У меня в компьютере два файла со своими стихами (помимо текущих набросков, в большинстве своём плавно переезжающих с рабочего стола в какой-нибудь дальний архив, когда становится ясно, что запал прошёл). Один называется Poems, и в нём лежат, по большей части, тексты, которые я опубликовал или готов опубликовать. Другой называется Rhymes, и это рифмованная силлабо-тоника, которой я перестал заниматься всерьёз хороших два десятка лет назад — но иногда случаются исключения. Исключения эти двоякого рода: отчасти — совершенно прикладные стишки на политическую злобу дня, отчасти — сентиментальная лирика более или менее приватного характера. Кажется, что примерно половина этой последней писана преимущественно для себя и второго персонажа, как своего рода заметка для памяти. Плохо ли это? Само по себе нет, но внутренне, для меня, это такой даунгрейд, использование старой формы и старой меланхолической интонации в готовом виде, как если бы императивный мандат актуального искусства не требовал непременного сдвига и нарушения. Впрочем, какое-то нарушение ведь всегда есть.

* * *

Что-то молодость затягивается,
А уж вроде смерть близка.
Мальчик трепетно дотрагивается
Языком до моего соска.

Ну, смелей! Еще мне впору сбацать
Танго по горизонтали, сухопутный брасс.
Если вычесть твои двадцать –
Мне останется буквально в самый раз.

Папуас мой маленький, расти большим и сильным!
Даром, что ли, мы от Клары сберегли кларнет?..
Ну а был бы ты мне сыном –
Я б тебя любил сильнее или нет?

Плохие стихи – это необязательно стихи, в которых какие-то ляпы или что-то распадается. Это просто может быть некой остановкой перед тем, как пойти в принципиально иную сторону. В 97-98 году я увлекалась стихами с хаотической рифмовкой, чуть ли не свободным стихом, какими-то «грязными» «непоэтизмами», то есть словами и грамматикой, разрушающими, как сейчас можно бы сказать, модернистский канон, сильно засидевшийся, благодаря Бродскому, а потом и его смерти в 96 году, со всеми возможными эпигонствами в ушах. Пыталась я тогда двигаться в концептуалистскую сторону – перечни, визуализация… игры со шрифтами, коих в недрах тогдашних компов было дивное множество. И в ряду этого всего написала стихотворения 3-4, пытаясь работать в каноне советской поэзии, а не недостаточно укоренившейся тогда альтернативной.
И вот 2 стихотворения 1998 года – одно восстановлено по памяти. Они в каноне такого неизменного обращения с поэтическими темами и недостаточно «колючим» языком. Тем и плохи.

песня-1

Полем плохо ехать по зиме.
Все дороги мира замело.
Не найдёшь — заблудишься – ко мне —
попадёшь не в то село.

Солнце село. Горизонт горит как зонт,
яркий как раскаленный утюг.
Время — ползимы, и каждый год
бьют часы посуду — тик-так-стук.

Для тебя ямщик поёт в санях,
замерзает конская сбруя.
Я на холоду стою в дверях —
дверь в мороз распахнута моя.

Вот, вернул себя теперь ко мне —
вечер, встреча, чай, баранки, блин.
Плохо полем ехал по зиме,
а нашёл, что хорошо — и сплин.

Поиск шутки по карманам сна,
выход слева, чай давно простыл,
в пятистенке падает стена,
в семиструнке лопнула струна,
что теперь — кого ещё спаси?

(это было на текстонли)

До песен

Вот и сентябрь – месяц солнца – настал, и художник
Празднует лето, рисуя на белом овале
Ночью – окна, и торопятся медленно птицы,
В общем, свои покидая юга; в карнавале
Красок и звуков дымится на кухне тусовка.
…
Сбросив пальто как бельё, сердце к сердцу прижать и
спать на снегу как медведи, когда медвежатник
двери ломает при свете неоновой лампы
нервно гудящей, саднящей, как в горле, и там-то,
именно в горле, случится хорошая песня.

Ах как прекрасны сугробы на кладбище, сбоку
вот притаилась звезда, и она на востоке
справа и снизу и, в общем-то, неподалёку
и от луны, и от павшей в войне за победу
тихой геройской звезды – отправляйся по следу,
впрочем, естественно, здесь все следы замело,
ну а тогда подыши, подыши на стекло
и отойди от окна, надышавшись асбеста.

