ВОЗРАСТ И ТЕМПЕРАТУРА СОГЛАСИЯ

для точного представления о размерах фотографируемого предмета
рядом с ним кладут что-нибудь известное всем
бога к примеру
сигаретную пачку
или число 18

особенно это помогает если предмет существует
у его содержимого возрастное ограничение 18+
а в комнатке где он спит и не спит
всегда температура +18

не трогайте
просто смотрите

и его размер
потемнеет

НА СМЕРТЬ ЛЮБОГО ЧЕЛОВЕКА, ПУСТЬ ОН И СНИМАЛ ВСЮ ЖИЗНЬ ТОЛЬКО НА МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН

на похоронах фотографа
друзья стоят у могилы
и провожают его фотовспышками

ничего не снимают
опустив объективы камер вниз
и просто нажимают кнопки
чтобы все красиво вспыхивало несколько мгновений
сажают крошечные батарейки
не прислушиваясь
как те пищат никелем

вернувшиеся домой
батарейки
как стебли цветов что положили на могилу
надламываются

чтобы их не украли

***
Две фотографии разных лиц, сливающихся в одно, две разлученные женщины встретились на одном снимке ударом часов и брызнули слезы, высохшие пейзажем сельским и вмазанные в городскую стену коммунальной квартиры. Невеселая музыка зазвучала поближе на высоких тонах. Распахнулось небо, задавая бесчисленные вопросы звезд: что, откуда, когда? Вопросы прятались в насекомых, скользящих по листьям. Листья умиротворенно засыпали и просыпались следующей весной волнения и прохода. Вздрагивала земля и случайно звенела и весь божий мир строил вавилонскую башню миражей и междометий. Тишина умиротворения не беспокоила, не возбуждала, но раскрывалась и текла бесконечным. Плавно выступали индейки с выводком, крякали полууснувшие утки, хохлились молодые петухи, галки, грачи, вороны собирали рассыпанное черное в стаи и несли и вычищали звуками бесконечную тишину, и палевый бычок соединял поле с лесом. Белые длинноствольные березы росли одновременно молодостью и старостью и им одним свойственным пространством облепляли свет тончайшей высокой листвою и записывали стихии черными крапинками бесед и воспоминаний на тянущихся верх стволах и от их света прятались в темноту приближения горизонта сосны и ели.
В двух фотографиях всплывала жизнь незаметным цветком и взгляд на него вызывал разные пейзажные впечатления и уходы в потерянное и растущее кружево темных ответов на незаданные вопросы. Интуиция не организовывала, а дробила на части, соединяя иногда цветок и воду улыбкой рождения и негаснущим светом лепила свою жизнь кустарника и воды. Что-то необыкновенное слышалось в детях, что-то звонкое рассыпалось домами и в стеклах скользило равнотекущее и внутреннее бурление низкорослых вершин, выплеснутых в дороги, машины и другие узаконенные причуды. Когда и петухом кричать было лишь напоминанием о сегодняшнем саморождении случаев великолепной неотождествленной природы. Дух нерасщепленных идей взвешивал постоянство холодной рекой безоглядных берегов с растущими цветами из засохших образов прошлогодних теней и медленного солнца, следящего за животворением. И когда темнота поворачивала в несбыточное возникали русалки, текущие в сомкнутой тени от лопнувших скрытых бутонов света неслышно треснутой темноты. Вопросы возникали после ответов и плелось кружево узоров и освеженных звуков, никогда не замирающих и смешно влетающих в театр, осаждающих людей мокрой крышей и деревянным узором. Дивный горизонт приближался и отдалялся. Кланялись куклы и ожившие голоса висели тряпичным реквизитом. Далекий предок стертыми морщинами чела соединял песок, воду и растения перспективой камня и слепил изображения самоуглублением фараона. Молитва возникала третьей природой и снежной лавиной обрушивалась на живородящий лес. Приближение происходило столь конкретно, что становилось настоящей жизнью и протекая дальше оставляло холмы и надгробия. Улыбался человек милый в фотографиях еще неостывшей жизни, и ее краски, течение, музыка возникали потом в прелестном концерте раскрытого ларчика воспоминаний, обратной волной отражения дующего через нас.
Две фотографии разного времени в одной – ну и что? две фотографии в третьей в ограде, или в природе клонящей или в звезде успевающей мир обозреть геометрий, выразить ветер другой голоса облепляя в растения и возникая порой до сближения без повторенья.

Таруса, 21–22 сентября 1984

Публикация Галины Блейх.

