А.Б.

Предчувствие невозможного
В выпавшем снеге.
В пройденном участке пути
Видны дома по обеим сторонам.

В них огни
Что горят
Тем светом
В них мы одни
Были влюблены

Теперь ты где-то,
Я тоже где-то
На другом отрезке
Распутывающегося клубка.

Нити, что когда-то проистекали
Из наших глаз
Навстречу друг другу
Ощупывают иные пространства
Пройденные не до конца
Впрочем, как и с тобой,
И с ними.

Застываю при узнавании.
Память, рисуя свои узоры
На наших лицах оставляет следы
Зазоры, отметки, шрамы
Которые можно прочитать, словно книгу —
Взглядом или прикосновением

Прости, былое
Что не смог уберечь
Тебя
Во времени,
Все же помню твой запах,
Твой свет
Время сохраню.
Словно открытка на коленях
Ребенка – тебя
Меня – взрослого
В этой разнице и дистанции живет, все ж, свет.
Это память, о которой не говорят,
Но которая и является следствием, выводом,
И первопричиной.
Так все начиналось:
Она живет самобытно в нас
По сей день, и впредь

И лишь время хранит ключи,
Вне себя самого
Там – были – мы
Мы – здесь
Я, Ты, Они

УРОКИ ВОЗДУХОПЛАВАНИЯ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Domenico Cimarosa — The Sun Virgin: Overture (La vergine)]

С разбегу прыгая с обрыва, я лечу. Пусть я не птица до конца, но я летаю! Сама воочию увидишь: я могу. Если захочешь — можешь все, а я хочу. И вот, в рубахе белой я машу руками, а ногами я болтаю. Пусть мой полет короток и не по прямой. Пусть по параболе идет он ниже — ближе! Я думаю, что парабеллум мой пустой, он не заряжен. Я прошу тебя проверить мой висок. Он — целый, видишь? Ты там не бойся только за меня — не пропаду. Внизу не твердь земная, а вода речная. «Сейчас она сомкнется надо мной, — кричу, — взорвавшись брызгами разбитого стекла.» Ну вот и все, нырнул! Сейчас тебя дотронусь, ухвачу тебя и утащу вместе с собой наверх. Мы вынырнем вместе с тобой, смеясь. Если, конечно, повезет на этот раз. Я думаю, что повезьти должно. Ведь я по пятницам счастливый, ты же знаешь!

УРОКИ ПИСЕМ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Mikhail Ippolitov-Ivanov — Caucasian Sketches: Suite No. 2]

Чего ты хочешь от меня, скажи? Если ты веришь в сказки, что хранятся в книгах, не мучь меня сегодня — отпусти. В чан с молоком кипящим я шагаю, верно? Узкой дорогой в темный возвращаясь сад, я нахожу осколки белоснежных чашек. Здесь за забором скрылся меж деревьев склад, тут мы с тобой нарвали полный подол яблок. Вкус был у яблок кислый, как несвежий квас. Сторож вдогонку дул нам в свой свисток из глины. Но не бежал за нами, он хранил, как глаз, склад для посуды хрупкой рядом с магазином. Как все случилось быстро! Скоро жизнь прошла! Чтобы взлететь, как птица, нужны хвост и крылья. Впрочем, полет возможен, если сделать шаг, стоя у кромки крыши или над обрывом!

УРОКИ НЕСКРОМНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Francis Poulenc — Mouvements Perpetuels]

Давай пойдем к ручью cейчас. Станем топить, уснувших до рассвета в банке, двух красных рыб. Стоит попасть им в воду, и они тотчас в мире другом очнутся меж камней над галькой. Там, где поток пенится, рыбы станут жить. Скоро забудут напрочь жизнь, что была прежде. Вид из окна исчезнет. Перестанет сад быть за окном, дрожащим от грозы, под небом. Банка стояла часто на столе у нас. Ты за столом сидела и кормила хлебом белого пса, который жил в гостях с котом, больше всего похожим на комок из снега. Рыбы, очнувшись в мире, где вода течет, точно, как сон, забудут все, что прежде было. Рыбы запомнят только этот белый хлеб — ты им в раскатах грома хлеб, как корм, крошила.