(это восстановлено по памяти, одну строфу вспомнить не удалось)

Мальчик
        радостный пошел,
и решила кроха:
«Буду
        делать хорошо,
и не буду —
        плохо».

«Знаток русского языка Л.В.Щерба говорил, что лингвист должен быть особенно внимателен к трудным случаям речевых употреблений; в кузнице «ошибок» и мнимых «неправильностей» создается язык завтрашнего дня». (Л.К.Груздина. Беседы о русской грамматике. Знание, М., 1983. Народный университет. Ф-т литературы и искусства.)
Держу пари, что используя эту цитату в 1985 году в своей поэме «вернуться и легкость», Адель Килька еще не сознавала, насколько она применима к поэзии. В те времена не догадывалась об этом и я, хотя инстинктивно (или интуитивно?) и нарушала свои собственные представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо». Возможно, если бы мы обе понимали это тогда и видели бы здесь, если не закон, то, по крайней мере, закономерность, то попытались бы и его обойти или ее нарушить. Так бы оно и продолжалось, пока запас персональных табу окончательно не исчерпал себя, когда бы не один-единственный внутренний запрет, долгие годы остававшийся нерушимым, лишь однажды нарушенный и с тех пор служащий мне постоянным укором.
Не пиши на злобу дня, если же написала – не публикуй.
Я держалась довольно долго, но в августе 2008 года случилась и на старуху проруха. 8 августа началась русско-грузинская война. 9 августа я написала и тут же опубликовала в своем ЖЖ шестнадцать строк:

это не наша война.
        стороны принимайте!
нам на ней умирать.
        не рыдай мене, мати.

это не наша вина.
нам она не простится.
встанет за ратью рать,
зверю прокорм и птице.

встанет на брата брат.
ляжет сестра с сестрою.
лучше меча не брать,
если родился героем.

ляжет за раем рай.
        сын за отца не в ответе.
кто в войнушку играй,
        на чёрно-белом свете?

Скажу честно, совмещение противоречивых эмоций: гнева и горя – с одной стороны и авторского волнения – с другой, уже тогда казалось мне постыдным и недоброкачественным, но в полной мере глубину своего падения я осознала только несколько дней спустя.
10 августа стихотворение поместила у себя в ЖЖ всегда великодушная Наталья Евгеньевна Горбаневская, и тут я осознала бесповоротность своей торопливости. Я немедленно уничтожила и свою публикацию, и файл со стихотворением, но это уже было скорее жестом раскаяния, нежели исправлением непоправимого. У меня не хватало нахальства попросить Наталью Евгеньевну стереть ее собственный пост.
Следом, почти сразу же, стали появляться чужие стихи «на ту же тему», кто-то повторил тот же размер, кто-то использовал ту же рифму, кто-то еще – те же цитаты. Понятно, что это только усугубило мое отвращение к собственному тексту, но забыть о нем я уже не могла. Видимо, именно поэтому я с таким воодушевлением взялась за проект этого номера «Двоеточия» — он мог послужить мне неплохим участком для явки с повинной. Правда, чем ближе я подходила к работе над журналом, чем ближе придвигалась необходимость написать то, что я пишу сейчас, тем сильнее я начинала паниковать. Во мне даже зародилась слабая надежда, что это стихотворение могло все-таки исчезнуть. В конце концов, поиск Яндекса по блогам перестал работать, Гугл отказывался находить перевранную, как потом выяснилось, цитату, да и ЖЖ перестал меня пускать, поскольку я не хотела подписывать его новые соглашения. Я уже стала подумывать, не признаться ли мне в каких-нибудь более простительных грехах. Например, поместить тут что-нибудь детское – я ведь знаю, что все эти компрометирующие ужасы до сих пор хранятся у моего отца. Надо было только окончательно убедиться в том, что то стихотворение сгинуло без следа. Не тут-то было. Зайдя с анонимной странички и не регистрируясь, мне удалось обойти заграждения ЖЖ, так что дальнейшие поиски были уже только вопросом настойчивости.

Вот стишок, который я написал в школе — —

Поезд вечный, как Вселенная,
Разреши мои сомнения
По щучьему велению.
Ты ползешь по ладони Земли.
По серебряному волосу спящего Человечества.
По лукавому эху русского зодчества.
Станция Велимира Великого.
Видишь неоновый лик его?
Станция древняя, без названия.
Вокзала нет — лишь колокольчик названивает.
Станция чёрная, как измена.
Дождик бредёт и тоска чрезмерна.
Пассажиры выходят,
Выносят в ночь с собой
Усталость, недоеденные бутерброды, грустные улыбки…
Старушка крестится, рассказывает сон —
«Приснился гриб-мухомор-супер
Купер Не-Фенимор»
…………………………………..
…………………………………….

