохладны ладони,
из разрубленных мясником снова творит всецелых,
а во лбу его закатились занебесные яблоки солнца.

В БЕЛОЙ НОЧИ

В белой ночи заблудился бы даже Вергилий:
ад ли, чистилище здесь или тени лимба?
Город, режущий воду, летящий шпилем –
то ли юрод с царем в голове, то ли царь без нимба,
то ли сова, поющая песню песней,
мимо летящая дальше, к троянцам мнимым.
Белое небо снова глядит Галилеей,
розы бросает в лицо и колет шипами Рима.

ЛЬВИНЫЙ МОСТ

            Дмитрию Бобышеву

Львы держат цепи в зубах,
памятуя: постамент
неба черней, и земли,
и последних времён;

то ли важно молчат,
то ли смеются втай,
не смея мост проглотить,
неизреченную нить.

Липам хвала, хвала
зеленеющим львам,
перекрёстный поток
шагов и тёмной воды

течёт, не жалея снов.
И в крови синева.

крокодил, символ
                  женщины,
лев, символ
         мужчины
               /Венеция
                   у маг.

чёрные губы

белое
        кружево
        железный
                 острый
                         нос
/

Над бровями
        красивый
                  цветок.
/

Символ Венеции
        крылатый
                 лев
Лев, рвавшийся
            в мою
                дверь,
[символ полёта птицы/
        и цветы даже
                на носу
/

гондолы
        их чорные носы
/

с зазубринами
         (и белым
                цветком)
/

О гондолы

[(о гондолы)]
Ваши носы
        торчат
                отовсюду,
белые,
                тоже
Из воды
        высовываются
В узких
        дворах.
                 /17 или 18 нояб
                   Венеция 09

Ваши щёки
        пёстрые,
         красные
            чёрные
                   тоже
                             /
        золото,
                переходы
             улиц,
                            мосты
[Их ставили
         на квадраты
квадраты
         ваших нот,
              флажки,
Крупные
С пояснениями] )]>
                             /

(((их поднимали
                   в воздух
эту бренную плоть,
прежде чем
         душа отлетит
В Верх, овное
         не виданное;
эти бам водные
                    (небесные,)
                             ,
                   снова
                   над
                   землёй
/

|Вода, сплошная
                              вода.
[Вода, золото]

(\Их на небо возвращали
         потихоньку.)
                             /

ноты прямо
          на лбу.
                   /

.
                   //

[поднимали
         плоть над небом
Их посвящали небу.]
                   /

Этот затонувший
                завод
Эта какая-то
        вода
                  /воспоминания
                      о Венеции

Край острова
Берег покоя
                   вечности
/

А ещё одна сторона
         прозрачное стекло.

Прозрачность
                   острова,
Его вод,
         дворы
                   /

Чёрные цветы;
         чёрные цветы
         птицы
Я ходил по вашему
коричнево пёстро-
                   му небу,

пёстрые хвосты
пёстрые крылья

ангелъ
возносящихся
                    /

В виде ч. доктора
Я трогал стены,
                    /

Снова 4,
здравствуй,
         нет,
         лучше 3
                    /

(звёзды
         европейского
                   союза
планетарий
         со львом}

Я не … / …
Я превращался в фиолето
                   вый,
ступени покрытые
                         мхом
                              /
Прозрачность их
                   мира
Желанная
                   прозрачность
                     /

Водные, голубые
                   быки
[чудо Вертепа]
         на вертепе
                   этом,
голубые,
         лазоревые
                   воды
возрождения души
                   /

теките
         мирно
[воды воды
                   вы течёте
                             мерно]
В дополнительной
         комнате
снова
         вид на
                   канал
                        вод
                             этих
                   /

Осёл как
         тёмная
                   вода
зелёно
         серой
                   краски
                   /

уши
         /

ты расчёсываешь
         волны
своим гребешком
         моя гондола.
                   /

{Вечная Женственность
поманившая меня
то ли с рынка,
то ли замыкая
Некий круг
         виденного
обычными глазами
                /

спасибо всё равно
                спасибо.

