***
воскресенье приходит, после многих бед.
в сумраке спрятаны вещи.
многажды ходишь мимо примет,
не примечая. златоголовые
колышут головы цветы, но в сером
заметно ль.

им не левиты читать.
не привыкать начинать
с новой строфы. в голове
шум укладывается рядом с песней,
аки ягнёнок у тигра.

шкура постелена на полу.
сидя играет ребёнок,
взяв в руки, отобрав у меня
точный прибор. тоска, звериная,
медлит, как вечер.

терпкий тёрн, вяжет свет, глаз от него слезится.
видишь немного наискось.
твой взгляд кос.
словно янтарь, глаз влажен всегда.

из глубины сада мечта моя, господи.
от покрова мокрого
до звезды нет белее.
нет жемчужней весны.

скоро только до подъезда дойти.
но мне не в подъезд идти.
мне за поездом долго,
за кораблями, за крыльями самолётов
чёрным небом свободы ходить, боже.

ХЛЕБ И ВИНО

самое трезвое решение –
выпить вина.
на границе спокойствия
ты решаешь и выносишь
за скобки свои размышления.

в самом прозрачном стакане
сиротливая пена безобразного дня.
всё залито дождём. смыт снег.

опускаешься на колени
перед масляной лампой.
неслучайно действие света
на вынутый воздух.

положись на десятую долю чутья.
ты умеешь носить руки.
в чреве просит податься вода.
спешит колесо за тобой.
поспевает. всходит хлеб.

над твоими путями
не лежит уже больше туман.
так потерян не был никто.
так потерян.

положила глаз на два хлеба
и руки на срез.
разделила спокойные воды.

тянешь длинную ноту,
как не умеешь петь.

завтра не будет дождя. завтра не будет.
в солнечном дне увидишься с кем-то,
кто скажет о том,
где поднимешь ты камень.
где опустишь ступню.

на досках, отёсанных крепко,
выложен хлеб. двадцать рогаликов.
рта касаются пальцы, тихо,
утирают каплю вина.
здесь не дальше, чем пресловутое время.

***
собери нити в кулак,
завяжи узелки. в них сны, в них основы.
и на день надейся,
когда знаешь глазами, где внешний ряд –

без спроса взятые клятвы.
и помнишь ушедшее лето,
запущенный сад и полощет гамак.

там такая же темень, как в малой каморке.
ты точишь точило,
жжёшь камень в бумаге.

падаешь выше, за руку темноту
как ребёнок подол, когда своя мать
занята – спит под деревом.

под покровом стоит тишина.
в этом храме один
пепел жертв.

руки в воду. и эхо летает меж стен.
в этих стенах не жить.
в этих стенах запомнишь.
в них забудут тебя.

как крутится моль,
ходит тень и просит ответа.
затвори за собой;
и в огне виден отблеск.

I*
Потому что не помню где кров мой и угол,
да
и
вспоминать не велят.
Уголь вложен в глаза, черный уголь.
Каменноугольный взгляд.
Очевидно в вишневой крови моей переизбыток азота.
Очевидно:—
вкус побега
железо отчизны
менять на отчизну
другой позолоты
за корнями все глубже врастая в железные руды
— назад.

II
Не отбросивши тени,
над серым, над северным илистым взморьем
ангел вышел к прибою,
бесшумный, за мерным безумьем неслышный —
танцевать на песке у воды
по следам детств наших,
а
в лунках,
откуда мы вырваны с корнем
девств вишни и действ переспелые вишни.
И вишневою кровью затянет следы.
Но:
утесы встают из-под бешеной белой слюны сквозь плевки
башни неба встают,
как сходящиеся к водопою
быки.
Утесы встают из морей, как быки, только в эры отливов.
И снова ползут языки:
и
неторопливо
с гор спускаются льды
на равнины
моря поднимают
почти к облакам —
и следы на прибрежном песке заливают,
тем самым умножив
следы.
Ямы — под сваи, бычьи ямы — подножия новым красивым быкам.

