БАСНЯ

Столь многие есть пути,
Невемо по какому пойти.
Помышленья столь многие есть,
Невемо, что и подумать.
Так изъяснясь посредством внятных слов,
Один поэт, должно быть, стихотворец,
Заради муз оставивший торговлю,
Посетовал на ловлю,
Из уз и пут высвобождая свой улов.
То были мыши, Ваша честь,
Или други какие звери,
Коих он мог бы предпочесть,
В том не был сам поэт уверен.
И много сыщется голов,
В коих уверенности несть.
А мышки из углов
Глядят или подмышки —
Так всё равно им неча есть.
Изустна версия иного витгенштейна —
На ней ещё и позвонок сломаешь шейный!
Покуда следуешь за мысью-то по древу,
Паскуда скачет то направо, то налево.
Здесь басни не найти, одна мораль.
Скажи, мой глюпый дочь, зачем ты так ораль?
Тут воли не обресть, зато покой с глаголем,
Покой и боли
Здесь
На выбор нам даны.
Скажи, мой дерзкий дочь, зачем ты недоволен?
Хоть в руце смерть в чужой,
Ты выбери болесть.
Ах, фатерхен, не будьте вы ханжой,
Затем, что выбор наш неволен.
Я «Рцы!» ему рекла,
Я слушать захотела
На языке реклам чужие голоса,
Да боком вышла лесть.
И вот болеет тело, уже межой,
Меж тут и здесь.
Я слышу голосок,
Не низок, не высок,
Он говорит: “таут”, ошибка вышла, то есть,
На языке иврит и всё стучит в висок:
Кто в тереме живёт?
И
Дома ли хозяин?
Но в словаре моём вдруг стало много слов
Излишних, и уста мои устали. «Минхерц», —
Я б молвила ему, — «Поди-тко ты на заин!
Ужель не вижу я, ты пег или солов». А заин — тот же хер.
Но голос мой умолк.
Я слышу голоса. Я вру. Я вижу их. Я рву
На темени своём волосья и рассыпаю по ковру
Я темени волосья.
И, видя в этом толк,
Всё то, что «я» звалось, я
Поныне «я» зову.
Из “я” на зов идёт потешный полк.
И веку волк, и человеку вол,
И воз чела — навоз, мои зольдаты,
От слова “золь”, дешёвый. Как заплаты
На латы вам, поставят даты.
А полк осадой станет по стенам
Под сенью книжных полок,
Изъяны стен сокроет войлок,
И две мортиры, волок применя,
Доставят и наставят на меня,
Насадят сад, и он упьётся пойлом
Воды огня.
Но я тогда как мышь, наскучив миром,
Уйду глубоко в сыр земной,
И только Ты, любитель дыр,
В дыру последуешь за мной.

ЖАЛОБА ПОГРАНИЧНИКА

Я не хочу пограничником быть, — сказал пограничник, —
я граничником быть не хочу,
я гранильщиком быть не хочу,
гранью я быть не хочу,
быть не хочу я гранитом,
не хочу я быть гранатомётом,
гранатом хочу я не быть,
но нежеланье моё гранит меня и ограняет,
сам  я на страже стою сам осьмигранник себе.

Сторожем быть не хочу, — сторож ответил, —
стражем быть не хочу,
стражей быть не хочу,
но нежеланье моё меня стережёт и треножит,
ветром колеблем стою.

Я приворотником здесь, — заметил привратник, —
но о желаньи меня
никто не спросил.

МIРГОРОДУ

Так вся обращена туда,
что здесь как бы по долгу службы
свой отбывает трудодень,

в томленьи праведна труда
взирающа подолгу, глубже
во взвесь воды и насекомых

почти прозрачного столпа.
Подушной тяжести наклона
обречена — поди воздень —

висит и топчется толпа
в стекле воздушного флакона.
Движением частиц влекома

толчётся пленная руда,
бия в кимвалы стен незримых,
гремя песком и жестью, Тя

восславив, грозная гряда,
Ярусарим, темница мiра.
В пробирке из-под валидола

слюда звенит мушиных крыл
о панцыр жестяной хитина,
розанчик от оси сместя

налево. Розан шмель сокрыл
движением частиц стихийным.
Вперяясь не горе, но долу,

почти сияющую взвесь
неоперённых крыл с водою.

Ярусарим, ты вся, ты весь
сместился влево от оси.

В пробирку из-под валидола
шмеля (осу, пчелу) и крылышки
двух мух невзрачных, тулово мясной, сине-зелёной,
ещё розанчик и залить водой.
Для проведения эксперимента
вполне достаточно изложенных условий,
ещё на дно бы несколько песчинок иль камешков,
едва не позабыла. И всё взболтать.
Пусть в трубочке стеклянной
закон гармонии и красоты всемiрной восторжествует.
Ты же будешь зритель.

ГОРОДУ И МIРУ

Отрадно сознавать, что оба слова,
из одного быв извлеченны корня,
двумя стволами разветвили крону.
Один ствол в белом небе держит книгу,
другой ствол в чёрном небе, белоглазый,
многоочитый ствол и многогрудый,
Идейской матери дырявые чертоги.
Держатель книги держит книгу в небе
так высоко, что ничего не видно —
она одна, а может, её много?
Под ним земли сподручная держава
оплетена воздушными корнями,
над ними груди Реи гордо реют,
единство всех Коранов утверждая,
бюстгальтер их поддерживает дерзкий.
Гроссбухи на вершине накренились,
вот-вот и рухнет груда счетовода,
и градом всю побьёт листвы корону,
но книжных корешков не дрогнет город.
А дервиша в пыли лежит старуха
и пыльной пресмыкается дорогой.
Никто уж многотомной не коснётся —
ни вороха бумажныя страницы,
ни ворога подмога древоточцы.
Её змеиной судорогой сводит.
Вершки и корешки не поделивши
грядущего, мужик и чёрт на грядках
сидят и судят, чёрт-те-что городят,
рядят о смычке города с деревней.
Судьба была им, видно, скорешиться.
Они стоят под городом осадой,
они сидят под городом дружиной,
Рух-птица во древлянах новых княжит
и Гарудой с червём земным Нидхеггом
бухгалтерскому подлежит учёту.

ТУТ

I
Скатёрки тюлевой натянутый батут –
тутовник осыпается в июле.
Что на земле – раздавят иль сметут,
или верней, раздавят и сметут,
что на ветвях – склюют бульбули.

Непонимание моё, ты тут?
Моё чужое, непойманное, ты не оставляй меня.
Ужо тебе, не гоже мне одной, сменяя
двух языков ободранную кожу
на жалящий себя ж раздвоенный язык.
Весьма обяжешь, опустясь на дно
полудворового полуколодца.
Пусть вой музык
воинственных, хоть невоенных раздается,
пусть льётся по соседству мыльных вод ручей
(подёнщица окончила уборку),
пусть оседает на лист и на листву строительная пыль,
но ты, моё светило не дневное, ничейное, ночное,
ты, гневное, затми фонарь над дверью
и выхвати зверьё из темноты:
отряды рукокрылых в чуткой кроне,
семью полёвок позади в сарае,
отвадь подёнку от “летучей мыши” –
не рано ли её хоронишь? –
и тучи мошкары. Ещё сырая
после поливки почва
так, чваная, раскинулась и дышит,
как будто в жизни суховея не бывало.
Да кто же вдох ея уразумеет? –
улитки, слизни, уховёртки, диплоподы?
А выдох сразу следует за входом
луны в дом Водолея.

II
Смятение моё, ты здесь?
Моя твоя не понимает.
Но смятая исписанная десть
напоминает мне – так урожай снимают.
Всё в мае началось.
Сейчас – июль.
Я годы это повторять готова.
Сминая тутовые ягоды чуток,
тюль прогибается от каждого удара,
подтёк железистый основу и уток
окрашивает, и находят дыры
пожарник-жук и клоп лесной, давая дёру
или, верней, пускаясь наутёк.
“Сейчас”-то я сейчас сказала сдуру –
сей затянулся час на много лет и зим –
недаром ток минут невыразим –
или на то нужна особая сноровка? –
всё те же в воздухе песок, бензин
и память слабая политых бальзаминов.
Невыразимые так моментально сохнут –
чуть только отожмёшь и на верёвку –
уже снимай.
А ваньки-мокрые по-прежнему мокры
и с ними май, июнь, июль минуют,
август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь…
Январь-февраль их иногда под корень срежет,
бряцая ножницами ливней,
но если март они переживут,
их лето начинается в апреле.
А в конце мая тутовая завязь, и в ней
невзрачная, как тля на розе, невызревшая зелень
еле-еле тлеет.

III
Когда же на дворе совсем темно,
в виду воображаемых осей
симметрии в строеньи тьмы и ока,
сомнение моё, побудь со мной
столько часов, и каждый из них – сей,
сколь проведу в рассеяньи глубоком,
в расселине меж улицей и домом
под тутовыми ветками, в теснине
меж розою, который год больной,
и грядкой бальзаминов,
слегка прибитых городом и градом
и падалицей тутовой. Заминок
не знающая череда событий
беспроволочной розовой оградой
приостановлена в незнании, в развитьи
бутонов, их плоть как будто распирает изнутри,
пытается прорвать как бы плотину
излишек лепестков, как буквы в алфавите –
ять – каждая из них – и без изъятья
топорщатся, таращатся и тщатся
иной раз два, а то и три
представить взгляду полную развёртку
чего-то вроде слухового аппарата,
но предъявляют вёрткую двухвостку
и шёлка жатого палёную обёртку
как грамоты верительной печать.
Им силы изменяют, и измены
постичь они не в силах.
Так я недоумение почать
всё силюсь, всматриваясь в них недоуменно,
вперяясь в старческие лица хилых роз,
пока их суховей не одолеет.

ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ ДИАЛОГ

1-ая маска:
Хватит душой прикипать к сестрорецкой дешёвой терме.
И телом тоже. Достаточно избалованной эпидерме
И этих трех пасьянсов из берёзовых да дубовых шкурок.
Ты — не ты уже, а — фи! — мифический классический турок,
В котором булькает ленивое вещество,
похожее на номер седьмой балтийского пива.
Фу! Никогда киликийская дева Фива
Не пригласит тебя на скачки имени Красного Геркулеса.
…Ну, прояви хоть проблеск эфирного интереса.
Неужели тебя так Восток измудохал, так измочалил,
Что книга «В пустыне» дороже стала, чем книга «В начале»?
Ну, спой хоть, светик, аль не поэт? В позе чурбана
Лежишь и все сводишь к тому, что умножение
«поздно» на «рано» —
Все тот же ноль недозрелый ежедневного суицида.
Да иди ты, знаешь куда? К папе Аида
И Зевса, и других… А что? Недалеко ведь, кстати…
Давай, вставай, продолжим время кормить в Кронштадте.
Не на его ли лёд молодость старичков бросала?
Шевелись, териокское рыло, тебе не покажется мало!

2-ая маска (лживенько):
Какой там лед? Да и форель в заливе
Не водится. А праздник Сатурналий
В его хроническом и красочном порыве
Мы в декабре — забыла? — отмечали.

