Трудно плыть с Богом
По реке речи
Пребывать в темноте
Пробелов и не видеть мерцания точки
В бесконечности туннеля. 
Здесь вершины времени и впадины языка
Глотают слова, лишенные истины, 
Слова, изгнанные из собственного дома войной,
В последних сумерках родины в иные страны.
Теперь на широких улицах Тель-Авива,
Украшенный безделушками,
Он купается в море, ищет работу,
Ходит в ульпан, затем гуляет по саду, полному цветов,
Пропитывается песком, жаром,
Вещами смертной жизни,
А иногда бросается на стены: 
"Путин - хуйло", "Хуй войне!"
Древний плющ ползет по зданиям,
И окутывает столбы, крыши, горгульи кириллицы,
Нотр-Дамы Флорентина. 

Улицы города гудят
Улицы полны теней,
Носителей-лотофагов
После кораблекрушения
Прислушивающихся к чужой речи
Жалующихся на ее обратное течение.
Слова, найти слова для развлечения, 
В рутине апокалипсиса: 
ие беседр.

И они говорят: 
Надо заново учится любить под солнцем
Или без него. 
Сеять Бога
Заново пожинать человечность
Языка
Собирать смолу его звуков
С ветвей древа познания.
Обходить стороной сплетенные из соцсетей
Гнезда Сирен,
Оставаться безразличным к тому,
Что будет.  
И быть. 


* * *
Когда Венеции вода
Затопит
Иерусалима башни,
И с привязи все города сойдут,
Свободные от карты 
Искать себе приют —
И не найдут,
Ной отберет в ковчег
По паре сотен сериалов,
Запасы пиццы, колы, сигарет,
Постядерному Робинзону
И разницы-то нет,
Что жизнь до острова,
Что после.
Не появилась ль сеть?
Он будет твит пускать
В охаусевший космос.


* * *
Тень распалась на муку и соль
Фонарь водит своими усами
По окну, стенам комнаты,
Его офонаревшие глаза
Не моргают. 
Вот пополз по рукам,
Продирается выше,
К горлу,
К языку, что прикован 
Ко рту как Прометей, 
К стеклу, к нулю
На градуснике, к кости,
Сжимает когтистые лапы
На ложбине груди. 
Спи, солдат. Bouche ouverte, tête nue.


* * *
Мы встретили третью мировую
В пещере платона
Нам говорили, что мета
Победит физику,
Но вышло наоборот. 
Вместо кочерги витгенштейна 
Дубина людоеда 
И его обоснованное в университетах право
Эту дубину использовать.
«Внимание, пещера окружена, 
Сопротивление – чрезмерно!»  

08.10.2023

господь разъятель клеток грудных
разрешитель шейных узлов
сплетай ны так и расплетай ны
да расцветает узор

и только единственный каждый
добудет чего пропеть
оглянешься или однажды
жизнь выбрала смерть

а эта смотрит чем устрашить
и выбирает жить


***
а как третья война да эх корявина со дна 
а моя-та вина да всклянь высосана 
ещё с вечера да ещё с полночи
хоть шаром кати петухом кричи

		посмотрит простор из окна на тебя:
		та-та-ти

		как быть когда небо повсюду но надо идти


***
даже мысли в тишине
лёжа в полной тишине
нету окон на войне
нету стёкол на войне

человеческий предлог
стал как горло поперёк

      пришёл сюда, чтобы узнать, зачем я пришёл сюда, чтобы узнать, зачем


***
как говорит одному часу другой )и( такой же час:
я твоя деепричасть 

человек не исчезает, а просто становится виден
(весь целиком)
быть им не нужно, но это вопрос интереса

этот узор на поверхности - мой
в смысле, наоборот


***
вчера я снова был виден
но кому
сказать невозможно
было понятно
а сегодня опять непонятно
единственное, что запомнилось –
что ничего другого не бывает

говорить ради расширения диапазона
высветления словаря
говорить ради предшествующей тишины


***
когда не остаётся никого и ничего
лишь большое нечеловеческое

спокойно

достаёшь предметы
применяешь по назначению



***
в общем движущемся доме
где, как в воде, тонут глаза
и музыка покачивается в такт диафрагме

где ни у кого нет преимущества –
и дети, и старики на пределе вселенной
расширяющейся именно с такой скоростью

[изгнанники небытия]
давайте споём песню невозвращения 


***
не будет чуда только вкус его во рту
воспоминанье света на сетчатке
я только что ведь был 
                 я был вот тут
и снова вроде сброшенной перчатки

рассеянная мгла
где ты была

изнанка радости отзывчиво отсутствует

то, что хочет увидеть,
должно быть более чем прозрачно


***
капнем в чистую воду метафорой - синей тушью:

на полном свету ничего не видно
сделаем что-нибудь? несколько первых попыток
выявляют проблему: принимаешь тени за вещи
это интересно, но весьма не с руки:
постоянно приходится подвёрстывать закономерности

далее: разделим свет на фракции!
законы стали проще: порядок в поддержку гармонии
в любом приближении - с неплохой вероятностью новизна

но тут возникают иные, всем известные трудности

к тому же отдельные уникумы продвигают свои схемы

в последней рабочей версии кто-то ухитрился
проделать дыры на месте чёрного цвета

метафора несколько вышла из-под контроля
пусть каждый спасёт то, что его запомнило


***
нас узнают и поймут 
(похоронят и убьют)
нипочём наш тяжкий труд
год идут и ход минут

хей-хо! всё далеко
сел под окном - и всё далеко
в бруствер уткнулся - всё далеко

очень легко

очень легко



***
эпоха, как говорилось, пляшущего огня
(джаз на Аль-Джазире)
(дальнейшее перечисление аномалий)
к окончанию списка словарь успевает смениться – т. н. сингулярность
но дело не в этом:
)то, что сохраняется до конца(
)не имеет отношения к содержанию(
в пламени действительно нет тайных троп

Родина ожидает, что каждый сделает то, что хочет


***
следи показания датчика: движется смысл
когда всё закончится новые выглянут мы
частично они это я для того и гудит
трубой трансформатор и такты считает пиит

            – они нас освоят, как материал
            – так "был" превращается в "знал"

мы жили тогда на планете другой
на сопках Манчжурии что ты забыл дорогой


***
когда взорвётся смех 
польётся смех
я упаду на смех 
и как стена меня ударит смех
и отлетит как мяч
всё будет смех не плачь