старей,
         не старей.
Виноватость их,
         хвастовство
(болтовня ненужная)
                   /

[С моста созерцая
ваше чорное
    не покрашу]
                   /Venezia

         {старей не старей
         будь незаметней
                ой
                             эй
                   для чужих
                        глаз
                             \

1

я хочу сказать на твоём
я на твоём настаиваю
указатели
вскроют материю
ситный встречного неба

…так вот:
все сидели за длинным столом
молча глотали рыбу
один
отделял позвоночник
и думал: белая
словно бы глина в полнолуние
другой припоминал
жестяной перестук тазов
в коммуналке (и выпуклый счётчик!)
третья глядела в стол
и касалась затылком
дальнего севера
так что темя её поседело
женщины – проговорила она не дыша –
созданы здесь для старости:
юной
сухой
невесомой
как лепесток письма
скользящий в траву

2

говори же так
чтобы никто не мог
перетолмачить

говори только так
указывай
пальцем на пуговицу

на хриплый песок
помесь мертвецкой и ebli: внутри
раковины
все побратались

снаружи
птицы взахлёб листают клавиры:
им всё одно –
кому
(вот кто не знает рабства
нежности)

даже ребёнок
тянущий губы к дудочке
озирается –
и каменеет

говори
весёлым и раненым
сторонись
меланхоликов пуще шахтёров

3

он так и сказал: у вас
сохнут на солнце каштаны
(да?)

поодаль же
баржа пасёт
ржаные буханки контейнеров

расстаётся
с сушей вода
и ничего
не жаль

но пусть
то – то – либо – нибудь
взмах
лейки садовой
провоз багажа
локтя отвага
топот понтона
хлопоты –
всё бесконечно пусть
замыкается в чёрном саду
памяти

и отмыкается

4

может быть
ещё тише

убрать волосы с тёплой щеки
задуть спичку

помнишь
он говорил про волосы спящих

за восковой дугой elbe
спать не ложатся

каждая цапля
вытянулась по струнке

как мне уснуть когда
бельё тонет в корзине
снега охапки тянет крестьянка домой – не бельё

к ней подплывали пенять
ветхие карпы
дома тянулся с жалобой
сонный ребёнок

если б она могла
спросить хоть кого-нибудь

пусть промолчит –

затворит
последние ставни

5

нет, ещё
тише

чтобы не думать о смерти –
дивертисмент

кто надумал однако
приклеивать бирки
к клавишам?

бирку вешают
на запястье новорождённого
лодыжку усопшего
c – d – e – f

если бы ты могла
спросить
(если бы ты спросила)

ивы – последние
плакальщицы
так довольно и бус

бродяги рыдают
в пьесках по достоевскому
настоящие
в ус не дуют
(менеджер, завидуй
их сладкому сну)

от балерины останется
иероглиф: се
женское
сорт сухопарого эльфа

я пробираюсь сквозь лес
из живого картона

как никогда
хорошо
как никогда –
лжёт на окраине липа

и под занавес
раздаёт перекупщик даром
рыб

6

Значит, они вернулись, янтарные годы.
На цементном крыльце –
кошка-подкидыш,
вой её размыкает комья сирени.
Ночь зияет насквозь (вижу – видишь?).

Перестань же носить
чужое, слепое.
В одно лето слетелись
все юни и юли
и прозрачного страха льют золотое
(из угла моей юности
нас караулят).

1–15 июня 2015, Гамбург

ВЕНТСПИЛС

Будь богоматерью
с говорящими волосами
дочерью без стыда
огнем что гарцует на лошади
когда ты стучишься в дверь
я падаю в обморок
неси мою пощечину на своей щеке
я больше не боюсь.

ВЕСНОЙ В ВАВИЛОНЕ
after Garcia Lorca

Дороги и тарантасы, моря и лодки.
Божьи коровки на женских ляжках.
Горы угля в песочницах.
Березы, нисходящие в кипарисовые леса.
Где Нильс Бор?
Где он сегодня ночует?

Я объясняюсь в любви кофемашине,
молюсь перед памятником бензовозу.
Уменьшаюсь до размера собаки,
чтобы стать великаном.

Безумные, я ищу безумных.
Я говорил с прокаженными в Вавилоне.
Они отвечали, гладя меня по шее.
Тебе нужна веселая девка.

Веселая девка. Остальное — имеешь.
Дороги и самолеты. Холмы и овраги.
Для твоих пороков раскрыты все двери.
Но не осталось на свете веселых девок.
Умные есть, красивые есть.
Любые есть, кроме веселых.

