Кто стоит на причалах и рейдах, кто провожает солнце?

Это мы, Господи, рыбаки и работники, изнурённые долгим трудом,
выходим из старых верфей,
останавливаемся на побережьях и поём вслед речной воде,
которая навсегда от нас уплывает.

О чём могут петь мужчины такими тихими вечерами?

Мы вспоминаем, Господи, наши города, мы оплакиваем их.
Мы развешиваем на деревьях наши гитары и трубы, заходим в реку.
Стоя в тёплых волнах, мы поём вслед зелёной воде, текущей мимо нас.
Стоя среди тёплых волн, мы поём вслед жизни,
что утекает сквозь пальцы.

И когда прохожие попросят вас спеть для них, что вы ответите?

Мы ответим: голоса у нас горькие, как арестантский чай.
Джаз выжимает наши сердца, как марокканские апельсины.
Всё наше пение – только воспоминание о тех
горячих кварталах, которые мы оставили, только плач о воде, что утекает.
И если мы забудем о своих домах – о чём нам тогда петь?
Мы говорим памяти – оставайся с нами, не оставляй нас одних.
Всё наше пение – о банках и магазинах, разрушенных временем,
о лавках и складах, заполненных мануфактурой.
О наших женщинах, ради которых мы были готовы умереть,
и детях, что придут когда-нибудь в наши цеха и станут вместо нас к работе.

Мы все связаны этими реками, текущими сквозь наше прошлое.
И наши женщины стоят вместе с нами на этих берегах.
Пророк Захария выходит в обеденный перерыв из цеха,
вытирает рабочий пот, звенит гвоздями
и ножницами в карманах комбинезона,
смывает с чёрных ладоней машинное масло и угольную пыль.
Пока нет работы и можно смотреть в небеса,
пока можно отдохнуть от тяжёлого, нужного всем труда.

Оставайся в нашей памяти, город, откуда нас вывезли в старых вагонах.
Все, кто забывает тебя, навеки теряют покой:
каждый из них исчезает со своим растерзанным сердцем.

Нам так легко поделиться прошлым.
Жизнь – это машина, которую создали для нас,
и мы знаем, что не стоит бояться этой машины.
Золотые цеха раскрывают для нас ворота.
Высокое небо плывёт над нашими школами и магазинами.
И всё, что ждёт нас – забвение и пустота,
Всё, что ждёт нас – любовь и спасение.

ПЕРЕВОД С УКРАИНСКОГО: СТАНИСЛАВ БЕЛЬСКИЙ

* * *
Легко по краю обмело
Снежинками кусты,
Ворону белым обвело,
Деревья и шесты
Чуть-чуть, каймою, налегке.
Вблизи всё видно, вдалеке.

Неразличим был тёмный лес —
За несколько минут
Он каждой веточкой воскрес
Под снегом, тут как тут
Обрисовался и стоит,
Вернув свой настоящий вид.

Когда коснётся тихий рай —
Всего, что есть в глуши
Больного сердца — вспыхнет край,
Небесный край души —
Все тайны, помыслы, ты весь
Вновь Богу видимы как есть.

19-20.01.11

***
Нет, только не они, уставшие от хвори,
С лекарствами на тумбочках, замученные мы,
Какими Бог прибрал, когда и смерть не горе,
А воля и побег счастливый из тюрьмы.

Уж если воскресать, то в юности и в силе,
На бытия пиру, в зените красоты,
Ровесником отцов и правнуков, чтоб были
На вечность планы жить, выращивать цветы,
Касаться клавиш, струн, переводить Гомера,
Блаженные давать предметам имена,
Качаться на волнах морских за эрой эра,
Пересыпать в стихи бессмертья семена.

Они всегда одно и то же – жизнь без смерти,
Без срама тленья молодость, небес голубизна,
Горячая лоза, обвитая вкруг жерди,
Сердцебиенье пчёл и вечная весна…

…Она уже пять лет сама и не вставала,
Убраться надо, взял, поставил у окна,
Старуха вообще соображала мало,
Век без пяти годов прожив, и вдруг она,
Чуть слышу, говорит сама себе – а всё же
Жить хорошо – глядит на выпавший снежок
И шепчет – хорошо на свете жить — о Боже —
В последний раз привстав над миром на вершок.

11.11.14

РОЩА МАРИИ

Роща Марии, вселенной набросок,
Рай, чёрно-белые струи берёзок,

Снежные хлопья, текущие слепо,
В окнах косых отраженное небо,

Край снегопада, народов долина,
Что ни барак – на малине малина,

Даже у мамы украли коляску,
Выйдешь, укутан шарфом под завязку,

В чистое поле двора, жизни, мира,
Марьиной Рощи орфеева лира

Снегом скрипит, льдом, трофейной гармошкой
И подоконником с дымчатой кошкой.

9.12.14

***
                        памяти Дели, золотого ретривера

Из самых маленьких потерь
Легко забытая потеря –
Нигде, собака, ты теперь
В снегу валяешься — святее,
Из неземного вещества,
Мне не встречалось существа.

Дремала кротко у стола,
Как во плоти за мир молитва,
Любовь, терпение, хвала,
Чуть шерстью пахнущие, слитно
С поющим хором мировым
И тихим снегом дворовым.

Одна обязанность была –
Пасти хозяйского ребенка,
Где на горе куча-мала
В Саду Таврическом, ягненка –
Сердито щеки всласть горят –
Спасать собой от всех подряд.

Ты ждешь коробочку свою,
Чтоб чисто вылизать остаток
Сметаны, йогурта в раю
Вечерней кухни – будь же сладок
Тебе за гробом светлый сад,
В снегу мелькайте, взмахи прядок,
Горячий нос и кроткий взгляд.