Соблюдена авторская пунктуация.

ЗАБВЕНИЕ

Не помню, как била меня училка,
Не помню ни имени, ни лица,
В памяти ухает что-то гулко:
Жжух! Как на камень нашла коса.
Не помню, как била башкой о парту,
Линейкой огромной по голове,
Только внутри меня что-то сжато,
Вряд ли смогу объяснить тебе.
И на пол бросала меня училка
(Я только с чужих это знаю слов).
Сам я, и жизнь вся с тех пор — ошибка,
«L», отвалившаяся от «OVE».
Вот старая школьная фотография,
Как будто попала синица в плен,
В пальцах желтеет… Глотаю кофе я,
Пепел и слёзы, таблетки, тлен.
Под черепом кучей дрожат опилки,
В бутылке записка: «Спасите! Са…»
Как дочери Нюкты, кружат училки
Над кем-то без имени и лица.

17.08.2018

КАКОЙ БЫЛ ДЕНЬ

Какой был день, число какое,
Теперь не вспомню — как вчера.
И я закрыл лицо рукою,
Поскольку солнце и жара.

Приносит радость просто малость,
Хватает солнечного дня,
И ты стояла и смеялась,
Фотографируя меня.

Хороший день в хорошем доме,
И шутка, что была смешна…
Осталось фото в телефоне
(Бумага нынче не нужна).

В лесу дриады, в море нимфы,
Но я притихну, не допев.
За мной, достав из ножен рифмы,
Придут орел, телец и лев.

И счастья нет, и нет покоя,
Но ты стремись, стремись и верь.
Какой был день, число какое?
Никак не вспомню я теперь.

31.08.2019

***
                Шоте Иаташвили

Улетает мужчина в одном ботинке,
Шляпу придерживая рукой.
Не успел я подумать о фотоснимке,
Стал он лишь точкою далеко.
Загрустил я. Хочу в голубые выси!
Тянет, однако, обувка вниз.
А мужчина, возможно, сейчас в Тбилиси
(Раньше сказал бы поэт — Тифлис).
Кто-то грезит весной о семейном счастье,
Кто-то нацелил ружьё в висок,
А мужчина, возможно, сейчас на Марсе
В красный песок погрузил носок.
Остановка автобуса. Центр Берлина.
Что же я плачу, дурак, в толпе?
Не заметил никто, как взлетел мужчина,
Только ботинок лежит в траве.

3.04.2016

ФОТОГРАФ

Подошел ко мне талантливый фотограф,
Камерою щёлкнул, осветив.
Я, как будто голым в ледяной поток встав,
Засосался в жуткий объектив.

24.03.2017

ЦВЕТОК

                Е.В.

Вот я сфотографировал цветок
И думаю послать тебе картинку
А жук жужжит, свалившийся на спинку
И всех уносит времени поток

Завис над кнопкой палец, как на миг
Зависнет над Москвой боеголовка
Мышь из травы выпрыгивает ловко
И прячется среди волшебных книг

«Молчи, — шепчу себе, — молчи, молчи»
Я чувствую чудовищные сдвиги
Как будто тектонические книги
Цунами гонят к берегу в ночи

Я — мышь. Я — жук. Виток, ещё виток
«Задержанный, проследуйте по линку»
Успеть бы мне послать тебе картинку
Ведь я сфотографировал цветок

4.07.2019

СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

Вот эта фотография опять,
Откуда ни возьмись. Прощай, прости!
Зачем явилась ты в ночи, как тать,
Глядишь насквозь и режешь до кости?
Вот это фото. Чёткое ч/б,
Ни дать, ни взять, лишь тёмные зрачки
Меня буравят, жалят и т.д.,
Ну, где солнцезащитные очки?
Ну, где моя особая броня,
Мой Ironman, включись на раз-два-три!
А ты пришла и смотришь сквозь меня,
И выжигаешь мякоть изнутри.
Картинка, брысь! Исчезни! Растворись!
Я выжил! Я силён! Мне сорок пять!..
Но мёртвые заглядывают в жизнь,
Как эта фотография, опять.

9.10.2016

                Александру Авербуху

Детский сад №12 1952г.

Мама и папа 1954г.

Сестрорецк 1956г.

Ленинград Школа №4 1960г.

Геленджик 1962г.

Дядя Боря и тетя Рива

На картошке 1965г.

Практика 1966г.

Ялта 1969г.

Свадьба Нины и Оси 1971г.

Таллин 1973г.

Проводы Нины и Оси 1973г.

