***
Ему наследую
Дервишу русскому с камушком вместо хлеба
Борода его колет младенческий лоб
Вот фотография – я слева
Разделяют года, таблицы и списки
Ненависть, злоба и боль
Где плеть и ошейник, там сладость –
Эти понятия близки
Глаза его – мутные стёкла со слезой карамельной
Он смотрит как лупа сквозь дерево – прошлое метит
Содрал бы с живого кожу, и кости бы в раке жемчужной сварил
Подумаешь: как недостойно, как просто его любил
Я человек беспокойный, нервный, очень нервный; но я не сумасшедший, как сказали врачи, осматривавшие меня. Я все проанализировал, во все углубился, но живу беспокойно. Почему? Право, не знаю. С давних пор я много сплю, и сон мой без сновидений; по крайней мере, когда просыпаюсь, не помню, что бы мне что-то снилось; но должно же сниться; не знаю, почему-то мне кажется, что должно. Разве что я сплю сейчас, когда говорю; я ведь сплю много; вот верное доказательство того, что я не сумасшедший. Моя сущность всегда вибрирует, и глаза души моей созерцают одну лишь неведомую вещь, серую вещь, вибрирующую в ритме пульсаций моего мозга. Но мой мозг не думает, и, без сомнения, напряжен; должен бы думать, но не думает… А! Вы улыбаетесь, сомневаетесь в моих словах? Ну, да. Вы уже догадались. Во мне есть дух, он вибрирует в моей душе. Я вам расскажу.
Детство прекрасно, не так ли? Для меня – это самое страшное время жизни. Когда я был ребенком, у меня был друг; его звали Роман Худсон – его отец был англичанин, а мать – испанка.
Мы познакомились в старших классах. Он был хорошим мальчиком, действительно очень хорошим и очень дружелюбным, а я был угрюмым и резким.
Несмотря на такие различия, мы подружились и все время ходили вместе. Роман был прилежным учеником, а я – своевольным и ленивым; а, поскольку он был очень хорошим мальчиком, то, однажды, без тени сомнения, пригласил меня к себе домой, показать свою коллекцию марок.
Дом Романа был очень большим и находился рядом с дворцом де ля Баркас в длинном проулке, недалеко от дома, где было совершено преступление, о котором много говорили в Валенсии. Я не сказал вам, что детство мое прошло в Валенсии. Дом этот был печальный, очень печальный, насколько печальным может быть дом. За ним находился огромный сад, стены которого были укрыты вьюном с белыми и фиолетовыми цветами. Мы с другом иногда играли в саду, в этом саду лиан и на широкой террасе, покрытой плитами, в центре которой стояли огромные цветочные горшки с агавой.
Однажды мы отправились путешествовать по крышам и приблизились к дому, в котором было совершено преступление, привлекавшему нас своей загадочностью. Когда мы вернулись на террасу, какая-то девочка сказала, что нас звала мама Романа.
Мы спустились с террасы и вошли в большой унылый зал. У балкона сидели мать и сестра моего друга. Мать читала, сестра вышивала. Не знаю, но почему-то мне стало страшно. Мать строго отчитала нас за шатание, а затем стала задавать бесчисленные вопросы о моей семье и учебе. Пока она говорила, дочка улыбалась, но как-то так странно, так странно…
— Нужно учиться, — заключила мать.
Мы вышли из комнаты, я пошел домой и весь вечер, и всю ночь только и думал об этих двух женщинах.
С этого дня я, насколько мог, обходил дом Романа стороной. Однажды увидел, как его мать и сестра выходили из костела, обе такие скорбные. Мы встретились взглядами, и я почувствовал, как холод пробрал меня.
Когда закончились занятия, я больше не виделся с Романом и успокоился. Но однажды мне пришло известие из его дома, что мой друг заболел. Я пришел и застал его в постели, он плакал и шепотом говорил мне, что боится свою сестру. Однако, сестра, которую звали Áнхелес, заботилась о нем и относилась к нему с любовью, но эта ее улыбка – такая странная, такая странная…
Однажды, когда я взял Романа за руку, он скривился от боли.
— Что с тобой? — спросил я.
Он показал мне огромный синяк, кольцом охвативший его руку. Затем прошепотал:
— Это сестра.
— А! Она…
— Ты не представляешь, какая она сильная — стакан давит пальцами, больше того: она вещи с места на место передвигает, не прикасаясь к ним.
Однажды он рассказал мне, дрожа от ужаса, что уже целую неделю в два часа ночи кто-то звонит во входную дверь, он открывает ее, а там никого нет.