Синица за пазухой согревает сердце,
шинель из крапивы обжигает как кипяток.
Где Чарли Чаплин?
Где он сегодня поёт «Марсельезу»?

Дни все длинней, а ночи короче.
Скоро останется только дневное время,
чтобы люди могли больше работать.
Мы будем пить, а люди работать.
Трахаться будем, а люди работать.
Они будут радоваться за нас.

Веселая девка, как ты хохочешь
и оголяешь белоснежные зубы,
задираешь блузку на Марди Гра в Луизиане,
каблуками стучишь по дощатой мостовой.
Я вернусь туда в кандалах вместе с рабами.
Цепями буду звенеть, в трубу дудеть.

В этой стране всегда убивали туристов.
И я убивал, чтобы не отличаться.
Базары и фонари. Квадратные дыры окон.

Утонула моя желанная Луизиана.
А я все восклицаю, все тороплюсь.
Шагаю в будущее по трупам.

Я поэт, который прикидывается непоэтом.
Я болтаю ногами в великой соленой реке.
Я ещё не устал.
Где Гагарин?
В каком индийском ашраме?

31 марта 2020
17:46

ПУСТЫННИКИ

«Какая разница, находится мое тело в горизонтальном положении или вертикальном?» Дьякон Савва впустил в себя невесомость, поднялся в воздух и тут же стукнулся о потолок пещеры, в которой возлежал и постился. «Из этого следует, что не надо задавать глупые вопросы», – ответил сам себе Савва. «Однако же, если бы я был в вертикальном положении, то ударился бы только головой, а так я ударился всей плоскостью своего тела. Однако, если бы удар пришелся на голову, то она пострадала бы больше, чем сейчас, и, возможно, мозг не выдержал бы и сломался». Так думал Савва, витая по пещере как дух святой. Думать он не мог перестать. В этом была его грусть и мучение. И помеха молитве. Размышляя так и лавируя, чтобы не наткнуться в воздухе на летучих мышей, коих он опасался, как заразы, дьякон неожиданно врезался в большое, явно не мышиное тело. Послышался глубокий вздох и чьи-то глаза блеснули у дьяконской головы. «Ааа!» – вскричал Савва, хотя кричать не собирался, а наоборот, всю жизнь готовился с достоинством принимать бесовские испытания, которые падут на его долю. «Шалом,» – проговорила голова. «Шалом у враха», – приветственно отвечал Савва, приглядываясь к бесу. Бес явился ему в образе религиозного еврея в полном молитвенном облачении. Таких Савва неоднократно встречал на улицах иерусалимских и с умнейшими из них даже вел беседу, но старался не засорять чуждыми мыслями свой и без того переполненный мозг. «Воспаряем?» – кисло спросил еврей, явно не обрадованный встрече. Сам он лежал под потолком, и кисти его молитвенного покрывала покачивались в воздухе. «Уединяемся?» – вежливо спросил в ответ Савва. Иудей промолчал и, проглотив горькое чувство обиды за нарушенную тишину, медленно приземлился и сел. Вытащив из кармана лепешку и сотворив свою молитву, еврей протянул половину Савве: «Угощайся». Савва спустился и взял лепешку. Он надеялся еще сутки поститься, но невыносимый запах свежего хлеба сбил его с пути. Вся молитва к чертям… Раздражение потихоньку овладевало дьяконом, в глазах начинали бегать жёлтые точки, а это был нехороший знак. Савве иногда случалось быть буйным, и тогда любая вещь, попавшаяся ему под руку, могла стать орудием непотребных действий. В последний раз, однако, это было давненько, жена для отрезвления ума отливала его ледяной водой из шланга. Но на самом деле, характер у него был по природе ангельский: тихий и спокойный. Все эти буйства – происки черта. Об этом Савва и поведал своему нечаянному соседу. «Какой там черт, – это все Злое Начало, оно воду мутит», – ответил иудей. «Да все одна малина…» – не стал спорить Савва. Еврея позабавило выражение «одна малина», и он стал повторять его нараспев, вроде молитвы. Савва не выдержал и расхохотался. Смех молодых здоровых мужиков разбудил в пещере что-то неладное. По полу завился мелкий песочек, дымок… и похохатывание померещилось – тонкое, женское. Мужской смех затих. Дышали вдвоем громко в тишине. «Мысли вот мешают, – прошептал еврей. – И не только свои, чужие вокруг вьются. Вчера, например, вижу образ – и ведь не какая-нибудь в узких кальсонах, а в приличном виде даже, но только вид этот со спины, а на за… подножии этой спины коса лежит рыжая. Не моя коса, не моя.» Савва поник головой. «Каюсь, батюшка, то есть, ребе, каюсь. Моя вина. А… стесняюсь спросить… лента синяя в косе?» «Вот-вот, – прищурился обличитель, – синяя лента. Не моя». «Прости», – Савва совсем пал духом: «А ты, извини, не знаю, как по имени?» «Давид», – отозвался иудей. «Ты, Давид, случайно, не бес? Ночью я слышал, кричал кто-то, да таким жутким ором, я чуть не поседел, думал: бесы меня зовут на свидание!» «Ну, я орал. А чего лезешь под руку человеку, когда он пришел выкричать все Богу. Богу, а не тебе. Так возопить, чтобы земля зашаталась». – Давид говорил с упреком, отвернувшись от Саввы. Савва решил закончить разговор примирительно. «Вот я, думаю, что это я с Богом разговариваю, а ты думаешь, что ты с Богом разговариваешь. Или из нас кто-то один прав, или Его нет, или они разные, или Он больше, чем мы думаем… или мы слишком много думаем…» Савва утонул бы в своих бесконечных мыслях, но тут в пещеру влетел голубь. От голубя шло сияние. Птица ринулась вверх, затрепетала крылами и, метнув на пол пятно сияющего в темноте помета, исчезла, будто и не было. «Вот то, чего мы удостоились», – сказал хасид и только хотел засмеяться или заплакать, а Савва приоткрыл рот, как у входа в пещеру раздался шум: человеческие голоса, детский гогот, нервные интонации экскурсовода. «В таких пещерах уединялись схимники, старцы, отшельники, мыслители», – вещал экскурсовод. «Зачем?» «Чтобы достичь просветления». «Темновато для просветления». «Миша, а разве просветление это не у буддистов?» «А это у всех, Танечка, одна малина, если не входить в детали. А деталей у всех до фига. Стоп, подождите у входа, если у вас клаустрофобия». Через секунду Давид и Савва взмыли к потолку. Экскурсовод, возя светом фонарика по стенам, отметил, что наверху обитают представители летучих мышей. «Ой, Миш, пойдем, а то ещё подхватим от них», – загалдели туристы и подались на выход. Дьякон и хасид выдохнули длинно и медленно. Было гадковато. Чужие мысли обступили со всех сторон: смеялись, кричали, плакали, требовали, ругались.