Марусе один месяц 1976г.

Маруся на утреннике 1981г.

В первый раз – в первый класс 1983г.

Школа №25 Санкт-Петербург 1993г.

Хельсинки 1996г.

Ося и Нина Лос-Анджелес 1997г.

Маруся и Гоша 2000г.

Маруся, Гоша и Фима Иерусалим 2005г.

Бабушка и Дедушка Шавли 1911г.

*
мальчики зайчики
девочки снежинки
дед мороз елка
портрет Ленина

закрытые купальники
белые широкие штаны
панамы кипарисы

поле грузовик
городские девчонки
вязаные свитера
резиновые сапоги

многочисленное семейство
отец семейства в орденах
в полковничьих погонах

белая фата
волга в лентах
на капоте кукла

солдаты в выгоревшей
на южном солнце
форме
улыбаются в объектив

***
фотографирую в окно
падающий снег
хочу чтобы он
не проходил
а только был

снег падает на асфальт
и сразу исчезает

***
башни флюгера
стрельчатые окна

а вот уже
югендштиль
и конструктивизм

пытаешься оставить
самому себе
свою жизнь

и пускай кадр
будет нечетким

***
желтизна выела
все цвета
ослепительного дня
ты в старинном авто
или с пузатым
улыбчивым медведем
рядом уставшая
от трудного отдыха
мама Ялта 1981

1
когда я был совсем юным
моя мать пошла за грибами
и заблудилась.

её растерзал медведь.

2
сначала, когда был ещё не в курсе,
мной овладело необъяснимое
желание плакать.

3
помню ботинки мужчины, что говорил
с отцом: чёрные, с красными пятнами
как будто куда-то вляпался.

4
мои ботинки уже стали
мне малы,
моя пижама с котятами
порвалась.

5
котёнок, говорила мама,
я тебя люблю.

6
думаю, теперь уже не знаю
как доходила весть о том, что в магазин
завезли мороженое. каждый раз надо было
бежать, ужасно быстро
бежать, но почти всегда
заплетались ноги, почти никогда
не успевал.

наверное, так же бежала мама.

7
на воскресной мессе священник сказал
что нужно простить всех
кто причинил тебе зло. вернувшись
я отыскал открытку с четырьмя медвежатами
в лесу, двое качались на сломанном дереве.
и написал: «Дорогой медведь, я тебя прощаю».
думая, что действительно
хотел бы простить.

8
её изодранное платье.
её глазное яблоко. половина её уха.
её ноги, разбросанные далеко по сторонам.

она уже никогда не будет ходить
даже на том свете.

9
паук, которого я поймал в коробок
и бросил в костёр
теперь в раю прядёт
огненные паутины. тебе нравится, мама?

10
в открытке сделал восемь дырок
там, где, как я думал, были
глаза медвежат.

11
в одиннадцать лет случился первый приступ удушья.
доктор сказал, что всё из-за
перенесённой травмы, сказал, вырастет.
я вырос из своих ботинок, сказал я.

12
в подвале на стене висела шкура кабана
но в темноте я представлял
что это медведь. тайком плевался
и ругался так, как может лишь ребёнок.

13
ночью ехали с отцом домой
и в свете фар мелькнул
пушистый комочек на четырёх лапах.
отец резко дёрнул руль.
кажется, сбил, сказал отец.

два отяжелевших сердца в машине.
мы больше не проронили ни слова.

14
ночью в окно ударилась птица.
я понял, что это знак.
до сих пор не понимаю, что он означал.

15
отец обнял меня за плечи
когда мы стояли у моря. пронизывающий
ветер, чёрные волны, медведь, глотающий
солнце. полосы крови вдоль горизонта.
разинутая медвежья пасть.

смотри, сказал отец, такой свет
даже мёртвые видят.

16
стою босой на побережье.
в воде голова отца удаляется.
в воде голова отца теряется.

я зарываюсь
в песок.