Мне в этом стихотворении не нравятся сплошные красивости, которые поэзии не помогают, а, наоборот, мешают. Ещё мне не нравится, что в стихотворении я не нахожу ничего из реальной жизни; всё какие-то окололитературные реверансы. Сейчас бы поезд у меня шёл по рельсам, а вовсе не по серебряному волосу спящего Человечества.
Я подозреваю, что там было какое-то продолжение, но я его не помню. По сути дела, мне здесь нравится только неоновый Хлебников и то, что колокольчик звенит в пустоте. Конечно, было б классно, если бы и колокольчика не было. Всё остальное я бы полностью переписал.

хорошо, что такое
плохое стихотворение
и как его написать?

должно ли оно быть абсолютно лишенным содержания,
какого-либо образа, мысли, рифмы, ритма, смысла, аллитерации,
и как этого добиться, учитывая,
что всё это так или иначе всё равно присутствует в языке?

достаточно ли плохо стихотворение, которое
никто не лайкнул в фейсбуке, которое
никому не пробило навылет, не разбило фарфоровое сердце,
и про которое никто не сказал: постойте,
это же замечательное стихотворение,
оно озарило мой день,
скрасило полчаса ожидания в очереди к зубному,
поездку в метро
и вообще
вообще всю мою жизнь преобразило,
перевернуло меня,
перепахало, как Ленин перепахал зарю,
сделало меня новым человеком —
может быть, не лучше, чем я был,
но каким-то другим,
не таким, каким я был вчера,
и, умирая, я, наверное, вспомню это стихотворение
или по крайней мере ощущение от него —

вот
если этого
никто не сказал о стихотворении,
достаточно ли оно плохое?
достаточно ли плохое оно,
чтобы войти в число стихотворений
отобранных специально по принципу
«неудачные / плохие стихотворения
в общем и целом неплохих поэтов» —

плохие стихотворения
с сопроводительными эссе о том, почему
именно
почему конкретно
и отчего
это стихотворение особенно плохо,
чем оно так уж выделяется
из остальных не таких уж плохих стихотворений
не самого отвратительного поэта на свете

в чем его посредственность,
в чем его несовершенство,
в чем его особенность, этого стихотворения,
чем уж оно так уж плохо,
мало ли в самом деле
посредственных стихотворений,
и если эссе о том, почему оно плохое,
это часть стихотворения,
то есть ли у него шансы

приблизительно, есть ли у меня шанс не умереть,
между всеми этими бронзовыми и медными,
стальными и каменными
мавзолеями и мемориалами,
есть ли у меня шанс

Текст плохой и от него обидно. О просто плохом сказать нечего. И жалеть не о чем. А тут тот случай, когда обидно. Жалко образ, он возвращается ко мне снова и снова, а пропал даром. Из-за этого переживания текст становится вообще ужасным. Зачем в нем столько слов, кто и кого пытается ими запутать. Стоило бы, наоборот, распутать. Его бы сократить вполовину. И слова расставить по местам. Так, чтоб каждое звенело тишиной. Чтоб ни одной вязкой лужи вроде “построения о предназначении”, и “по чужой ли или по своей”, чтоб просто точился простой карандаш, а за последним словом приходило то самое покалывание в кончиках пальцев, которое вполне может посетить точащего карандаш. Без подталкиваний и проталкиваний. Ерничанья и эканья. Меньше бы шума, больше тишины, ясности и прозрачности. Тогда было бы не обидно.

ТОЧИТЬ КАРАНДАШ

терпеть не могу точить карандаш
когда
приходится срезать чуть не половину
чуть не вполовину его сострогать
чтоб добраться до целого грифеля
который бы держался в дереве
а не выпадал бы на ладонь
опровергая все построения о предназначении и о судьбе о роке
ведь казалось бы
отслаивая лишнее
ставшее лишним по чужой вине
дерево
я всегда думаю
по чужой ли или по своей
и еще я думаю
что слишком многого жду от карандашей
и думаю, конечно,
что доточить бы его поскорей
утомительно это, чего уж там