«Знаешь, – сказал Савва, – пойду-ка я, у меня ведь тройня родилась, а я здесь. Думал, хоть тут отпустит. А то вот так и носит от края до края. То тварью последней себя ощущаю, то святым. И так вот в час раза по три. Какое унижение… и возвышенность, каждый день так и носит, голова кружится, тошнит, даже кровь из носа идет». «И у меня», – сказал Давид. «Так ты оставайся. Покричишь еще». «Не. Да и козу пора вытаскивать». «Откуда вытаскивать?» – удивился Савва. «Из дома. Ты знаешь, как у нас принято: сначала купи козу, как осточертеет – продай козу, полегчало без козы – купи козу. Продай козу, купи козу. Купи козу, продай козу. Иначе не проживёшь». «А, – понял Савва. – Может, и мне козу купить».

Туристы толпились у автобуса. К ним примкнули два неустановленных лица, один – высокий, широкоплечий, одетый в длинную черную рясу мужчина лет тридцати, второй, такого же приятного телосложения – иудей в черном костюме и шляпе. Борода у второго была рыжая и длинная, а у первого светлая и аккуратно подстриженная. Шли они, немного покачиваясь и будто прислушиваясь к чему-то, неслышному для окружающих. Стриженобородый быстро договорился о чем-то с экскурсоводом, и оба «религиозных», как окрестили их про себя туристы, отправились в автобус. Савва шел за девушкой в коротких рваных шортах. Коса ее спускалась до той части, которую Давид назвал подножием, но глаза Саввы словно остекленели и не опускались ниже небесного склона, поэтому, поднимаясь в автобус, он стукнулся носом о поручень.