***
если понимать под миром
то обстоятельство,
которое, как мы знаем, всем известно

то в нём ничего не изменит
даже взрыв сверхновой
или самое ультимативное сатори

я, наконец, признаю́: 
любовь побеждает на неизмеримом участке
нелюбовь - на том, который успеет себе объяснить


***
многослойная ощутимая твердь
где рука в пространстве
равна слову или лицу во времени
где радиопередача
или, как сейчас говорят, стрим
равна (не тождественна, впрочем)
танцу головокружения:
обмороку, панической атаке, -
скажем это, наконец -
шатаясь от борта к борту
пассажиры чудесной лодки
мы сольёмся, чтобы исчезнуть

когда

мы соединимся

чтобы совсем исчезнуть


***
если мир только синяя трещина
талым светом со дна
то кому-то немного мерещатся
голова и война

и порой над листвой или волнами
я смотрю на него:
поднимает глаза удивлённые
говорит "отлегло"


***
но я не устану петь! о том как смешно
столкновение мысли с её содержанием:
кто подобен искре, пусть осмотрит нас с высоты

какое облегчение, когда прошла жажда!
и второе лицо превращается в третье
сколько раз я пытался об этом сказать –

так ничего и не понял


***
и тут объявляется менеджер по причинно-следственным связям
валяет дурака: "позолоти ручку, яхонтовый!"
я вынужденно улыбаюсь
ясно, что ничего не разрулится
нелепость должна дойти до предела и выйти
в этом безумии есть солнечная система


***
в тёмные времена на свет открываешь глаза пошире
просто сразу веришь когда предполагаешь правду

в светлые времена внимателен к пятнам
зачем ты мол приукрасил было и так красиво

в прозрачные времена просто знаешь своих
свои – те, кто прибавляют контраста


***
когда вокруг стоит война
как дом без стёкол
и инкантация слышна
как птичий клёкот

покой струится мимо нас
недостижимый
он словно глаз раскрыт на нас
но мимо мимо

сказать попробовать суметь
как nota bene
кусок луны висит в уме
вернее в небе


***
в ряд где могил молитвами
выровнен вид и ход
все попадут убитыми
главное час придёт 
что за удач потерями
неба не видно дна
в чём можно быть уверенным
каждый своё сполна


***
в математике, конечно, есть бог
он моментально считает до бесконечности, раз! и уже готово
(ещё до того, как спросили, но именно если спросят)

незначительным осмысляемым усилием
он совершает любое движение

усложняет задачу по мере приближения к ответу

но самое, безусловно, любимое в нём –
то, что повторено во всех человеческих драмах
воспето в эпосах
воспроизведено в полотнах

то, ради чего пыхтят 
сотни разработчиков спецэффектов

ради чего стирают зубы в пыль композиторы –

да, наше любимое

добровольное самоограничение

*   *   *
сейчас на тебя наорут
а ты всё вдаль смотришь
кто ты такой? 
отчего не можешь проснуться?

сейчас ты заплачешь от умиления
или шумно замашешь на мух, 
загордишься-захвастаешься при чужих –
всем неловко     

скоро ворвутся солдаты и всех изнасилуют
(я ношу эту строчку 
уже лет пять)
надо спрятаться


*   *   *
из концлагеря 
кто-то звонит в полицию
приезжайте немедленно
тут концлагерь

что, Михалыч, 
опять наебенился?
щас в натуре
приедем


*   *   *
боги благословенные! мама! бабушка!
боги благословенные! мама! бабушка!

повторяет но не понимает значения слов
мой обрубок
мой полуопухоль-полуалтарь
поперёк перепутья орёт 
заедая кактусом

боги благословенные! (не разобрать имён – 
рык, бурление) братья! ласточки!

бегает по деревне 
зашитый мешок голосистый
всегда перед церковью околачивается 
смолянисто сочится 
потом долго-долго лежит

боги благословенные! песни! комья земли!
радужные золотые богини сиськатые! 

энергично припадочный –
полицейский ему: заткнись! офицер: уймись! –

Зверь-Мария прекрасная, защити наш дом!

кактус: надо пересчитать наконечники 
(не молись, не ешь)

фестиваль не окончен

но что-то всё же закончилось


*   *   *
Библию написали индейцы
пчела настаивает
полюби меня
если не можешь физически
то хотя бы давай поэтически
жужужу

в водопаде поплещешься 
в мокрой скале отразишься
скажи: я есмь выживший 

не молодой уже
и достаточно занятой человек,
но не ленится сфотографировать муху
то есть пчелу

я есмь выживший 


*   *   *
так и не преодолел я, река, 
фрагментарность мира,
выдаваемую за множественность миров
хитрой книгой 

зато я доподлинно знаю: 
платан есть Анат –
не из-за фонетики, а по любви –
и в уме пишу письма 

ангел спускается и питает 
невежественные чаши –
хорошо-то как, Настенька!
у меня с собою икона

как же естественно,
что у меня с собою икона!
похуй на фрагментарность – открытки
преодолевают течение

ДО И ПОСЛЕ ВОПРОСОВ

Происшествие:
Кто-то пропал.
Никаких объявлений о пропаже.
Никаких слез и слов.
Снова показалось что в этом городе
люди из того города.
Снова говорила в сторону птиц.
Птицы летели в сторону солнца.

Описание:
Рот луна черные глаза луна красные крылья синий крик луна пустота руки глина быстрые шаги много шагов яркий белый свет холод сон без сна.

Вопросы:
Вы всегда ходите в холод 
в теплой шапке и сандалиях на босу ногу?
То что вы видели это было или потом?
Чем подобны лед, спасение и хлеб?
Чтобы стать ощутимым 
нужно выйти из общего слова?

Определения:
Расстояние – это? – Шрам.
Шаг – это? – Камень.
Камень – это? – Сердечный клапан.
Нет, я не могу больше произносить свое имя.
Да, я умею различать оттенки красного.


О БОЛИ И ВЕЧНОСТИ

Тени слов.
Ты прислушиваешься.
Что-то растекается в тебе как большая река.
Не каждый день размываются границы. 

Свет и тишина.
Тень от дерева на стене медленно дышит.
Кажется что до пробуждения
протяженность руки.
Тень расширяет движение.
Ты тонешь.
Весна непредсказуема.
Зимний траур природы порой невыносим.