И этот купол шишаком сосновым
Застрял в Маркизовой мазутной луже.
Не свежим, но отчасти новым
Заветом он навеян и остужен…

1-ая маска:
Слушай ты, патетический козёл, своим шерстяным ухом!
Или смотри. Мы цокаем по чугунным чухам.
А вот раздолбайская дамба. А это — Морской, большой такой,
Посейдону зависть, а девкам из твоего института — покой
И умиротворение несущий. А этот ров — как неприличная рана,
Папы Кроноса, оскоплённого сыном Урана.
А  вот и…

2-ая маска (без эмоций):
Стоп-стоп-стоп. Если это всё-таки Сатурналий,
То переодеться нам не пора ли?
И поскольку ты меня достать и раздразнить сумела,
То я предстану в виде безумного тела,
Отношения к Петровым начинаниям якобы не имевшего,
И ещё три тыщи лет назад онемевшего…
Имя ему то ли Мейдад, то ли Эйдад,
Не допустили его до шёлковых врат
Притягательной, обольстительной скинии.
И он, шнуры теребя изнурительно синие,
В стан пошёл нести ахинею,
По пути к песку языком прилипая, и немея, немея…

1-ая маска:
Ага! Мне кажется, ты понял пружину нашего веселья.
Так  заведи её, дружок, за ось колесика безделья!

2-ая маска:
Ну, значит, кажется, я понял пружину нашего веселья.
Ну, значит, это… Завожу за ось колесика безделья!

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Баржи затопили в Кронштадте,
Расстрелян каждый десятый…
<…>
Теперь молюсь в подполье,
Думая о белом чуде.
М.Кузмин

Первое описание Кронштадта, как основы посейдонова трона,
Мы встречаем в диалоге «Критий» бронзописца Платона.
Там данный остров назван Атлантиды частью, её нежной долей,
А также сия круглая суша именуется Древней Метрополией.
Имя отца Посейдон дал городу из корыстных соображений,
Чтобы на предка потом списать весь фейерверк поражений.
И просчитался. Время сыграло с Нептуном такую мгновенную шутку:
Впитало в себя, как в губку, глубокий некогда Финский залив. И жутко
Стало глядеть отцу Минотавра на обнажения красного карельского гранита.
Он, отец также Тезея и некоторых аргонавтов,  и Тритона, чья мать Амфитрита,
Забился селёдкой половозрелой на отражающем Сестрорецк мелководье,
Ощущая, как хроник-папаша снова наводит порядок безумных вещей в природе.

Вот тогда-то входящие в союз царей балтийские матросы
Разболтались в своём величии, разлеглись, как росы,
На сумеречных лопухах, размечтались пьяно
О скором своём владычестве, о скором конце Урана,
Обогащённого отнюдь не конвенциональным средством.
Так и порхали, златокудрые, между детством и детством
В дивной стране странного сплава, охренительного орихалка
(Об этом металле смотри у Платона). Однако сломалась порхалка…
Реактор крякнул, рванул, сердешный, и на три мили
Вверх выплюнул серу и пламя, и прочую гадость Стронгиле.
(Это ещё одно название круглого острова, входящего в архипелаг Атлантиды).
Вздрогнул Нептун, и сдохли гады морские, видавшие виды
Кратера Кракатау, что завял от зависти. Озоном запахла могила,
И потянулся шлейф того света в сторону Голубого Нила.
Именно там страдали евреи на сооружении пирамидальных строений
И терпеливо ждали, когда же родится гений
И выведет всех, кто верит в единого Бога больше, чем в Ра или Раму,
В землю, давно ещё обещанную Якову, Исааку и Аврааму.
Гений тем временем не просто родился, но и подрос, и в кусте акации
(Или терновника, или шиповника) первым узрел действие радиации.
И посетило единственно правильное откровение Моисея,
И с ним, покрываясь струпьями, светясь в темноте, энергично лысея,
Доказать пытался пророк, что последствия далекого «бум» отнюдь не лепы.
Никто толком не слушал его, ни Рамсес, ни народ, пока не закапал на репы
Специфический дождик, и тут начались такие оказии,
Что впоследствии получили название египетских казней.
Неспроста в них следы экологической катастрофы иные учёные ищут,
Объясняют, как воду в реке красные водоросли превратили в кровищу.
Как ожиревшие жабы на берег выходят или проникают всюду,
Как блохи, клещи, мондовошки досаждают животным и прочему люду.
А также причины сибирской язвы, нарывов, нашествия саранчи, града,
Тьмы египетской, гибели первенцев — объясняют течением ряда
Событий, связанных с извержением Стронгиле-Кронштадта,
В чем виновато (в который раз!) время, и наша любовь к нему виновата.

Итак, с помощью страны Посейдона, которую всё-таки добили, дожали,
Мы подошли к пониманию смысла одного Исхода и двух Скрижалей.

 
АНТРАКТ
(Рассматривание костюма «Голубые шнуры»)

…Чтобы делали они себе кисти на краях одежды своей во всех поколениях
их и вплетали в кисть края нить из голубой шерсти. И будут у вас кисти,
и, смотря на них, будете вы вспоминать…
(В пустыне, 15:38-39)
Но уважаемый Пятачок ничего не слышал — так он волновался при мысли,
что снова увидит голубые помочи Кристофера Робина. Он уже  их видел однажды, когда был гораздо моложе, и пришел тогда в такое возбуждение,
что его уложили спать на полчаса раньше обычного. И с тех пор он всегда
мечтал проверить, действительно ли они такие голубые и такие помочные, как ему показалось.
(А.А.Милн. Винни-Пух и все, все, все…)

Брюхоногую тушку моллюска
Отделите от створок, снятых
С живота живого Левиафана,
И варите восемнадцать часов
На медленном огне
В медном теле кубка-тюльпана.

Добавьте пучок иссопа,
А также крупных кристаллов
(Не более горсти в сумме)
Поваренной соли.
А теперь опустите на полсекунды
В кипящее камень «тумим».

Вот и получите самую,
Самую чистую
(В садах Эдема любовную ласку),
Самую с ума в дух уводящую,
Самую голубую
И самую с неба краску.

Опустите в неё шерстяные нити
На восемнадцать дней, а впрочем,
Чем дольше, тем для здоровья полезней,
Потому что такая вплетённая
В кисти одежды нить —
Неплохое средство от лучевой болезни.
Может, не самое лучшее,
Но зато на это нежное
Ультрамариновое глядя,
Только Хорев и видишь,
О Шатре Откровения помнишь,
А вовсе не о светящемся яде.

Северный мелкий цветок,
А также свечной фитиль
Всплывают из памяти сразу,
Ибо названы в честь
Этой хирургической нити,
Продёрнутой в оба глаза.

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Над пылающим порогом
Зной дымит и тает.
Комиссар, товарищ Коган,
Барахло скидает…
Э.Багрицкий

Откровения составная часть — переть, петляя, к отрогам Синая,
По пути море посуху пересекая, с неба еду получая, в итоге мучительно понимая,
Что «это ж-ж-ж-ж неспроста», и смысл всего хождения по пустыне —
Прежде всего выжить. А как это сделать, известно ныне
По двум-трём книгам моисеевых сочинений, основам Закона,
Именуемых «Инструкция по выживанию в условиях повышенного радиационного фона».
Вот идите и изучайте Пятикнижие именно в этом разрезе,
Еженедельно зубрите отрывок, осколок, и влезет
При прилежании надлежащем в душу вашу осознание важности скинии
Со всеми её шестами, узлами, которыми короткие связаны и длинные линии
Вашей жизни — кому она, на хрен, нужна? Только мифу о Бецалеле
(Веселииле) и его напарнике (Аголиаве), что с помощью высшей посмели
Превратить обычный контейнер для переноса радиоактивной дряни
В самый красивый в мире Ковчег, из-под крышки коего грянет
Такой мотивчик! Не то что девки, башни рухнут, призеи
Побегут, суча блестящими лапками; хетты, шизея,
Вешаться поспешат на свои священные кипарисы,
Там где висят уже освящённые полутораметровые крысы.
Эмореи, кнанеи, хивеи и эти ещё, йевусеи,
Друг через друга прыгая, височные кости рассеют
По всем берегам африкано-азиатского разлома.
А Саркома Капоши, атерома, фиброма, базалиома –
Лучшие из напоминаний о недельном разделе “Зачатие”,
Дающем простейшие для медицинских училищ понятия.
Там, кстати, и далее вполне толково и не очень длинно
Объясняется невежам пустынным, что клин вышибается клином.
И когда вам ясно, что вас долбануло в темя  лучом  занятным,
И что всю судьбу уже видно по белым нечистым пятнам,
Покрывающим кожу и мужу в летах, и сопляку, и деве,
То тогда лучшим врачом только Арон Амрамович Левин
Окажется. Только он. Ну, ещё по фамилии Коган дети да внуки —
Но это потом, в условиях развития новой точной науки
Окропления тёмного места хранения жутких каменьев
Кровью свежей, шипучей, ягнячьей, вино на мгновенье
Напоминающей. Так вот, к нему, от небесных проблем косея,
Или к любому из рода этих племянников молчаливого Моисея
Спешите, расскажите, что даже одежда и стены жилищ болеют
Той же самой гангреной, заразой, проказой… И хватит на “вы”! Милее
Доктора доброго не сыщешь. Выслушает внимательно, почешет
Зудящие струпья нежно. Улыбаясь, расскажет, чем от плеши
Отличается лысина, и вынесет в соответствии с рангом служителя-артиста
Диагноз: это чисто, а это и эта, и лето, и брутто жизни твоей  неуютной – нечисто.
Значит — на неделю, минимум, покинешь пределы стана,
И если не сдохнешь на свалке, то вопли “осанна!”,
Не такие глупые. Иди опять к своему светозарному эскулапу,
Неси двух живых и здоровых птиц и суй лекарю в лапу
Червлёную шерсть, кедровые шашки, пучок синего зверобоя.
Одно пернатое существо зарежешь над водой, а второе, живое,
Свистящее о любви, Коган макнет в тёплую, в глине, жижу
Вместе с предметами данными и попросит тебя поближе
Подвинуться и ещё чуть-чуть, и отхлещет по заживающей морде
Куропаткой мокрой семь раз, и в поле птицу отпустит, проводит,
А тебя объявит прозрачным, сияющим, лучистым.
Прополощи одежды свои, брови сбрей и всё прочее, ибо стал чистым,
И светлому тебе предстоит через неделю явится вторично
И захватить двух баранов, одну овцу, муки пшеничной
Примерно ведро, перемешанной с маслом маслин, и масло для омовения.
Коган, одобрительно хмыкнув, поставит тебя перед входом в Шатер Откровения.
И когда кровь жертвы повинной ляжет на правого твоего уха мочку,
И на пальцы большие правой руки и ноги, и, наверное, на правую почку,
И правое полушарие головного мозга, и всё остальное правое, о чём не сказали,
Вот тогда распахнётся льняной полог, и долбанут тебя вторично скрижали!
Вот оно, полное от комплексов атлантических, микено-минойских, исцеление!
Ну, так до свидания, особь старая, знакомая. Прощай, дохроническое поколение.

РИТУАЛ

Можно ли проще сказать и нужно ли: 
вечеряли, ужинали, ужинали, ужинали. 
                                                           белые глазки плавали в слёзках. 
                                                           пыльная зелень. 
                                                           горелая кость. 
                                                           супротив кости: место для гостя. 
                                                           прочие гости сели поесть 
по три стороны столового прямоугольника 
входившего в дверь. 
                                                           перед каждым гостем словарь 
                                                           и гость 
                                                           читает: тварь 
                                                           понимает: зверь
                                                           читает: твердь 
                                                           понимает: смерд 
                                                                                        два пишем 
                                                                                        один в уме 
                                                           и один все твердит: не верь 
                                                           а два в сердцах отвечает: merde 
                                                           и царь не придет и смерть не придет 
                                                           доколе пребудешь тверд 
                                                           доколе пребудешь жив 
                                                           промеж животных и трав. 
                                                           один понимает: жертв. 
                                                           один понимает: жатв. 
                                                           раздался хруст и уста отверз 
                                                           один и сказал: ты лжив. 
                                                           тверд: это только устар. поэт. 
                                                           покуда пребудешь тверез. 
                                                           один был дед мороз. 
и все обращают свой взор 
на дверь на ея силуэт 
на черный прямоугольник ея 
входивший прямо к столу 
                                                           и каждый думает: вздор.