Автобус приближался к Иерусалиму, свежий ветер дул в окна. Мысли выветривались из головы и улетали. Туристы тыкали пальцами в свои телефоны и как дети радовались каждой новой картинке. Савва и Давид сидели рядом. «Да утешится жаждущий», – Савва вытащил из рюкзачка железную фляжку, отпил, и крякнув, протянул ее соседу. «Омен», – сказал Давид, принимая фляжку. Девушка с косой обернулась и щёлкнула их в телефончик на память. Потом нахмурилась и начала писать в дневнике: «Легче не стало. Вот так каждый день вниз-вверх, так и бросает, хоть сдохни, то ничтожеством себя чувствуешь, то святой, как на американских горках, голова кружится, тошнит».

Иллюстрация Лены Рут Юкельсон

СТОЛПНИКИ

«Нехорошо,» – заключил старец и нацепил очки. Храм Господня Гроба был закрыт, площадь пуста, солдаты сторожили на входе, и будто чума прошла вокруг. «Чума?» – спросил старец, и эхо было ему ответом. Старец залез на фонарный столб, привычно куснул пару раз вытащенный из-за пазухи камень и устроился спать. Проходящий мимо арабский шейх перестал стучать палкой по каменной мостовой, подпрыгнул и спросил: «Ты откуда, браток?» «С пещер уральских», – пробормотал старец и прикрыл глаза веками, тонкими как пленка, покрывавшая глаза птицы. И хоть шейху не терпелось обсудить конец мира с достойным собеседником, ему пришлось проявить уважение к чужому сну. Он вынул из сумки медицинскую маску и повесил рядом с отшельником, явно не знавшим об адских штрафах, которые взимались с тех, кто появлялся в городе с открытым лицом. Спустившись на землю, шейх заскользил по улице бесшумной распластанной змейкой, чтобы не разбудить нечистых духов, так и норовивших зацепиться за его мысли, чтобы превратить их в клубок запутанной шерсти. Старец благополучно поспал десять минут, пока сон его не пробудила молитва иудеев, которые громко плакали и пели. Старец открыл глаза, рядом с ним, на стуле восседал ангел. «Ишь куда залез. По земле ходить надоело?» – спросил ангел. «Надоело, батюшка, – скромно произнес старец. – Вознестись хочу, чтоб туда, где нет ни эллина ни иудея. Вот город Святой, а святости не чую. Не чую и все, прости меня, Господи. Видно, весь я просолился как щетина свиная. Не чую». «Хм. Хочешь вознестись, так возносись». «Дак не могу. Вот только одну руку оторву, чую, падаю в бездну.» «Хорошо, – сдвинул крылья ангел, – скажи, ты молился? Постился?» «А как же!» «Хм. Жену имел?» «Да что ты, милый?» «Тогда не вознесешься. Иди, друг мой, женись, тогда вознесешься. Велосипед тебе подарю. А так – ничего. Сиди тут и грызи ногти. Ногти-то хоть растут?» «Растут, батюшка». «Хм. Я тебе такой же батюшка, как и матушка. Маску-то надень. Карантин тут у нас, заразишься ещё от меня, жену заразишь». «Да не гожусь я уже для жены, братец». Ангел задумался и вознес глаз в небо. Глаз его выпал и встал вместо луны. Старец зажмурился. «Спросил у Бога, – сказал ангел. – Бог говорит: «Ничего, дам сил». Так что женись и позже заходи». Старец с укором посмотрел на него: «Была у меня жена… две… три…» «Ну уж и три», – засомневался ангел. Старец вынул из торбы полиэтиленовую папочку с какими-то мятыми бумажками и маленькими паспортными фотографиями.

«Почему на столбе сидим? – крикнул привычный ко всему солдат, запрокинув голову. – Сидеть можно не дальше ста метров от дома». Старец вздрогнул и в отчаянии махнул руками, была не была! Но вместо того, чтобы взлететь, он скатился по столбу вниз и разбил бы голову, если бы солдат не подхватил его. Кто бы ни был сей старик, псих или Машиах, но ему явно полагалась порция провизии, которую раздавал муниципалитет в это трудное время. Солдат вытащил две порции с курицей и кебабом. «Бери и иди домой. Только маску надеть не забудь.» Старец плюнул. Над ним летали птицы и смеялись в голос. Он сделал шаг вперёд, но не удержался, поскользнулся, и порции полетели на древние камни. Самого же его будто поддержала невидимая рука. «Заслужил», – сказал ангел с участием и подкатил старцу новенький горный велосипед. Старец жалобно свистнул, вскочил на велосипед, быстро, как юнец, закрутил педали и с необъяснимой скоростью испарился в рассветной иерусалимской дымке. Папочка его валялась на камнях, бумажки разлетелись в разные стороны. Со всех трех фотографий, вырезанных из дешевого журнала, нагло усмехалась знаменитая блондинка Мэрилин Монро. «Жульё», – расстроился ангел, и закурил. Внезапные крупные капли дождя загасили его воскурение. Ангел с испугом поднял голову. «Полы моют», – сказал солдат, взял одну фотографию и положил себе в карман.

