Перемывая наши кости, детки
Не будут знать, что были эти кости
Теми, кто бегал по холмам резвее лис;

Что осенью, когда от винограда
Еще пронзительнее резкий воздух,
Морозом в них дышала наша жизнь;

Да разве что поймут, что здесь с костями
Покинуто несоразмерно больше,
Покинут и предметов облик, и то, что мы,

Их видя, ощущали. Облака
Весной летят над заколоченной усадьбой,
А за ворота и на ветер ввысь

Отчаянье взывает внятно. Нам знакомы
Давным-давно и вид особняка,
И то, что его частью стало всё,

Когда-то о нем сказанное… Дети,
Еще венки сплетая из бутонов,
Те наши речи станут повторять,

Но не поймут, что это наши речи,
Расскажут, будто живший в доме бросил
Свой дух, безумствующий среди голых стен.

Мир выпотрошен, грязное жилище,
Истонченных до белизны теней отрепья
Все в золоте от солнечных щедрот.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

Поскольку я не знаю, кто будет читать
это, или даже будет ли оно прочитано, я должен
выдумать кого-то на другом конце
вечности, дальнего родственника, трудящегося
под теми же тусклыми звездами, под которыми трудился я
все те несочтенные годы в прошлом. Я делаю тебя
подобным себе, во всем, в чем только могу – мужчиной
или женщиной средних лет, которые потеряли
веру во что либо из того, во что верили,
кроме веры в то, что будет потеряно еще большее.
Таким же, как я, странником, кем-то, кто любит прибрежные города,
сияющие в свете зимнего холодного солнца, променады
без гуляющих, идеальные пляжи, укутанные
в густым туманом декабря, утренние кафе
до того, как приходит второй посетитель,
кошки накормлены, и владелец
перестает бормотать над холодной водой,
в которой он мыл посуду.
Я даю тебе дар языка, мой дар,
и более ничего, и поэтому куда бы ты ни пошел,
слова рассыпаются вокруг тебя, означая не более,
чем всю мощь их создания, и ты
переводишь стучащие зубы
и цокающий язык как утренний свет, проливающийся
в прилегающие площади белого города,
глубокий задержанный вдох – как океан,
скрытый от взоров и гладкий,
по которому рыбацкие лодки дрейфуют в покое вне сна.
И дар сна, и способность пробуждения от него
день за днем, не ведая,
почему маленькая залитая солнцем комната, с ее узкой кроватью,
с белым, постепенно желтеющим покрывалом и голым полом,
держатся под ногами с такой уверенностью,
пока взрывающаяся туманность пыли
закручивается вокруг тебя. И умение не спрашивать.
Так же, как я, ты вскакиваешь и садишься
на край кровати, и позволяешь любым грезам
о доме твоего детства, или другом дорогом тебе месте
затянуть тебя в длинные тени
покосившегося шкафа и единственного кресла.
Еще прежде чем ты умоешься, ты
видишь это на прикроватной тумбочке – там,
нерешительно балансируя на апельсине,
который вчера ты купил на рынке
и оставил до этого момента.
Кто-то беззвучно вошел, пока ты спал,
и, не потревожив тебя, оставил эту открытку
от меня, и постарался закрыть дверь
с не большим шумом, чем производит луна.
На ней твое имя, написанное чернилами, почерком,
похожим на твой, но все ж не твоим, и адрес,
которого ты и сам не знал, пока не пришел туда
часом ранее. Когда ты переворачиваешь ее,
вот оно: не фотография звезды или светлых парусников,
которые бы выбрала твоя сестра, или зеленых городских лугов,
которые нарисовал мой брат. Что это? Это могла бы быть
иная планета, сразу после ее рождения,
хотя цвета в центре –
это земные цвета. Это могло бы быть облако,
сформировавшееся над реками нашей крови,
то самое, что принесло дождь в засуху
или приняло вино от жаждущего. Это мог бы быть
мой способ сказать тебе, что я тоже
поочередно горел и замерзал, и что лицо,
которым я стал, было скорее земным, чем озаренным,
это могло бы быть то лицо, что я предъявляю миру,
или это мог быть мой способ ничего не сказать,
и сказать это в совершенстве.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: НИКИТА ПИРОГОВ