я это не я. я это не я. 
                                                          один обводит узор 
                                                           на скатерти прямоугольной 
                                                           и думает: это не больно. 
                                                           но два оборвал его: врешь. 
                                                           и в брешь потянуло теплом. 
тут все кто сидят за столом 
на стол обращают свой взгляд 
на белый прямоугольник его 
                                                           входящий в открытую дверь 
                                                           и каждый думает: на кой ляд 
                                                           и смотрит в свой календарь. 
                                                           читает: дурь. 
                                                           подразумевает: ударь. 
                                                           читает: медь 
                                                           подразумевает: море. 
                                                                                                два пишет. 
                                                                                                один в уме 
                                                           азбукой морзе 
                                                           вместо морга выстукивает: море. 
                                                           вместо: умер выстукивает: умерь. 
                                                           и все повторяют: нет места 
                                                           и все повторяют: есть 
                                                           и месть меняя местами 
уставясь в печатный орган устами 
в початок граната стакана 
в его непочатый огран. 
                                                            и два все твердит: не зря 
                                                            не узрели мы царя: 
                                                            ведь смерти не узрели мы, 
                                                            незрелые наши умы. 
                                                            раздался треск и отверз уста 
                                                            один и сказал: ни зги 
                                                            не вижу я и устал. 
                                                            и два сказал: я не вижу я: 
                                                            ни руки его ни ноги. 
ножка стола и столовый нож 
прямой образуют угол. 
                                                            один читает: ложь. 
открытая дверь добывает 
к столу свой каменный уголь. 
                                                            два понимает: лужа 
                                                            и льет на скатерть вино. 
                                                            …младенца старца и мужа… 
                                                            читает один и на дно 
                                                            стакана взирает вчуже. 
и холодом потянуло от морозилки стола 
и все уткнулись в лежащие на коленях «мурзилки» 
чтобы не видеть ствола 
двери наведенного прямо на стол 
                                                            где стыла горелая кость. 
                                                            супротив кости: место для гостя. 
                                                            глазки крутые в слезках кипяченых. 
                                                            хрен и замазки горсть. 
                                                            у каждого свой букварь. 
                                                            все делают что хотят. 
                                                            читают: зверь 
                                                            понимают: тварь 
                                                            читает: книга 
                                                            понимает: фига. 
                                                            все поют: «двенадцать негритят». 
(12 негритят пошли купаться в море 
резвиться на просторе 
один из них утоп 
ему купили гроб 
и вот вам результат: 
11 негритят пошли купаться в море… и т.д.) 

СТРАТЕГИЯ

И тогда все услышали голос: 
                                                           хватит говорить о словах 
                                                           говорите словами 
                                                           довольно 
                                                           достаточно 
                                                           полно 
Но тогда (когда?) все (кто?) (что сделали?) 
усомнились в услышанном(в чем?) 
Не под вопросом остались только союзы 
                                                                 междометия 
                                                                 и 
                                                                 частицы. 
Все прочие неудовлетворительно отвечавшие на вопрос 
условились: уйдя, улизнув, улиткой 
                    укрыться в устьях истока и глохнуть (кому?) в угоду 
                    от стука в ушах, от стука удвоенных у, на нитку 
                    удить бумажные уши убогого и урода, 
                    устами укромного уха, укором уха устало 
                    увянет устрица слуха, уснет, ускользнет украдкой 
                    унылых звуков бухгалтер и розовый блеск лихорадки 
                    с паленой оборкой на лицах 
                    не послушаем                           не услышим 
                                               достаточно 
                                               полно 
                                               довольно 
И тогда растворилось море, как раковина большая,
как растворимый кофе, чернотой обольщая, 
и снова края срастило. Тонуть им было небольно. 
Морская сирена завыла, выводя для них шабос. 
Но тогда они на берег вышли с дядькою Черномором, 
на берег волну погнали, как по полю гонят шайбу, 
как в шею стада овечьи на пастбище гонят в горы, 
так погнали прибрежных агнцев, как татаро-монгольское иго, 
как врагов пред собой батогами, 
и вернулись туда, где глину они долго гнули ногами 
и давили вино кувшина, дабы десять капель на книгу 
уронить, на ее страницы, как пот утирает странник, 
стереть рукописные строки, пусть над ними плачет словесник 
и бухгалтер недоумевает. 
                                           (Недоумения вот образ — затаясь 
                                           и алчно чревом розовея, плоти 
                                           изгиб выпрастывает, сращивая вязь 
                                           краев иззубренных и в жалкой позолоте.) 
И тогда, чтобы это увидеть, на самое дно опустились 
и наощупь нашли они образ розы червленой алой 
и на свету рассмотрели, близко к глазам подносили, 
но тогда алычой червивой он им показался или 
смежились златые створки, море сомкнулось, опало. 
И тогда над собой пирамиду они возвели из ила 
в ней спустя тысячелетья нашли человечий волос, 
в опрокинутой хижине неба в дельте истока Нила, 
но тогда все услышали голос: 
                                                   хватит говорить о словах 
                                                   говорите словами 
                                                   полно 
                                                   довольно 
                                                   достаточно
Да статочное ли дело 
по-на берег выходит катюша 
не хочу лежать в саркофаге 
а хочу лежать на дне моря

(XII-XIII вв.)

У евреев средневековой Германии существовали развитые представления о различных демонах и в том числе вампирах. Джошуа Трахтенберг, автор классического труда Jewish Magic and Superstition: A Study in Folk Religion («Еврейская магия и суеверия: Иследование народной религии», Нью-Йорк, 1939), считает ряд этих демонов порождениями собственно европейского сознания, которые прочно овладели еврейским воображением. «К одинадцатому и двенадцатому векам некоторые из них стали уже частью еврейской демонологии» – пишет он. С XIII в. для описания подобных демонических существ в еврейских источниках все чаще использовались французские, немецкие и латинские имена и термины, которые нередко передавались на древнееврейском самыми причудливыми способами. Европейские демонические существа «настолько глубоко проникли в еврейский фольклор, что некоторые авторы отождествляли их с исходными демонами, чьи души были созданы в канун субботы и по причине недостатка времени остались бестелесными», указывает Трахтенберг. В Sefer Hasidim («Книге благочестивых»), составленной в Германии в XII-XIII вв. несколькими поколениями раввинов, прежде всего р. Иегудой Регенсбургским (Иегуда Благочестивый, 1150?-1217) – одним из духовных наставников религиозно-мистического движения Hasidei Ashkenaz – содержатся три рассказа о вампирах, которые приводятся ниже (перевод выполнен по изданию И. Вистенецкого, Берлин, 1891). Четвертый текст заимствован из оксфордского манускрипта 1567, 41b (по мнению известного исследователя еврейской мистики Й. Дана, в нем, в основном, содержатся сочинения р. Иегуды Благочестивого), и дается по английскому переводу р. Эли Д. Кларка.

1465. Есть женщины, именуемые Стирейш, также Марш и Вольф¹. Они были созданы в сумерках² и способны потому свершать нечто и изменять свой облик. Одна женщина была Стрия³, и была она очень больна. Ночью с нею оставались две женщины, одна спала, а другая бодрствовала. И больная та встала перед нею и распустила волосы и хотела взлететь, и высосать желала кровь спящей. И та, что бодрствовала, закричала и разбудила подругу, и схватили они больную Стрию, после чего та заснула. Если бы смогла она причинить вред и умертвить другую женщину, то Стрия бы жила. Но поскольку не сумела она нанести вред другой, умерла Стрия, так как надобно той, что происходит от крови⁴, глотать кровь из плоти. Так же Вервольф. И поскольку Маре и Стрие надобно распустить волосы, прежде чем взлететь, следует заставить ее поклясться, что придет с распущенными волосами⁵ и не сможет выйти без позволения. И ежели кто ударит вредительницу или увидит ее, не сможет она жить, если только не поест хлеба и соли того, кто ее ударил. Если же причинила она вред, то тот, кому был вред нанесен, должен поесть ее хлеба и соли, и тогда душа вернется в первоначальное состояние.

1466. Была одна женщина, каковую подозревали в том, что она Стрия. И она причиняла вред, и одному еврею явилась в образе кошки, и еврей тот ударил ее. На следующий день она попросила еврея, чтобы тот дал ей хлеба и соли. И хотел он ей дать, но один старик сказал ему: «Не буди правдив вельми» (Еккл. 7:16)⁶. Когда имеется долг перед другими, не должен человек выказывать свою праведность – ибо, если будет она жить, станет вредить людям. Тем Святой, да будет Он благословен, создал для тебя пример, как Амалика для Саула, которого наказал за то, что оставил его жить⁷.

1467. Одна женщина была Стрия, но позволяла тому, кому чинила вред, брать от ее хлеба и соли, и в таковом случае следует проявить к ней милосердие.

MS Oxford 1567, 41b.

Знай также, что была однажды ведьма, Стрия, которую поймал один человек. И сказал ей: «Не пытайся из моей хватки, ибо ты причинила в мире множество смертей. Что сделать мне с тобой, чтобы после смерти ты не пожирала ?» И сказала ему, если увидишь в могиле с раскрытым ртом, не найти снадобья, ибо дух ее будет причинять вред живым. И нет иного средства, кроме как вогнать кол ей в рот и в землю. Тогда не станет она более чинить вред. И по этой причине, надобно наполнить ее рот камнями.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. В оригинале, соответственно, שטיריי»ש, מר»ש и וול»ף.
2. Ивр. ben ha-shmashot, т.е. в канун первой субботы Творения.
3. שטריי»א – от древнегреч. «стрикс» (сова), породившего в языках народов Европы различные обозначения кровососущих существ, суккубов, ведьм (striga, strix, strega, strigoaică, strigoi и т.п.). В переводах здесь часто используется estrie.
4. В тексте ba min ha-dam, букв. «происходящая из (от) крови».
5. В оригинале везде niputz saar, букв. «разворошенные, взъерошенные волосы».
6. Неточный церковнославянский и синодальный («не будь слишком строг») переводы. В исходном тексте al-tihie tsadik harbeh, «не будь чересчур праведен».
7. Имеется в виду библейский народ Амалика (Амалека) и повествование о царе Сауле, который нарушил волю Бога и после победы над амалекитянами пощадил их царя Агага «и лучших из овец и волов и откормленных ягнят», за что был лишен царства (1 Цар. 15:2-23).

Перевод и примечания: СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ

—

(деталь старого неподвижного телефона; подвешена на проводе, который до этого использовался в других устройствах (аппаратах))

*
приходили прямо на дом, красивые, с голосами
их можно было поменять, этосамое, в любой момент
называлось «каналы», а красивых называли звёздами
потому что от них не пахло, ничем земным

за каналы нужно было расплачиваться, раз в месяц
глядя на звёзды, ели, пили и беседовали за жизнь
был специальный прибор, чтобы менять каналы силой мысли
этот прибор всегда был в руках у отца, или где-то под ним

(появление сборщицы денег в дверях называлось «форматом», или «формат пришёл», или реже «кабельное пришло»; количество и стоимость «каналов» менялись, пока государство не взялось субсидировать потребности в «звёздах»; тогда каналов стало видимо-невидимо, и платить нужно было только за «невидимую составляющую»)








*
друга себе такого
(восьмимиллиметрового)

или (опять) волна?
(всей душонкой)







(т.н. дикий виноград, Parthenocissus quinquefolia, в конце июля; узнаваем только на 2 из 36 плёночных фотографий)

*
запомнила, что мстят (мстят!)
запомнила, что театр, не запомнила

как я тебя любил, трахомудия
как ты меня довела, до последнего

как сделать, чтобы жизнь продолжалась?
как сделать, чтобы сегодня одно, завтра совсем другое?