III
До:
…»лет моих временных прекращается повесть».
Дочитал:
«уходите, Свидетель», — написано,
дабы
уходить,
словно в землю уходят по пояс
величавых немот исполинские бабы.
Льет
— уходят народы —
по стертым щекам ледниковая влага.
Баба-Россия
(уходят народы)
Баба-Россия подол каменный перебирает.
Тундро-степь-и-россия
(как и любая трясина)
прибирает.
И
рта не утирает.
Но:
покуда
у нас четвертичный период:
время!
Время нам уходить,
Свидетель по делу Мадонны Марии,
то есть:
время лет временных
переписывать набело повесть,
в ледниковых моренах,
Мадонна Мария!

IV
Зодиака зверинец прикормим с ладони:
я родился под знаком Тельца,
накануне
дней брожения года-отца,
когда
только стонет
от вожделения лона природы порода
— далеко до июня —
я родился под знаком Тельца.
Я родился,
когда вожделеет природа
плодородья от медного рога самца.
Все задолго до юлия-августа преторианской латуни,
выдаваемой,
словно металл благородный,
за металл благородный.
Ровно по весу свинца.

V
Пережившая зиму рассада калек и калечек рассада,
горбунов, инородцев и прочих растений при северном свете
я свидетельствую:
времена распускаются самых
страшных
ваших соцветий.
Пережившая зиму рассада калек и калечек, растения северной жизни
горбунов, инородцев рассада и прочих растений ростцы,
эта жимолость-живность,
время душ ваших страшных цветений,
время вашей пыльцы.

VI
…где зима моего лебядиного парка нарастила на мертвую плоть площадей лебединую зябкую кожу.
И
Иосиф
на белом прекрасном листе,
как помарка —
случайный прохожий.
…в холода наши перья в каналы вмерзали.
Я говорил:
голосу не поместиться
в теплом черепа зале —
Я
говорил:

VII
не латунь,
но металл благородный вывозится в теплые страны.
В горлах.
Контрабанда.
В связках гамм.
Кто сказал,
что высокая речь невозможного ныне чекана,
что и в тундре она
чистоган!
и
не стоит подарка,
и
каждому
по деньгам.
…шел Иосиф
на белом стихе
— словно ангел прокаркал —
так естественно,
что непохоже.
В обугленном парке
дрова отгоревших деревьев.
Зима.
Я описывал зиму,
свернувшись,
совсем как зародыш,
в ее чреве.

VIII
…Телец еще был вверх ногами,
он плавал в эфире.
Рога его,
будто бы мамонта бивни, или другого урода —
дикари торговали ученым, добравшимся вброд до Сибири.
(Впрочем,
эта Земля еще плоская,
как есть сама,
паче,
даже родившись,
ее не застал я открытой…)
Зима:

IX
…я описывал зиму.
Но бросил.
Написал «Разрушение сада».
Сам был плод,
в кожуру помещаясь.
Быть может,
как надо,
ядовитым был плод,
раз его не заметил
Иосиф
и корней не извлек.
Боже мой, Боже!
Как скользко идти ему, бедному, по льду.
Рот любимой моей извивался от яда.
Я учился, и я научился
терпеть ее боль
до
того,
что припомнил себя обитателем этого Сада:
…яблоко
было в руке у любимой.
Сметенные тени всех этих
тоже бывших деревьев Эдема
стояли, и снег в волосах их не таял.
Вот как было зимою. Задолго до наших соцветий.
Телец, словно падаль, лежал на боку в плоскогорьях Китая