Кто-нибудь кого-нибудь когда-нибудь принуждал к спасению?
Свобода по принуждению?
Боль без правил.

Сердцебиение
Глубокий вдох
Выдох
Глубокий вдох
Выдох
Нажатие пальцем на определенную точку на шее
Боль под левой лопаткой
Египетский голубь стучит по стеклу
с той стороны мира.

Однажды мы возвратимся.
Вечность упадет нам на плечи
как первый снег.


ЗА МИНУТУ ДО ОПРЕДЕЛЕНИЯ

Это было время
когда белое знамя
приобщалось огню 
Зло было неотделимо
             Страх страха
   Ночи растянутые на сухом полотне
   Дыхание хрупкого космоса
   Острое послесловие дня
Желание помнить
        Желание жить и любить –
        Облик – дар пробуждения
        Остальное лишь рассыпалось 

Когда ты ощущаем внутри
небеса благосклонны слушать и знать 
          Движения –
          от земли кратким вектором 
Скажи слово сквозь сплетенные ветви
После – слепнущий ветер


***
Послушай там где тишина начиналась
И огоньки крылатые неуловимые
Голос: "Свет"
Голос: "Тьма"
Потом голоса голоса
и крики крики
эхом раскатистым
по миру по миру
зернышки
камушки
Ты почти говоришь
След во след попадает
Глаз в глаз


О ПЕСНЯ НЕУМОЛКАЮЩАЯ

В твоих зернах 
В твоих волосах
Свет 
Одиночество слов
На языках
И не узнанных
Пока день неумелый
Бинты крутит
В ветвях
Тысячей птиц


***
Перед моим бессилием – небеса
Бьющие меня, бьющие
Зрачки мои ярким цветом голубым

Облака обритые наголо –
Новобранцы звенящего ветра
Дикие, дикие

Что ты знаешь о прочерках той тишины
Где песня та прозвучала

Здесь вечер скорбящий
Розовым зацветал 


А ТЫ

А ты
Ты не приходишь
Звезды сплетаются в жертвенность –

               Приношения ожерельем на сжигаемой плоскости

     Посмертные маски 
     из сурового камня
                                Под оголенными облаками –
                                Отверстия

               Дыры дыры

В низменной нищете
В низинах –
                           голых кустарников звон


ОСТРЫЙ ГЛАЗ

Жалость меняет цвет на границах мрака

Тени играют марш обездоленных

Птицы протянули нить между солнцем и страхом

                      В вязкости – голодные крылья
                                                              Острый глаз
                                                              Он смотрит внутрь


ЛЕС В НОГАХ ГОРОДА
 
(Посвящение)

Голова ледяная сурового города –
Уши губы глаза –
                  для скольжения
                  по острой поверхности.

Пока ты скользишь –  все лишено основания.

Силуэты скупы –
                                              походка обычная
                                              вышина
                                              ширина.
При рассмотрении ближе – 
                                               нательная форма и
                                               знаки движения из времени в место.

                                               Они закопали сердца.
                                               Прыгали на раздавленных клапанах.      
                                               Они закопали сердца.
                                               Прыгали на раздавленных клапанах.

На лицо неугодного будущего повесили плотный мешок.
Затянули на шее.
Ребра будущего обглодали голодные.
Выли –
дома на окраине вздрагивали.

Лес.
На фотографии подобен на лес в Куропатах –

                               А там ты знаешь –
                               Дорога Смерти.
                               На ней теряешь цвет времени.
                               На ней немота пробивается 
                               из трещин камней –
                               В ней все доказательства.                            

Ты видишь дорогу внутри фотографии 
за крестами большими –
по подобию Той.
Песен нет.
Птицы сжимаются до глухоты.
Ели качаются
подвешенные за верхушки


ПОД СЛОЕМ ВУЛКАНИЧЕСКОЙ ПЫЛИ

Когда-то ты захочешь переполниться синим
Будешь жать руки каждому встречному
Засыпать обнимаясь со ржавой трубой -
   избавляясь от предубеждений
   к помойкам и святости
         Будешь контролировать сны 
         Зарисовывать на штукатурке
порывы, порезы 
                     Резко, сладко

День кусает за мочки ушей
Рвет волосы на память и к утешению
Ты ему оставляешь
            по доброй воле 
            городские цветы
      прыгая в лунную одурь
Выныривая через скулы ледяного вулкана 
Покрываясь слоем вулканической пыли
           Ты – камень
Пускай оплачут твою обездоленность
Пускай наплюют
            Ты – камень
Под слоем вулканической пыли
Твои белые руки
Твое алое сердце
Твои нежные пятки
Твое тело горящее страстью вулканической памяти


ШЕПОТ И ЧЕРНОЗЕМ

В чьих руках осколки холодного космоса?
Кто несет их как сорвавшийся дар?
К чьим ногам припадут?

Здесь ты знаешь
когда ночь в цвет переходит
и руки дрожат вверх ладонями
здесь шепчутся
о пустоте

из чернеющей ракушки
из той самой где мертвые 
ждут сказать первое слово
Здесь, здесь туман говорит
над чертой чернозема 
над чертой неба небесного
Сгустки крови перелетают из горла в горло
Над крошащимся городом – хвосты дымчатых рыб 
И что-то еще морское.


***
Оставь мертвые воды
Голова уже на поверхности
Издали словно ворона – нежданная, темная
Оставь мертвые воды
Узнаешь как целует земля
Живых и спасенных
      В горсти земли – мир
      В горсти земли – земля

Кто видел как смысл входит в тело
словно мертвец в гроб?

     Роженица в зеленых водах
     Ждет впустить первый вдох в навостренное ухо

Запиши это в благословенный страх
Его крошащиеся зубы 
покусывают облака.


***
Мы выспы закінутыя ў збеглых водах
Ты думаеш я хачу гаварыць?
Твая картонная труба
схапіла выпадковую бачнасць – 
у ёй жыццё
бы танец усмешкі

  Засталося знайсці аркестр
  Засталося памножыць
  Імгненне на жаданне жыцця
         Што яшчэ памножым мы ўвосень?
         Яе коні скачуць насустрач
         Сярод непазнаных твараў
         Ты мяркуеш я хачу гаварыць?