29.11.15

***
Вновь свежестью, весною ранней,
Освобожденьем сил, полуоткрытым
Листком, глубоким лёгким вдохом,
Благою вестью отовсюду –

Наверно, пахнет в райских кущах,
И цвет их робкий и зелёный.

7.4.17

***
                        …И школа Корчака…

Как детский сад сырой земли
Толпятся ландыши,
Детей за ручку привели
К своим на кладбище
Всплакнуть, проведать, вот беда,
Одних оставили,
Они замёрзли навсегда,
Потом оттаяли.

Бледнеют цифры, имена
Полузабытые,
Они воскресли, семена,
В земле зарытые.
Где слева свалка, справа храм,
Деревья мглистые,
Они собой прикрыли срам
И пахнут, чистые.

Трубит синица в свой рожок
Над общей ямою,
Столпились ангелы в кружок
В тени над мамою,
Все их оставили одних,
Цветами названных,
В платочках дымчатых, родных
И в рае связаных.

10.6.17

***
На фотографии как будто тень от ветки,
На чёрно-белой, где лишь тьма и лёгкий свет,
На летнем платье солнечной расцветки
И на лице — листвы дрожащей след.

Как будто ты проходишь по аллее,
Древесный шорох, ветер, птичий свист,
С картинки не сходя и не старея,
Темна скамья, песочек золотист.

Жизнь продолжается, просеянный сквозь сито
Листвы, на лицах вздрагивает, нет,
Не умерших, любимых — дверь раскрыта —
Из рая косо падающий свет.

14.6.17

***
Стоишь в веночке как на фото,
Там, в пятьдесят втором году,
Где лето тёплое, суббота,
Земля на даче вся в цвету.

И юный папа в белой майке,
И мама в платьице простом,
И яблоки с названьем райки,
И свет и тень в саду густом.

Святые бабочки, качели
Летят недвижно в глубине,
И даже голос еле-еле
Живой оттуда слышен мне.

На голове венок из свежих
Ромашек, сорванных в раю,
В живых ладонях снова держишь
Ладошку тёплую свою.

Всё это было, это свято,
Ты мне рассказываешь сон,
Чуть улыбаясь виновато,
Про детский рай со всех сторон.

Где свет живой и счастья мера,
Всё наяву, а словно спишь,
Такая, видно, моя вера –
Ты, улыбаясь, говоришь.

30.11.18

***
Та летит над землёй мотыльком,
Лёгким крылышком в воздухе машет,
Детский танец яснее икон
О Создателе главное скажет.

От усердья горит язычок,
Дух ликует, звенящая лира,
И рисует, зажав в кулачок
Карандаш, сотворение мира.

Эта просто лепечет своё
И себе помогает руками,
Как апостолы, семя Твоё,
Всеми славят Творца языками.

Даже этот младенец блондин
Ложкой с горкой и видом сердитым,
Всю тарелку съедая один,
Проповедует жизнь аппетитом.

Птица Божья, играя, дыша,
Возрастая в небесную меру,
Обращает, святая душа,
И меня в свою детскую веру.

Сердце хочет быть там, где они,
Каплей плыть по мерцающей глади,
Где пылают блаженства огни
И трепещет листва благодати.

18.4.18

СОЛНЕЧНЫЕ ПЯТНА

Солнечные вы пятна, слепящая рябь морская,
Чешуйки прозрачной рыбы, шорохи тростника,
Сохнут рыбачьи сети, песка суета мирская,
В крапинках, в мелких родинках невидимая рука,

Скрип половицы, запах света сухой и пыльный,
Щели, в двери щеколда, между ресниц зазор,
Уток и основа, жизни ткань с лицевой и тыльной,
Листва бытия, счастливый рисунок её, узор,

Солнечные, мгновенно меняющие очертанья,
Пятнышки золотые, ткань, ячейки теней,
Вся ты из колебанья, трепета, трепетанья,
Жизнь, из любви и ветра, как позабыть о ней,

Сквозь изгородь льётся ветер, запах райского сада,
Не умершие, живые, блаженные голоса,
Между Тобой и мною единственная преграда,
Виноградины солнца, листья света,
Взгляда вьющаяся лоза.

31.7.16

***
Ты колеблешься, пахнешь смолою,
Ходишь волнами, в полдень стоишь
Жарким маревом над головою,
Голубою рубашкой паришь,
Мокрый лоб овеваешь прохладой,
Мотыльками играешь, пыльцой,
Оплетённый лозой виноградной
И пчелы безмятежной трусцой,
Весь в движении, в ласточках, гнёздах,
Запах ветра, вечерней звезды,
И в подвалах слежавшийся воздух —
Вездесущий таинственный ты,
Хор молекул роится, дух вьётся,
Кислорода стоят города,
Сквозь тебя как сквозь пропасть колодца
В воду жизни глядишь иногда.

8.8.18

***
По вечерам сходились на балконе
На западной жилища стороне,
Усталые, в прохладе и покое
Смотреть закат над морем, даже не
Сговариваясь, каждый сам собою
Из двери незаметно возникал,
Усаживался, к ветру и прибою
Прислушиваясь, кротко изрекал,
Всем гутен абенд, вечер, калиспера,
И замыкал безмолвия кольцо
На ключ, чуть-чуть саднило тело,
Жар внутренний обвеивал лицо,
Перед глазами красное сверкало,
Цвело, переливалось через край,
И ласточка закат пересекала,
Как-будто возвращаясь в птичий рай.

