***
⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣ ⁣⁣ ⁣ ⁣ ⁣⁣всё
существует только на фотоснимках
человек сминает бумагу. в рапиде
самовозгорание. человек это всё
что остаётся от самовозгарания
а что было до никто не помнит

2016



 
***
На морозе слова трещат,
искрятся, как повреждённая проводка.
На старых фотографиях люди поют,
и из открытых ртов облачко словно
душа ребёнка.

Слова рождаются из кукольной пустоты,
из затаённого дыхания невидимого трамвая.
Город плывёт как остров, но не касаясь воды,
слова летят, в кроны деревьев его ныряя.

На морозе слова крепчают и так поют,
что глаза приходится прикрывать рукою…
Солёное и живое падает на ладонь.
Всё на свете — солёное и живое.

2007

[…]

Смотришь на фотокарточку — слышишь голос.
Сначала один. Как правило, голос смеется.
Потом начинается море, птицы, песок
шуршит, и захлопывается багажник
автомобиля.

Уложены вещи.
Какие-то мелочи выпирают из памяти,
как очертания коленок под платьем.
И снова — голос. Что говорит — никак
не удается расслышать: то ли ветер,
а то ли время его уносит.

[…]

Вещи, которые следует помнить, —
это лозунги политических партий
и предметы домашнего обихода,
которые позже – гораздо позже —
мы узнаем на фотографиях
нашего времени: да-да, такой же,
и станем людьми, обладающими
общими фрагментами прошлого
с другими людьми.

В этот момент мы узнаем вещи,
найдем им место, возможное только после смерти,
и узнаем их сердцевину.

Возможно, в нас нечего будет вспомнить, —
дай бог, чтобы дали имя.

[…]

Прошлое еще определяется по фотографиям:
на фотографиях запечатлены моменты надежды.

Люди идут, взявшись за руки,
нам кажется, что они – вместе
или что они – счастливы.

Так, на некоторых фотографиях
существует то, чего никогда не было,
и кажется прошлым то,
чего никогда не будет.

Эти неудачные фотографии
можно спрятать от будущих жен.

Потому что мы все – живые,
и все мы – люди,
и никто нас не бережет.

Невидимых друг для друга.

Считаются ли надписи на стенах стихотворениями?
Не знаю.

А татуировки?
Одри Хепбёрн на удачу
Розовая Пантера, парная с другом
(у него на лопатке такая же)
и все остальные, значения которых я
всегда хочу узнать, когда их вижу.

Считаются ли фотографии надписей на стенах стихотворениями?
Если конкретно, меня интересует тот снимок, который ты сделала
когда мы стояли
в очень ветреную погоду
со слякотью
в краткие часы перед разлукой
с не моей надписи
«Жизнь – это море, будь всегда на гребне и будешь счастлива»
на бетонном заборе.

А если более широко, то
меня интересует
считается ли стихотворением то странное чувство
которое ты испытала
когда
собираясь на работу
позвонила себе на мобильный с моего мобильного
чтобы найти свой мобильный
и потом, спустя два часа, увидела неотвеченный звонок
от меня,
которому телефон не был разрешен по режиму содержания.

* * *
как описать
белёсое солнце
и небо над
спокойным заливом
дорожку от него
с торчащими листьями водных растений
до тебя
сидящего на
скамейке
на пляже
группу китайцев, остановившихся всё
это сфотографировать, цыкая и люкая
на своем языке, с приятными улыбками
Олю
которая
«Исай!
Как ты бесишь иногда!
Пойдём жрать!»
и болтает ногами

пойдём
вот только захвачу
цветок какой-то странной хрени

* * *
бурят с девушкой
и мамой
около фотобудки
моментальных фотографий
не хочет фотографироваться
несмотря на очень
очень настойчивые просьбы жены
мы с Олей только
что отстрелялись
изображая киллеров
в разных позах
с распущенными волосами
и без
с пальцами-пистолетами
и улыбками расчленителей

мне очень хочется
спросить его
почему он не хочет?
бурят ли он или кто-то другой?
не верит ли он случайно
что процесс фотосъемки
как-то влияет на душу фотографируемого?
но я не подхожу
и не спрашиваю
я – человек
соблюдающий этикет
иначе давно отрастил бы бороду
как у Даррелла или Хемингуэя
и стал бы препарировать
жизнь вокруг
не опасаясь инфекции

но я – не они
я – маленькая фотобудка
которая может случайно
сфотографировать кого угодно
как киллера
который не любит фотографироваться