На самом деле все стихи плохие в том смысле, что всегда представляешь себе, какой стих ты хотел бы написать, причем иногда очень отчетливо. Ты, в общем, всегда более или менее знаешь, что такое хорошие стихи. А получается нечто совсем другое. И ты даже иной раз понять не можешь, хорошо это или плохо. Но при этом понятно, что ничего другого ты написать не мог. Может тут дело в том, что ты что-то знаешь о тех стихах, что уже были написаны, но мало что о тех, которые еще только будут написаны. Если мне не изменяет память, такое было подвластно только Шалтаю-Болтаю. Ты даже точно не знаешь, будут ли они написаны вообще.
Еще у меня непростые отношения со старыми своими стихами. Иногда я сажусь и начинаю собирать свою книгу. И каждый раз натыкаюсь на свои стихи пятилетней и более давности. И вроде бы не плохие, вроде придраться не к чему, но они мне не интересны. Я сам себе пятилетней давности не актуален, не интересен. В общем, что с ними делать совершенно непонятно. На этом работа по собиранию книги заканчивается.

ИЗ ТЕТРАДЕЙ В КЛЕТКУ

***
Present continuous – время продолженное.
КЕМ-ТО продолженное. И снег идет.
Статуи в снежных мантиях.
Солнце, бледное, размытое.
Белое небо бесшумно падает на землю,
распадается снежным, густым туманом.

Открывайте чемоданы своих душ.
И вытряхивайте содержимое к моим стопам.

***
Город рассыпался огнями,
будто ударили молотом по раскаленной стали.
Огни небоскребов взметаются
в багровую бездну ночи.
Рекламная мгла сжигает небо.
Мы прячемся, как дети под одеялом,
среди витрин, ночных клубов и баров от света звезд.
В уюте маленьких светлых пространств города.
Мы страшимся звезд, глядящих на нас из вечности.

***
В моем слепом бегстве от самого себя,
Я не заметил, как меня настигла зима.
С коварным беззвучием, неясно и мягко,
Прыгнув мне на спину большой, белой кошкой.
Погрузив в белизну черные окна многоэтажек.
И я остался один посреди снежной равнины.
Словно муха, не успевшая впасть в спасительный анабиоз.

***
Эта желтая выеденность степи.
По дороге сыплются тяжелые шаги.
По щеке алой сползает капля
соленого, солдатского меда.

***
Я ждал.
Я слушал мир.
Я смотрел на город в ночи.
Я слушал биение сердец
взволнованное или спокойное.
И утро звенело струной.

***
Серый цвет – цвет мышиной победы.
Бульвары во мгле.
В небе взрываются ракеты,
рассыпая разноцветное пламя.
Это праздник в честь уходящего лета.

Пару лет назад редакторам «Двоеточия» посчастливилось стать обладателями антологии «Чучело совы» («The Stuffed Owl: An anthology of bad verse»).
«Чучело совы» — это антология плохих стихов, составленная в 1930 году парочкой модернистов Уиндхамом Льюисом и Чарльзом Ли. На ее страницах эти добрые малые собрали жемчужины самой напыщенной, тривиальной и высокопарной поэзии, написанной когда-либо по-английски. Среди ее авторов можно найти Драйдена, Купера, Вордсворта, Байрона, Китса, Лонгфелло, Эмерсона и многих других классиков английской и американской литератур. Составители будто задумали продемонстрировать читателям бессмертный и неистребимый характер поэтического самоослепления и самодовольства.
Пока мы листали свою находку и размышляли над принципами ее составления, нам пришла в голову мысль: а почему бы самим поэтам не составить антологию своих плохих стихов? Ведь наверняка почти у всех есть стихи, которые они никогда не публиковали или, наоборот, опубликовали, а теперь жалеют об этом, потому что знают, насколько те плохо соответствуют их собственным критериям. Еще интереснее могли бы оказаться сопроводительные эссе, в которых рассказывалась бы история поэтических фиаско и разбирались бы их недостатки не с точки зрения «чужого дяди», а с арс-поэтических позиций самих авторов. Зачем дожидаться, пока до них доберется новое поколение весельчаков? Переиначив старую пословицу, мы бы сказали: «хорошо смеется тот, кто смеется первым».
Эту идею мы предложили вниманию более чем двух сотен пишущих и публикующихся авторов. Откликнулись на нее двадцать два храбреца, «золотая десятина».
И вот, дорогой читатель, перед тобой наш «Owled Stuff».
Редакторы искренне верят, что это только начало.

Гали-Дана Зингер
Некод Зингер