другим почерком («простым» карандашом), на другой стороне:
подожди, всему своё время
в твоей жизни скоро появится удивительный предмет







*
да да да (кукла)

сейчас она отрывает ногу
(не ценит родительский труд)
завтра она оторвёт руку
(и посуду помоет послезавтра)

да да да (кукла)
да да да







(Чайнатаун возникнет на пересечении Металлургов и Шевченко; бамия будет выращиваться на огородах наравне с кабачками; дочь мэра выйдет замуж за бизнесмена из Шанхая, и их дочь станет известной на весь город чемпионкой-лучницей)

*
синяки под глазами в ясный ветреный день
называются «берроузовы конструкции»
— почему «берроузовы»? почему «конструкции»?

синяки под глазами в ясный ветреный день
называются «общая неопределённость»







(неисправности старой техники порождали культ, и красота приправленная стохастикой часто ценилась знатоками больше, чем продуманные от и до венивидивицы)







(оградительная сетка; использовалась довольно редко; в частных садах отдавали предпочтение кирпичным заборам с отверстиями на уровне щиколоток, якобы для воздушных потоков)

*
чтобы стать судьбой, твоей или Л.
нужно стать судьбой Р. или Л., у которой А.

от первого куплета оставлю «слушаю твоё»
от второго куплета оставлю «сразу не пойму»
от припева ничего не оставлю, всё заслонив необычной немотой







(неприхотливые цветы вроде цинний оказались обречены; к концу десятилетия только организации radical gardeners готовы были серьёзно интересоваться этими растениями; есть причины полагать, что циннии могли бы вернуться
на клумбы садоводов, если бы стали менее прихотливыми, например, обнаружили склонность к каким-нибудь грибковым заболеваниям или подверглись атаке заносных насекомых)

*
бульвар (по-французски!) имени 19-го партсъезда
2-й этаж уже что-то значил
в летнем кинотеатре было на что посмотреть

дети из коммунальных квартир, что вы?
разве нам тесно, когда мы близко?
счастья желаю огромного
как говорится
было паркетом станет линолеумом







*
почему я не написала адрес, или о чём это я?

всё меняется, а я никуда не уеду
все грампластинки продам за торт в 95-м
возмутителей спокойствия станет больше
твоя Наталья родит троих, все с будущим

(почтовый индекс нужно было писать цифрами особых форм, соединяя
точки в нижнем левом углу конверта; результат был похож на цифры в электронных часах; чем чётче сформулирована мысль, тем быстрее она будет считана любящими чёткость в формулировках)

*
— вот мне интересно, прочитаю я когда-нибудь «Войну и мир», 3-й 4-й тома?
— нет, не прочитаешь, и вообще ты будешь говно, а не человек

(Всё?)







*
в читальных залах можно было почитать центральные журналы
правда слово «сутра» уточнить было сложно
всё играло по струнам (и так сказать, пело)

шо там было того А.Гинзберга
от которого теперь тем более
ходит есть один больной на голову
мне бы его идеалы на его доходы







(крайне нетипичное зрелище для неба тех лет; впрочем, слова «сутра» и «А.Гинзберг» могли бы озадачить считай любую школьную учительницу; а употребление выражения «больной на голову» уверило бы их, что проявлять какой-либо интерес к словам «сутра» и «А.Гинзберг» в данном контексте
не стоит)

*
сигареты будут длинные и нежные
койки – двухэтажные, уютные
т.е. трёхэтажные и четырёхэтажные

храбрецы в шинелях фин-дэ-сёкль
юноши звенящие не вспомнить
двухкассетник очереди двухкассетник

разве это тело, если я не знаю это тело?
нет ещё таких наркотиков, как мы храбримся
разве это пряники? разве это кубики?
почему никто не скажет как смешно?







(в каждом городе существовала легенда о памятнике вождю или герою, который ненароком указывал рукой на здание исправительной колонии или на что-нибудь подобное; сначала исчезало название памятника, и только потом рука начинала указывать лишь бы куда)

*
не говори «черешня», говори «балгароны»
без пейджера щас нельзя, по-любому нельзя
или ты не знаешь, шо есть пейджер?
или ты не знаешь, шо есть балгароны?

где он учится, в каком медучилище?
мне не для кроссворда, мне вот так надо
у него фотографии мои, не для маленьких
о чём я думал? ни о чём не думал







(кажется, по утрам никто никогда газет не читал – это занятие либо ассоциировалось с нелепой жизнью существа-рантье (откуда было знать, что в постколониальном мире – каждый немного рантье), либо с удачным выходом на пенсию (что также случалось не часто))







*
мама обещала что тётя расскажет про Каспийское море
я же вела себя хорошо ела печень

ничего не могу с собой поделать
как только аэробус взлетает
сразу отключаюсь от всего
и живу словно бы во сне







*
этот рахат-лукум ты будешь вспоминать вечно
и эту парварду, и эти полосатые семечки

ты будешь объяснять она была белая
он был воздушный вам не понять мне вспоминать

никто никогда не дослушает до конца
не будет такого неподдельного интереса
и такой тишины, чтобы выговориться как следует

кто воздушный почему белая?
какое было послевкусие
вечности когда жуёшь её как обещание
и не можешь проглотить как обиду?







*
не верь шахматистам (никакой логики)
не верь прочитавшим за ночь (никакой-никакой)

я же не кругами ходил (как смеются)
ты же не кругами ходил (как стыдятся)

ничего не останется, айланты растут быстро
строительного мусора всегда много, для любопытных

появятся специальные выдуманные места
и утолить любопытство будет проще чем его разжечь
весь воздух наполнится криками неслышащих

(на всякий случай в биографии должно было быть чисто; в первую очередь обращали внимание на эту биографическую чистоту, которая, конечно же, могла бы оправдать любые политические убеждения; человек пишущий не может быть чище чернил, и поэтому очень долго и с опаской ждали каких-то особенных чисток, которые могли быть проведены теми, кто по работе стоит выше всяких чистот; получилось же так, что бóльшая часть компромата девальвировалась, не столько из-за расшатавшихся моральных устоев, сколько из-за новых объектов повышенного общественного интереса)

*
мы не можем себе позволить засахаренное убийство
(ещё один раз, и я вернусь, детьми клянусь)

мы не можем себе позволить сюр
даже в самом буржуазном сне (я вернусь)







*
как мне объяснить что такое начальная военная подготовка (НВП)?
нет такого доходчивого сравнения, нет ни верёвки, ни сушек

слова остались прежними, да и вокруг слов крутятся всё те же,
но как мне объяснить, если я хочу объяснить? вопрос, и тот невозможен

кто поймёт, почему я не присутствовал, и если присутствовал, то зачем?
кто поймёт, почему я не повторил сказанное шёпотом громче, ещё громче?

что меня останавливало? что-то, что и сейчас не пускает? или
времена другие, опять непонятные – непонятные опять?

если отбросить необходимость объяснений – осенью выпадет снег?
если успеть, раскричаться от шёпота – ахнет в слезах военрук?

или не пачкать чернилами хлеб, что замешан на слизи и крови?
или вскочить среди ночи и съесть документ, и заснуть от испуга?

(?агупси то ьтунсаз и ,тнемукод ьтсеъс и ичон идерс ьтичоксв или
?иворк и изилс ан нашемаз отч ,белх ималинреч ьтакчап ен или)







(этот телефон был использован в съёмках экспериментального фильма, где он символизировал невозможность успешной коммуникации между героями; новые проводники информации гарантировали бóльшую вероятность промельков понимания, но ценой этих часто едва переживаемых промельков оказывались всё более сложные и всё более неуловимые правила поведения)

*
что мне стоит выстроить
сложившееся так?

кто слышит мяч кто ночь
(во сне – другие мышцы
ходят между строек)

она присела, думая что вертолёт
и превратилась в куст калины бульдонеж
такая вот судьба её завивки
и даже телефон стал частью
неожиданного превращения







*
было бы остановить
страх перед камерой
что не достанется
выплывет как промотать
                остановись у окна
                здесь сильнее всего
                не видно и не смотрел бы

все пауки в туалете
тарантулы и каракурты
каждый чиновник знает
                близится аттестация
                óкна от страха óкна
                в каждом дворе каждого







(ствол сухой мальвы)

*
стихотворение называлось «газ»
почему уезжал раз в год
на прощание надо было обнять

если нитки – никогда не дослушаешь
эти палки и ветки – останешься
без третьего глаза, без книги на лето

и собаку привяжешь к себе
и виноградную лозу потащишь
за собой, сначала в гору, потом вниз







*
не дотянешься до снега – там
что-то такое чего не поймёшь
ни двумя словами ни ни одним
недотяжное запереснежное

спичку вытащить воткнул в почву
здесь машина станет ежом, косулей
запрещаю тебе узнавать красное
через белое через (любое) противопоставление

проваливаюсь в яму бывших траншей
и надо мной боярышник весь дырявый по листьям
значит мы навсегда тут с боярышником
что в уме представлю с тем и выкручусь

2006-2012

ИЗ КНИГИ «УЛИЦА САПОЖНИКОВ» (1932)

…Воровато оглянувшись, Ирмэ достал из-за пазухи окурок махорочной цыгарки, вынул из кармана спички и закурил.
«Погодите! – сердито думал он, пуская кольцами дым. – Погодите вы!»
Неподалеку, на самом солнцепеке, свернувшись комком, лежал Халабес, знаменитый на всю улицу кот, облезлый, дряхлый зверь, весь в плешинах, в кровоподтеках. Положив на лапы голову, Халабес спал.
Ирмэ сложил пальцы щепотью и стал зазывать кота сладким мурлыкающим голосом:
– К’тик! к’тик! к’тик!
Халабес открыл глаза, потянулся, зевнул и не спеша подошел к Ирмэ. Ирмэ быстро, не теряя времени, – раз! сунул ему в рот горящий окурок. Кот замотал головой, замяукал.
Ирмэ удивился.
– Что, брат? – сказал он. – Не по нраву? Ну? А то, может, еще? Понравится, может? Попробуем, а?
Но кот улепетывал подальше. Нет. Больше пробовать он не хотел. Спасибо.
– Балда ты, Халабес! – крикнул вслед ему Ирмэ. – Разве так-то закуришь? Балда!
– Ирмэ!
Ирмэ посмотрел и скис. Рядом стояла мать, Зелде. Она была в черном платке, накинутом на плечи, а под платком оттопыривалась корзинка.
– Ирмэ!
Зелде с ужасом глядела на окурок, зажатый у Ирмэ в зубах.
Ирмэ нахмурился. «Готово! – подумал он. – Поднимет теперь визг на все Ряды!»
Но Зелде не кричала. Зелде стояла, смотрела. И вдруг заплакала. Ирмэ чего-то жалко ее стало. Вот она стоит перед ним, высокая, в черном платке, и тихо плачет. Эх, ты! Он сморщился. Он и сам-то готов был заплакать. Но Ирмэ знал: мужчина плакать не может. Никак. Никогда.
Он встал.
– Тихо, Зелде! – грубо сказал он. – Глотку простудишь!
Выплюнул в канаву окурок и важно – руки в карманы, голова вверх – зашагал в хедер.