прошу прощения, если
снимок нечёткий
это от того
что я задаю слишком много вопросов
я – очень говорливая будка
с бородой

* * *
аллигаторы,
кусающие друг друга за хвосты
лапы
и кровавые обрубки лап,
шкрябающие по бетонному полу крокодильей фермы
в Таиланде

один, самый большой самец,
тянется за курицей на веревке,
привязанной к палке,
которую держит подросток

туристический снимок на память
смех
толчок

* * *
старые слайды нарезка скопом
пара секунд картинка
на экран выдаются справа
вправо же и уходят

горы кавказ две палатки скалы
кедры урал фонтаны
много много мы наснимали
кто это все посмотрит

диапроектор нагрелся пахнет
крепкий советской марки
только уж больно оно всё быстро
что оно так мелькает?

хрустнуло что-то ага сломался
кадрик застрял случайный
в рамке но механизм вынослив
следующий слайд торопит

видишь заклинило летний вечер
суздальской церкви профиль
смялся и треснул посередине
в жизни он был такой же

прямо поверх продолжают промельк
следующие картинки
с мамой с друзьями с любимой в парке
долгий ремонт в квартире

женя премьеры больница конкурс
бабушка на веранде
суздальский купол темнеет фоном
плёнка застряла в рамке

или это уже на сетчатке?
дай проморгаться, что ли
или выключить вынуть смятый
только смотреть мешает

стой разгляжу его может зорче
там же росла рябина
а через небо грачи кричали
купол-то весь в коросте

луг с полынью сурепкой пижмой
где-то кларнет струился
как хорошо было там в июле
что оно так мелькает?

что оно хочет за две секунды
что рассказать нам тщится
всё здесь и так на бегу наскоком
тут еще эти слайды

церковка фоном застряла в кадре
плавится мнётся плёнка
церковка фоном застряла в кадре
выключи я запомнил



 
НЕ ИГРА В БИСЕР

                                                     А. Цветаевой и Е. Куниной

И Асенька умерла, и Фили умерла.
И эта старушка, что в Большом балериной была,
а теперь слепа и просит домой её отвести, —
и она умрёт; уже умерла почти.

И ты останешься с тем, что без них осталось вокруг
один на один; будешь плутать, своих протянутых рук
не видя в тумане, бисер просыпав весь,
который был собран ране и ими завещан днесь.

И ты заплачешь о нитке – цела была,
но Асенька умерла и Фили умерла,
и медленной пыли исполнен былой комод –
он жив по наитью были, но тоже умрёт.

И снова тебе улиткой искать следы,
у кружки с эмалью отбитой просить воды,
нанизывать капли на куцый шнурочек свой –
и слёзы, и бисер, и воду – рукой больной.

Твори эти чётки, твори допоздна и тла,
ведь Асенька умерла и Фили умерла,
они к тебе не вернутся, а ты к ним – да,
хотя следы твои тоже заполнит вода.

Шнурок продолжается, длится, растёт жнивьё,
и пусть молодеют лица в альбоме твоём, —
ведь время, и память, и смерть – всё святая ложь,
но это ты осознаешь, когда умрёшь.

* * *
Не странно, что я многое забыл,
а странно, что оно осталось где-то
забытым. Где? Ведь горше нет сиротства:
минуты, пережитые когда-то —
мной, мной одним! — не уместились в память.
Их помнил только я. Теперь никто
уже не вспомнит. Где они сейчас?
В каких ракушках скорчились на дне
бесшумной Леты? Сколько их таких
там наберётся?.. Помнят ли себя
хотя бы сами?

Кто опустит руку
в бегущий бред воды и наугад
любую извлечёт, на свет рассмотрит,
обратно кинет, не поняв ни грана
в чужом, случайном, чётком кинокадре —

двор на Туристов, «Казаки», рогатка,
Андрюха дал томатное лизнуть,
Полкан скулит, отец уехал в Ханты,
к пяти часам идти на ЛФК?..

PHOTOG-1

Я снова здесь.
С верхнего яруса свесился свет.

Невероятно легко стелют велосипеды
Вслед,
И деревья силы внутри.

Кто-то идет, и ничего, что это не ты.

•••
Человек на снимке раскрыл объятия, прикрыл глаза.
В камере хранения цифровой
что отложено для меня?
Хор луговых растений, дружный, как залп,
Голова, запрокинутая в лихорадочный свет июльского дня.