пешком дойдём до моего дома на пустыре
у меня там сфинкс три волкодава пара собак-поводырей
ещё были обезьяна петух пятирукий енот но пропал
я здесь хозяин с детства к этому привыкал

хватит ломаться предков нет и не будет до выходных

отец был сутенером держал дома притон
у меня кстати еще жил питон то есть тритон
в нулевых погорел на краже шапок из песца
еле отмазался зажилит взятку до самого конца

потом он всех вертел на конце и ваще крутой мэн
сейчас он дипломат дипломант ебанат супермен бизнесмен

это я тебе по секрету шпионски давай без имён совсем

мать без отдыха качает ботокс откачивает жир
мать мне не мать и вообще я узнал что был им чужим
меня нашли не в капусте я родом из трясин
на кладбище или я наследник приёмный сын

сука зачем девчонки под платьем носят трусы

рево* мивина сухая** родительский вискарь ягуар
у меня в комнате как в отеле свой мини-бар
я уже сказал что хозяин взаправду я типа царь
ща позвоню сказать что может пойти нах швейцар

/…в городке металлургическом рэкете круглосуточных вахт
под грохот и рокот завода в рыжем тумане шахт
беспризорник в одних штанах с полосой адидас
то есть как водится абибас ожидает отказ

клянчит на секс в первый раз как на водку перейдя в пятый класс

на дверях завода надпись
arbeit macht frei

ду хаст

*Revo — популярный в Украине вид безалкогольного или слабоалкогольного энергетика.
**Популярная в Украине лапша быстрого приготовления.

ПЕРЕВОД С УКРАИНСКОГО: ВЛАДИМИР КОРКУНОВ

***
со времени первого нью-йорка
вырос второй

ну как на обшивке картонной проявляется примесь
знаете такое —
обои ближайших стен
образованы не иначе как излучаемой бумагой

точно так же нью-йорк мягко взрослел
отрываясь от беглых частиц первого нью-йорка

тогда ещё собирали пробы
ну вы знаете все эти пробирки
включали радио и тоже
что-то там различали

думали, какой же предмет протянется
нормальным первичным участком сбора
выискивали первые огоньки небоскрёбов
то на яблоке
то на гладильной доске

и не нашли нигде
но в поисках жили
как в новейшем нью-йорке
и входили в него
не боясь, и за чашкой ставшего кофе
узнавали погоду

***
нервы билборда
ни на что не годятся
он видел молнию
видел пространственные швы
видел нитку
уходящую в локоть
тлеющие тряпки
он видел всё

но у него нет глаз
только сетевые нервные глыбы
по краям рекламного
свёрнутого в улыбку лица
птицы сквозь них пролетают без крыльев и лапок
а по ту сторону расправляют кожистый гребень

ложатся в папоротник и гигантский хвощ
в озёра открытых нейронов
как взгляды
брошенные с дороги

***
чёрная омела взошла на стекле
и на твоём мосту
люди взошли как стекло
как съедобная вспышка
каша в карманах
от неиспользованного рассвета
которому все они
дети и дети

***
огонёк-паразит особо не впивается
но жить начинаешь как лампа —
по проводу

если не откачаешь из себя лишние удары
сердце однажды
проснётся в солнечном пятне
продавит и выпьет
прицельную трещину в рёбрах

забирай горстями все разные пульсы
проращивай отвод
перетянутый жгутом город
в нём тыльной стороной погоды
блуждающий пепел
засиженная шкурка огонька
в середине проводопокрытия

особо не выдирается
но ведёт за пальцы
в дробление летнее
в мокрую станцию
на опалённой холке шмеля

***
самая холодная часть платформы —
там, где рассвет
выходит из зимы
уравновешенной колючкой
шириной от кончика носа до следующей планеты —
настолько, насколько она существует