***

…За хедером был глухой дворик, заросший травой и крапивой. Ирмэ выбрал место в тени, лег, растянулся и уснул.
Заснул Ирмэ и увидал сон. Глупый сон. Будто сидит он, свесив ноги, на плотине, а рядом стоит кот Халабес. Нарядился, чорт: шапка-кубанка, шелковая синяя рубаха, подпоясанная красным кушаком, на ногах – валеные сапоги. Хлыст, щеголь! «Уйди ты, Халабес, – говорит ему Ирмэ. –
От тебя чего-то разит дегтем. Чего-то чихать хочется. Ну!» Но Халабес не слышит. Он чем-то обеспокоен. Он мотает головой. Он фыркает, сопит. И вдруг протягивает лапу и – ну щекотать Ирмэ под мышкой. Ирмэ ерзает на месте, дрыгает ногами, он визжит, он хихикает. «Убирайся ты – хи-хи –
к ляду! – кричит он Халабесу. – Уморишь!» Но Халабес не отстает. Он тормошит Ирмэ за плечо, он говорит, он шепчет что-то: «Текай! – шепчет он зловещим голосом. – Текай, рыжий, покудова цел!» Ирмэ открывает глаза и видит: стоит Зелик, здоровый парень в здоровых сапогах, смазанных дегтем. Он трясет Ирмэ за плечо и зловеще шепчет:
– Текай, рыжий, покудова цел!
Ирмэ вскочил и – вовремя: к нему подкрадывался Щука.
«Во! – подумал Ирмэ. – Влип!»
И тут вспомнил.
– Ой, ребе, – проговорил он, пятясь к забору. – Я и забыл. Батя-то велел сказать: сапоги готовы.
Но ребе уже сцапал Ирмэ за ухо. Он дернул ухо так, что Ирмэ подпрыгнул на поларшина.
– Со скрипом, ребе! Ой! – кричал Ирмэ, чуть не плача от боли. – Батя-то велел сказать: сапоги – ой! – со скрипом!
Ребе вдруг просиял. Со скрипом – это да! Он оскалил большие зубы и стал похож на бородатую лошадь. Ухо-то он все-таки не выпускал. Но и не дергал больше.
– Врешь, мерзавец, – сказал он, скаля зубы.
– Со скрипом, ребе! Чтоб мне на этом месте провалиться, если не со скрипом! Чтоб мне лопнуть, если не со скрипом! – забожился Ирмэ и, так как пальцы ребе ослабели, выдернул ухо.
Ребе перестал улыбаться. Он сердито посмотрел на Ирмэ и сказал:
– Врешь ведь, скотина! – сказал он. – Смотри у меня!

***

«Всхрапнуть бы!» подумал Ирмэ. Он спугнул какого-то дряхлого козла и улегся на его место у дверей лавки. Место было насиженное, теплое. Жестковато. Да не беда – Ирмэ и дома-то спал не на пуховой перине.
И только он улегся, как вдруг неподалеку подле церки увидал человека. Человек этот был огромного роста, черный и бородатый. Не старый, лет так под сорок. На голове – ватный треух, а ноги босые, корявые ноги. Он сидел у церковной ограды и пальцем по земле чертил круг. Начертил, достал палочку с насечками, обмерил, сердито плюнул и, передвинувшись на шаг, начал сначала.
«Чего он?» удивился Ирмэ.
Встал, подошел поближе, присмотрелся. Человек в эту минуту мерил новый круг.
– Ух ты, криво, – просипел он, плюнул и стал засыпать круг травой.
Ирмэ осмелел, – человек-то, видимо, неопасный, – он присел на корточки и посмотрел на круг. Верно, кривой.
– Это что вы делаете? – спросил он.
Человек оглянулся, смерил Ирмэ спокойным глазом и, продолжая засыпать круг травой, лениво сказал:
– Я, Иерихон, – сказал он, – делаю лунные часы.
– А ведь меня звать-то не Иерихон, – сказал Ирмэ.
– А я говорю – Иерихон, – сказал человек.
«Эге, – подумал Ирмэ. – Вот оно что». И сказал:
– А зачем тебе часы?
– А клад найти.
– Какой клад?
– А шесть кадушек золота и шесть полушек серебра, – сказал человек. – И еще другой. Земля – она богатая, всем хватит.
– Да часы-то тебе зачем?
– Время знать. Полночь.
– Плюнь на это дело, – сказал Ирмэ. – Полночь уже прошла.
– А я говорю – не прошла, – сказал человек.
– Ты откудова? – спросил Ирмэ.
– Из Застенок.
– Что-то я тебя не знаю, – сказал Ирмэ. – Ты чей там будешь?
– Папин.
– Чей?
– Папин.
– Да ты, дядя, пьян, – сказал Ирмэ.
Человек укоризненно покачал головой.
– Чего врешь-то? – сказал он. – И во рту не было.
– Во рту-то не было, – сказал Ирмэ, – а в глотку попало.
– А я говорю – не попало, – сказал человек. – На, нюхай.
Широко открыл рот и задышал, как загнанный конь.
– Нюхай! Ирод!
– Чего там – нюхай? – сказал Ирмэ. – Ясно, пьян.
– А я говорю – не пьян.
– Мало ли.
– Нюхай, пес! – крикнул человек.
– Захлопни пещеру, – сказал Ирмэ. – Не стану я нюхать.
– Не станешь?
– Не стану.
Человек вдруг вскочил и, прежде чем Ирмэ успел отскочить, провел бородой по его щеке.
– Отстань! – кникнул Ирмэ и – проснулся.
Козел, которого он недавно спугнул с места, стоял рядом и тыкался бородой ему в лицо.
– У, чорт, напугал как! – сказал Ирмэ и с размаху хватил козла кулаком по носу: тот поспешно отступил.
«Который это час?» подумал Ирмэ.
Не понять было, который час. Все так же светит месяц. Все так же тихо и пусто на базарной площади. У дверей лотков и лавок все так же дремлют козы.
«Пойти домой, что ли? – подумал Ирмэ. – А то вставать рано».
Но тут он услыхал разговор. И разговор занятный. Говорили будто двое. Их не видно было. Должно быть, сидели они где-то за лавкой. И что-то ели, – слышно было, как они чавкают.
– Клад искать надо в самую полночь, – говорил один густым как труба голосом. – Место выбери глухое, так чтоб – ик… ик… Икается чего-то, – сказал он. – С чего бы?
– От брюквы, – сказал другой голос, до того пронзительный, что Ирмэ вздрогнул. – Брюкву – ее есть нельзя. Брюкву – на нее плевать надо.
«Вот дурак», подумал Ирмэ. Он хотел встать, посмотреть, кто там, и вдруг понял. «Гиле», понял он.
– Брось бы брюкву-то трескать, – говорил кто-то пронзительным голосом. – Что в ней проку? Ни на вот.
Ирмэ выглянул и увидел Симона, местечкового водовоза Гиле и Малкиела, бондаря. Они сидели подле «яток» и с хрустом уплетали здоровую брюквину, величиной с горшок.
– Шумят на весь базар, – сказал Ирмэ, подойдя. – А мне тут из-за вас дрянь всякая снилась.

***

…Было тихо. Очень тихо. Где-то близко промычала корова. Ей, верно, приснилось, что утро. Но, выглянув из хлева, она увидела, что час еще ранний – одна луна по небу ходит, а люди и звери спят. Она вернулась в хлев, легла и уснула. Больше ее не слышно было.
«Лишь бы не заснуть», думал Ирмэ.
Он не спал, и глаза у него были открыты. Он ясно видел лунный свет на полу, рогожи, веревки. Не во сне видел – наяву. И наяву же видел старика-богомольца, которого он вчера встретил на дороге. Старик сидел на берегу реки, – а река-то была мелководная, узкая, – «неужто Мерея?» – дивился Ирмэ. Старик закинул в воду удочку, поплавок качался наверху, а рыба не шла. И старик сердился. «А все они, лавочники! – ворчал он. – Дерут с живого и с мертвого, – рыбка-то и не идет. Не дура, понимает». «Не смей их трогать! – На берегу вдруг появился Кривозуб. – Не смей их трогать! – кричал он, – они божьи». «Все мы божьи, – лениво сказал беженец в поддевке, – а, между прочим, немец нас бьет». «Так те и надо!» прокричала с дерева ворона. «Шалишь, брат, – прошумел ветер, – ш-шалишь». Ирмэ уснул.
Не вовремя уснул он, Ирмэ. Только он уснул, как месяц стал бледнеть, мернуть, звезды – гаснуть одна за другой, и по небу поползли толкие полосы зари. Если бы он не спал, он бы понял, Ирмэ, что наступает утро, что дольше торчать тут нечего, что уйти надо, пока не поздно. К тетке, к дядьке, к чорту на рогу.
Но Ирмэ спал. Ирмэ спал и видел чудный городок – Горы. Никогда не думал он, что Горы – они такие. Всего, во всех Горах, четыре дома. Каждый стоит особо, на искусственно насыпанном валу. И у каждого дома – пес. Псы по-человечьи лущат семечки и по-человечьи переговариваются.
– Ох, – вздыхает, зевая, один. – Завтра – пятница. Надо заварить тесто на халу, а дрожжей-то нету, не достать.
– А ты – керосином, – советует второй.
– Разве годится? – удивляется третий.
– Все годится, кроме ситца, – скороговоркой лопочет четвертый, чем-то похожий на Зелика-брадобрея.
Первый обиделся.
– Брешешь ты! – сказал он.
– Ей-богу, не вру! – сказал второй.
– Нет, врешь!
– Нет, не вру!
– Нет, врешь!
– Тихо, – сказал третий, – кто-то идет.
Это идет он, Ирмэ. За спиной у него – котомка, в руке – посох.
– Где тут живет тетя? – спрашивает он.
– Во рву за канавой, – недружелюбно отвечает первый пес и глядит на Ирмэ голодными глазами и заходит справа. «Сейчас хватит!» думает Ирмэ и, чтоб оттянуть время, говорит дальше:
– Которая с краю?
– Чего не знаю, того не знаю, – скороговоркой лопочет четвертый и заходит слева. «Окружают!» думает Ирмэ и, весь дрожа от страха, кричит:
– Ее зовут Хаше-Перл!
Но уж первый пес раскрыл пасть величиной в тарелку, а четвертый, похожий на Зелика-брадобрея, прицелился, изловчился и – хвать за ногу.

КОММУНИЗМ

«Тальбия» – название психбольницы, что в Центре Иерусалима. В ней лежат евреи, испанцы, англичане, немцы, русские, американцы. Еще – армяне, арабы и черкесы… Да, и вообще, любые, кому (вдруг) в Иерусалиме плохо стало, то есть, кого догнало тут Сумасшествие!..
В Больнице есть свои Зверинец, и Сад Роз… Цветы… Цветы… Зеленая (ухоженная) трава… Лучшие врачи лечат тут сумасшедших… Лучшее, на данный момент, дается Лечение Души!.. Для верующих, и – нет!.. Еда лучше, чем домашняя, пей сколько влезет кофе, да еще и развлекают: музыкой, театром, физическими упражнениями, но не каждого выпускают в Город в увольнительную – (только тех, в ком уверены…) В общем, полный Коммунизм… То есть, Рай!
(Только я слышал, ее недавно прикрыли… «Тальбию»!..) (Больно дорого все это было!..)
…………………………….
(Так, Больницу, идеальную (эту) Больницу, все-таки, закрыли!.. И теперь, кроме моих рассказов о ней, от нее ничего не осталось!..)