X
Упражнения
в пении мимо
и есть пантомима.
У любимой моей
— яблоко —
было в руке у любимой.
Сердцевину ел змей.
Я:
мои расползлись насекомые ноты.
Так стояла она средь одетых,
что
ты…
О, любовь моя, кто ты, если плод устыдился ладони твоей наготы!?
Пантомима:
свидетели — мимо.
Все свидетели немы.
Только слепой и поет.
Тень плыла по лицу у любимой, когда я гляделся в нее!
…За рамою зеркала стены.
И,
может статься
смысл имеют ужимки
в лоб
перед пустою стеной.
Сумасшедший танцор,
о танцор,
сколько нас с ощущением темы для танца
в голос пробуют, бедный,
и
тянется, тянет за мной!
Только мой мотылек скоро крылья распустит.
И
тогда
— по порогам, и через порог! —
так
устами реки!
Через дамбы,
плотины
— до устья! —
к побережью!
До уровня серого моря!
…И
с красной строки.
И танцует змея о любви.
Вкуса не перепутать.
Солоно на прокушенной с яблоком вместе губе —
так находит поэзия
в проклятых «словно», «так как» и «как будто» —
умноженье себя
и подобье себе.

XI
…как вода меж растений она прилегла,
как вода,
и прижалась спиною
к земле.
А когда прекратились сердца
— яблоко прокатилось по горлу —
и
надо мною
взошла
опененная морда
Тельца!

XII
Очевидно —
в вишневой крови моей переизбыток азота.
Не ко времени цвесть
зацвел тамариск.
И
раскрытая кровь
— сквозь бинты горизонта —
сочится из раны зари.
Лет моих временных прекращается повесть.
Четвертичный период.
И
криво
кириллицей через страницу и за:
уходите, Свидетель по делу Мадонны Марии.
Вишневая кровь твоя.
Каменный уголь в глазах.
…мимо тянут повозку волы.
По августейшей дороге
манером обычным
наместника
колесница катится, кренясь.
Безмятежно немые как бабы стоят изваяния бычьи,
в плоть врастая земли,
и
землей становясь.

XIII
Льет по стертым щекам. Ледниковое время.
Свидетель!
Утро. Рано. Россия.
Каменноугольный сад.
Синий, вечный огонь.
Слушайте, уходите, Свидетель.
От небес отмахнитесь: спасибо! —
вашей тонкой рукою.
И
небо посмотрит вдогон.

* Поэма Михаила Генделева «Свидетель» была впервые опубликована в самиздатовском малотиражном журнале «И.О.» №4-5, 1994 (под редакцией Г.-Д.Зингер, Н.Зингера, И.Малера) и с тех пор не переиздавалась.

В нынешней публикации использованы две страницы «И.О.»

Вот ожерелье рифм, и в нем раскрыта
Грамматика прекрасного иврита.
Сложил ее изгнанник в Сефараде,
Шломо бен Йегуда, младой пиита.