УРОКИ МАЛОСТИ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | John Playford — Dances from “The English Dancing Master”]

Напиши мне письмо о себе. Обещаю ответить не скоро. С кем живешь ты сегодня? Во тьме спальни жжешь ли свечу для покоя? Носишь ли так, как прежде, халат? Украшаешь ли волос цветами — распустившей вишни? Халат до сих пор твой расшит журавлями? Или ты поменяла узор? Может быть, хризантемы рисунок выбил мастер на ткани? Танцуя, распускаешь ли пояс слегка? Оголяешь ли плечи под вечер? Видишь ли ты во сне облака? Пахнешь ли, как трава, на рассвете? Напиши мне о том — о чем я мог забыть. Впрочем, вряд ли, такое возможно. Я старался запомнить, и я помню все. Ничего не забыл: Ты любила белила свинцовые класть на лицо, не боялась совсем, и смеялась при этом так громко!

УРОКИ МНЕНИЯ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Woldemar Bargiel — Adagio for Cello]

Ваза стояла на столе возле окна. Кот наблюдал за тем, как в вазе рыбы плыли. Мы в вазу ставили сирень, когда сирень цвела. В вазе с водой налитой рыбы с нами жили. Рыбы смотрели долго сквозь стекло в окно. Кот осторожно трогал вазу мягкой лапой. Пахла сирень так крепко, что весенний дождь к дому бежал вприпрыжку, словно пес, на запах. Славно мы жили, верно? Пили чай с халвой. Следом за ливнем в гости к нам пришла собака. Все подружились в доме. Лишь однажды кот начал мурчать советы: — Дескать, рыбу есть нужно скорее, ребята, а не сушки с маком!

УРОКИ ВРЕМЕНИ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Léo Delibes — La Source: Suite #2]

Но листопад еще не наступил, только помост досчатый в желудях, как в сыпи. Осень пришла как-будто вслед за нами в парк. Осень как будто пьяна, но и мы не трезвы. «Старый каштан роняет на асфальт плоды, — ты говоришь мне тихо, — в кожуре гранаты. В чаше фонтана воздух над водой застыл. Дождь, моросивший ночью, обратился в пятна». Ты, спрятав руки в муфту, говоришь еще: — Холод в пальто проникнул, воздух пахнет мятой. Холод похож на голод, я замерзла. Свет в парке наощупь белый, словно мех собаки!

ШЕСТОЕ ПИСЬМО МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Francesco Durante — Concerto No.8]

В последнем сне, где мальчик утонул, я мог его спасти, но я с моста не прыгнул. Вещим был сон? Должно быть, точно так в аду страшно светло и так же ничего не видно. Так мы живем с тобой: как-будто хорошо. Люстры висят в подвесках хрусталя над нами, дом наш в лесу, и до утра звенят ночь напролет сверчки, скрывшись в траве густой от светляков с огнями. Все хорошо бы было — только снятся сны. Вот бы узнать, откуда эти сны приходят? Все хорошо у нас! Только зачем во сне мальчик мой в воду без одежды входит?

Songdo stroll at night. Part III.
[music | Sergei Lyapunov — Transcendental Etude No.12]

Теперь, когда осела пыль, я собираю пыль метелкой из павлиньих перьев. На мне халат зеленый — я босой. А пыль кружит вокруг — так словно я пустынник, верно? Но я, конечно, не в пустыне — нет! Хотя бреду один через пустые залы. Если глаза зажмурить, то весь белый свет тут же исчезнет напрочь, или черным станет. Время и пыль похожи: укрывают след. Память, как соль, исчезнет, растворившись в ливнях. Все, что случилось с нами, было правдой? Нет? Мы с тобой точно были и на самом деле?

ВОСЬМОЕ ПИСЬМО МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Nicola Fiorenza — Cello Concerto A Minor]

Мы жжем костры все время. До утра горит бумага скоро, обращаясь в пепел. Его развеет ветер. Это не беда! Я напишу еще, у нас есть день в запасе и впридачу вечер. Я напишу о том, как мы с тобою шли темной аллей в парке возле старой лавры. Bетер тебя касался. Ну а я… я что? Я ревновал, конечно, и страдал ужасно. А ты смеялась только, я держал тебя, а ветер гладил нежно твою юбку в сборках. Хотел спросить в тот миг, но не успел, когда ты согласилась: — Ладно, ночью выйду к саду, когда уснут все в доме. Ненадолго только!