Дзікія вожыкі вошкаюцца ў траве
Пад хуткімі аблокамі
Сярод іх недзе я
Паспрабуй мяне пазнаць
Пад хуткімі аблокамі

***
так закончится мир: может, и взрыв, но серый
может, и камень, но говорящий

ночь мертва, ноль армии вытесняет её
так закончится ноль: может, и свет, но

белая ядерная трава прорастает сквозь головы
предприятие новых растений, существований, нулей

не остынет, а рассыплется

белая травинка высотой с ударную волну

сознания, в котором это шутка
не будет. закона о шутках не будет

слёзы воды, чёрные, как последняя улица
лишь бы выжили существа, у которых не было, тварь, твоего закона
всей шутки твоей, всего твоего языка


СМЕРТЬ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

Мёртвые могут собирать воду в охапки.

Твари, прошедшие по лестнице полёта.
Другие решали, с какой ступени взлететь, а эти идут, и ступени под ними не рушатся.
Разрушатся, когда мёртвые соберут всю воду. Из корней этой воды вырастут чёрные облака.

Фрагменты чёрного меньше песчинки, но они зарождались по краям, поэтому их так много.

Полюбить прошедших по чужой лестнице? Их любят, говорит дакини, как живых, мёртвые любят живых, как мясо любит соль.
Смерть только начинается.

Дакини на краю огня смотрит на тех, чья хата с краю.
Огонь из чёрных песчинок, стёсанные кирпичи воздуха.


НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ СНЕГ

Перелом поминутности.
Нет полей, леса́
танков.

Вместо человека представляет отпечаток на воде, сделанный другим телом.
Монументальность памяти об отпечатке.

Вся эта культура — монументальность памяти об отпечатке, сделанном кем-то другим.
Золото и синева стирают память, обращая её остатки в нечеловеческий снег.
День осыпается, кирпичный дом дня, в который попала ракета.

 Мастер отпечатков хотел украсть его — кирпич за кирпичом. Построить кирпичный танк. Но, несмотря на бомбёжку, здесь слышат, как трескается в сумерках лёд безмыслия. Под ним нет воды.
Снизу нет ничего, сверху — свои, сбившие небо. И на месте него воды и волны идут.

но дети хотят
и они дети 
а я Йонатан 
они сносят мне голову побегом 
гладиолуса 
 
Й. Волах (пер. Г.-Д. Зингер)

***
Кем я бы была, если бы в окне напротив зажглись две зеленых свечи – в знак скорби или загадки. Если бы это случалось каждый вечер. Достаточно ли двух прыгающих огоньков цвета твоих глаз, чтобы стать кем-то еще, помимо референции. 
Если бы не написала этих слов, впрочем, я не написала этих слов. Если бы проезжала мимо на автомобиле, оснащенном святым мотором. Если бы не скрытое смещение, впрочем, небо почти безоблачно. Если бы не многоязычие, что такое молчание. Что это за времена. Times new roman, кажется, так. Будь там.

***
и дети, побеги
дикорастущей бегонии
ядовитого олеандра 
ветер их любит 
и звезды гладят их волосы
никто не знает, что гремучие змеи 
дремлют в их рюкзаках, а в нагрудных карманах 
тают медузы
они смеются, они 
играют в абсолютно 
любые игры, даже в такие  
они ловят меня сачком
они могут представить себе
все что угодно
они знают, что нужно поторопиться 

они проносятся
от автобусной остановки 
до лавки с мороженым, близко 

срывая предвыборные наклейки
втаптывая кандидата в ближневосточную пыль

как теперь ты свое назовешь 
ощущение пространства? свой (будущий) город? 
если умение называть действительно безгранично

«их золотые движения»
«снесенные головы»
«пропавшие в катакомбах», над которыми все
«сожжено дотла, разрушено до основания»
«далекое зарево»
«треснувшее стекло, прошедшее сквозь» 

как ощутить то
что ты называешь?

и если
любви 
неутоленней 
их бег


***
к тому же мне было не до конца понятно это противоречие. или форма уточнения. как форма жизни. или форма слова вне себя самого. я написала «но» и испытала желание оставить вопрос желания открытым

сегодня и ничего больше  

шум аэродвигателя и ничего больше

поэтажно в золу оседающее
небо на западе 

протяженное 
невозможно 

какую функцию
выполняют тяжеловозы 
впряженные в разбитую но-чь 
все разбитые но-чи мои

***
как поживает ваше стихотворение?
– спрашивает медсестра, измеряя пульс. спрашивает посетитель бара с автоматом наперевес. спрашивает подземный огненный вал, пробивающийся  из вулкана этна. спрашивает единственная несущая стена. спрашивает призрак студентки философского факультета в декорациях абсолютно безоблачного дня. спрашивают облака из абсолютного ниоткуда.

*** 
бесчисленные стада, ангелина
все нежнее взлетают   
с подола 
потопленного 
и проносятся по 
исчезающей автостраде 

особенно если желание
жгучее царство, аделаида

(синхронизируй то, что позволено в связке)

учи меня наизусть
иногда
наизворот 
переписывай
берегись и береги меня
беги и избегай 
если я ответ 
то продиктуй меня 
а потом разглядывай
особенно по слогам 
если представится случай

***
Он послушно сидит в кресле с красной обивкой, руки на коленях, глаза закрыты. По полу разбросаны наполовину и на четверть прочитанные книги – из прошлого, настоящего и будущего. Времена врезаны друг в друга непреодолимыми цитатами. Она стоит у окна, наблюдая за движущейся пеленой мороси за стеклом. Мерцающая ртуть перекатывается из комнаты в комнату. Небо светлеет, если эта улыбка касается их различий. Август, а они дети.

ОТ АВТОРА:

Я начала писать ивритский сборник рассказов «Я думаю, что я чувствую» за два месяца до войны. Его сквозной герой – сабра, живущий в Рамат-Гане и преподающий русский язык и литературу в университете Бар-Илан, сын приехавшего в 1970-х годах московского «отказника» и уроженки Польши. Эта книга задумывалась как сборник текстов о стране, которую я остро люблю, и об определенном типе человека, который любит эту страну тем же особым способом, что и я. Когда на нас обрушилась трагедия 7 Октября и последовавшая за ней война, я продолжила писать рассказы, – а они продолжили писаться о том, что происходит здесь и сейчас. Это – перевод четырех из них на русский язык, четырех, написанных после 7 Октября.