Над ним, как шатёр, то ли ветер, то ли костёр,
Дикий, дремучий юг.
Далеко-далеко деревья с чёрствыми лицами медсестёр;
Близко-близко шейная ямка, ворота
ослепительный полукруг,
Привезенный из новозеландской ювелирно-поделочной мастерской
Стрелообразный кулон (красный нефрит).

Ничего легче счастья в пространстве между рукой
И высокой травой, над которой она парит.

•••
я так хочу сфотографируй мне
сквозь солнечный глазок в зелёной трепетной стене
нечистых пляжных берегов окурки
и фруктов экзотические сбруйки
и стружку раковин похожую на снег

у нас их скоро заберут с концами
и тёмные очки со стёклами-сердцами
и маленькую девочку в панаме
успевшую красиво загореть
ты прав: всё повторится
но не с нами

мы сможем только слушать и смотреть
песчинки перекатывать в горсти
пока не выйдут, обнаружив лузу
как будто море может принести
и выбросить на берег как медузу

светящиеся в темноте кроссовки
и самолёт на том конце верёвки

СЛУЧАЙ В КЁПЕНИКЕ И/ИЛИ ДРУГАЯ ЖИЗНЬ ШАЦА

одиннадцать лет назад в Гамбурге был февраль пополам с мартом. Город лихорадило. Это становилось особенно заметно ночью, когда во след всем без исключения ночным огням тянулись маленькие светящиеся хвостики мелкой дрожи. Берта Марковна, старательно прикрывая глаза, заставляла себя сосредоточиться на каких-то давно стёршихся из памяти пейзажах, на блестящих чернобоких кораблях в порту, на смуглых мужчинах в казино на Рипербане, старалась сообразить, каким мужским именем зовут собор, жадно вмещающий в себя сразу три органа, и всё время спотыкалась взглядом о велосипед, облокотившийся о фонарный столб посреди пустынной улицы, вымощенной выпукло и блестяще.
от тех времён осталось в памяти только настырное «wann begint die Regata?», а так хотелось нащупать нечто совсем другое, тёмное, тайное, поскуливающее от прикосновения. ничего не было. скорый поезд вылетал из Гамбурга стрелой и тут же оказывался городским берлинским составом, перемахнувшим через десяток лет.

– кажется, эта женщина в полиции, она записала не тот телефон – Марта Марковна заискивающе и немного виновато смотрела на мужа. – они там были рядом, на Г: Гамбург и гостиница.
– глупо – муж с готовностью подхватил игру в слова.
Марте Марковне никогда не удавались воспоминания. Куда лучше выходили у неё сны и планы на близкое будущее. Из прошлого же она умудрялась захватить самые нелепые, бесполезные и неожиданно неловкие безделушки, делать с которыми было решительно нечего. Так привезённая с морского курорта покрытая лаком клешня краба начинает дурно пахнуть от жары ещё в дороге и все вещи в чемодане оказываются непоправимо измазаны душком скончавшегося сувенира.
«Было бы смешно теперь его встретить, — подумала Марта Марковна. — Тем более смешно, что погода стоит такая хорошая.» Тут ход её мыслей оторвался сам от себя, вспомнился какой-то очень близкий и понятный, но никогда не встреченный в жизни человек, который один на всём белом свете умел радоваться ясному солнечному дню, точь-в-точь как она сама. Потом почему-то возник страх, приведший с собой мысли о внезапной болезни, потом она вспомнила, куда и зачем они едут и нащупала внутри ставший уже привычным за последние несколько часов, тупой угол тревожной тоски, вписанный в полукруг полусна.
Берта Маратовна покосилась украдкой на мужа. Тот, увлечённый историей дома Гогенцоллернов, почувствовал, однако, взгляд жены и улыбнулся нижней частью лица, верхней продолжая сосредоточенно поглощать длинное предложение, нафаршированное датами и названиями из географии.

время внутри предложения тянется
как ожиданье в заброшенной мельнице
как выяснение обстоятельств
небольшого происшествия, снятого мыльницей.

если фотограф-любитель не остановится –
нынче не те времена чтоб опутывать плёнкой улицу –
несколько лиц против воли окажутся в передовице
вон мелькает его спина. нужно поторопиться.

фотограф всё удаляется, сильно сутулится,
ныряет в подвальчик, снимает пиджак,
мыльницу прячет, заказыват Крушовицу.
к нему, расталкивая танцующих, спешат.