ЛУНАТИК

… Встает среди ночи с кровати, берет флейту… Идет на улицу… Играет в Ночи на флейте для Звезд и Луны… После, проснувшись, этого не помнит… Помнит нечто смутное… Настроение… Звездный мерцающий свет… Желтизну Луны… И свой покой душевный…

ПРЕКРАСНОДУШНЫЙ

…Ортодокс, красавец тридцати лет, Офер, лежал в «Тальбии», в Закрытом Отделении… Все, что в мире, вокруг него, было, он называл «маненька», коверкая русское слово «маленький»…
«Маненька»! – говорил он о людях и деревьях, кошках, собаках, врачах и больных, цветах, домах и звездах… То есть, про все, что меньше Бога!..
Мало того, Офер действительно жалел все, что его окружало, и по-своему хотел за него заступиться…
…Его нельзя было не любить!..

ДУРАЧОК

…Дети во дворе Еврейской школы играют в футбол… У них время физических занятий… Двухметровый сорокалетний Дурак бегает для них за мячом, если мяч улетает за ворота… Он счастлив, если ему удается помочь детям, и вообще подержать в руках мяч… Дети давно к нему привыкли – он безопасен, как молодое дерево в лесу…
С детьми, конечно, есть старший, но и он не гонит Дурачка; он тоже к Дурачку давно привык… Дети Дурачка любят… Дурачок плохого не желает…

СТИХИ ШИЗОФРЕНИКА

…Михаль! Михаль!..
Прекрасная толстуха!..
Вся хороша! От пяток
И до уха!..
Глаза чернющи!
Взгляд, истомы полный!..
И пепельных волос
Густые волны!..
…Прекрасная Михаль
Вина пригубит…
(Ее у нас и правда,
Очень любят!..)
…Есть женщины,
Стройнее, чем мечта!..
…Да, разве, только
В этом красота?..

РАНЕННЫХ ЛОШАДЕЙ ПРИСТРЕЛИВАЮТ

…Пашенька работала в Художественных Мастерских для Больных Душой…
Ей было тридцать лет, у нее была мужская фигура, глаза на огромном выкате, короткая прическа и обильная щетина на лице (это из-за Лекарств)…
Пашенька часто выходила в мастерской на балкон и сосредоточенно смотрела куда-то вниз. (Что ж такое она там видела?..)
У людей вызывало тревогу то, что она смотрит так часто вниз, но никто к ней ни разу не подошел и не спросил, зачем она это делает…
В мастерской другие женщины были красивы и некрасивы, Пашенька смотрела на тех и на других…
Однажды она все-таки шагнула с балкона вниз… В мастерской посчитали, что так она свела счеты с мировой несправедливостью… И говорили после о ней не много!.. Вовсе…

ОТЧЕГО ЗАХЛОПНУЛАСЬ ДВЕРЬ?

… Я лежал на кровати, и что-то писал… (Я всегда пишу лежа)…
В какой-то момент я посчитал, что только что сделал нечто интересное, (вечное?), подумал…
И тотчас от сквозняка громко захлопнулась Дверь в мою комнату… Я это посчитал за знак, и связал с тем, что только что создал… Злой Ангел, или Добрый, только что захлопнул мою (теперь), Дверь?.. Я задумался о Природе Творчества… И загрустил… Я тихо лежал и думал, и ничего не писал… Вспомнил Поэта… Поэт писал: «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать!..» (И, ведь, ТАК все и вышло!.. То есть, ПРОИЗОШЛО!..)

ПСИХ

…Траулер ловит рыбу в путину… Возле Шпицбергена… Рыбу из трала ссыпают в бункеры, что находятся по бокам судна…
Крупные морские чайки собирают ту рыбу, что остается позади судна после траления – дармовую… что плывет в кильватерной струе… Самые наглые чайки лезут в бункеры, жрут и жрут рыбу… До тех пор, пока не набьют брюхо до отказа, до того, что не могут взлететь…
Вот тут-то люди из траловой команды и бьют их баграми, и трупы бросают за борт…
И кильватерная струя окрашивается в багровый цвет – от крови чаек…
Существует старая вражда между моряками и чайками…
Говорят, что когда судно терпит бедствие, и бывшие на борту люди остаются в воде, на плаву, чайки садятся им на головы, и выклевывают глаза… среди волн…
Так вот, я думаю, что психбольные – те же чайки… Они поедают Рыбу этого Мира, и потом не могут взлететь… Вот тут-то их и бьют баграми, и бросают их за борт.

ПСИХИ И ГОГОЛЬ

«…Хома Брут той Ночью в Церкви выпил лишнего, вот ему и полезли черти в глаза!.. Гоголь-то, Николай Васильевич, описал случай «белочки»; то есть, «белой горячки» в той Церкви!.. Это сколько же надо выпить, чтоб допиться до чертей!.. Да еще до каких!.. И еще до того, чтоб покойница из гроба поднялась… И что б, вообще, гроб летал… Сам собой… Видать, Хома не один литр водки уговорил в одиночку!.. Вот его же фантазия и поела!.. Обглодала, как собака мосол!..»

ЛУНАТИК

«…Вот ты все ходишь, по улицам, по ночам… Так, ты бы, хоть, с пользой ходил!.. Ну, воровал бы!.. Грабил!.. Чего ходить попусту?.. Деньги! Деньги в Дом неси!..»

В ТАЛЬБИИ

– Ты говоришь, что Бог не терпит греха! Что же Он делает, когда люди целуются? То есть, любят друг друга?
– Тогда Он прикрывает глаза ладонью!..

В ТАЛЬБИИ

…С такой высоты люди уже никуда не падают!..

В ТАЛЬБИИ

«…Писатель Маркес теперь не сможет оказать никакого Сопротивления!.. Он уже старый!»

СИНДРОМ

…Говорят, что некоторым людям все время кажется, что где-то рядом с ними звонит колокол…
Люди эти чаще всего обладают вечно неуспокоенной душой и порой лучше разбираются в Космосе, чем в жизни, которая возле… Такой человек может как-то сказать: «В Будущем – не знаю, что творится!..» – и он, несомненно, психически серьезно болен… Иногда такие люди слышат потусторонние Голоса, что говорят им нечто вроде такого: «Вот тебе Гром!.. А вот и Ясное Небо!..»
Я тоже отношусь к этой категории людей: Колокол я слышу почти всегда, и мне кажется, что душа моя бесповоротно гибнет… И что Колокол мне сигналит: «Опомнись!.. Пока есть Время!.. Опомнись!..»
Я боюсь этого Звона… Я слышал его и в Астрахани, и в Иерусалиме… Он тот же в любом месте Земли и Воды… Он беспощаден и честен… Как любая Действительность… (Жизнь?..)

ИДИОТ

…Я его встретил в Иерусалиме в одной из психбольниц… Он виртуозно играл на флейте и обжирался при первой возможности так, что весил за сто килограммов без зимней одежды… Он никогда не улыбался, очень много курил и торговался с проституткой из таких же больных, что и сам, за каждый шекель…
– Правильно, наверное, про меня говорят, что в прошлой жизни я обругал матом Чайковского!.. – приговаривал он, и тут же брал в руки флейту…

НЕБЫВАЛЬЩИНА

…О чем говорят психи? Ну, примерно о таком:
«Гоголя, – Вы слышали? – кладут в Мавзолей вместо Ленина!.. Булгакова похоронят в Кремлевской Стене… А Ельцин и Горбачев попробовали от него по куску!.. От Булгакова!..»
«Немцы опять что-то замышляют!.. Говорят, они хотят забросить в русскую Тайгу пять тысяч своих биатлонистов, чтобы те истребили в Тайге всю живность – большую и малую… Кусты затрещали – стреляй!.. Или брось туда гранату!.. А когда в Тайге не останется живности, она вымрет, как класс… Как мамонт… Не будет!.. Не станет Тайги у России!..»
«Баснописец Михалков оказался ведьма!..»
«Слоеные огурцы и мумию Ленина ученые хотят разогнать в ускорителе до скорости света!.. И столкнуть лбами… Ученые думают с них Новую Вселенную начать…»
«… Все это знают – когда немец умирает, он становится жопой еврея!..»
«Детский утренник… В программе коллективное избиение битами…»
«… Оказалось, что Ленин – взбесившийся Робот!.. Терминатор!..»
«… А если тому Карнилюку – саперной лопаткой по голове?.. Вот он запоет: Та-та-ти-ти-ти-ти-та-та-та!.. А Николаев – к нему на подмогу, так и его – лопаткой!.. И они будут петь напару: Та-та-ти-ти-ти-та-та-та!..
«… Поехал в Тель-Авив, покурил анаши, разделся донага, добежал до небоскреба, полез по балконам, голый, вверх; собрал внизу толпу… Залез на крышу, помочился вниз… И так же, как залазил, по балконам, спустился… Как раз в руки полиции… Три месяца отлежал в психушке… Вышел… И опять – голый – на тот же небоскреб…»
«На Аукционе за триста тысяч долларов продали сраные трусы Короля Испании!.. Такой казус!..»
«В туалете больницы схватились психи – не из-за чего… Один оказался боксер, а другой – борец… Друг дружку убили…»
«Есть такие воры, что любой замок открывают лысой головой!..»

В ИЕРУСАЛИМЕ… ТОСКА

…У Андрюхи – тоска по родине… Он приехал в Иерусалим из бандитского Саратова на заработки и устроился в хостель для психбольных – прибираться… В Саратове у него молодая жена и маленький сын – по ним он и скучает…
В хостеле ему дали на проживание коморку без окна – метр в ширину, два – в длину… Он пьет, конечно, заливает тоску… Психи несут ему спирт – за то, что он их бреет и стрижет им ногти… С психами он особо не церемонится… Орет на них матом… Психи ему за это мстят изощренно: они точно знают, что однажды он допьется до чертей, и все равно несут ему спирт…
Андрюха в своей коморке по ночам медленно сходит с ума… Тратит деньги на звонки в Россию – (в хостеле есть телефон-автомат)… Он может позвонить жене среди ночи: он проверяет, дома ли она… Он дико жену ревнует…
Андрюха очень боится смерти – он без особой на то нужды в Город не выходит: в Городе всегда неспокойно… Вечером Андрюха непременно пьян… Его гложет тоска… Гложет ревность… Он зовет больного Дымшыца, который вовсе дурак, но виртуозно играет на аккордеоне. Дымшыц играет на слух…
«Неси аккордеон!..» – говорит Андрюха Дымшыцу… «У меня сегодня тоска!..» Дымшыц все понимает… Дымшыц привык к тому, что когда у Андрюхи тоска, Андрюхино сердце просит Музыки… Дымшыц идет за инструментом… Андрюха говорит ему проникновенно: «Давай нашу!..» Тот, кто видит эту картину в первый раз, ждет, что Дымшыц заиграет теперь «Подмосковные вечера» или, на худой конец, «А я иду, шагаю по Москве»!.. Или вовсе: «Московских окон…»
«Давай нашу!..» – говорит Андрюха!.. Дымшыц играет Баха: «Токката и фуга «ре-минор»…»
Андрей закрывает глаза, и глотает большие чистые слезы…
«Давай нашу!» – это именно про Баха…
Эх, Андрюша!.. Нам ли жить в Печали?..
(Эти двое любят Баха…)

ЗНАК ВОПРОСА

…О чем же говорят больные?..
О том, что Машиах явится (придет ли вообще?) из Франции… О том, что у наручных часов два опасных, как у людей, периода в жизни, в которые часы могут умереть: либо, пока они еще совсем новые, либо, вовсе уже старые… О том, что полная Тишина посещает их мозг только по субботам – именно тогда мозги и отдыхают, за всю прошедшую неделю сразу… Что у больных сахарным диабетом – сладкая кровь…
(Что плачешь?.. Сцену набиваешь?..)