Перевод с литовского: ГЕОРГИЙ ЕРЕМИН

«И каждый шел в направлении лица своего; туда, куда возникнет желание идти, туда шли; в шествии своем не оборачивались».
(Йехезкель 1,12)

По сравнению с тем же Штокхольмом интенсивна и разнообразна литературная жизнь Иерусалима. Едва лишь отшумит в столице Швеции очередной нобелевский ритуал, смолкнет церемониальный марш — и вот уже угасло чувство пятна в зрачках обитателей шведской столицы, и уже разъезжаются они по дачам, каждая персона в свою Аверонну, и все стихает до следующего нобелевского сезона.
Иначе обстоят дела в Иерусалиме. Еще и года не прошло после вручения литературной премии «И.О.», а в доме Конфедерации (быв. Сионистской) по улице Эмиля Боты собрались виднейшие представители нашей многоязычной литературы и литературной критики. Вечер, инициированный Петром Криксуновым и носивший название «Миф поэта», вел Амир Ор — поэт, переводчик, редактор альманаха «Гели кон», едва поспевший к началу мероприятия после церемонии получения другой довольно престижной награды — премии премьер-министра. Запыхавшийся поэт-лауреат ввел публику в курс проблемы, то есть, обрисовал задачу, стоявшую перед участниками симпозиума, — прояснить русскую и израильскую позиции в отношении мифа поэта и проследить возможные точки соприкосновения и отталкивания сторон.
Майя Каганская согласилась поделиться с собравшимися своими и русской литературы взглядами на миф поэта, каковые оказали столь всеобъемлющее влияние на взгляды общества, что последние стало фактически невозможно отличить от первых. (В скобках заметим, воспользовавшись определением местного исследователя, характеризовавшего отношение пророка Шмуэля к царю Шаулю, что госпожа Каганская от слова «миф» решительно открестилась, справедливо сетуя на то, что в Израиле, где миф, там и демифологизация, ибо миф есть неправда. Всякий согласится, что русская литература с неправдой за один стол не сядет). Принимая концепцию Каганской, отсюда и до предоставления слова следующему оратору, слово «поэт», ранее писавшееся нами попросту, без затей, будем писать следующим образом: Поэт. Ибо в русской литературе и в русском обществе Поэт всегда один, то есть имя собственное, а не нарицательное. Понятно, что в такой системе все прочие стихотворцы оказываются графоманами. Таким образом, под эту усушку и утруску оказалась успешно списанной вся русская поэзия от Батюшкова и Баратынского до наших дней. С течением времен Поэт принимает в своих воплощениях последовательно имена Пушкина, Лермонтова, Маяковского (посмертно). Зияющая в этом построении брешь лет примерно в девяносто заполняется советским учебником родной литературы поистине мафусаиловой тенью Некрасова, которую докладчица предпочла утаить от доверчивой и плохо знакомой с русской поэтической хронологией публики.
Что же отличает фигуру Поэта? Поэт стоит над земной властью, но тесно связан с ней постоянным выяснением отношений. Он — тот, кто будет судить властителей и свою эпоху, и тот, кто определит их судьбу и место в мире. На эту тему были процитированы три строки из первого четверостишия известного стихотворения Поэта, которые в обратном переводе с иврита звучат следующим образом:

Я воздвиг себе монумент, не являющийся деянием рук.
Он возносится семикратно (многократно) выше, чем столп Александра Первого.

Недаром Сталин, хорошо знакомый с выше процитированным стихотворением, по смерти Лучшего Талантливейшего начал побаиваться Мандельштама, подозревая, что Поэтом (Мастером) может оказаться именно он, и требуя от Пастернака, другого претендента на роль Поэта, однозначного опровержения или подтверждения своих подозрений.
И вот здесь и там ныне происходит что-то неладное. Миф умер, Поэту, которого днесь звать Генделев М.С., не удается быть тем, чем спокон веку русскому Поэту быть надлежит. Не удается быть Поэтом, а роли поэта Поэт себе не представляет. Поэт безмолвствует.
На этой пушкинской ноте завершилось первое выступление.
Исстари в многоязычном Иерусалиме дело поставлено на научные рельсы, и по незыблемой логике причинно-следственных связей соль и боль загадочной русской души поручено представлять местным носителям русского языка, в то время как поэзию на непереводимом языке иврит пристало разжевывать на обозрение публики тем, кто всосал ее с молоком матери (кооператив «Тнува» тут ничем помочь не способен). Поэтому Гали-Дана Зингер, быв спрошена ведущим о русском взгляде на миф поэта, была вынуждена отдать Хези Лескли стороне супротивной и обратилась к истокам — к славянской мифологии.*
Древнеславянский и.о. Орфея Боян был внуком Велеса — божества стад и загробного мира.**