УРОКИ ТКАНИ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Franz Berwald — Concert Piece]

Волос зеленкой крася, чтобы снова стать юным и свежим, чистым, молодым, прекрасным. Я совершаю счет на пальцах, я иду искать. Я так привык. Так легче жить, если поверить сердцем — мы играем в прятки. Нужно всего-лишь думать о тебе, что ты просто гуляешь рядом по аллеям парка и наблюдаешь небо. Все как в прошлый раз, в жизни другой, где ночью мы купались часто! Все — как тогда. Ты помнишь, мы ходили в лес? Тот, где деревья спали до весны, и в снеге ты оставляла белкам в Новый год орех, много орехов разных, и три ломтя хлеба!

ПОСЛЕДНИЙ ПЛАН МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | John Philip Sousa — A Salute to John Philip Sousa]

Купаюсь в снеге белом для тебя одной. Хожу по крышам мокрым, словно кот облезлый. Сегодня день пройдет намного лучше, чем вчерашний день. Сегодня дождь другой прольется наземь и меня умоет, чтобы я стал прежним. Такие планы у меня, сейчас я выпью чай зеленый, чтобы стать горячим, и расстоплю тебя. Да так, что ты меня целуя поневоле вздрогнешь и воскликнешь тихо: «Ты весь пахнешь мятой!»

ДОПОЛНЕНИЕ

УРОКИ МЕДИУМА МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Christian Sinding — Serenade]

Что это было с нами? Пуля в лоб, инфаркт? Анна смотреть устала сквозь стекло на солнце. Видно, как жгут короны оторвался, мрак тут же на миг отпрянул и вернулся снова. Что это было, Анна? Мы живые, да? Зеркало стало мутным от осевший влаги. Анна нам пишет пальцем на стекле: Ну да. Вы просто скрылись сами под землей от сглаза!

УРОКИ МУЗЫКИ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Joseph Haydn — Harmonie (Partita)]

Нужно держаться, слышишь, друг за друга. Плыть нужно стараться тихо — экономить силы. Если нам счастье выйдет, нас с тобой прибьет к желтой косе песочной с лозняком и ивой. Будет сначала холод, а потом пройдет. Солнце на небе станет нам светить так ярко. Мы оживем с тобою и, возможно, нас ветер рукой погладит, точно кошек, мягко!

УРОКИ СИНЕГО ЗНАНИЯ МАСТЕРА ИУДАЯ

Она убила дерево опять. Не спрашивай меня, зачем. — Так надо, она сказала твердо, — чтобы сделать сад, нужно сперва расчистить место для деревьев сада. Тут снова яблоня от ветки прорастет. Отсюда ровно, точно спицы, побегут дорожки. Мы их речным песком посыпем, а вокруг, как крот, ты, мой садовник, выроешь канал лопатой, чтобы ободом замкнулись спицы. После ручей наполнит неглубокий ров. Эта вода в канале не замерзнет, слышишь. У нас с тобой больше зимы не будет в новом саде никогда, пока мы только снова не вкусим от плода, что из ветки вышел!

УРОКИ БАРХАТНОЙ ТЕНИ МАСТЕРА ИУДАЯ
[music | Franz Krommer/Frantisek Kramar — Wind Sextet in C minor]

Цветная фотография, смотри! Желтый песок горячий — мы с тобой на пляже. Мы молодые снова. Ты меня целуешь, ты бежишь к реке. Я догоняю и ныряю следом, в туче брызг мы исчезаем сразу. И возникаем снова, но теперь в воде. Солнце над нами диском повисает в небе. Листья плывут, как лодки, скоро осень, значит. Я припал к тебе, и ты кусаешь в губы, сделав больно сразу!

(капля)

…Из Китежа в Атлантиду посланьем рая
на Питер идет волна, а за ней вторая
несет на себе проклятье — и с ним их трое:
быть сему месту пусту и кануть на дно морское
отсюда до горизонта прозрачной рукой подать
мы жаждем, когда по горло кругом вода
и скоро, скоро тут станет совсем темно
и рай настанет, и нас затянет святое дно
волной четвертой — травой морскою траву земную
ошую шепотом осенит и наглухо одесную
заставит все начинать с очищенного листа
когда придавит нас пятой волны пята
шестым глотком насильно вливаясь в грудь
а мы все барахтаемся — может, вынырнем как-нибудь
иль может, протянет руку спасительный водяной
но жадно заглатывает воронка седьмой волной
и гибель, гибель уже осознанно-неизбежна
идет восьмая, смывая утопленницу-надежду
одни острова с крестами на гребне ее видны —
мы все обретем покой под девятым крылом волны…