14.8.16

***
Осени вещи в сиянии света,
В облаке славы — кустарник, травинки
Инеем, изморозью полуодеты
Или опутаны льном паутинки.

Баба не то что б пакует вещички,
Солнце и холод вдруг взялись артельно
Землю святить, кутать горлышко птички,
Каждое пёрышко чтобы отдельно.

Сгорбленный лист и кудрявая стружка,
Пляшущих мошек столбы световые,
Скатерть, ведро, проржавевшая дужка –
Все простецы в злате нимбов, святые.

Даже удар молотка, запах гари,
Ягоды горечь блаженством омыты,
Словно случилось спасение твари
Падшей, и светлые двери открыты.

15.10.13

***
Благодать труда, усталости блаженство,
Работа по душе, по руке рубанок,
Стружек вьющееся совершенство,
Глаза продрал спозаранок
И гремишь умывальником, брызги
До спины достают, голышом по пояс,
Осень, запах Солнышка или Плиски,
В жизнь на ходу впрыгиваешь как в поезд,
Деревом пахнет, водой ключевой, землёю
Жизнь эта, ветром в просторном небе,
Дымом листвы, стружками и золою,
Сдобною плотью в горячем хлебе,
Братья мои грабли, пила, лопата,
Гвозди, рубанок, чистые вещи рая,
Производственный роман – это свято,
Бьёт молоток поклоны, лоб утирая,
На глаз габарит прикинешь, сунешь себе за ухо
Химический карандаш, всё благодать, отрада,
Словно на день впустили в царство Святого Духа
Праздности рядового из пятого круга ада.

15.10.18

всё включено во сне,
всё до чего не добраться днём,
чего нехватает и чего будто нет,
за окошком рай, чертог украшенный,
это будто не для тебя,
но во сне всё встаёт на своё место,
и твоё место на свете точно есть,
что происходит в незримом мире,
что случилось с твоей душой,
все чужие в чёрной церкви,
равнодушны образа,
утром такой густой ржавый тяжёлый цвет,
воздух будто ткань старого гобелена,
и златом тяжким невесомые листья
будто из подвальных сундуков
светят сокровища твои,
что завтра померкнут
и обратятся в грязь,
за что хвататься,
куда идти,
во сне нас ждёт самолёт,
но мы так странно одеты,
мы неодеты,
и в этот самолёт наверно не пустят нас,
ну и хорошо, может быть,
на душе покойно во сне,
столько было упрямых людей,
которыми ты восхищался,
упрямых в том, что что бы не узнать о себе,
а всё в упрямстве не опускать руки,
так и нынче, что бы ты не увидел,
или если не будешь видеть ничего,
всё равно, всё равно

С. Х.

* * *
Мне кажется, что ад – больница
Где с тараканами ведро помойное хранится
Где на кроватях в пролежнях и вате
Лежит больной в замызганном халате
И в мокрой от влажвоздуха постели
Он согревает нос свой еле-еле
И тапки жмут ему холодные ступни
Промозглые справляя дни

Мне кажется, что рай – когда всегда в руке
Тепло твоих носков с желтинкой
Мне кажется, что если налегке
Пришёл и скомкан в паутинке
Забот, тряпья, еды и кофе
Все элементы невзначай
Мне пришивает день другой, в котором тоже лето
Хоть это лето лишь воображенья след
Которое схватил поэт

Мне кажется, что рай – освобожденье
И в тело сильное проникновенье
Не дуновенье, не восторг,
Когда закончился в провόдке ток
И всё обрушивается в гладь небес
Мне кажется, что рай – немножко бес
Немножко тела сохраняет он состав
И я опять хватаю твой рукав
И ты кладёшь свою короткострижку
На мои локти и ладонь под мышку



 
РАЙ

Рай – такое место,
Где каждому достанется
Немного жмыха от телес
И тесто в печку ставится

Имаго есть одно на свете
Вспорхнёшь, сбривая кудри эти
И пыль-пыльца с твоих седин
На радость поменяет сплин

Жмых хорош лишь для зануд
В рай трудяги попадут
В рай попасть – не хитро дело
Открывай ворота смело

Только в силу всяких плут
Те из этих попадут,
Кто ворчал не понапрасну,
Продлевая жизнь ужасну
И над кем имаго пело
Доставая до предела

Боль не лучшая затрава
Страх меняет пыль на жало
Стыд створаживает в ряд
Всех от мала до ребят

Рай такое значит место,
Где замешивают тесто
Для начинки из тебя
Кундалини чтоб змея
Целовала это место
Что на лбу любовник честный
Обозначил карандашом
Говорит змея: шалом

Я люблю и я любим
Нет закона и над ним
И под ним и под тобой
В рай захочешь – так постой
Ты сперва пойми чего-то
Проводи труды-заботы
Боль-печаль-тоску-подставу
Сделай жалом

Пыль летит из-под крыла
Мне светит во тьме звезда
Я вспорхнул и был таков
Прихватил твоих даров

Рай – в нас
Остри глаз! 

* * *
Петербург – такая хрупкая, такая мелкая деталька
На краю у гибели сплошной
Мрак сибирских лагерей и строек,
Снега в хлопьях, облепивших полог
Той постели, где уснул покой

Если водки чуть пригУбить, а потом зелёного чайку
Из Вьетнама, чтобы жирненький немного
То сейчас же начинаешь волноваться,
Попадая вроде как под шапку Бога,
В жар, в кромешный ужас Революции
И шестое ноября меняет час на семь
Вот она, пучина этой функции
Корневая закадычная Сибирь

Петербург – мизинец на попоне всех и вся
Всей чернухи, святости и боли
Его нет как будто. Лагеря
Отражаются в затоне
Робкой риской наледи стекла,
Трубкой в маленькой мансарде
Дым и как бы вечный запах января
Предсигарный и угарный

Где ты, город, теплишься ещё?
Сколько крепости в твоих расхристых мышцах?
Нам на осень эту чаю вот зелёного, бугристого
Из Вьетнама, куда кануло светло
Всё, что эти камни замело



 
С. Х.