В полном соответствии с основным всемирным мифом о поэте, Боян связан с Мировым Древом — сакральной осью мира, уходящей корнями в царство мертвых (прошлое), тянущей ствол в земном пространстве и возносящей крону в небеса (будущее). Растекашеся по нему мыслию (расскакашеся мысью), Боян, как свойственно поэту, соединяет мир мертвых с миром живых и с миром неродившихся.
«Единство всех коранов утверждая», Г.-Д.Зингер высказала мнение о том, что классический миф поэта продолжает работать. Поэты по-прежнему являются подателями имен, создателями мира в его текстовом воплощении и посредниками между тремя царствами. Но на первый план выдвигается мотив наказания, изгнания поэта, вполне классический (Марсий, Лин, Орфей), хотя и менее укоренившийся в массовом сознании, чем «парадная» часть мифа. То же относится и к мотиву ущербности поэта (слепота Фемирида, Тиресия и Гомера; глупость Калидасы). Не переставая осуществлять связь с потусторонним миром, поэты ныне обращаются к самим себе, предаваясь тайной магии взамен публичного жречества, творят свои индивидуальные мифы в отсутствие сколько-нибудь вменяемого общественного. Это «ныне», вероятно, является некой константой. Не Пушкин ли сетовал полтора века назад, что ныне поэт должен писать для самого себя?
В качестве примера Г.-Д.Зингер познакомила публику с поэзией Ильи Бокштейна, прочитав несколько своих переводов из его «Персон Аверонны» и процитировав ряд высказываний поэта, выражающих «основные направления русской филартной культуры». («Создание искусства на основе индивидуальных мифотворческих философии и метафизики; разработка индивидуальных священных писаний как сюжетов для личных медитаций и творчества — с Божественно-случайной вероятностью его обнаружения другими».)
К свою очередь Амир Ор заявил, что лично он вообще не понимает, что такое миф поэта. Для него важнее всего то, что он, просыпаясь поутру, не должен чувствовать себя поэтом. Этого бы он просто не перенес. Одним словом, он старался быть простым хорошим парнем, знатоком древних наречий Средиземноморья. В полном соответствии с этой декларацией говорить о поэзии он не захотел и предоставил слово известному мастеру этого процесса Ариэлю Хиршфельду.
Хиршфельд говорил красиво, не хуже чем Г.А.Ваза. Он характеризовал положение поэтов, создававших новую ивритскую поэзию — Бялика, Черниховского и прочих — как весьма двусмысленное и щекотливое, а дилемму, вставшую перед ними как неразрешенную и поныне. По его словам, еврейская традиция оставляла все существенные функции, выполняемые европейской или русской словесностью, за религией, Священным писанием. Поэт не мог и не может с легкостью претендовать па роль пророка, говоря на языке пророков. Поэтому, открывая путь свободному поэтическому творчеству, основоположники новой ивритской поэзии должны были, хоть на минуточку, хоть понарошку, стать язычниками.
В целом же, израильская поэзия более умеренна и скромна. Она редко возвышает голос. Иногда это положение второстепенности по отношению к священным текстам сковывает ее. Но иногда поэты дерзают встать на путь мифотворчества, вступая в непростые отношения с традицией. В качестве примера было приведено стихотворение Йоны Волах «Йонатан»:

Я бегу по мосту
а дети за мной
Йонатан
Йонатан зовут они
немного крови
только немного крови для медовой сласти
я согласен на дырку от кнопки
но дети хотят
и они дети
и я Йонатан
они срезают мою голову веткой
гладиолуса и подбирают мою голову
двумя ветками гладиолуса и оборачивают
мою голову шуршащей бумагой
Йонатан
Йонатан говорят они
вправду прости нас
мы и не представляли себе что ты такой.*

— И пусть Гали-Дана Зингер не думает, — обратился А.Хиршфельд к предыдущему оратору, — что Хези Лескли поэт ее мифа. Он-то как раз чувствовал себя пророком Йехезкелем. В одном из ранних стихотворений, которое покойный поэт, правда, терпеть не мог, он писал, что «его слова забьют фонтаном молока на площади».
Неудивительно, что сам автор впоследствии терпеть не мог этот образ, возможно, в силу его наигранного гастрономического оптимизма.
Вообще же, известный гастрономизм характерен для Лескли. Выскажу теорию н духе мифопоэтической картины мира, что его происхождение в творчестве поэта и балетмейстера коренится в «сладком как мед» свитке, которым «напитал чрево свое» его вещий тезка.
Кстати, о Йехезкеле. Кто он и откуда? Вот первая строфа: «И было: в тридцатый год, в пятый день четвертого месяца, — и я среди изгнанников при реке Кевар — открылись небеса, и я увидел видения Божьи».
И он среди изгнанников.
«Г-споди, Г-споди!» — думал я, — «может быть, с молоком Хези Лескли всосали мы все же непредусмотренную толику понимания ивритской поэзии?»
Что касается обещанной дискуссии, то она не получилась. Стороны друг друга не слышали. Складывалось впечатление, что все выступающие изъясняются на разных, взаимно непонятных наречиях. Публика реагировала живо, но как-то неосмысленно. Я же, давно разочаровавшийся в дискуссиях, подумал, что три монолога и сами по себе являются пищей для размышлений.
«Ибо не к народу с невнятной речью и непонятным языком ты послан, но к дому Израиля» (Йехезкель, 3, 6).