(2008)

…Какая странная птица так беззвучно кричит над городом
какая странная птица, послушай, ниоткуда ее не видно
на ней то самое платье, что велено сберегать смолоду
то самое платье на ней, в котором в Эдеме стыдно
и город наш золотой под небом голубым прозрачен
ей вторит всеми колоколами, светит окнами всеми
какая странная птица, не умеет кричать иначе
ни эха от нее в переулках, ни на брусчатке тени…

(2014)

…Хава держит в руке гранат
алые зерна его горят
словно змеиный взор
свет застывает в слепом витраже
ветви кустов и деревьев уже
знают ее позор
девочка держит расколотый шар
с пальцев стекает сок
мальчик за каплей следит не дыша
алое впитывает песок
и разверзается сладостный яд
дети зажмурившись в кущах стоят
алая темень, не видно ни зги
пульсом в ушах — шаги…

(2015)

ФОТОГРАФИЯ: IRENE SOUSCHEK

                                                A

41

пойма подожжена: известь
полыхающая в воде, далекой, как слова. ты в прозрачном теле,
горящем струнами над косыми колами. оно – карта над золотом,
из ничего над из земли. синь о к р и к :
я мог бы оступиться, будь я не здесь. если б не
грубое тело из золота, я мог б пронестись над штрихами.



                                                для сергея арефьева

42

штрих диктует гору ветра.

баки охваченные красной ржавчиной пляшут в твоих глазах
потери штрихов сходятся над горизонталью, оплакивая ее
кость начинается в белизне
у тебя больше нет рук вокруг цепочек птиц.

высокие тени поднимаются по стенам
книга на подоконнике разорвана.

слепота глаз оканчивает забытое письмо
шею скрывает растительность
ты можешь отскочить от окна.

дома не имеют стен, но горят в воздухе.

остров в реке со скоростью едва уловимой глазами.

ожоги сменяют огонь
мост — реку
ничто — прежде.

43

брось меня под бессознательное — сверкающую безмерность над изнуряющим шаром одиночества, ничто в прежде.
задолго до того, как сердце движения будет помещено в Фигуру, и гомон отношений стихнет над обезразличенной гладью, определенностью, метки выскребенные тут и там, возможно, миллионы лет назад на серой поверхности пыли, газовых колец и мельниц задетых уже, тем не менее, жаром
тела брось меня под это все.

под кожей в тени деревьев
проходящих под веками.

44

когда полое подвесили в высоте
никогда не чернели так в ней
руки набитые пятнами ощущений:

след этот след ткань его сок его стук.

шарав начнется назавтра, невозмутимо сказал мальчик
польза незрима, незримы штрихи, суть чертежа – ничто.

лавиной под лом камня и вод в ничто
в трещины между ветвями.

и жилы, проступающие через туман и чернота вестхауса
сон пришедший быть здесь.

значение речи вины
радость болезни
песок, костёр не греющий, но палящий.

святое мясо
кровоточащего.

46

по праву силы восприятия-желания мы вырубаем этот лес и жжём этот огонь. мы не обращаем свой взгляд ни к чему, что было бы внешним, да и нам не у кого спросить о направлении здесь, где внешнее отсутствует во взглядах людей, в дорогах, в именах животных, в смертях и родах, в следах, выражениях, в окончаниях слов. отпечаток здесь не может стлаться непрерывно и искать его бесполезно, бесполезно выискивать слов у темноты в танце, бесполезно видеть в этом отправную точку, финал, свет, вообще зрение. прикасаясь мы не ждём ответа, мы хотим взять. едва ли мы забываем о непрерывности, о бесконечно глубокой прозрачности очищенного зрения подготовленных глаз. именно мастерство различения привело нас к слепоте, к видению всеобщей прозрачности. мы жжем этот огонь выше своих кистей, выше облаков, выше печали. в действительности мы видим этот огонь не там где он умещается, но там, куда направлялись ладони.