Что мы с Романом только не пробовали. Мы становились рядом с дверью — звонят… открываем — никого. Оставляли ее полуоткрытой, чтобы быстро распахнуть — звонят — никого. В конце концов мы сняли кнопку со звонка, а звонок звонил и звонил… мы оба просто дрожали от ужаса.
— Это моя сестра, моя сестра, — говорил Роман.
И убежденные в этом, мы разыскали два амулета и положили в его комнату подкову, пентаграмму и различные треугольные надписи с магическим словом «Абракадабра».
Бесполезно, все бесполезно: вещи перемещались, а на стенах появлялись тени без очертаний и лиц.
Роман совсем зачах, и мать купила ему красивую фотокамеру. Все дни мы проводили вместе, и в наши походы всегда брали камеру.
Однажды матери пришло в голову, чтобы я сфотографировал их втроем, группой — она хотела послать фото родственникам в Англию. Мы с Романом разместили на террасе брезентовый тент, под ним расположились мать и ее дети. Настроил камеру и, на случай, если получится неудачно, отснял две пластины. Мы с Романом сразу отправились проявлять. Все получилось хорошо, но над головой сестры моего друга было какое-то темное пятно. Оставили пластины сохнуть, а на следующий день выставили их на солнце, чтобы получить позитивы.
Áнхелес, сестра Романа, поднялась на террасу вместе с нами. Увидев первый снимок, мы с Романом переглянулись, не произнеся ни слова. Над головой Áнхелес, была белая тень женщины, похожей на нее. На втором снимке была видна та же тень, но была расположена иначе: она склонилась над сестрой, словно что-то говорила ей на ухо. Наш ужас был таким огромным, что мы с Романом так и стояли, онемев, словно парализованные. Áнхелес смотрела на фотографии и улыбалась, улыбалась. Это было тяжело вынести.
Я покинул террасу, спустился по ступенькам, спотыкаясь и словно проваливаясь, а выйдя на улицу, побежал, преследуемый воспоминанием об улыбке Áнхелес. Когда пришел к себе домой, проходя мимо зеркала, я увидел ее улыбающейся, снова улыбающейся на фоне луны. Кто скажет, что я сумасшедший? Подумайте! Ведь сумасшедшие не спят, а я сплю… А! Думаете, что я не знал этого? Сумасшедшие не спят, а я — сплю. С самого моего рождения я еще не проснулся.
Перевод с испанского: ВЕНИАМИН БИЛЯВСКИЙ
ФОТОГРАФ
…Он ходил на все презентации и крупные театральные и музыкальные вечера в Городе. Фотографировал, как только умел, чужую жизнь, а своя собственная тихо и медленно проходила за этим занятием… У него, оказалось, своей жизни не было вовсе. Но он к этому давно привык – его все в Городе знали, – чего же еще?
Но он обязательно должен был с кем-то говорить в течение всего дня, до самой Ночи. Ночью – тяжелее, если не получалось заснуть быстро. Лезли мысли именно о том, что своя собственная жизнь проходит за отражением чужих жизней – больших и маленьких артистов, поэтов, художников, спортсменов. А кто же он сам? Сказке об остановленных мгновениях он давно не верил: Время льется одним, общим, большим Потоком, и не останавливает свой ход ни на секунду. То, что было важно только что, через час уже – пыль, ничто! Мудрые глупеют на глазах, красивые становятся уродами… музыка… краски… стареют, как люди, выходят из моды. (Получалось, что и надобности в его ремесле не было: всё ведь, иллюзия, то есть, ложь! Но, однако, ремесло это каким-то чудом его кормило; то есть, давало хлеб… и еще, всегда, что-то к нему. Что же еще особо-то думать-надумывать себе?)
Был он высок ростом и хронически худ; а такие люди чаще всего злы, жилисты и упрямы. Семьи никогда не имел; и будто чем-то забывался в промежутках между работой. (Жизнь, общение с прочими людьми, он считал работой, что надо, все-таки, как-то, плохо или хорошо, делать, чтоб мир вовсе не развалился. Не распался на осколки…)
В облике его имелось нечто птичье. Злым аистом смотрел он всегда на других людей, и клевал то, что удавалось.
ОДНОНОГИЙ ПАПАНАСИС
Поезд слегка качнуло, потом он очень медленно остановился – опять выжидал встречного – в дверь снаружи забарабанили. Я увидел старика на деревянной ноге, который показывал знаками, что хочет войти. Я удивился – как он, я думал, хочет войти сюда на своей деревянной ноге, но дверь послушно открыл, а старик быстро схватил меня за ногу и, совсем не заботясь о том, хочу я этого или нет, перебирая по мне руками – снизу вверх, почти до шеи, как-то странно ловко вполз в вагон.