Аз вознесу хвалу и воспеванье
Измерившему пядью мирозданье,
Бог людям дал язык и речь вложил в уста —
Венец великолепья и сиянья.
Вложил Он ум в людей, чтоб мы могли познать
В сем мире и в ином Его деянья.
Гласит Шломо из Сефарада, что собрал
Святой язык для племени в изгнаньи.
Днесь вижу я народ Могучего, смотрю
На уцелевших беглецов собранье.
Едва на них взглянув, я понял: истреблен
Святой язык почти до основанья.
Живут они с чужою речью на устах
И нет у них иврита пониманья,
Забыли свой язык, у них Эдома речь
Или Агари горькое звучанье,
И замкнуты сердца, и тонут, как свинец
В пучинах вод, без смысла и без знанья.
К своей добавил я народа боль, и жгут
Меня как пламена его страданья.
Лью слезы, как киннор, о неразумьи их,
И как Киннерет, поднялись стенанья.
Молитв и книг святых не могут понимать,
И как они прочтут сие посланье?
Неужто не поднять слепцов из бездны? Кто
Спасет в беде корабль своею дланью?
О том рекло мне сердце: «Ты прозрел, а твой
Народ во тьме влачит существованье,
Пусть будешь ты — язык для тех, кто нем, за то
Тебе от Бога будет воздаянье.»
Рек я ему тогда, что я еще юнец,
И так сказал ему в негодованьи:
«Совсем я несмышлен: кто в девятнадцать лет
Гордится, тот достоин осмеянья».
Тогда замолкло сердце, я ж увидел сон,
И раздалось над градом восклицанье,
Услышал я в ночи: «Восстань, исполни! Бог
Тебе поможет в этом начинаньи,
Флаг старцам ли нести? Восстань, не говори,
Что ты юнец без силы и влиянья.»
Хоть мал годами я, возвысился мой рог,
Я понял — было то небес призванье.
Цель мне дана, ее достигнет разум мой,
В руке людской свершенье упованья.
Что делать мне? И вот, задумал я создать
Грамматики еврейской описанье,
Шатер создать святому языку. Зане,
Превыше прочих он, то это зданье,
Щедротами его, я, пользуясь, писал
На нем самом: ведь он — язык избранья.
Этот я труд сложил размеренным стихом,
А также в рифму, для запоминанья.
Юн, но искусен я: пусть рифмы путь тернист,
Но больше всех достоин почитанья.
Я труд мой разделил на десять глав, ему
Вступленье предпослал, как увенчанье.
Шлю изреченье я за изреченьем вслед,
Подобно самоцветам их сверканье.
Любому оку мил мой труд, он словно сад
Для наслажденья и для любованья.
Отраден этот сад, найдешь в нем тень дерев,
И мирта, и лилей благоуханье.
Мои стихи, как ожерелье — людям дар,
И «Ожерелье» — дал я им названье.
Оно как будто дождь в день засухи лихой,
И в зной — росы прохладной излиянье,
Будто премудрость, у ворот оно стоит,
На перепутьи глас его вещанья,
Его цена превыше злата и всего,
Что б ни желал себе ты в обладанье.
Насытится стыдом глупец, пусть он богат,
А мудрым труд мой — вспомоществованье.
Им препоясайтесь, мужи, оставьте лень,
Ведь в этом — ваших душ предначертанье:
Еврейской речи преимущество познать,
Ведь выше прочих всех — язык Писанья.
Глаголят в небесах на нем деяний честь
Того, Кто носит свет, как одеянье.
У всей вселенной был один язык — иврит,
До поколения размежеванья.
Дал Эверу лишь Бог исконну речь, когда
Смешал наречья, людям в наказанье.
Аврам, ее приняв, потомкам завещал
Для сохраненья и для поддержанья.
Где б ни были они, язык свой берегли,
С ним претерпели рабства истязанья,
Его словами огнь Учения зажжен,
На нем рекли пророки прорицанья,
В Земле Красы, на нем великие певцы
Слагали песнь под струнное бряцанье
Иакова сыны, осудит Бог вас, коль
Забудете язык обетованья,
Разве забыли вы, как он карал отцов
За нераденье и за пререканья?
Он посрамит вас, и пророчества Его
Даны вам будут в виде лепетанья.
Лень не к лицу мужам! Старайтесь: наш язык
Не стыд, а дорогое дарованье.
О, как же вы, поток оставив, стали рыть
Колодцы? Суждено им высыханье!
Жестоко гневался Нехемия на тех,
Кто предавал родной язык попранью,
Елико мог, карал их в ярости своей,
И бил их, и ругал суровой бранью.
Рабыня свой язык хранит, а госпожи
Народ свое оставил достоянье!
Еще скажу: кто свой, оставив, сад, хранит,
Чужие — тот достоин поруганья.
Лишь Бог исполнит срок, и мы заговорим
Прекрасной речью, вместо бормотанья.
И я Его молю, и верю я вполне,
Что Он свое исполнит обещанье.
Его же верному рабу внимайте все,
Итак, я начинаю толкованье.

Перевод с иврита: ШЛОМО КРОЛ