ЦЫПЛЕНОК ВОЙНЫ

Мне казалось, что Тамар знает на Каплан* всех. Каждую секунду она кому-то кивала, и каждую секунду я слышал: «Привет, Тамар!», и каждую секунду я кивал вместе с ней и улыбался в ответ тем, кто улыбался нам, – и все не мог в точности сообразить, какое чувство, в точности определить, какое ощущение все происходящее так навязчиво вызывает у меня в памяти. Люди знакомые и незнакомые проходили рядом с нами и исчезали из поля зрения через минуту-другую; улыбки были искренними, но скрывали за собой что-то вроде тайного понимания, вроде секретной боли, самоочевидной для каждого, кто участвует в происходящем; у происходящего, тем временем, не было начала и конца, – можно было прийти в любой момент и уйти в любой момент… Внезапно я увидел двух огромных рыжих близнецов, деливших между собой крошечный бутерброд с тунцом (брови насуплены, курносые носы порозовели от напряжения), – и меня осенило: шива**, шива, это была атмосфера шивы. Невольно я передернулся: метафора, захоти я ее развить, получалась дешевой и очень вульгарной. Я протиснулся вперед и схватил Тамар за руку повыше локтя. Она прокладывала себе путь в толпе, – она хотела послушать кого-то, кто собирался обратиться к нам со сцены этим вечером (а я, конечно, забыл его имя в ту самую секунду, когда Тамар объявила его еще дома, – и теперь надеялся скрыть от нее этот факт). Она обернулась ко мне, и ее лицо осветилось улыбкой, которая и теперь, и теперь каждый раз заставлял какой-то кусочек мерзкого российского льда в моей душе таять с тихим шипением.

– Хочешь остановиться попить водички, львенок? – спросила она.

У нас была с собой водичка. Еще у нас были с собой пакетики яблочного пюре. И чистое белье, которое понадобится нам, если полиция нас арестует. И заранее намоченные банданы, – чтобы прикрыть лицо, если дело дойдет до слезоточивого газа. И, кстати, баллончики со слезоточивым газом у каждого из нас в рюкзаках тоже были, – «потому что эти говнюки способны на все», – совершенно серьезно сказала Тамар.

– Послушай, – ответил я, – Биби, конечно, говно, но он все-таки не Путин…

– Все когда-нибудь происходит в первый раз, – сказала моя маленькая козочка и продолжила собираться.

Да, я хотел пить, нет, я не хотел останавливаться, потому что видел, что она полна нетерпения, – и я просто взял ее за руку и дал ей тащить себя к сцене на буксире. Что-то – кто-то? – мешал ей, кто-то желтый и огромный едва волочил ноги прямо перед ней, и как она ни старалась, ей не удавалось обойти это желтое нечто. Она попыталась зайти слева, попыталась зайти справа – и потеряла терпение: похлопав желтое нечто по мохнатому плечу, она деликатно спросила:

– Простите, вы не позволите нам, пожалуйста, пройти вперед?

Нечто обернулось, и я увидел, что вместо лица у него очень серьезная (насколько это только возможно) морда цыпленка, – с огромными бровями Брежнева и сверлящими очами Сталина. Только через несколько секунд ко мне пришло понимание, что внутри острого алого клюва у него расположена черная сетка, а за ней прячутся два блестящих моргающих глаза.

– Почему? – спросил цыпленок после того, как что-то клацнуло, и я понял, где-то в глубинах костюма у него прячется усилитель.

Мне очень редко доводилось видеть, как Тамар не находит слов.

– Почему бы и нет? – сказала она через несколько мгновений.

– Потому что мне хорошо от того, как я иду, – ответил цыпленок, и внезапно я понял, что он дико накурен.

– Оставь его, – шепнул я Тамар, – давай сдвинемся чуть-чуть вправо и пройдем там.

Но она уже вошла в боевой раж, моя маленькая козочка.

– Скажи-ка, – спросила она, склонив голову и сверкая глазами, – почему ты сюда явился в этом нелепом костюме? Ты что, не понимаешь, какое сообщение ты этим посылаешь? Тебе не приходит в голову, что такие выходки превращают нашу борьбу в дешевый балаган?

– А что, если я хотел подчеркнуть, что эти говны уже превратили мою демократию в дешевый балаган, сучка ты тупая? – вдруг рявкнул цыпленок низким, глубоким голосом, и люди начали оборачиваться к нам, а лицо Тамар побелело, и в следующую секунду она отвесила цыпленку тяжелую пощечину, – заехала ему прямо по синтетической морде. И тут я испугался, я ужасно испугался, и сделал какое-то кривое и странное движение, чтобы оказаться между Тамар и этим гребаным цыпленком, и развел локти в стороны, – задним числом я полагаю, что и сам пытался выглядеть как огромный боевой цыпленок, – и мой левый локоть прилетел как раз в точеный нос Тамар.

Я увидел капли крови, все быстрее и быстрее просачивающиеся между ее белых пальцев, превращающиеся в ручеек, – и почувствовал, что вот-вот потеряю сознание от ужаса. Тогда цыпленок сказал:

– Нам надо выбраться отсюда, дойти до Сароны*** и спокойно дунуть.

Когда мы дошли до Сароны, – я с трясущимися руками, Тамар с тампоном в носу и цыпленок, – мы просто упали на траву недалеко от проезжей части и безмолвно лежали некоторое время. Цыпленок вытащил ладони из огромных, отделанных нейлоновыми перьями рукавиц и снял цыплячью голову с выпученными глазами и войлочным гребешком, – и обнаружилось, что ему как минимум лет шестьдесят пять. Трава у него была отличная, – я немедленно перестал чувствовать ноги, и чувствовать, что все катится в ад, тоже перестал, – я откинулся на колючую позднесентябрьскую траву, закрыл глаза и принялся молиться, молиться от самого живота, чтобы через неделю, и через две, и через три у меня нашлось мужество шагать по Каплану, не ощущая, что мы шагаем в направлении поля боя. Я прошептал «Аминь!» и услышал, как моя маленькая козочка спрашивает цыпленка расслабленным, звучащим немного в нос, голосом:

– Откуда у тебя вообще этот костюм? Что-то с чем-то…

– С работы, – придушенно ответил цыпленок и выдохнул маленькое облачко дыма.

– Ты актер? – спросила Тамар и уложила голову мне на бедро.