Обличья он был южного, и потом, вспоминая о нем много после того, я назвал его для себя «Папанасис».
Одноногий Папанасис.
Одноногий старик молча сунул мне в руку что-то легкое, сам пошел дальше. Я проводил его взглядом. Он и в вагоне, вернее, он и внутри вагона раздавал молча что-то в каждом купе, торопясь, но так уверенно, что было видно – это не первый его поезд…
Я посмотрел на то, что он мне дал. Голые женщины представляли в Календаре на следующий год каждая – свой месяц…
Это было так великолепно, что я испугался и выпустил Календарь из рук, будто им ошпарившись.
Календарь лежал на полу тамбура, я боялся его поднять – мне было стыдно, что мне нравятся голые женщины в нем. Я стоял и смотрел на фото сверху вниз…
Старик вернулся внезапно, сделал рукой вопрошающий жест. Я не понял. Потом дошло – спрашивает, куплю ли голых женщин, а если нет, то где Календарь?
Встречный мелькал мимо нас вагонами. Старик заторопился, опять схватил меня и потащил к двери, чтобы по мне спуститься так же, как залез. Шагая, он наступил деревянной ногой на фото, и на нем остался после грязный круглый след, как раз в том месте, где улыбалась, выпятив зад, одна из женщин.
Старик за все время не сказал ни слова, из чего я заключил, что он немой, а то и глухой, как тот Музыкант с невыносимой скрипкой.
Я запомнил глаза – черные как ночь, глубокие.
на подиум ступает женщина
позировать перед фотографом
выходит, колыхая бёдрами
заиндевелая красавица
откуда в ней игривость резвая
откуда взялся взгляд кокетливый
я неглиже и порнографию
вам покажу на том условии
что мне подарят фотографию
мы разъясняем ситуацию
работать будем согласованно
твои – идея, тезис, замысел
мы только схему обозначили
и поступив как было сказано
с веслом застыла в изумлении
в истерике и исступлении
недолго ей синеть от холода
сверкать натруженными ляжками
стоять под взглядами фотографа
искусствоведа и художника
и как ты их ни истолковывай
ей не облегчишь положения
за риск, за позу, за смущение
не сделав лишнего движения
стоит и ждёт вознаграждения
нагая наглая усталая
другая девушка примерная
не придерёшься, перл создания
предел мечты, вне конкуренции
та – идиллически спокойная
та – безупречно слабоумная
заслушав мнения и доводы
по поводу возможной выгоды
пора нам делать предложения
и предварительные выводы
мы выберем те разновидности
которые нам представляются
концептуально перспективными
и максимально плодотворными
2001
«Со временем хорошая фотография
разлагается на красоту и ворованный свет»,
– со значением говорил мэтр Марк
и пощипывал большим и
указательным
кончик носа.
«Каждая фотография отнимает
у человека мгновение жизни, доли
секунды, если хотите.
А вещи прибавляет:
дня два, а то и неделю.
Значит, Кит Ричардс – вещь.
Уж сколько его фотографировали-фотографировали…
И не сосчитать, как в Бразилии Педров»,
– хихикал мэтр Марк и
делал над собой усилие
чтобы не начать ковырять в носу.
Фотографом мэтр Марк был так себе.
Но успешный, чего уж там, успешный.
«Нельзя завалить горизонт.
Где мы, а где горизонт?
Это гордыня. Был бы Бог,
он бы нас наказал».
1
Моя память – змея по имени «Смена 8М»,
Плотоядна, ровна ко всем.
Ррраз – вселенная тормозит, задняя на переднюю натыкается,
Обреченно замирает и напрягается.
Двввас – раздвигаются в чреве стекла лепестки, медленной молнией выстреливается змея,
Кто не спрятался – виноват не я.
Зубами клакс, клакс,
Очи ее слепой триплет, поправка на параллакс.
Вырывает кусок выпускного: косину размытого жеста, взгляда слюду, заваливает классухи бюст с горизонтом вместе.
Ничто потом не растет на заколдованном месте.
Перфорированное отрочество потом так рваньем и зияет.
Змея сыто рыгает, в эбонитовое гнездо вкручивается, вползает.
А потом черно-белое распялишь на пальцах и выкинешь трети две, может быть:
Эта змея всегда жрет больше, чем может переварить.