47

так ослабляя связи между деталями кипения и течения мы позволяли им усиливать голос получая магму. так ослабляя связи мы получали укрытия от нудного зноя. так ослабляя их мы получали желтоватый сок которым можно было напиться. языки воплощались в места, когда мы разрезали и разглядывали их, ощупывая красные тропы шоком и стрессом, упираясь в тонкие черты масштаба, как дети, всеми конечностями, пытаясь разорвать его как скорлупу, чтобы получить еще больше реальности. но льющийся из под наших прикосновений желтый застилал пространство скрадывая ночь, пряча в себе прозрачность. мы пытались не прятать кости, принадлежащие душе, но стеснялись их ломкости. мы клали одну к другой чтобы наши тела стали незаметны, чтобы не стесняться и не бояться падений, но они выпадали из рук и мы влюблялись в наши голоса. так началось наше знакомство с самым хрупким плодом.

48

черное — это тело плода, такое закрытое и такое золотое. ты видишь странный огонь на белой кладке как в старом городе. стоянка ушедших скрывает дома в каждом камне перед его памятью. одного цвета с местностью — бывшим огнём. и всюду цветы, комета — их медленное цветение.

но как холодно пространство вокруг! оно продолжается с каждым моим шагом скрывая себя. без меня оно было столь же горячим, сколько несуществующим. комета — его знак и ознаменование. как боль она раскрывается над моим теменем и я больше не вижу ни цветов ни людей, лишь белые знаки вдоль обочины.

черное — это его тело, расположившееся между мной и цветением позади меня. птицы закладывают дорогу в россыпи его золота. каракалы в нежном воздухе и запах кордита, его медленное цветение.

и всюду цветы, которых я не вижу и среди них лицо, которое я не узнаю, прячется, чихает и морщится. оно — скорлупа моста ждущего стать плитой над ним, чтобы его сточили воды и она покрыла молодые улицы. я лишь слышу его смех — медленное цветение покоящееся на обочине, глубоко в складках его тела, где мы находили черные горы нашей плоти…

ничто не сменит этот вкус.

                                                a.

49

старатели разбирают арматуру недопущенного.
Адам вспоминает варвару, медленно опускающуюся на ростки у обочины.
насекомые распускают крылья, составляя петли арматуры, их тут же берут в ладони. боль, волнами расходящаяся вдоль края, становится другой. боль становится мышцей взгляда, разлитой всюду, сам взгляд становится бежевыми линиями на ее бедрах, следами удержания.

все сосуды орут: хочу умереть!
пальцы не держат память, дырявые
основная ткань, растянута колыбелью пальцам
теряя отчетливость.

бедра спят внутри своего плода.

так тки между ними, тки на них, кто бы ты ни был, тки между ними близко, ближе, тки утыкаясь, тки, расплетая якость объекта в основании красного куба между
тки если боль твои руки
только лишь пряжа, прядильный станок и руки на нем.

что за образы ткутся пока ты спишь:
костюм для человека еще не лишившегося рук
юноша несущий отказ в пустыню.

Адам отходит на расстояние едва пересекаемое взглядом засвидетельствовать свою неудачу,
но а. замирает позади него,
в райском несовершенстве черного полумесяца пляжа, говоря:
но тогда, если татуирую в себя, мы будем героями.

ступни обоих накрывает волна и Адаму на секунду становится спокойно.
зачем его отказ укореняется теперь с каждым порывом теплого ветра?
чудовищно переживать эту новость здесь, у самых ворот,
еще помня в пальцах острые корни ветра и ощущая только уксус на деснах.

потерянные связи, как змеи стремятся к клонящемуся солнцу, чтоб уйти глубже, туда откуда их будет невозможно выкурить, глубже возможностей данных когда-то прежде языком, когда мощное опускалось ниже этих возможностей, сияя светом. насекомые стрекочут и звук их петель беспрепятственно пересекает попытки вслушиваться.

50

будешь еще волочиться за мной, так он говорит и он следует за ним.

кто бы нашелся, кто мог сказать, как взять не имея рук. змеи, знающие ответ.

цветочные машины снующие взад и вперед по лужайке.

ожидается что день взойдет над способом, обличив его. но волочится луна.

брось язык на пол — останется ожидание.

брось работу, проведи целый день у обрыва.

кость вознесенная в бледных чашах птиц и все вокруг — белое, белым же
заливает старые глаза Адама. сладкий след и неожиданный запах жареного мяса — вон там! черный плод.

51

протягивая руку зацепить эти узлы, жалящие сладкими пятнами …

разорвавшись сорвется и покатится, кувыркаясь, гнить
висит, вверх ногами пятнистый плод.