– Играю в «Гешере»**** тридцать два года, – сказал цыпленок.

– Фигассе, – сказали мы.

– И что, ты играешь цыпленка? – спросила Тамар. – Всегда цыпленка?

– Да, – мягко сказал я. – Цыпленок Лир. Две сестры и цыпленок. Кто боится цыпленка? В ожидании цыпленка. Смерть цыпленка…

– Не поняла, – Тамар уставилась на меня, и я снова подумал, что трава это действительно, действительно хороша.

– Не-а, – сказал цыпленок, когда перестал кудахтать, – Это не из «Гешера». Я тут волонтерю в одной штуке от Министерства информации, это фигня, в общем-то, но мне это типа важно.

– Фигассе, расскажи, – попросил я.

– Короче, – он снова наполнил легкие дымом, длинно выдохнул и медленно заговорил, – есть такой прикол, что перед войной или вроде того, когда мы заранее про что-то знаем, надо подготовить гражданских ко всякому, да? Надо информировать, объяснять, такое. Особенно детям, потому что это самое важное, да? Потому что у взрослых есть опыт и понимание и психологические защиты всякие, а дети – они без ничего, прям без ничего, они вообще в этих ситуациях беззащитные, и это ужас. Ну так есть такие пары актеров, которые подготовленные приходят в детские садики перед войной или чем-то таким, один в костюме, а второй в военной форме или типа того, и…

– Это всегда цыпленок? – внезапно перебила его Тамар.

– Не, не, – ответил цыпленок, – есть собаки, я знаю одну сову, и есть динозавр, и мышь, всякие есть, они всякое купили. Костюмы, кстати, классные, я только каждый раз молюсь: «Лишь бы война не летом! Лишь бы война не летом!..»

Тамар от смеха свернулась калачиком, но нашла в себе силы помахать цыпленку рукой: мол, продолжай, продолжай!..

– Ну вот, мы приходим в садик, и у нас есть сценарий, но вообще-то мы свободны…

Тамар вдруг выпрямилась, – лицо красное, нос распухший, – и велела цыпленку:

– Покажи нам.

– Правда? – переспросил цыпленок и посмотрел на меня.

– Ага, – сказал я.

Цыпленок еще раз затянулся как следует, надел желтую голову, поправил гребешок и сунул руки с нежными длинными пальцами в птичьи варежки. Он встал с явным усилием и секунду-две покачивался из стороны в сторону. А затем очень, очень цыплячьим голосом обратился к нам и ласково сказал:

– Здравствуйте, мои маленькие друзья!

– Здравствуй, большой цыпленок! – хором сказали мы.

И он спросил, как наши дела, а мы не знали, что ответить, а он сказал, что это совершенно окей. А потом он сказал что, может быть, в последнее время мы часто слышим слово «война», потому что это штука, которая иногда происходит в разных странах, и в Израиле тоже, и спросил нас, знаем ли мы, что такое «война». Мы ответили, как могли, – не очень хорошо, – но он сказал, что мы молодцы и что мы ужасно умные дети и что все совершенно окей. И он начал потихоньку рассказывать нам, что мы делаем во время войны: как мы заранее относим в защищенную комнату свои самые любимые игрушки, и как потом во время обстрелов мы играем в защищенной комнате в свои самые любимые игры, и как надевать противогаз и проверять все резиночки, и как еще перед войной можно нарисовать на нем цветы и бабочек несмываемым маркером, и тут мы начали плакать, а цыпленок сказал, что мы почти закончили, и что ему осталось только рассказать нам, как прощаться с солдаткой или солдатом, которые уходят на войну, и помочь нам нарисовать для них открытку. Он рассказал нам, что тому или той, кто уходит на войну, можно сказать «Знай, что тебя ждут дома», или «Возвращайся поскорей», или «Пусть будет полегче», но можно и просто сказать то, что ты чувствуешь, – или даже ничего не говорить, обнять и помолчать, и это совершенно окей. Цыпленок извинился, что у него нет с собой бумаги и фломастеров, чтобы мы могли сделать прощальные открытки для солдата или солдатки, а мы сидели и плакали, – сидели мы там и плакали, когда вспоминали о Сионе.
=====

* На улице Каплан, одной из центральных улиц Тель-Авива, в течение тридцати с лишним недель (вплоть до самого начала войны) шли многотысячные демонстрации, – их устраивали те, кто был недоволен антидемократической политикой нынешнего израильского коалиционного правительства.

** Шива («семь») – это семидневный ритуал, в ходе которого в течение семи дней семья покойного, среди прочего, принимает в своем доме посетителей, желающих выразить ей поддержку и соболезнования.

***Сарона – зона отдыха и развлечений в Тель-Авиве, рядом с улицей Каплан.

****«Гешер» – один из главных театров Израиля.

КОГДА ПРИДЕТ, ТОГДА ПРИДЕТ

– Ты точь-в-точь она, – сказал он и начал пыхтеть в телефон, как старый тюлень, у которого болит живот. – Они не дает мне смотреть новости, а ты вообще не звонишь, а теперь я звоню, а ты не хочешь об этом говорить.

Я почувствовал себя загнанным в угол.

– Не то чтобы не хочу, – сказал я, – я просто не знаю, как, и мне очень больно представлять себе то, о чем говоришь ты.

– Но мне надо знать! – настаивал он. – А если я спрошу в школе, они отправят меня к Цвики. Они сейчас всех отправляют к Цвики. Дана спросила, плачут ли по ночам люди, которые выбирают, кого освобождать, и они отправили ее к Цвики. Я не хочу к Цвики. Я хочу знать, что делать.

Я представил себя на месте Цвики и возблагодарил Господа, что это место – не мое.

– Что самое сладкое ты сейчас можешь украсть с кухни? – спросил я.

– Я знаю, где она держит крембо*, – немедленно отреагировал мой племянник.

– Иди укради крембо, но не ешь, – сказал я, – а я спущусь в супер за пять минут и тоже куплю крембо и заодно подумаю. Сожрем их вместе и поговорим, я перезвоню, как только войду в дом.