* В конце концов, нам не привыкать стать. Мы все учили историю СССР в 4-м классе церковно-приходской школы и хорошо помним, что «наши предки были славяне».
** А рrороs: деды — усопшие предки — в той же традиции считались заступниками и покровителями живых. Это относилось лишь к умершим своей смертью. Насильственно умерщвленные именовались мертвяками и постоянно пакостили. Такой вот мертвяк — насильственным вторжением чуждой западной идеологии приконченный образ Поэта, никак не может успокоиться, а ходит этаким зомби по Русской земли, а с падением железного занавеса также и призраком по Европе.
*** Подстрочный перевод мой — Н.М

The Time of Day presents paintings that explore written images. Mark Wingrave translates from Russian to English, selects words that resonate and improvises on this. The space between languages becomes a place to stand and paint, a place where abstraction is like an unknown text, and where familiar words suggest narratives, invoking parallel worlds.
The text is from 19thC Russian writer Nikolai Gogol’s stories Evenings on a Farm near Dikanka. Their mix of everyday reality and the supernatural is the point of departure for this series of paintings.

Моя текущая выставка “Время суток” состоит из цикла картин, который рассматривает письменные образы. Я перевожу с русского на английский язык и собираю фразы, которые поражают или вдохновляют меня, и импровизирую на эти темы. Пространство между языками становится тем местом, где можно остановиться и рисовать, местом, где абстракция соответствует незнакомому тексту, и где знакомые слова вызывают к жизни параллельные нарративные миры.
Текст в данном случае взят из книги Гоголя «Вечера на Хуторе близ Диканьки», чье смешение ежедневной и сверхъестественной реальностей является отправной точкой для этих картин.

БУБЕН ЛУНЫ

 

 

 

ДЕСЯТЬ ХАЙКУ

 

 

 

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

 

 

 

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ НА ШВЕДСКОМ
Перевод Надежды Воиновой

***
barn ska man hålla i kylskåpet
tills dom växer upp till lagom stora lamkotletter
inte skall dom få se hur maskrosornas
hår grånar och hur dom överger gräset
men dom kan vittna till hur tomaten får sina rynkor
hur mjölken bråkar med sylten och blir sur

детей надо держать в холодильнике
пока не вырастут в приличные бифштексы
им нельзя смотреть как одуванчики
седеют и предают траву
но можно быть свидетелями того
как помидоры стареют и морщатся
и как молоко ссорится с вареньем и закисает

Till Gunnar Ekelöf och min far

fader vår som gungar i mörkret till skivans
spruckna läten
ditt namn är ett tandlöst skratt jag
ärvt
din vilja har skett i alla mina
världar
som klockslag har den varit med mig
och brödet du givit mig med ett tunt lager
gåslever
förlåt min skugga som krupit mellan dig och mor
på natten
så som jag förlåter dina ögon och ditt
vatten
och inled mig, presentera min hand för världen
som skall kyssa mina fötter

Гуннару Экелёфу и моему отцу

Отче наш иже еси
во тьме под брюзжащее
заикание пластинки
да святится имя твое
беззубым смехом
я унаследовал его
да будет воля твоя
во всех моих мирах
как ход часов она всегда со мной
хлеб наш насущный даждь нам днесь
с тонким слоем фуагры
и прости мою тень под одеялом
между тобой и матерью
яко же и я оставляю
влагу очей твоих
и введи меня
за руку в мир
чтобы он целовал мои ноги

***
Man måste leka kurragömma
med ord som gömmer sig i drömmar
dom sitter tysta i tomater
I drickbar mat och lätta kroppar
I Guds saliv, i våta droppar
en bruksfunktion. — att kalla och beskriva
driva, riva
Vira runt sig
Och orden säger : » V a t e r U n s e r «

Нам надо в прятки играть со словами
хотя они прикрываются снами
и тихо сидят у себя в томатах
В пище из тюбиков, в лёгкой бумаге
В божьей слюне и во влажности влаги
понятна их роль — описать и назвать
гнать или рвать
обмотать
всё вокруг себя
И славословят слова: «V a t e r U n s e r»