Непостижима судьба, приговорившая моего отца к моей матери. Я не могу винить его, я и сам бросил бы эту буйную суку и сделал бы так еще много-много раз в годы после. Потом, конечно, появился я. Есть предел тому, что может выдержать один человек. Поэтому я полагаю, что я есть та причина, по которой он на самом деле ушел. Это я виноват. И все же он делал все возможное; он делал всё, на что был способен, и писал мне каждый год, как часы. Он часто забывал отправить то, что писал мне, бедняга (только подумать, через что я, должно быть, заставил его пройти), едва разборчивые открытки из одного предложения, над которым он иногда работал полночи; но, поскольку в них всегда говорилось одно и то же, слово в слово, всё было не так уж плохо. Его можно простить. Метель, под маской которой я приезжаю в твой город, никогда не прекратится и никогда не придет. Я думаю, что он пытался сказать, что в какой-то момент я начну замечать, что замерзаю, одет не по погоде, мне некуда идти, и я бреду в слепящий снег, который никто кроме меня не видит. Я думаю, он имел в виду, что холод сделает тебя тем, кем я являюсь сегодня.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ЕКАТЕРИНА ЗАХАРКИВ

Как Искренне Твой стал синонимом Я? Искренне Твой не уехал в отпуск. Искренне Твой – это последний блогер, стоящий на улице Харриэт в эти собачьи дни собачьих дней ав-августа.
Искренне Твой узнал, что совершенно банальный участок дороги поблизости, дороги, скованной частыми заторами и бесконечными сигналами светофора, кластерами торговых комплексов, автосалонами, магазинами мебели, плитки и штор; эта дорога, Искренне Твой сделал бы что угодно, лишь бы не попадать на неё, разве что ради одного-единственного книжного на протяжении многих миль (Барнс и Нобл с приличным выбором поэзии), Олд Нэви и Уолмарт (Искренне Твой ещё никогда не совершал столь депрессивных походов по магазинам, отвратительные работы под боком); так вот, эта дорога известная как Трасса 6, оказывается, иссякает в Провинстауне, Массачусетс!
Если бы я смог просто вытянуть ее полностью, всю Трассу 6, то я бы очутился на краю света, такая эта дорога.
Если ты вышел тогда, когда я советовал, то ты, вероятно, видел наши следы на песке, еще свежие и покрывшие весь путь от пляжа Нозет-Лайтс до пляжа Рэйс-Поинт, около 30 миль, — чтобы каждым своим шагом впечатлить Мыс, хотя мы и не имели об этом понятия, и хотя счет наших шагов, наверное, не впечатлял нас самих. Да и что такое счет? В нем нет рева, нет прибрежных птиц, нет парусины.
(Генри Дэвид Торо, Кейп-Код)
Я так скучал по пляжу в этом году, что посадил белый шиповник, по крайней мере, ради того, чтобы вдыхать этот знакомый запах пляжных роз и наблюдать, как спустя недели зреют терпкие ягоды.
Многое из того, что называют «лесом», и вполовину не достигало высоты леса, – только клочки дубовых кустарников, гвоздики, морской сливы, и дикого шиповника, заросшего жимолостью. Когда розы цвели, эти клочки посреди песка казались таким благоуханным изобилием, смешанным с ароматом гвоздики, что ни один итальянский или другой высаженный розовый сад не сравнился бы с ними. Они были подлинно Райскими, и воплощали мою идею об оазисе в пустыне.
Хотел бы я, чтобы ты был здесь, Искренне Твой, Преподобный Полюфлойсбос Таласса.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ЕКАТЕРИНА ЗАХАРКИВ