2
Мне снилось, что ты – переводная картинка из ГДР.
В теплую воду кладу, на дно, жду пять минут.
Куда налепить?
Расстегиваю себе пуговицу на груди, кожу между сосков, ребра, соединительную ткань,
Аккуратно раздвигаю трубочки артерий, по ним бежит, пульсирует хладон,
Вот оно сердце мое, урчит его нутро,
Белое сердце-холодильник, —
Прижимаю тебя, истекающую теплой влагой,
К стеклянной изморозной дверце спиной,
Аккуратно вытягиваю влажную, пористую основу,
Пальцами разглаживаю твое лицо – нежно, внимательно,
Пузырек за пузырьком, за морщиной морщина.
Дверца холодильника хлопает.
Я просыпаюсь и долго не двигаясь смотрю
В сумеречную предутреннюю явь, в которой уже много лет
Нет на карте страны под названием ГДР.
3
Во что поиграем, мой светик?
Зароем в клумбу секретик.
В стеклянном кривом гробу
Похороним свою судьбу:
Труп фантика
Карамельки «Арктика».
Мамка загонит домой, –
Ты куда? Я с тобой!
Баю-бай, баю-бай,
Спи, старик, засыпай.
Спи-покойся,
Ничего не бойся:
Чёрный археолог нейдёт,
Наш секретик не найдёт.
4
Мы улавливали светотень, мы снимали, усердны и молоды,
Но не вышло светописи, вышло – землей земля.
В целлофановых книгах линяют шедевры кодака –
Глянцевые квадратики цвета хлебанного киселя.
Свет убьёт нас, увидишь. Хорошо, если что останется.
Мы, конечно, проникнем туда (заряди свой старый «Зенит»),
Но в Эдемском саду отродясь осадков не наблюдается,
А мы так ценили возможности, что погода объективу сулит.
2005-2016
ФОТОГРАФИЯ
Этот день так у нас и остался:
Черно-белым, шероховатым,
У моря, у юного моря,
И песенка «Дза Пинац».
Уголок у фотки отломан,
Такая крупнозернистая юность,
На двоих — полбутылки портвейна
И два орешка лесных.
У моря, у юного моря
Мы в песок закопали секретик:
Изумруд бутылочного донца,
Под ним — два орешка лесных.
Я состарился, а ты не успела,
Я крупнозернист, как желтая фотка,
У моря, у черно-белого моря
Я наш секретик нашел.
В моем орешке – горстка
Изумрудной шероховатой пыли,
Твой орешек – лещиной
Гибкой пророс.
У моря, у юного моря
Подарю от нас подарок внуку:
Лук из орехового прута
И песенку «Дза Пинац».
04.04.2012 г.
ФОТОГРАФИЯ ПЕРВОГО ЗИМНЕГО ДНЯ В МИНУСИНСКЕ
Голубоглазой, алой, стылой,
О минусинская зима,
Ты электронкой легкокрылой
Ко мне в Москву принесена.
Гляжу в экран – за рамки фото
Ползёт сребро твоих кружев,
И сосен ржа и позолота,
И смерти радостной припев:
«Расставим жизни и любови
Мы на заснеженном столе,
Мы ток разжжём унылой крови —
Неси рябины, Сомелье!
Всех лазарей, нагих и нищих,
Мы воскресим в пирах своих,
Вкусив зимы, перебродившей
В давильнях бодрственных Твоих».
9.11.2015
ИЗ ЦИКЛА «СУЭЦКИЙ КАНАЛ»
Здесь, в этом лесу, если только это лес, я копирую самые разные вещи. Фотоснимки, программное обеспечение. Не знаю, зачем это может понадобиться, но, по крайней мере, начать я начал.
Вспоминаю населенные пункты, в которых мне приходилось быть. Это и густонаселенные города, и хутора в два-три дома. Не знаю, как это связано с процессом копирования; думаю, что никак.
Один фотоснимок обратил на себя особое внимание. Решил сделать копию, но потом передумал. Решил просто оставить его себе. Вроде как на память. Редко оставляю что-либо в этом качестве, но тут дал слабину. Можно сказать, согрешил. Точнее, нельзя сказать по-другому, именно – согрешил, оставив фотоснимок себе на память.
Сейчас я испытываю невыносимую боль. Кажется, сама природа решила вытянуть из меня последние жилы. Не знаю, что в этом случае значит – жилы. По правде говоря, и не хочу знать. Более того, уверен, что никогда и не узнаю. Никогда не узнаю по той причине, что просто не хочу знать.
:
ДВОЕТОЧИЕ: 