дети несут чашки с камнями, их гомон, топот копыт, грай, мычание кажется тихим, в запахе кедра и иссопа
лиловые губы опускаются к горьким лезвиям, загнутым к ним.

брось пустоту, чтоб плод мог напитаться под ребрами.

ФОТОГРАФИИ: ТАНЯ СУШЕНКОВА

[**1]

Айда все в рай, где технари,
На сетках дерева вьют гнёзда,
Ориентируясь по звёздам,
Кто в клюве люмены зари,

Кто молоко, кто сухари,
Кто гайку, кто шерстинку пёсью,
Вселенской кто прельстился осью,
Кряхтит, но всё-таки парит,

Кто соблазнение девиц,
Ступицу кто вагонных спиц,
Кто спички, взятые на сдачу,

Скорей-скорей в родной уют,
Летят и песенки поют.
Из мониторов детки плачут.

[**2]

Ночь не выдаст, мизгирь не съест.
Потому что мизгирь замёрз.
В микросхеме его – мороз,
Оцифрованный палимпсест.

Воет волком всю ночь мизгирь
На проекцию от луны,
На кристаллики пишет сны,
Составляет для мух псалтирь.

Тень от мухи летит в окно,
Обрезая себя о край.
За окном сенситивный рай,
Но не белый, как в smart-кино.

Разливая фильм молоком,
Переходим на верхний .com

[**3]

Здесь нежатся на медной паутине
И копят ядовитую латунь.
Два ангела походкою утиной
Несут домой немылкую шампунь.

Над супермаркетом погасло небо,
Над супермаркетом почти что ад,
Ни рыбки не досталось им, ни хлеба
Неисчислимый раз уже подряд.

Они закурят, сидя на скамейке,
Впуская в альвеолы благодать.
Они ещё из той святой ячейки,
И экскаватором была их мать.

[**4]

Тогда ещё лизали марки дней,
Подписывая жёлтой авторучкой.
Бумажные слова ложились кучкой
В надушенный, как барышня, е-мейл.

Юнец словарный распыляя спрей,
Дрожа как перед первой киберслучкой,
За ноль цепляется своей колючкой.
Башмачкин ищет свой забаненный никнейм.

Всю жизнь изобретали паровоз
Машины мягкие, машины без колёс.
Тогда, когда тогда существовало.

Сегодня – это киноаппарат.
Богчейзинг практикует стар и млад.
Пусть провода им будут покрывало.

[**5]

У всякой твари в мыслях свой скриншот.
У каждой карты – стрии и растяжки.
Земля как будто точки на бумажке,
Поэтому она теперь не в счёт.

Здесь всяка тварь по-своему сечёт,
Кто цифрой, кто иконкой на рубашке.
Играет бог в пятнашки-благодашки
И сортирует души чёт-нечёт.

А у могил особый джипиэс –
Здесь кладбище поставлено на рельс.
И пробок нет у скоростной подземки.

На выбор, впрочем, есть зеркальный лифт.
Рвёт жилы на руках винтажный шрифт,
И отче наш выводит на коленке.

[**6]

Осенний день листают, как альбом,
Замёрзшим пальцем стукая в лэптопы.
Дождь пробежал и обозначил кропы,
Случайно форматнув диск С хвостом.

Скулит на остановке, хочет в дом,
Но листья не пришли ещё с работы.
Лишь ветер набирает обороты,
А после их сдаёт в металлолом.

По проволочке тянет тело жук.
И сна его фальшивый каучук
За три секунды облегает землю.

И день, как всуе сорванный фонарь,
Ложится спать в садовый инвентарь,
Который был от рая неотъемлем.

[**7]

Орфей (наполовину Крысолов)
Ведёт в депо печальные составы.
Сцепления, скрижали и суставы
Спускаются за ним под корень слов.

Туда, где в небе спайки проводов
Плывут, звеня примерно в пол октавы,
Растут на рельсах полевые травы –
Проекции не парков, но садов.

Туда, где в небе золотой вайфай,
Где каждой шестерёнке светит рай
И маленькая должность в нимбе.

Ведёт туда, где слов не говорят,
Помолятся, простят и осенят
Те цифры, что застряли в лимбе.