* * *
Когда погасла дня сурдинка
И распростёрлась немота
Её взрывает старая пластинка
Как бы впиваясь в дрожь,
На стороне винта

Мне поперёк покоя и луны
Твои глаза чуть голубые
Видны и не видны

Воображение – хорошее кино
Оно нам снами выправляет чудо
И всё, что видно и чудно
Преображает,
Говорит: я буду!

Хочу глаза и губы у огня
Хочу объятий ток считать законом
Чтоб в стужу будущего января
Читать по буквам, по слогам
Вот эту тонну

Я, кажется, не псих и не поэт,
Не мальчик, лет которому все десять
Я просто жажду свет
И этот мир, что Ты сумел подвесить

И я прошу:
Вот в эту мглу и дождь
Придёшь и примешь, расписав расчёты
Не прекращай движенье звёзд
Они сегодня медоточат
Они спускают на ночных канатах
Мне в сердце торжество
Средь новогодней ваты я хочу её увидеть
И с нею жить грешно

Прости, если соврал, болтун и льстец, увы
Но дай соприкоснуться с властью этой
И цинковым ведром
Коснуться глубины



 
С. Х.

* * *
Прошу у ветра, у того, кто за окном
Колеблет лист один на ветке ноября
Тебя не холодить гниющим ртом
И в сердце не пускать
Той тли холодные струи
И ни уныния не приносить,
Ни плакаться, скорбя

Не то, чтобы я верил в вечную весну,
Веснушчатую кожу выставившую на свет
И благость, не присталую уму
И сладость, что таит
Обвёрнутый скелет

Я просто на краю зимы
На краешке того, что было днём
Хочу сберечь крупинку доброты,
Которая потом запляшет
Огнём вечерним, ровным, как полёт
Я просто в нём, и вот

Вот так, без напряженья жил, а просто и грешно
Хочу, чтоб за моим плечом,
Пока я бреюсь, торжество
Стояло и бросало взгляд
На остов мой и непарад

И чтоб всегда, когда на дно
Большой и вечной ночи
Уходит тёмное пятно
Речной воды и отчеств
Там, Фета шепчет поутру
Моё нутро кривое
И прободает немоту
Словечко дорогое



 
С. Х.

* * *
Когда ты спишь и тишина
И звук из кухни тонкий
Едва-едва собрать в слова
Готов я остов колкий

Ты не свернулась в калачок,
Не протянула руку
А только полуночный чок
Чеканит с кухни звуки

Я зверем прокрадусь к тебе
И как волчок несмелый
Коснусь тихонько головы
Волос травы помлелой

Коснусь кувшинки уха, губ,
Немного талий веток
И мой кувшин проложит грунт
В кручину рек, где мелок

Песок и беленький носок
Коснётся полосы
Где осы выпивают сок
Ушей и головы

Вся анатомия милей
Мне слов и в небе журавлей
И неба, и потоков
Я прикасаюсь к самой той
Что жжёт меня высоко

И лью, и пью, и голос дам
И что-нибудь вдогонку,
Пока по золотым стволам
Снуют дрозды так звонко

Всё в этой камерной тиши
Благотворит рассудок
И новой, неземной луны
Уж рог торчит в погудок

Я пью и не могу стремглав
Ту жажду разорвать,
Что мне печёт родную пасть,
К чему мне припадать

Здесь тёплый плещется ручей
Ничей и мой, волшебный
И головы трещит уже
Мой улей пухлый, нежный

«Дай бусю», – говорю я в лад
И прогибаюсь к мёду
А ветви клонят свой наряд
На милую свободу

На корешке из прелых зим
Я запишу: я ей любим –
И всё, того от века
Хотели те же бурлаки
В обниме человека



 
С. Х.

* * *
Милая бьётся и тонет и бьётся
Что-то тревожит, что-то не может
Воздуха много для лёгких, но может
Рыбке воды надо море из ложек

Милая спит, не теряя окраса
Мясо дрожит под шерстинкой чешуек
Где серебро, там прохлада матраса
Сон распадается в тысячи струек

Сон разрывается, ниже надежды,
Выше сознания, он не безбрежный,
Он тоже не может без головокружения,
Жжения в теле и в сердце нежном

Милая бьётся, милая рвётся –
Вниз, на песчаное брюхо ночи
И что-нибудь точно перевернётся,
Там, где пролежни,
Темнее прочих

Что же здесь можно ответить надежде
Что же тут шатко, что же из ваты?
Или опять призывать вдохновенье,
Чтобы язЫки ворчали богато

Слово что рыбка, бьётся тревожно
Вся его сила – лишь несколько перьев
Здесь серебрятся, от тела столь тонкого
Оторвались и к ладони приклеились

Звеньев ни этих, ни тех не хватает
Бьётся предсердие, бьётся желудок
Лишь на растения я уповаю
Медленный их и дремучий рассудок



 
С. Х.