– Ладно, – сказал он и отключился, а я сунул ноги в кроксы и спустился в «Ред маркет» (который после ремонта почему-то стал «Пинк маркетом»; почему?) Я прошел прямо к кассе и взял крембо с нижней полки, предназначенной для дешевых радостей; я не пробовал его примерно с Даничкиного возраста, и пока дожидался окончания затянувшейся беседы между кассиром и тяжеловесным мужчиной с тремя большими бутылками колы и четырьмя упаковками фруктового льда на палочках, приподнял тонкую фольгу, чуть приставшую к тонкому же слою посредственного шоколада, и принюхался. Запах был синтетическим и очень детским, и мои ожидания не оправдались: нет, я не вернулся в школьный двор, в последние потные моменты переменки и так далее, и так далее. Я лишь почувствовал легкую тошноту, а тяжеловесный мужчина продолжал говорить с кассиром, и тон их беседы не позволял мне сказать: «Простите, у меня только крембо, меня ждет ребенок». Я решил сосчитать до ста и уже тогда протиснуться вперед, и когда добрался до семи, мне стало ясно, что кассир говорит:

– …не слушает новости, – ни радио, ни телевизора, ничего. Клянусь, интернет в телефоне отключил, можно только позвонить и все. Почему? Потому что в самый первый день, в ту субботу он сестре сказал: «Ты меня послушай, они из нашего кошмара сделают одновременно цирк и фильм ужасов. Я остаюсь тут на юге и жду ее, и в ту секунду, когда моя дочь войдет в дом, я буду знать, что мой кошмар позади. До тех пор – ничего я слышать не хочу, и если кто из вас заговорит со мной про новости, даже одно слово скажет, даже если вы думаете, что это что-то хорошее, – это будет последний раз, когда вы со мной разговариваете. Я тут сижу и жду мою дочь. Когда придет, тогда придет».

– Какой ужас это все, – сказал тяжеловес, – какой ужас, не про нас будь сказано… Но что я тебе скажу, – я думаю, он молодец, этот мужик, потому что они с нами что делают? Нервы нам наматывают на колючую проволоку, до пола нас унижают, вот что они с нами делают…

Тогда я сказал:

– Простите, у меня только крембо, мой ребенок ждет меня в машине.

Я вернулся домой, рухнул на диван и позвонил Даничке по ватсапу. Он не отвечал почти минуту, и я уже подумал было, что Ривка вернулась домой и застукала его возящимся с телефоном вместо того, чтобы заниматься чем-нибудь из ее «полезного» списка. Но в конце концов он ответил и сообщил мне, что какал.

– Давай, – сказал я, – повтори еще раз.

– Что. Я. Должен. Делать. Если. Меня. Похитит. Хамас? – спросил Даничка, и я вдруг понял, что мы оба совершенно забыли про наши крембо.

– Так, – сказал я, – слушай меня внимательно. – Первое. Будь с ними очень приветливым. На все говори «да», улыбайся, соглашайся, подчиняйся. Делай все, что тебе скажут. Это прежде всего. Второе. Не задавай вопросов. Ни единого маленького вопросика, Данечка. Ты задаешь сто миллионов вопросов по каждому поводу, и я в восторге от того, что твой мозг хочет все знать. Но не там и не тогда. Без вопросов. Ты понимаешь?

– Я понимаю, – ответил мой девятилетний племянник, – я записываю.

– Очень хорошо, – я попытался не задохнуться. – Третье. Если тебя там продержат какое-то время прежде, чем освободить, тебе надо будет делать что-то, чтобы не сойти с ума. Делай три вещи. «А». Все время смотри по сторонам и думай, как ты можешь немножко помочь другим без опасности для себя. Ты слышишь? Без опасности для себя! Сказать кому-нибудь доброе слово. Помочь одеться. Обнять. Такое. Это «А». Теперь «Бэ». Пой в голове все хорошие песни, которые ты знаешь. Один день – одна песня. И «Вэ»: каждый день думай об одном человеке, который тебя любит. Очень-очень крепко думай.

– Даже о ней? – спросил он и хихикнул.

– Да, – сказал я, – даже о ней, – и был уверен, что он слышит слезы в моем голосе, но мне было все равно.

Мы помолчали.

– Что ты будешь делать, если меня похитит Хамас? – спросил он.

– Я тебе одно обещаю, – сказал я, – новости я слушать не буду. Ни радио, ни телевизор, ничего. И по телефону можно будет только позвонить, никакого интернета. Я буду все время оставаться дома и ждать звонка от Ривки. И когда ты войдешь домой – я буду знать, что кошмар закончился. Я буду сидеть дома и ждать тебя. Когда придешь, тогда придешь.

Даничка глубоко вздохнул.

– Ладно, – сказал он.

– Ладно, – сказал я.

– Пока, – сказал он и отключился.

– Пока, – сказал я в пустой телефон.

Передвинувшись в левый угол дивана, чтобы оказаться прямо напротив телевизора, я посмотрел вниз. Здесь, на ковре, я поставлю ведро из ванной, которое будет служить мне ночным горшком. А здесь, под подлокотником, я поставлю сто бутылок с водой. Пульт я приклею к ладони промышленным скотчем. И буду смотреть новости. Я буду смотреть новости без перерывов и есть крембо, крембо, крембо.

==

* Дешевая израильская сладость.

ТЫ ТОЛЬКО ПОСМОТРИ НА НЕГО

Я люблю Илана. О, как я люблю Илана. В моей крошечной вселенной Илан – это нечто вроде кометы, которую ждут с восхищенным ужасом и появление которой помнят и исследуют в мельчайших деталях, надеясь открыть для себя тайные знаки, влияющие на ход жизни. Но и в большой вселенной, во вселенной человечества как такового, мягкий, постоянный свет Илана производит настолько уникальное впечатление на каждого, кто встречает Илана, что я лично свидетель того, как младенцы переставали рыдать и вперивали взгляд в Илана, давясь слюной и протягивая к нему ручки. А Илан, конечно, приседал перед ними и протягивал им свой божественный палец, и они касались его кончика кончиками собственных пальчиков в этом самом китчевом, кэмповом жесте, – поверьте мне, именно так все и происходило. О, как мы любим Илана. Как мы любим Илана. О, Тамар, мой маленький жеребенок, сияющий сгусток любви и энергии, как же мы любим твоего Илана, ты и я. Я узнаю в твоем взгляде, обращенном к нему, ту же бесценную смесь, которую ты однажды излучала в мою сторону, – смесь восхищения и придирчивости, – восхищения и жадности, – жадности, свойственной зоркой любви, жаждущей для любимого славы и почета, почета и восхваления, – и готовой раствориться самой, лишь бы помочь любимому этого достичь. О, мой маленький жеребенок, моя бывшая и вечная жена, я был безнадежен, но Илан, – Илан, возможно, и есть та самая точка опоры, которая позволит тебе перевернуть землю. А в процессе ты можешь, конечно, встать на мое сердце.