***
tant Sonja
sticker ut ur fönstret med ansiktet mot solen och fötterna i tofflor
igår började choklad ugglan som hon fick i födelsedagspresent för två år sedan
smälta i solen
våren har kommit — säger TVn
våren har kommit — säger oset under balkongen
den blomstertid nu kommer — sjunger silverfiskarna i badkaret
hon skickar brev en gång per två månader
får svar på jul, nyår och påsk
varje brev ställer hon på hyllan med ugglan
tant Sonja har en tekanna för en person
hon sparade karamellerna hon fick när hon fyllde 70
det mesta har hon givit
till sina barnbarn

тётя Соня
высовывается из окна лицом к солнцу ногами в тапки
вчера шоколадная сова, подарок на день рождения
двухлетней давности,
начала таять на солнце
весна пришла — говорит тв
весна пришла — шипит дымный угар из киоска,
где жарят сосиски, внизу под балконом
травка зеленеет — поют мокрицы в ванной
она посылает письма раз в два месяца
получает ответ к рождеству, новому году и пасхе
каждое письмо с ответом она ставит на полку с совой
у тёти Сони есть чайник на одну персону
у неё лежат конфеты, подарок на 70-летие
почти всё она отдала
своим внукам

***
Det är helt enkelt trevligt
att ha ett granatäpple som granne
vid ett vitt bord
tårtan skall stå så nära som möjligt
andra, av kropp och skinn
slukar dukat så snart som
baken nuddar sitsen
så man skall sitta nära det goda
hålla det onda på andra sidan duken

Попросту мне приятно
за скатертью белой
сидеть с соседом-гранатом
к торту стоит садиться как можно ближе
другие из плоти и кожи
снедь со стола сметают
быстрее чем зад их касается стула
надо держаться поближе к добру
зло оставляя с той стороны стола

***
en kvinnovarelse
när en blir till Ett
och dröjer med svaren
simmar in med sitt rosahudade ansikte
fortfarande en
men sedan växer det ut
ut med inväxt hår
med utdragna ögonfransar
set Ett på omringet
det som är runt och naturligt

женское существо
когда кто-то становится Чем-то
и медлит с ответом
вплывает своим розовокожим лицом
всё ещё кто-то
но потом оно вырастает
вырастает врощенными волосами
выщипанными ресницами
Что-то смотрит на окружение
круглое и естественное

***
en simhall klingar
med sitt blåa vatten
när man dyker får man dubbla hjärnskakningar
jag dök från trean
jag pillade på mina tånaglar
som sedan låg och rostade som svampar på plastkanen
nöp i mitt lilla lager magfett
låtsades inte om pojkarna som har slanka vita kroppar
och ser ut som sälar
sjönk så långt ner jag kunde
önskade att inte tappa luften som jag hade kvar
att inte tappa ljuden som
alla blev till ett svagt mummel uppe i taket
man måste skrika korta ryska meningar för att det skall bli knäpptyst

бассейн звенит
своею синей водой
когда ныряешь
получаешь двойное сотрясенье мозга
нырнула с тройки
ковыряла ногти на ногах
которые потом лежали и ржавели как грибы на пластиковом бортике
ущипнула маленький слой жира на животе
старалась не замечать грациозных белых тел мальчиков
похожих на тюленей
опустилась до самого дна
и не хотела терять остаток воздуха
и звуки
превращались в бормотание вверху, под потолком
нужно кричать короткие русские фразы чтоб стало тихо-тихо

IK

o du, spargrisarnas fullmäktige
och IKEAs konung
hur kunde du lämna oss
i denna hemska ekonomiska situation
brunsåsen har blivit tunnare
isglassen är hälften så god och stor
din reklam t-shirt kommer
alltid att leva i våra hjärtan
låt oss hålla en tyst minut för
Ingvar Kamprad

ИК

о, ты, поверенный свиньи-копилки
король ИКЕИ
на кого ж ты нас покинул
в сей страшный час экономического краха
красный соус стал жиже
мороженое вполовину меньше и хуже по вкусу
твоя агит-футболка вечно будет
жить у нас в сердцах
минута молчанья в память об
Ингваре Кампраде

***
hej mina kära vänner
och rör inte mig för att jag skriver
om nygjordlagda skinnet på nevskij
och om händer som blivit svampiga av andra
som håller sig alldeles för nära
jag skriver
och ni får inte säga något annat
om mig eller om mina hjältar
för låt mig
det var jag som började