* * *
Посуды немытой стигматами точат
И колка внутри баламут
Здесь было гнездо у двух уточек любых
Здесь косточки их пропоют

На свечек четыре огонь как подснежник
И гаечка нежности той
Немного безбрежных и ласковых перьев
Срывает и темень порой

Здесь всё у любимых свершается прежде
И загодя будет и впредь
Как будто на время как ветошь на вертел
От слова латинского вертум, то есть
Вертеть

Я в горе, которое точит мой разум
Во сне притворяясь моим
Макаю бумагу и колки чуть газом
Дышу над стишочком моим

Как преподобить вот эту посуду,
Что глаз на стигматы скорей
Смахнуть позолоту и буду и всюду
Я петь и мыть только для ней

– Я хожу там, где никто не ходит, – сказал призрак, пришедший, как он объяснил, меня навестить. – Я говорю, с тем, с кем никто не говорит, – добавил он, после короткой паузы, в которой мне слышалась непонятная глубина.
– Я вижу того, кого никто не видит, – ответила я, – и это значит, что ты не настоящий человек, а просто видение, призрак.
– Я слышу тебя издалека, – сказал он, – как никто другой.
– Шел бы ты домой, – сказала я вежливо, – к черту.
– Но я живу не в аду, – мягко сказал он, – а в раю.
– Бедный призрак, – сказала я, – если ты называешь свой ад раем, то неудивительно, что ты называешь меня «никем».
– Твоя боль – это и моя боль! – ответил он словами из какого-то банального лозунга, слышанного им при жизни. – Вот почему я пришел за тобой.
– Ты пришел за мной слишком рано, друг мой, мне вовсе не хочется переселяться туда, где ты обитаешь, как бы ты свою обитель не называл.
– Там растут ячмень, пшеница, и колокольчики, – сказал он, и слеза скатилась по его прозрачным щекам.
– Но ты ведь призрак, а значит, и колокольчики и пшеница там тоже призрачные.
– Кто знает, может и призрачные, – вздохнул он, – но как они покачиваются на ветру!
– Ну, так и иди к своим покачивающимся колокольчикам! Я не готова переезжать туда, где ты обитаешь, и кто знает, возможно, не буду готова… никогда.
– С кем ты разговариваешь? спросила вошедшая в комнату дочь.
– Тут этот призрак опять… всё рассказывает о колокольчиках, растущих в аду.
– Нет здесь никакого призрака, мама.
– Я говорю, с тем, с кем никто не говорит, – объяснила я ей, чтобы она поняла всю глубинную суть происшедшего, и вдруг вспомнила, что это ведь были его слова.
– Понятно, – сказала она слегка подозрительным тоном и вышла из комнаты. Призрак последовал было за ней, но я схватила его за полупрoзрачную шкирку и выставила за дверь.

Нет большей благодати
чем в зал войти
где тёплый свет
где пол усыпан серебром
где розовая пыль дымится
в лучах могучего светила
где стаи птиц голубокрылых летят над радугой-мостом.
Послушать шёпот душ умерших
что ищут новый дом
в челне Харона сквозь тихую реку
переправляясь…

И возвысив голос
до горных круч
и понизив
до Марианской впадины
обратиться к раздающему
по имени.

29.05.2017

***
пропавшие без вести не умерли
так сказано в табличках с острова Рапа Нуи
известного как остров Пасхи
и колыбель загадочной цивилизации
там сказано
все тенали бороговы
и гуко свитали оводи
эти огненные слова видят лётчики
и самолёты падают в океан уже пустыми
их видят моряки
и марии селесты разгадавших смысл
плывут дальше по воле волн
и чашечки с кофе ещё дымятся
они уходят
сами не зная куда
следуя закону открытой двери
следуя порыву пойдём посмотрим
там другие измерения и всё другое
может не лучше
но самолёт падает
и снаряд взорвётся через секунду
от такого приглашения нельзя отказаться

***
ангел влетает в антропосферу
на человеческих крыльях
делает виражи
смотрит на витражи
на этажи этажи этажи
на эту жизнь

***
На каштанах цветы, как свечки,
А по небу бегут овечки —
Ах, куда-то их погоняют
Белокурые человечки?
Белый дом за пушистым лесом,
Белый Бог сидит на крылечке,
Он сидит себе, трубку курит
И пускает дыма колечки…
Облака над цветущим садом —
А душа меж небом и адом
Содрогается от усилья
Обрести пушистые крылья.

2001

***
Есть в океане дивные острова,
где биться не надо
за птичьи свои права,
где кормят птицу —
лишь бы была жива.
Наверно, там все же куры
в большой чести —
они золотые яйца могут нести
(а я не умею, ты уж меня прости!).
Наверно, неплохо
устроился там скворец —
он пересмешник и знаменитый певец
(а у меня только гнездышко, не дворец).
Никто там не ловит пернатых
тугим силком,
не ходит на них
с собакою и ружьем
(а славно мы там вдвоем
с тобой заживем!).

19.12.11

***
Когда ты пробуешь голос — очень опасны те,
кто хочет, чтоб ты усомнился в собственной правоте.
Если все их послушаются — настанет тихий кошмар:
соловей не споет, и ворона не крикнет «карр!»,
подросток двинет за пивом, бросив лабать музон,
и тот, с половинкой легкого, не выйдет, чтоб спеть шансон.
Ломая пальцы о струны — маленькая, играй! —
кто сказал, что певчую птицу не пропускают в рай?