РАЗДВОЕНИЕ

…Это был профессиональный боксер баскетбольного роста, и выигрывал почти все бои нокаутом… Но иногда (может, это сказались те сильные удары по голове, которые он иногда пропускал в бою) ему казалось, что он – Женщина средних лет…
Он любил, когда ему дарили цветы – женщины, и мужчины…
Любил брызгаться женским одеколоном; и когда был дома один, носил белые кружевные женские трусы, и розовый лифчик…

СТИ-ХИ

Полоумный
Поэт Егорка
Укатали сивку
Крутые Горки!..

ПОМЕРЕЩИЛОСЬ

…Смотрю издали на человека – молодая фигуристая Баба… Посмотрел, и отвел глаза…
Подошел человек ближе, гляжу и вижу: глубокий седой Старик!..

АНГЕЛ

Собаки при виде его ложились на брюхо… Скулили… Просили ласки…

САМОЕ СТРАШНОЕ

…Когда Голос тебе говорит, что тебе осталось жить всего пять часов!.. (Не секунд! Не минут! Именно – часов!..)

ВНЕ КОНТЕКСТА

«…в сочетании с толстой жопой…»

ЕСЛИ БЫ

Если бы не Сон (Сны), жизнь была бы и вовсе коротка…

ЕСЛИ

…А если убрать из жизни человека страдание, то он и вовсе останется ни с чем…

ПРИСНИЛОСЬ

…Приходил давний приятель…
Вместе с ним искали мне невесту – среди мертвых, и среди живых…
(По всей Вселенной!..)

БОРЬБА

«…Когда-то очень давно я занимался классической борьбой… Иногда тянет на ковер, размять кости, но здоровья у меня почти не осталось…
…Нынче во сне видел очень чистый борцовский Зал… И парня, много легче меня… Он ничего, вроде, и не делал… Взял, просто, рукой меня за плечо, легко… Так, что я и пошевелиться не смог… Застыл возле него…»

ТРУС

…Я боюсь за моих стареющих родителей… Боюсь за хворающего брата… За дочь, которая от меня далеко… За бывшую жену, что как-то сбежала от меня… Боюсь за троюродную сестричку, что когда-то в лютый холод ездила рейсовым автобусом навестить меня в психиатрической больнице…

КОНИ

… Люди плохие…
… Люди хорошие…
… Живи уж с теми, какие есть: коней на Переправе не меняют!..

ЧТО

«Что Вы готовите? Что Вы любите готовить?..» – «Люблю иногда побаловать семью молотком…»

СОН

… Снились Цветы, которые говорили: «Люби себя!..»

ПСИХИ

«…Пока ты – «е» – плечи!..»
«…модисты… сти(г) листы… нудисты…»
(Риф-ма!..)
(– Выдавал за себя Слепого…)

ИЗ ТРОННОЙ РЕЧИ

«…мы пережили ураганы, землетрясения, и потоп…
Только мы и выжили на этой Планете…
Мы – Цветы, Трава, и Пчелы…»

ПСИХИ

«…Главная тайна: у Дарвина был зад красный… как у обезьяны…
Он это при жизни ото всех тщательно скрывал…» – «Наверное, он сейчас где-то в Индии вожак обезьяньей стаи… Хануман!..»

ПСИХ

«…все бы это было б весело, если б не было жестоко и справедливо…»

ПСИХ

«…Международный Женский Гений…»

ПСИХИ

«…Говорят, миллиардеры свежими человечьими яйцами в гольф режутся… На золотых полянах!..»

ПСИХ

«…Член сорвало с якоря!..»

В МАСТРСКИХ, ГДЕ РАБОТАЮТ ПСИХИ

«Нынче во всей Вселенной достаточно Еды!..» (это на иврите)
«Отряд не заметил потери Лица!..» (это на «русском»)
По радио опять Чайковский – «Лебединое Озеро…» Плывет все куда-то!..

СОВПАДЕНИЯ

…Увидел женщину с горбом, в белом халате…
Подумал, что среди врачей это не редкость… Не так, к примеру, как среди артистов…
Только я это подумал, как мимо прошла еще одна женщина-врач в белом халате, и тоже с горбом…

ТРЕВОГА

…Возле главного входа в Больницу сидели люди на скамейках – у каждого своя в больнице забота – жадно курили…
В воздухе висела неясная, смутная, какая-то, тревога…
Человек в кандалах, в сопровождении пяти полицейских, еле волоча ноги, прошел мимо людей на скамейках…
Кандалы его позвякивали… Он был в поту, и все смотрел себе под ноги…

ПСИХИ

«Здравствуй, Пиноккио!.. Ты еще жив?.. Сколько лет, сколько зим! Украшение Палестины!.. Голубь мой сизокрылый!.. Чудо Средиземноморья!.. Спящий Самсон в миниатюре… Художник доброго!.. Дорогой мой человек!..»
«Ну ты, как-то, определяйся!.. Или кукла, или голубь, или – человек… Плесни стаканчик!.. холодной!.. чистой!..»

АНГЕЛ ПРИХОДИЛ

…Видел во сне огненно-рыжую Львицу… Ходила по моей комнате в Ночи… Вроде бы, спокойно… Но Зверь есть Зверь…
К чему бы это?..
Под ногою
Лист сухой
Кряхтит (трещит)
Шар земной
По-прежнему
Вертит

Птицы как положено
Летят
Ветры как положено
Шумят
(Ноги как положено
Болят)
(Солнце как положено
Блестит)

ПСИХИ

«Сенека!..» – «Да! Синяк!..»

ХУДОЖНИК ХАИМ

Высокий, статный, человек… Нос сизой сливой… Длинные волосы – ниже плеч… Шестидесяти лет… В Мастерских он редкий гость… Тоже больной… (Мастерские эти – для шизофреников, щадящие…)
«Хаим» – в переводе с иврита – «Жизнь»…
А жизнь… Она не бывает только плохой, или – только хорошей… Она – разная… Такой же вот и Художник Хаим!..

ПАША (Вариант второй)

… Я смотрел, как она меняется на глазах: щетина на лице у нее была давно, а нынче она полезла и на грудь… (Это – от психотропных…)
Я жалел ее… Она была мужеподобна, а я был женоподобен, и внешне хорош…
Она в какой-то момент стала в упор на меня смотреть… Изучала глаза… Нечто нехорошее было в ее взгляде… Я даже стал ее побаиваться…
…Как-то однажды она меня спихнула с балкона на третьем этаже…
Я упал вниз головой… Не выжил… Убился…

ПСИХИ

«Со «строгача» сбежал крокодил!..»

РАССЕЯННЫЕ

…Вчера еще пил кофе с одной рассеянной русской поэтессой – когда пили кофе, она случайно облилась кофе… Я еще подумал, что она очень рассеяна, и что сам я еще ничего: я-то кофе не облился!..
Нынче, в Мастерской для Больных Душой, где я изредка бываю (то есть, работаю), я опять пил кофе… Только я его заварил, как больной по имени Ангел сильно меня толкнул, нечаянно, правда, и я тоже облился горячим кофе, как вчера та русская поэтесса…

ПРОСТИТЬ

«…Простить бы, я всех (давно уже) простил – да боюсь, что Бог меня сразу после этого и приберет!..»

УДОВЛЕТВОРЕНИЕ

Доктор Натали, похожая на большую рыжую львицу из Сна Художника, выходила из ворот больницы рано утром… Всю ночь она продежурила в Отделении, и теперь очень хотела спать…
Вместе с тем, она ощущала теперь удовлетворение от проделанной работы, граничащее с состоянием счастья…
«Я, – думала она теперь, – вовремя положила этого Гришковца!.. Вовремя!.. Очень!..» (Гришковца с приступом ярости привезли в психбольницу в час ночи, и счастье, что ни с ним самим, ни с кем-то другим, серьезного ничего не произошло!.. Что укололи его вовремя, и что теперь он спит сном младенца… Больные шутят: «Раз, вязка!.. Два, вязка! Три!..»)
Город собирался на работу… Но нечто тревожное носилось в воздухе… Доктор подумала, что неровен час, опять война… И что психбольные ее иногда предчувствуют, и, если она начинается, тяжело переносят – в такие дни Отделение переполнено…
Дома рыжую Натали ждала уютная кровать… И ванна… И – чего греха таить – стакан сладкого вина…
«Говорят, что этот Гришковец был прежде хороший математик! – думала Натали… – И что в его области математики он – один из пятнадцати в мире… И то, что он делает, для всех – темный лес… Болезнь не выбирает!..»
Автобус подошел к остановке скоро… («Выучиться, что ли, на права? – сказала Натали себе самой… – А с другой-то стороны, пусть возят!..»)
«Гришковец! Гришковец! Гришковец!..» – запела она вдруг про себя… («А все-таки, хорошо, что в этом нашем Мире, есть еще люди, которые в нем хотят что-то сосчитать! Он, Мир, от этого кажется крепче… прочнее!..»)

ШУХЕРНОЙ

…Что делает Дани в Мастерской, где работают психи?..
Тот самый Дани, у которого уже внуки?..
Дани общается с бабами, что помоложе… Болтает что-то в ушко, а сам в это время то подержится за попу, то поцелует в шейку… («Я по-отечески!.. Символично!..»)
– Республика Коми(к)!.. – смеется над ним кто-то из «русских»!.. (Все равно не поймет!..)

ВЗГЛЯД

«…Говорят, что «Голоса» – очень серьезная психболезнь… А я считаю, что когда у человека возникают «Голоса», он нечто и приобретает вместе с этой болезнью… «Голоса» – это возможность слышать то, что другим никогда не слышно – в этом нашем бушующем Мире… То есть, Дар Свыше… Компенсация за болезнь… Довесок… К чему-то Общему…»

ПСИХ

…Марчел – гениальный математик…
Он зовет всех американцев в Иерусалиме, где проживает: «Америкуки!..» Американцы смеются: в целом Мире отношение к юродивым одинаково нежное…
(Марчел зимой и летом ходит по Городу в сандалиях на босу ногу и шортах – и в мир, и в пир… В Иерусалиме его все хорошо знают – и пускают во все рестораны таким, как он есть… В гостинице «Мория» у него есть приятель-пианист… Марчел всегда просит его наиграть что-то из современной французской легкой музыки…)

ЛУНАТИК

…Во время приступа лунатизма попадал в иной, параллельный нашему, мир, в котором люди, обходящие в нашем мире друг друга за километр, по разным причинам, бесстыже совокуплялись везде, где только можно… в мире параллельном…

ГОЛОСА

…Ицхака довели «Голоса»… Ицхак кричит средь бела дня – «им»: «Молчать, свиньи!..»
Голоса его только смеются… Они рады тому, что их ругают, что вообще, обратили на них внимание…

ШИЗОФРЕНИЯ

«…То, что я – сатана, было тайной только для меня: для всех кругом это было очевидно… Люди смотрели на меня, не отрываясь, до неприличия долго…
Жил я в Ашкелоне… В России до Переезда, нечто писал… Ошивался в Театре Кукол… И в конце концов бежал оттуда, чтоб спасти душу…
Существо я бедное… И в Театр оттого хожу редко… Человек как-то пригласил меня в Театр – в Ашкелон к нам приехали великие русские актеры: почитать со сцены хорошие стихи…
Тут были и те актеры, которых я знал еще с моего детства…
Позже я понял, что все они «ехали на меня» – на «Сатану»… Что – просчитали мой визит в Театр… Зная мое любопытство…
Я сидел в самом конце Зала…
Актеры выискивали меня взглядом в полном Зале, и смотрели на меня; смотрели… Смотрели, видно, на того, кто вечно стоит за мной…
Актеры-небожители, каждый из которых своим словом может убить человека, смотрели только на меня – в этом Зале, играли – только для меня одного… И, я слышал, как один из них – самый известный – сказал другому: «Он пришел… Он сидит в Зале!..»