лучи в этой части — перед броском
так и остались, никак не касаются больше нигде
не свернутся клубком
начиная вечерние окна

в этой части зимы
есть платформа
и на ней формируется даль

хорошее молчание
лезет с рассветом
по-прежнему холодно
но тепло

***
меня не приглашали вникуда
там закончилась память на счёте, на сахаре

кто выращивал прошлое на углеводах
мне так и сказал:
«исчерпано»

нужен другой сервер
но когда подключат обещанный крахмал —
чёрт его знает

я прохожу мимо больших стеклянных кухонь
там широкие до краёв в обе стороны столы
за ними люди заняты чаем
беседуют неспешно
имитируя тот самый ритуал
найденный в древних записях

специальный желтоватый свет
идёт из источника сверху
на столах рядом с сидящими — кругловатые контейнеры с крышкой
они зачёрпывают из них
немного роняют и склоняются
каждый над своими крупицами сахара

оттуда встаёт и растёт что-то
мелькают в нём картинки
какие-то истории, не связанные между собой
и тут люди оживляются, начинают говорить
прихлёбывая чай, рассказывают окружающим
которые в свою очередь также тянутся и спешат
произнести проявленное прошлое

обидно, что они проживают найденный ритуал без меня
я опоздала на регистрацию —
сахар уже весь забит
в нём никто не забыт и ничто не забыто
под завязку

вот они сидят, находят подходящее для себя
в переулках под внимательными пальцами кожи
вот они смеются, а стены тоже галдят
отражениями
как будто и правда там вечер

внутри и где-то ещё
в сахарных дебрях
в чужом чаепитии

***
ну вот опять что-то не то начала
и не с самого начала у этой книжки была
замшевая обложка
ловившая пыль, как поляна венериных мухоловок

теперь недолго держалась
не глубоко
туча полей снялась
и как была улетела

тоже не впрок
а ведь когда-то обычное бумажное покрытие
снизу вверх кормило всё живое
млечными испарениями

а обложка тянет и тянет парниковую руду
слой там чернеет такой
что зеленеют обратно сливы

и освобождённая зрелость
прорастает замшей

ПРИВЯЗЫВАТЬ СЕБЯ

многоэтажки, башни, заборы и прочие высокие постройки
это те же трещины и ямы
только вывернутые наизнанку

непроизошедшая их глубина
осталась рядом
в виде карманного измерения
которое можно нащупать
если коснёшься
скажем — дома
не зная о том
что это дом

лучше всего с такой задачей справляются слепые с рождения
или те, кого к пункту прикосновения
привели с завязанными глазами

каждый из нас, заснувших
тоже может идти по улице с вытянутыми вперёд руками
рано или поздно какое-нибудь здание встретит тебя
и
удивив осторожные ладони
раскроется под ними вертикальной пропастью
куда стекаются все секретные подземные этажи «пятёрочек»

образуя одну прилежную покупку
которая существует просто для себя
не будучи привязанной ни к товару, ни к покупателю

тем не менее даже без них всё пространство покупки наполнено
довольством и радостью
попав сюда, каждый из нас обязательно начнёт помирать от счастья

процесс этот долгий
и питателен для «пятёрочек»
из этой пропасти по трубам поступает в их жадные подвалы
щекотное счастье

часть энергии тратится на поддержку секретного этажа и духа покупки
но основная порция идёт в рост
и молодые магазины вылупляются из пронизанной городской земли

вот так и получается:
постройка может сбросить тебя хоть с крыши
хоть с подножия:
в первом случае ты разобьёшься
во втором — подкормишь магазы искусственно вызванным счастьем

поэтому
чтобы уцелеть
мало бояться падения
нужно ещё и держать в голове
правду о каждом высоком доме

и, засыпая
привязывать себя

***
в рыхлых капканах
я показываю тебе наши фотки
поросшие зелёным соком и лианами

руки испиты растительной духотой
но я всё равно держу прямо —
вот день рождения, вот новый год
а вот мы купили новый холодильник

капканы слегка шелестят по фотобумаге
касаясь краёв неловкими тупыми зубцами
они не умеют держать прошлое
зато прочно вцепились в наше поселение
учимся жить, не передвигаясь
дальше проеденных в тропической земле границ

много лет назад сваленные фотки
лежат себе в са́мом капканном гнезде
в питательном центре роста
неживые и злые, правильные

ловчие сырые зубы мутнеют
в присутствии снимков
теряют свежесть, оставляют крахмал
на перегное без начала

тут бы и ударить капканы в ослабевшие морды
но я опускаю лопату, показываю наши фотки
это единственное место, где уют
опутывает ноги и делает моложе
пройденное
ими
время

Я люблю города
которым не хватает денег
на новые небоскребы
где старые дома наполовину разрушены
а во второй половине
еще кто-то живет
и собака скребется в хозяйскую дверь.