август 2012

ФОТОГРАФИЯ: ЛЕНА СМЕЛЯНСКАЯ

***
вот в области города саратова в магазине продуктов «эдем» продавщица с ногтями длиннее своей жизни слушает виктора цоя с мобилки. чувак в очереди пьёт еще не оплаченный соевый соус. сделай так, чтоб сбылись все мои мечты, поёт цой, мне нельзя больше ждать, я могу умереть. я понимаю всех участников сложившейся ситуации: и автора, и продавщицу, и чувака с соусом, и даже предполагаемую адресатку, которая вечерами напролет поливает цветы, пока цой пламенеет. не понимаю только себя, с замороженной в лёд половиной головы после стоматолога, не рассчитавшего дозу анестетика. что я здесь делаю и зачем? и тогда соглашаешься с песней, да, это не любовь, не любовь, это русь — внутри и снаружи. ждать больше нельзя

 

***
сегодня одна постоянная участница нашего английского разговорного клуба, ни разу не назвавшая своей профессии (сейчас она retired), но ходят слухи, что она была разведчицей, сделала небольшой доклад про Шекспира по собственному желанию. она сказала, что во времена Шекспира ангелы наблюдали за людьми с небес, и если они замечали кого-то, лежащего с закрытыми глазами, то тогда они решали, что этот человек умер, и забирали его в рай. поэтому люди во времена Шекспира спали сидя. вопрос: почему на рубеже английских 16-17 веков никто не хотел в рай?

 

ФОТОГРАФИИ: ВИВИАН ДЕЛЬ РИО

(ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА)

“Игра воображения, – подумал он. – Игра воображения, как были для меня Западные Индии. Однажды, возле мыса на побережье Кубы, названного мною Альфа и Омега, я сказал, что здесь кончается мир и начинается другой: другое Нечто, другое качество, какое я сам не могу до конца разглядеть… Я прорвал завесу неведомого, чтоб углубиться в новую реальность, выходящую за пределы моего понимания, ибо есть открытия столь громадные – и тем не менее возможные, – которые, в силу самой своей огромности, сокрушают смертного, дерзнувшего на такое”.

                                                        Алехо Карпентьер. “Арфа и тень”

 

 

Борис завершил атаку Итаки, итоговый остров замаячил вдали. В портмоне лежал билет на самолёт в Америку – бело-синяя лощёная книжечка^[1]. Он выберет для жизни какой-нибудь южный штат, чтобы хорошенько пропечь на солнце свои былые проблемы, прегрешения, боли. Со временем поселится в доме с мягкими стрижеными газонами, приобретёт длиннотелый автомобиль. Особняк подарит пространственную свободу – простор и покой. Эта мысль была скорее аутотренингом. Боль по Иванне не становилась глуше, хотя основная жизненная энергия уходила на атаку Итаки.

Самолёт поднялся в воздух. “Железный конь… Взлетел, как Пегас. Что-то я стал совсем романтичен – Итака, Пегас… – поймал свои образные параллели Борис. – И, увы, набит штампами. Надо это изживать. Ведь со словом “Итака” можно и доиграться…”.

С недавнего времени он начал много писать и не впускал в свой мир ненужное: в сознании прорезался план хорошего, на его взгляд, романа, удалось оформить и некоторые прежние замыслы. Сейчас в руках Бориса лежали его повести, рассказы, миниатюры. Он перелистывал их, подумывая о необходимости перевести свои творения на английский язык.

Отросшие за время болезни, зачёсанные назад волосы, густые, цвета жареных кофейных зёрен, непривычно щекотали шею. Борис вспомнил, с каким восхищением на него оглядывались в аэропорту: ладный парень в длинном изящном плаще, в глазах – будущее…

Стюардесса, пикантная тоненькая девушка восточной, скорее всего корейской национальности, улыбнувшись, подала ему выпуклую чашечку с ароматным кофе, круглое печенье на пластиковом блюдце.

Он поблагодарил по-английски:

– Thank you, you’re very obliging!

–  It’s nothing!^[2] –  улыбнулась она в ответ.

В салоне самолёта была очень комфортная температура: лицо млело от чуть уловимого потока воздуха, тело – от внутреннего тепла.

И вдруг в грудной клетке будто что-то оборвалось, самолёт начал стремительно падать. Пассажиры испуганно закричали. В салоне паника, шум, вопросы, восклицания, в мозгу Бориса – страх и острая мысль: Америки всё же не существует, это грёза… Хрупкая стюардесса стоит возле Бориса, её рот перекошен от ужаса, Борис держит её за локоть, что-то кричит, успокаивая себя ли, её, она навзрыд плачет, тычась ему в плечо лицом, его лицо окунается в тёплый ворох её душистых чёрных волос…

…Борис очнулся, поднялся и увидел, что лежит среди самолётного лома, среди груды обгоревшего металла. Он ощупал своё лицо и тело: всё  цело. И даже белый костюм, на удивление, чистый. Только как-то иначе стало дышать: легче, а может, сложнее – одного глотка воздуха теперь хватало на минуты. Дыхание стало похоже на зевок. Может быть, так дышали первобытные люди, живя в девственно чистых лесах.

Борис глубоко-глубоко вздохнул и оглянулся по сторонам. На фоне невысоких голубых гор, в тумане, вырисовывался, как сначала показалось, современный город. Но очерчивался он как-то медленно, пока одним лишь мазком – гигантским небоскрёбом. Вот и долгожданная Америка-реальность.

Мозг Бориса тревожила единственная мысль: почему он не удивляется тому, что остался жив? Его должна беспокоить не эта мысль об удивлении, а мысли первичные: почему он остался жив? Где все остальные? Где хорошенькая стюардесса? Среди останков самолёта не было видно тел других пассажиров.

Небоскрёб манил к себе своей гигантской статью. Его верхушка скрывалась в небесах: своё название – «небоскрёб» – сооружение оправдывало.