СТУДЕНТ

…Худой и длинный… Он попал в психбольницу с пятого курса «медицинского»… К нему приходила красивая женщина, невеста… по которой было видно, что она его скоро бросит… (Одно дело – врач, и другое – психбольной…) Никто никому, по идее, ничем не обязан… Чего ради ей было жертвовать собой?.. Что кому доказывать? Сумасшедший – клеймо… Уцененный товар… Да он и сам это, наверное, понимает…
…После специальных тюрем преступников с отклонениями психики помещают на некоторое время в обычную психбольницу – в те отделения, где все двери закрываются все же на спецключ…
За ними смотрят, и решают, выпускать их на волю, или вернуть обратно в Спецтюрьму…
В палате двадцать коек… Есть умывальник… В больнице холодно и голодно… «Блатные» держатся своей «семьей» – обособленно… У них всегда есть курево и сало… В местах, подобных этому, голод становится оружием: голодного человека проще себе подчинить… Вот блатные и живут в относительной свободе: они всегда сыты, их почти нечем ущемить…
В Отделении уборка… Больных загнали в палаты, и закрыли на ключ двери в палаты…
Студенту приспичило мочиться…
Студент потерпел, и помочился в умывальник…
Блатные стали его за это бить…
Им пришлось подпрыгивать, чтобы дотянуться кулаками до лица Студента… Голова Студента сильно дергалась при ударах… Казалось, еле держалась на худой белой шее… Блатные били его долго… После он сказал: «Правильно они меня!.. Правильно!..»
Никто за него не заступился…Чисто русское интеллигентское всепрощение… «Правильно они меня!.. Правильно!..»

СОБРАНИЕ

…В четверг в Мастерских разбор полетов – обсуждают, как прошла неделя у каждого… Это всегда делается перед шабатом…
Даша говорит: «Меня беспокоило всю неделю то, что до сих пор – а уже ноябрь – не было Дождя!..»
Все смеются… А Даше не до смеха: она очень хорошо знает, как нужен здесь Дождь…
Пустыня ждет Дождя!..
Ах, если б Небеса прислушались к ее, Дашиной, просьбе!..
«Нам не надо слишком много! Нам нужен всего лишь простой обычный Дождь!..»

ТЕЛЕПАТ

… Дело в том, что Малахи (если перевести с иврита на русский: «Ангел») – несет иногда сложнейший, талантливый, бред…
Надо сказать, что роста он богатырского, но худ и нервен до чрезвычайности…
В Мастерских для Больных Душой, где больные эти учатся простеньким приемам рисования, Ангел иногда бузит – он слышит какие-то «Голоса», кричит на них, и спорит прилюдно с ними; и не мудрено, что в Мастерских его все побаиваются…
Теперь, к делу… В юности моей я очень боялся некоего «Мирона» – так его звали в преступном мире, – был этот Мирон уголовник со стажем… Меня он недолюбливал и при всяком удобном случае задевал… (Что уж ему во мне так не нравилось, я не знаю до сих пор… Да и мало ли причин можно найти для того, чтоб невзлюбить человека…)
Быть может, Мирона давно нет на свете – я не был на родине очень уже давно, и не знаю, что там в действительности творится… Но прежний страх во мне все еще жив… И я очень хорошо помню все с ним связанное… И отчасти из-за этого страха во мне, я и не еду в Россию – хотя бы погостить…
…………….
Сегодня Малахи опять шумел… И в том Шуме, что он производил, я отчетливо различил слово «Мирон»…
………………..
Он запрокинул голову назад, и так изливал в потолок поток словес… широкий как река…
И я думаю, что никто на свете кроме него самого не мог бы перевести на нормальный язык весь тот бред, что он нес…

ПСИ-Х!..

…Психу повезло с соцработницей – роскошная рыжая баба, к тому ж молодая… Псих о ней мечтает по ночам… «Ты для меня, что килограмм морковки!» – обращается он в мыслях к ней… Он очень любит именно морковь… (Не клубнику…)

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

…Вот уже почти 20 лет, как я живу в Израиле…
А снится все астраханская психбольница, где я часто полеживал… Не отпускает…
…Я помню, что там было голодно… Зимой – холодно, а летом – жарко…
…Во сне я попадаю туда по-разному…
Иногда – по воздуху…
Иногда – по воде…
Иногда – под землей…
Иногда туда меня привозит мой старый, покойный уже, друг…
………………………….
(…Я ползу, как ток, по кабелям, что проложены под землей… Долго…
Добираюсь так до подвала астраханской психушки и решительно не знаю, что мне здесь делать и для чего я здесь?..

:::
пока это не кончится
пока не кончится это
февриюль апрелютень
кветеноябрь
это пока не кончится
летосень
не кончится это пока
не покончится

:::
отправь меня подредактировать
откорректировать пунктуацию
расставить все точки над i
запятые
точки с запятыми
двоеточия
многоточия
убрать тире́
и в ти́ре твоих глаз
в яблочко очков сыночка вильгельма телля
попасть
и на попа себя поставить
фрейшютц
себя как липку ободрать
обворовать
потом в кровать
и в постели
скрывать
сковывать
срывать
совать
рвать
выть

:::
никто не должен знать
каково ему
да и откуда ему
знать

из грязи в князи
говорила чужая мать
чужому отцу
мать-е-мать-ику
икается нынче

никто не прикладывал руки
не покладая рук
но прикладывал к лицу
мать-и-мачеху
и уже не помнит
какой стороной
чужой

:::
утро набегает ордой
паники
бурдой кофейной отрыжки
кошачьей татарской мордой
никто никогда не любил пряники
медовые мятные непечатные
ultimaтульские
предпочитал кнута гамсуна
гамаюну
читал «голод»

утро предъявляет ультиматум
или или
юн или вечно молод
никто не гордый
предъявляет удостоверение личности
струе золотого дрока:
месторождение, год зарождения, постороннее имя
а она его кроет матом

:::
сон о логике сновидения
снился мокрому от слез человеку
тот решил что ему снится
сон о логосе сновидения
и даже запомнил два слога
ыш и тобр

кто-то устал от вежливого молчания
и говорит спящим в слезах
когда тот проснулся
а он и не знает
только догадывается

:::
для чтения в живот был вставлен том сойер
за яблочный огрызок он сжато
пересказывал
сюжет
нового завета
и вот
и тогда
ну это
а они
а он им и говорит
горе вам фарисеи и книжники
а они
ему
том первый
том второй
том третий

:::
бесформенность – главное условие
если ткань расползается
она экологична
полиэтилен вечности
годен разве что на эклогу
пластиковые стаканчики
коллеги
для византийских законов
для элегий потребен
бинт марля
соленый огурчик
нейрохирургия

:::
мы составим списки художественных произведений
нехудожественных произведений
анти-художественных произведений

:::
принимая за сдерживающие центры

:::
the morning being so very heterodox
как бы вы это перевели

:::
да восторжествует закон
хамурапи
хмурое утро
храпит в пижаме
и штаны пифагора
равны на все стороны
серая шейка под серым затылком мамин сибиряк
иванов разумник о смысле жизни
да взовьётся над нами серое знамя фабричных рассветов

:::
сон репортера
непробудно крепкий
снюсь и мисюсь
в нём нежно обнялись
есть только девушек
но можно
слагать саги
про пироги из жёваной бумаги
про всяческую хню
и портера стакан
про саговую кашу
и про репку

намажь на
полбарышни
немного клея ПВФ
и отошли в газету «комсомолка»
там верно тоже люди
тоже есть хотят
не всё же им
котятами питаться
ведь может статься
им тоже хочется с тобою побрататься

:::
в красном тереме крови
зарубили тельца
там по самые брови
кровяные тельца

за рубины коровьи
гематит и гранаты
ты ответишь здоровьем
получай-фашист-гранату

:::
сон в глубоких водах
воды и не спрашивай

:::
извести его просто
пошлости оно больше всего боится
в темноте говори будущему: «известно!»
оно испужается и отступит
станет прошлым плохо различимым
под покровами извести и холестерина

:::
сон о малине снят к болезни
сон о клубнике не полезней
но снятся к девственности нам единороги

:::
сон с лошадью нам снят ко лжи
теперь и слова не скажи
но снятся к девственности нам единороги

:::
сон с мелочью нам снят к слезам
молчи, не поминай сезам
но снятся к девственности нам единороги

:::
к друзьям собак нам снят
к врагам – котов и кошек
вопрос пока не снят
с повестки ночи
к чему нам снят
на тех, и на других
их
блошек
дорогих
но снятся к девственности нам единороги

:::
сон о таком? – livejournal.com
но снятся к девственности нам единороги

:::
ЗДЕСЬ ОЧЕНЬ НУЖЕН ВАШ СОВЕТ:
кто должен потушить тот свет?

:::
не чинитесь
избегайте сгибов и защемлений питающего кабеля
гнева богов
гнева кормящего кобеля
гонева гонева гонева
и воскресных прогулок в местах наибольшего скопления
наибольшего ослепления
наибольшего оскопления
начните с гибели всерьез
и кончите не в шутку
то что казалось вам курьезом
больничной стало уткой

:::
cны в ближайшее время
cон в ближайшее мгновение
тело было бы тоже наверное
но навернулось бы
и не вернулось бы
неверное
кабы каабы бы бы
черный квадрат

:::
три дня ушли
и снова – уши за спиной
какой-то формы
неопределенной
кто-нибудь знает что не квадратной
а всё привыкнуть не умеет
небольшое целенаправленное
продолжение в светлом костюме
по дороге к зеркалу

стирается и переездов
маркая ткань
надо бы картинки
добавить
вот разве что урода с мелкими дырочками
для проветривания головы в шляпе

стоимоcть нaших услyг смехотворна
аренда нежилых
пожилых
и двужильных
обойдется вам дешевле
чем шевроле двенадцатого года
обошлось его владельцу
одна ночь любви
и мы ваши

только свечение здесь за новое поветрие нынче

:::
я её понимаю эту ливень
я бы тоже так ливмя
и вплавь
сикось-накось
и по диагонали
чтоб не догнали
не догнули

а иногда под дождь
и носа не высунуть
диогенально

:::
вот что не может не радовать

заковы, рванины, закаты и песочницы не допускаются
«правила» такие по трубопроводам…
там еще есть «риски» и «плены», а также свищи и волосовины
профессиональный язык

:::
лирическое мы
одно в сияющей пыли налево
другое уж за поворотом
спешит к псевдо-литовской королевне
у той
вычёсывают с мясом
репейников из кос корону
иное в очередь за квасом
с эмалированным бидоном
хотело б встать
стояло утро
лежало утро
одеяло утро
что может знать об утре
те кто нивжизнь допреждь полудня
разве что кровь
сдать на проверку
зато уж об утрате знают
если не всё то много боле
чем мы (лирическое) боли