Я люблю города
где в бродячих собак не кидают камнями
и кошки не делают стойку
при виде прохожего
рассматривающего их котят меж развалин.
Я скучаю по Риму
до реставрации Колизея
там тоже сотни кошек грелись на солнышке
в царственных позах.

Я люблю заходить во дворы
где ветер треплет белье на веревках
среди деревянных сараев
и трава прорастает меж булыжников гладких
или полуразбитых
где в окнах по-прежнему
стоят горшки с геранью
душистым горошком и мятой
и старушки разглядывают
незнакомых прохожих
приподняв край серой льняной занавески.

В этих колодцах памяти
живы еще предки
запахи домашней стряпни
на деревянной лестнице
предвещают праздничный ужин у тетки
по телевизору передают концерт
первомайский.
кушетка застелена атласом в розах китайских.
Мама перед выходом красит ресницы
и душится белой сиренью
отец за чаем шуршит вечерней газетой
темноволосая робкая девочка
пишет письмо мальчику Коле
с которым в каникулы
целовалась всю ночь напролет
на московской кухне.

Дворы трубообразные
в средневековых улочках– колодцы памяти
там прошлое зеркальное застыло
на темных деревянных лестницах
шаги скрипят
и тени прячутся родных
там на веревках сушится по-прежнему белье
и покосившиеся деревянные сарайчики
пока стоят
а между ними вольво и фиаты
в окружении горшков с геранью
и с новомодными нездешними цветами.
Под фотографией на стенке
на Жемайтийос, бывшей Страшуно
из тех, которые нашли между обломков
в гетто уже после Понар
графитти
без свастик, но со скромной надписью-Зиг Хайль!
Но фото –группы семейные,
детишки на диванах ножками болтают в сандалетах
и на траве смеется молодежь на шутку фотографа
а птичка все еще не вылетает.

* * *
Городок на берегу Адриатики
Горы, сосны, прозрачная вода
толпы восточноевропейских
туристов прохаживаются
по тропинкам вдоль моря
туда-сюда.
В парке на лавочках
рядом с отдыхающими
сидят пятнистые котята
их вообще тут в подворотнях
средневековых много.
По столу антикварной лавки
гордо расхаживает
еще один усатый мушкетер—отменный экземпляр.
Бухта среди гор окружена
прилепленными к склонам
ласточкиными гнездами
постройками класса люкс
там по вечерам зажигаются огни
и музыка играет
рок перебивает джаз.
Фестивальные поэты
на открытой сцене
вперемежку с показом мод
развлекают местных
потребителей культуры
и, в поисках спонсоров
всегда на каблуках,
хоть и на пляже,
но в свежем макияже
Наташ и Лен,
в то время, как закат
раскрашивает небо в охряно-медные цвета
библейских сцен.
Помню, как в девяностые
полет из JFK в Венецию
был задержан
из-за бомбардировщиков
гудевших в небе
летевших в Сербию
во время конфликта в Косово.
А за пару лет до этого
в нью-йоркской клинике психиатрической
для беженцев и иммигрантов
босниец рассказывал мне
как его сына при нем
жестоко пытали бывшие соседи
во время междоусобной резни,
а за стеной
на групповой сессии
девушки боснийские делились
с терапевтом Викой
деталями сексуального насилия
когда односельчане с вилами
шли друг на друга
и дома соседские лихо жгли.
В отельчике
милая горничная-черногорка
с крупными крестьянскими чертами
мне улыбается,
в ресторанчиках над водой
курортники поедают
щупальцы морских гадов
запивая сливовицей
а русские экс-паты
то бишь, бывшие патриоты,
просто торгуют винами
а кто-то акварелью
пишет морские пейзажи
и осваивает скалолазание
в Черных с белыми вершинами
Горах.