Борис засунул руки в карманы: пусты – ни документов, ни денег. Из вещей осталось только то, что было на нём – одежда, обувь и ключ-гильза на шее, неуязвимая штуковина, которую ему подарила старуха в Чехии, он ещё мысленно прозвал её тогда сивиллой… Тщательно осмотрев остывающее тело железного Пегаса (“И что мне этот Пегас в голову вселился: самолёт, чёрт возьми, больше похож на птицу, чем на крылатого коня!”), Борис направился в сторону небоскрёба. Он шёл недолго, но высотное здание, как по волшебству, довольно быстро приблизилось…

Огромный дом (в высоту ему не было конца и края) странным образом был органичной частью романтического пейзажа – гор вдалеке,  зелёно-синей палитры леса, озера, каменного берега. У са́мого небоскрёба бил источник. Стены здания на вид и на ощупь (Борис не удержался и прикоснулся к небоскрёбу рукой, чтобы отогнать видение) были мшистыми. Борис поднял голову и тут же опустил её от головокружения: не было конца и края этому диковинному строению.

Дом-великан выглядел несовременно: без парковки, без супермаркета или минимаркетов на первом этаже, без архитектурных «выходов» во внешний мир – прозрачных стен, видимых снаружи лифтов.

В широчайшем жилище-великане нашлась одна-единственная дверь, но и та не открывалась, как Борис ни напирал на неё, как ни стучал. Вдруг его осенила идея: а что если попробовать отпереть эту дверь ключиком-гильзой, болтающимся у него на шее уже несколько лет? Ключ как по маслу отворил дверь.

Борис, озираясь по сторонам, прошёл в просторный холл. По полу прошмыгнули какие-то существа, похожие на гномов. Борис вскрикнул от неожиданности.

– Не пугайтесь! Здравствуйте! Какой номер начертан на Вашем ключе? – к Борису обращался швейцар в красивой белой униформе. Лицо его как бы светилось изнутри, глаза лучились небесным цветом.

– 25081973162, – Борис, как пароль, знал этот номер наизусть. Сколько раз он пытался разгадать его тайну! Но так и не смог.

– 2 миллиона 508 тысяч 197-й этаж, комната 3162. Пожалуйте! Вот лифт, – швейцар гостеприимно показал рукой в сторону лифта. – Предупреждаю – лифт очень скоростной.

В холл, будто бы из стены, вышел солидный мужчина в костюме русского генерала XIX века, а вслед за ним дрожащий, невысокого роста чиновник. Вдруг у чиновника отскочила от костюма пуговица и покатилась к стопам его превосходительства. Маленький человечек заволновался, попытался поднять пуговичку с пола, да неловко у него это получилось. С необычайным удивлением Борис узнал в нём… Макара Девушкина. “Вот сейчас генерал должен достать бумажник и протянуть униженному до корней волос Девушкину сторублёвку”. Так и случилось.

– Это карнавал? Где я? Прошу Вас, скажите, что это за дом?

– Вы в Небоскрёбе Парнаса. Сюда после смерти попадают все более или менее достойные писатели. Здесь же обитают литературные герои, – очень миролюбиво, с готовностью объяснил швейцар.

– Я умер?

– Конечно. Ваш самолёт потерпел катастрофу.

Борис ощупал себя, ущипнул себя за щёку:

– Но моё тело при мне, я испытываю боль…

– А кто Вам внушил, что после смерти Вы станете бестелесной субстанцией? Разве Вам не нравится дышать, ощущать запахи, зимой видеть снег, в тёплое время года гулять под дождём, загорать?.. Впрочем, Ваше тело существенно изменило свои физические параметры и психические качества, и теперь Вы можете значительно больше, чем при жизни на Земле. Вы узнаете об этом позже.

Борис задумался:

– Парнас связан не только с литературным творчеством: там жили Аполлон и все музы. И муза танца, например, и даже муза астрономии?

– Аполлона и муз Вы найдёте здесь только как литературных героев. Название нашего небоскрёба условно.

• А что такое этот ключ-гильза?

– Такие ключи наши посланцы вручают тем, кто уже состоялся как писатель. Лермонтов получил такой ключ в пятнадцать лет, а Пушкин – около четырнадцати. Вы, вспоминаю, удостоились этой чести в двадцать три года. Это относительно ранний срок. Мы, к сожалению, знали, что Вы проживёте недолго, потратите себя на страсти и мало напишете. В качестве писателя Вы сделали совсем немного, поэтому Ваша комната находится невысоко. Гении живут на многие и многие тысячи этажей выше.

– А если бы я потерял ключ или мне его не успели вручить?

– Последнее исключено. Первое маловероятно. Владелец ощущает сильный магнетизм этой вещицы и не расстаётся с ней, – швейцар улыбнулся.

– А почему в воспоминаниях о классиках я никогда не встречался с описанием таких ключей? Что-нибудь типа: “На груди Льва Николаевича всегда висел медальон в виде гильзы. На нём был выгравирован номер … ”. Какая-нибудь миллиардная цифра! – Бориса не оставляла мысль, что кто-то ломает с ним комедию.

– Эта вещица мистическая. Окружающие писателя люди, если и видят её, то не обращают на неё внимания. И в памяти у них она практически не остаётся, – чистые глаза швейцара выражали желание помочь.

– Ну а если я всё же потерял бы её?

– У нас имеется картотека всех обитающих здесь и потенциальных жильцов.

Швейцар нажал на какую-то яркую кнопку, включился плоский дисплей на всю стену.