В АДАМЕ АД А ВОКРУГ ЕГО РАЙ

если просто дождь а ветра нет я шепчу про вошь что ползёт
во тьме – я шепчу про дождь – в мире тьма сторон – их листает ложь –
дорогой альбом – мой альбом без дна – сколько есть сторон ну а ты одна – ты
одна взялась в этом мире жить потому что власть это то что лжи запрещает
есть этот мирный строй – потому что здесь есть один герой – он идёт сквозь
мрак к безднам пустоты – всадник на пирах а слова просты: «ты испей, мой
конь, зелено вино» – протяни ладонь там всегда
оно – то что никнет в снах и цветёт в уме потому что прах в этой кутерьме
это повод жить и себя терпеть – в темноте ножи разрезают смерть
и печальный сон что мешает жить – это то что он отпустил во ржи – пусть
летит зверёк, убегает зверь всё равно порок – это просто дверь к золотым
стадам в этой пьяной тьме – посмотри, Адам – ты готов к зиме? пусть зима
намет вновь поставит нам – среди тех комет упадёт Адам

МНОГО ЛИ ЧЕЛОВЕКУ ЗЕМЛИ НУЖНО

Бог в лифте спускался в самые глубокие глубины холодной Земли
там Ему представали чудища в стеклянных колбах величиной с комнату,
безногие каракатицы и Райский Сад в котором гуляли Адам и Ева оба
держась за ручки – Ева вертела зонтиком а Адам держался за причинное
место как будто хотел скрыть причину стыда и следствие Отцовского
проклятия заставившего его собирать мокриц и жаворонков на осенней
дороге ведущей в Соловьёвы Горы – усадьбу мастодонта русской литературы
графа Александра Сергеевича Толстого – лучшего писателя когда-либо
писавшего о наливных яблоках русской земельки – искусственной
Тмутаракани скрывающейся за частоколом дождей и за грозовыми
всполохами белых молний – «ну и что – сказал граф Александр Сергеевич – земля меня породила и в ней же я найду своё кайло которым я буду
обрабатывать золотую жилу применяя литературные приёмы для промывки
золотого песка ранней весной» и уронил платок держа воздушный шарик
в широком рукаве персидского халата – семь жаворонков поднялись в небо
и унесли воздушный шарик высоко за облака

* * *
остановившись возле почты
свернулся змей большим клубком
и он ушёл в рисунок почвы
что я оставил на потом

что я оставил словно песен
тяжёлый и бессмертный дар
был этот мир во мне прелестен
но я нанёс ему удар

глагол летал над этой ночью
как сквозь пристанище моё
холмов небесных двоеточье
и шов мизерных муравьёв

седая смерть надела панцирь
и поскакала по холмам
грозя заморским чужестранцам
явившимся сидеть к кострам

победа золотой веночек
надела на пенёк в лесу
и я скитался между строчек
и думал: «что же я несу?»

а нёс я золотой топорик
и два дебелых топора
скажи мне, верный мой историк,
когда закончится игра?

когда наивные богатства
иссякнут в ледяной груди
и мы пойдём с тобой скитаться?
«ну-ка, родимый, погоди

вот ветер – заверни в платочек
и поднеси его к отцам
а вот твой маленький цветочек»
«ну а его я не отдам»

«тогда пойдёшь ты с ним скитаться
по всем лазоревым морям
и не читай себе нотаций
а кушай с горем пополам

эту любовь меж рваных строчек
эти спасательные дни
и если хочешь выйти ночью
тогда ты Бога вспомяни

и ты увидишь как резвятся
бойцы нирваны во плоти
и тень сияет между станций
но если хочешь жить – прости»

ЧАСТЬ ПЬЕСЫ НАПИСАННОЙ СТИХАМИ

КЛЕРК:

дело в том что банки их чудесны – основа мироздания они
а ты ж – позорный – ты поджёг ограду – отдам тебя я в лапы ФСБ
да, дети, каждый должен слушать человека из банковской структуры:
микрон Макрона, лебедь соловья – довольно прятаться в укромных
закоулках парка – мы все одна семья – придём к друг другу
и друг другом насладимся – мне кажется я заново родился – смотрите
на меня – ну вот он я – я скромный клерк, я винтик и я корень к которому
привязаны мы все – а если что не так опять повздорим – гулять пойдём
по чёрной полосе – война ведь тоже – только наши деньги и ты расставшись
с обезумевшей мечтой – ты только тень – ты только привиденье а потому
мой милый – Боже мой – иди к своим родительским пенатам – пускай орёл
терзает твою плоть – живём богато или не богато – на всё Господь –
начальник наш – Господь