привет дорогие друзья
не кантуйте меня — я пишу
о новоположенной коже на невском
и о руках заражённых грибком от других
держащихся слишком близко
я пишу
и не вам говорить
обо мне и моих героях
(из)вините меня
это я сама начала

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ НА РУССКОМ

***
Стремительным вороном
рассекая воздух на две половины
наполненный снегом
отвечаю на улыбки прохожих
За черными воротниками
плащей – на стены похожих
Мой путь освещают ряды фонарей
Меня проглотила тень
и несет в лабиринтах старого города
Встречает пустыми витринами —
визитками Нового года

***
нож по маслу
жизнь по жизни
брюхом корабль
по жирному океану
панорама рыбьего глаза
снимок под водой
винт перемалывает        смыслы        понятия
ради которых идет вперед
нож по маслу
жизнь по жизни

***
еще одна ночь
через простыни облизываю
свое голое тело
в поисках соли
соли жизни
Часы с кукушкой пробили
двадцать пятый час
а я все смотрю на капризные
складки платьев на стене
как блеск феминизма
острие ножа
в своем беззвучном танце
вокруг резких теней квартиры
не боясь темноты – став ее ребенком
готова с восходом
криком вырваться в свет

***
Пылинки атмосферы
снег, блестящий на солнце
смех тоненьких девочек-плавчих
в ржавых комиксах 1964 года
пожелтевших от круглых следов
кофейных кружек
нескончаемый год
растёт

***
по улицам
не заданного маршрута
не уткнувши носы в толстые карты
«фу! Футуристы»
Жирные глотки
вслед нам кричат
смазаны маслом
Улицы города
Дети холода,
от голода воют,
уткнувшись в колготки
под юбкой мамаши
слизывают звучание воздуха.
Мы вышли на набережную
Стертые лодки
Ждут покорно своих капитанов
По трассе проворно
Едут машины светлой гирляндой

Мы пришли сегодня в порт
Мы пришли сегодня в порт
Мы пришли сегодня в порт…

***
Ветер на троих разделить невозможно
дольку апельсина, любовь родителей
тень на потолке, одеяло
(его всегда слишком мало)
Облачки в комиксах, синий огонь
Мы ревновали друг друга к другим
И других к друг другу
Через папье-маше бумажных ссор,
размокших от слез
через кровь из носа
и кулаки
я в вас войду
и запрусь

***
узоры ракушек
тихие вязи
в коже улиц прорыли
черные дыры
только в стране
разбитых стаканов
ржавая вода
из разбитого крана
в открытые раны
разбитых улиц
еще слишком рано
можно смотреть в потолок
еще час или два
слушать как вода
бьет через край
стакана

повторяет свой монолог
отправляясь в бутылочный рай

***
Луна отбросила квадрат окна на деревянный пол
фонарь отпечатался в моем зрачке
своим стеклянным светом
Приподнимается подол
фарфорового платья ночи
Грачи
помогут ветру своими голосами
проникнуть в дом
На простынях узором гуляют сны
Кошмары
«Кричи!»
— свистят они, – «кричи!
и ты почувствуешь
как ветер перекатывает снег
как тень укачивает дом»
Себя не помню, слившись с ночью

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Шведский, русский, английский.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский выучен.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Шведский, русский – с начала времён, по-английски – с 3-4 класса.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Желание растянуть тот или иной язык, узнать его возможности, играть со словами.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Чаще всего, я стараюсь делать автоперевод своих текстов, но бывает, что ту или иную мысль нельзя выразить на другом языке, например, если речь идёт о непередаваемой игре слов.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Нет, я всегда была поэтом-билингвой.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Постоянно, но я считаю, что это можно использовать в свою пользу.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Т.е. являюсь ли я шведкой, когда пишу по-шведски и русской, когда пишу по-русски? Да, но не всегда: отношение, например, к политике меняется с языком. Но мое мнение не меняется в отношении других проблем.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Да, постоянно, часто мне в этом помогает мама.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

У меня был опыт использования двух языков в одном тексте, но мне показалось это слишком индивидуальным и заносчивым.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Нет, я знаю мало двуязычных авторов, которые использовали бы это так, чтобы меня это вдохновляло.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Для начала, я считаю важным «обмен опытом» языков – благодаря этому получаются очень интересные и оригинальные тексты. Часто можно использовать историю другой страны в русских текстах и наоборот, и вообще, главная моя черта в Швеции – русскость, в России же я – шведка.