–  Ваша фамилия Славинский, литературных псевдонимов у Вас не было. Так, кириллическая буква С… Вот, пожалуйста, Славинский Борис. О Вас составлена биобиблиография, она здесь хранится. Та-ак, наброски романа, рукописи повестей, рассказов… Годы жизни – 1975–2002. Родился в городе Смоленске, в 1980 году с родителями переехал в Целиноград (ныне Астана). Номер на ключе – 2508197/3162.

– Вот это да! Кстати, у моей жены тоже есть такой ключ-гильза, но номер на нём меньше, – вспомнил ошарашенный Борис. – Слэш, значит, отделяет этаж от комнаты. Я помню её номер – 273431/6950.

– Знаю, что у Вас отличная память, – поддержал разговор ясноглазый швейцар. – Через время Вы встретитесь здесь и с Вашей женой. Её псевдоним по девичьей фамилии – Евгения Фофанова. Эту писательницу поселят на сотни тысяч этажей ниже Вашего номера. Но Вы сможете с ней общаться, – поспешил обрадовать он Бориса.

Юноша благодарно улыбнулся.

– Вам был отмерен большой талант. Если бы Вы, Борис, отнеслись к нему не так небрежно, то теперь жили бы ближе к Данте, Пушкину, Блоку, – сочувственно произнёс швейцар.

– Я смогу увидеть здесь Данте, Пушкина и Блока?  – вскричал поражённый Борис.

– У нас существует общение между этажами и комнатами. Одно “но” – строго по желанию тех, кто живёт выше, к ним может прийти гость с нижнего этажа.

– Скажите, пожалуйста, я попал в рай или ад?

– Ни в рай и ни в ад, – рассмеялся швейцар. – Вы попали в Небоскрёб Парнаса.

– И ещё одна просьба! – мысли Бориса метались. – Вы не могли бы посмотреть, нет ли в этой картотеке Кирилла Игнатова и его дочери – Иванны Игнатовой?

– Я знаю картотеку наизусть, а демонстрировал её для Вас. Кирилл попадёт сюда. Но его способности выше Ваших – только с его согласия Вы сможете видеться с ним. Иванна, недавно умершая девочка, здесь не появится. Увы, ведь она не литератор.

Борис сник.

– Не расстраивайтесь! Радость для писателя – увидеть материализацию своих фантазий и обобщений, не правда ли? Хотя, впрочем, Эдгару По или Данте бывает и нерадостно лицезреть плоды своих чудовищных откровений, и они чаще любуются здесь чужими литературными персонажами. Если бы Вы создали при жизни образ Иванны на бумаге, то она была бы сейчас с Вами, – тон швейцара был высоким от сопереживания. – Помнится, Вы успели написать парафраз шекспировской трагедии “Ромео и Джульетта”, где придали Джульетте внешние и внутренние качества Иванны. Вот с этим образом Вы сможете здесь общаться.

– Спасибо! Но кто Вы?! У Вас феноменальная память. Вы Всезнающий. Вы тоже писатель?

– Да, Я Творец. Я создал вас всех. Вы плоды Моей фантазии. И так же, Борис, как Вы в ответе за гармонию своей Джульетты, Я в ответе за всех вас – людей, животных, растения, камни. Я одновременно здесь и всюду.

– Вы БОГ?

– Ах, как же люди напичканы символикой и словесными клише! – улыбнулся Швейцар. – Борис, осваивайтесь в своём новом доме! Я благословляю Вас!

Не смея прекословить Ему, шокированный новосёл вызвал прозрачную кабину лифта…

“А смогу ли я здесь писать?” – подумал он.

– Эх, Борис… – прочитав его мысли, сказал Швейцар. – Николай Сербский считал, что невозможно стать великим до тех пор, пока не увидишь свою смерть в прошлом, а не в будущем. Может, хоть после смерти Вы поумнеете.

 

2007 г.

[1] Если бы Борис вылетал в Америку в наши дни, его, пожалуй, не устроила бы эфемерность электронного билета.

[2] – Cпасибо, Вы очень любезны!

– Не за что! (англ.)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

[Невыдуманная история о том, как ребёнок ехал в москву, а его вместо москвы увезли в ляпуху (ударение на я), в которой автор ненавязчиво подводит читателя к мысли о том, что рай существует, но его сначала надо заслужить]

Нет, это, однозначно, не москва.
Где звезды, зоопарк и мавзолей?
Вот серый покосившийся забор.
Вот озеро дурацкое и лес.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где мраморное светлое метро?
Вот под ногой скрипучее крыльцо.
Вот туалет, вот дырка на полу.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где колбаса, где миллион конфет?
Вот овцы, вот корова насрала.
Вот где теперь тебя мне отмывать.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где цирк, где клоуны, олег попов?
Вот курица в траве траву клюёт.
Вот кошка одноглазая сидит.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где гум, где цум, где вд… дальше как?
Вот пьяный дядька с топором бежит.
Вот тётька матом на него орёт.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где ленин, где космический корабль?
Вот палка, на неё надет тулуп.
Вот куча, где живёт навозный жук.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где эскимо, пломбир, бородино?
Вот сена стог, колодец без ведра.
Вот баня, вот из бани дым идёт.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где фанта, пепсикола, где тархун?
Вот заросли крапивы, лопухи.
Вот конура, вот ты куда полез.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где танки, день победы и салют?
Вот полосатый колорадский жук.
Вот банка с керосином: их туды.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где самый лучший в мире детский мир?
Вот тут опять корова насрала.
Вот где теперь тебя мне отмывать.
Нет, это, однозначно, не москва.
Где мраморные райские луга?
Вот серый покосившийся забор.
Вот будешь хорошо себя