ГЕРОЙ:

индусы, хиппи и босота – все собрались в волшебный рай
а я всё жду опять кого-то а я кричу: «не умирай» какому-то большому
Знанью что было где-то во плоти но сгинуло опять в Нирване – я не хотел
к нему идти но мне пришлось – о Боги, Боги – архату выдайте штаны –
но что осталась мне в итоге – одна лишь участь Сатаны – низвергнутым я
принял Бога но Он сказал мне: «милый Май, тебя ведёт одна дорога –
ты со столбами не играй – не надо стукать по ним тростью, не надо лезть
по ним в пальто и в небо всматриваться с злостью – ведь это небо – шапито –
сегодня здесь а завтра снова сорвётся с места вечный цирк но не забудь
что в полвторого тебе отрежем мы язык» – спасибо, Боже, милый, правый – услышал я чего хотел – я не хотел обычной славы но я остался среди тел
которые сигают в лужи и мочат обувь говоря что быть могло конечно хуже,
в окне звучит «Жизнь за царя» а я «Онегина» алкаю а я «Онегина» хочу
и ничего почти не знаю поэтому я и молчу

ВМЕСТЕ (поют):

стремимся мы к пресуществленью, стремимся мы к Небес Царю,
стремимся к каждому растенью – за что Тебя благодарю, но каждый
день укромной ночью к себе залазим мы в кусты и ищем там чего захочешь
но чаще Небо Красоты и в этом дивном сновиденье которое не знаю сам
я вижу Ложь и Привиденье и по моим большим устам стекают ягоды
и груши а также Божии Носки – я не хотел жить у Катюши – она мне
вправила мозги и я теперь послушный малый – луной и солнцем позлащён
но всё-таки когда усталый иду к тебе, мой Купидон, я о Жене своей вздыхаю
и о Жене своей молчу и как вода я утекаю – как серп над бездною лечу – летит он в роде бумеранга над нашим знаменем увы а тут стоит одна яранга – туда зайду: «где были Вы?» «а я был там-то» «неужели? летит к нам в небо
Божий Край а я лежу на сей постели и молвлю: «ласточка летай»

(ДУБЛЬ 3)

Сороки заснули, выключен свет. За порогом березы заговорили о тайном. Целая роща на языке берез.

Стоим и глядим прямо в лицо метафизике. Как там поживает Бог?
Не панибратствуй! Назови его скрипом ворота колодца, найденного в пустыне.
Постмодерн приходит и уходит, а скрип колодца вечен. – так нам сказал человек с золотыми волосами, с самокрутками и брендовыми ногами.
Кисти рук у него задрожали, когда он это сказал.
Будь он из дерева, запястья его заскрипели бы протяжнее плача сосен.
Он ушел, а мы еще нет. Где он? Чьи теперь корни прорезали его гроб?
Чьи дети рождаются в его черепе? Там прежде роились идеи, там выворачивалась из скорлупы геротопология.
Что такое геротопология?
Гугл, окей, что такое геротопология?

Уважаемые коллеги, просьба вернуться к обсуждению вопроса универсалий!
Поскрипим-покачаемся, шшш.
Поскрипим-покачаемся, шшш.
Проблема универсалий так и не была разрешена Фомой!
Труп философии бьют лбом о кафедру, пока мы стоим.
Поскрипим-покачаемся, шшш.
Уважаемые собравшиеся, убедительная просьба перестать качаться! До осени осталось совсем немного времени! До утра и того меньше. Мы должны обсудить колодязный ворот, пока в лес не вернулись люди! На проблему универсалий отведено времени до утра, на решение вопроса о картезианском субъекте — и того меньше. Просьба убрать с моего ботинка ваши подгнивающие корни! Поскрипим-покачаемся, шшш.
Поскрипим-покачаемся, шшш.
Шш-ш [читателю: вдох] шш-ш-шш
Шш-ш [читателю: вдох] шш-ш-шш

Грустный мужчина с голден ретривером
затемно вышел
мешает договорить
мыслию
думает да ну их сепаров твоих родственников
надевает песенку
из нового альбома (с)
где нет ничего нового
оставляет следы
натягивается поводок
мокрый собачий нос прикоснулся к выступающим корням

[вдох] Шш-ш-шш