Девятого октября мы с Тамар не без труда втиснулись в широкое кожаное кресло в салоне их квартиры, полной света и мелких предметов такой-то ценности, и включили Илана на громкую связь. Он был очень нежен с нами, наш Илан, он берег нас, он, безусловно, старался заботиться о нашем душевном состоянии, и это бесило моего маленького жеребенка, но трогало меня.

– Хватит, котик, ты пошутил достаточно раз, – перебила его Тамар в какой-то момент, – мы поняли, поняли, – мы вообще не будем за тебя волноваться.

Я услышал его высокий смех, звук которого всегда удивлял меня. И я услышал низкий рев машин, машин войны и смерти, окружавших его, – и передернулся. Ему было сорок шесть лет, нашему Илану, и он не должен был призываться, – но он, разумеется, пошел добровольцем. Его военная профессия официально называлась «освобождение и спасение». Говоря же практически, Илан был труповозом, – собирал трупы на поле боя. Они были очень рады его призвать. Видимо, ожидалась высокая потребность в специалистах его профиля.

– Скажи мне, наконец, что-нибудь человеческое, – взмолилась Тамар.

– Медвежоночек, все будет в порядке, – мягко сказал Илан.

– Ты там, да? – печально спросила она, заранее зная ответ.

– Я в порядке, медвежоночек, – его слова потонули в каком-то почти невыносимом металлическом скрежете. – Я должен идти.

– Я тут, – сказала она. – Ты знаешь, что я тут.

Она швырнула телефон на ковер, – на единственное пятно живого цвета в черно-коричнево-белом салоне, – и свернулась на мне калачиком. Я повесил очки на ее розовое ухо, и их толстые стекла дерзко наполнили салон цветными пятнами, – день еще не кончился, – третий день бог знает, чего, – того, что с нами происходило.

– Хочешь анекдот? – спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

– Чем эта ночь отличается от всех других ночей*? – спросил я.

– Ну? – рявкнула она.

– Ой, не начинай, – сказал я.

О на довольно ощутимо стукнула меня кулаком в грудь, и мое сердце пропустило удар ровно в тот момент, когда сдавливающий вены звук сирены воздушной тревоги начал подниматься и опускаться волнами. Серые глаза Тамар стали очень темными и очень узкими.

Мы сумели, хоть и не без труда, выбраться из кресла, она поймала мою руку, и так, словно малое дитя, я пришел в их аккуратный мамад**, в мамад, заполненный бутылками с разнообразными безалкогольными напитками, с водой и вином и виски, со средствами первой помощи и коробками настолок для двоих, – в мамад с двумя раскладными кроватями, сложенными, но заранее застеленными бежевым постельным бельем, в мамад с двумя маленькими кожаными креслицами и с небольшим книжным шкафом, хранящим тома бессмертной классики, на которую всегда можно положиться. Мы уселись в креслица. Я не мог отвести взгляд от небольших картин маслом на стене передо мной. На мой взгляд, они были отличными.

– Илан покупает их специально для мамада, – сказала Тамар, и внезапно я услышал в ее голосе некоторую неловкость.

– Разумеется, – сказал я. – Разумеется.

– Ладно, еще три минуты сидеть – и можно выходить, – сказал мой маленький жеребенок, – и я тебе заранее говорю: ты остаешься у нас. У тебя ни мамада, ничего, ты домой не едешь.

Мы вышли из мамада, я поцеловал ее триста раз, вызвал такси и поехал домой.

Мой водитель плакал. Я узнал, что его сына зовут Даниэль и что он самый красивый парень в мире и звезда тик-тока с двумz тысячами подписчиков со всего света, потому что он там готовит израильскую еду, а теперь он был одним из первых солдат, которые вошли в киббуц Беэри***, и у него по телефону мертвый голос, такой мертвый голос…

– Посмотри, – сказал водитель, шмыгнув носом, и повернулся ко мне, держа телефон обеими руками, – посмотри на него в тик-токе, на мою звезду, ты только посмотри….

В ту же секунду воздух взорвался автомобильными гудками, и мы въехали в кого-то, прямо здорово въехали, и я помню, что по какой-то причине сперва именно мое заднее стекло, как ни странно, начало очень, очень медленно взрываться и превращаться в немыслимо прекрасный паззл из странных крошечных осколков, а потом они полетели, полетели в меня. Потом я стоял на тротуаре, и сирены слепили меня, и я видел кровь на своих руках, и внезапно мне было очень важно понять, считается ли эта кровь кровью войны. Вокруг носились люди, несколько Иланов приближались ко мне, и я спросил, что с моим водителем, и мне сказали вообще не волноваться за него. Один Илан поймал мою руку, и так, как малое дитя, я отправился на ватных ногах в сторону тех, кто готов всегда и ко всему.

====

* Фраза, произносимая во время Песаха, чтобы рассказать историю исхода из рабства.

** Защищенная комната, которая есть во многих израильских квартирах (особенно новых) на случай бомбардировок.

*** «Трагедия в киббуце Беэри»: 7 октября 2023 года во время нападения ХАМАС на Израиль боевики ХАМАС проникли в Беэри и взяли в заложники до сих пор не установленное точно количество израильтян. Было зверски убито более 130 жителей киббуца.

ТЕПЕРЬ ВИДЕЛ

Посв. Борису Лейбову

Когда полиция со мной разоборалась, я вдруг понял, что мой мозг тонет в адреналине. Я стоял посреди гостиной и неспособен был даже опуститься на диван, – мое сердце колотилось, руки искали себе занятия, ноги стремились шагать вперед. Я попытался припомнить какой-нибудь литературный источник, который бы так или иначе описывал подобную ситуацию, – гиперактивность как реакция на травму, ощущение суперсилы как ответ на бессилие, – все впустую. Я чувствовал, что вот-вот заору, заору просто потому, что меня переполняет энергия, требующая немедленного, радикального выплеска. И тогда я позвонил Йонатану.

Я знал Йонатана с третьего класса. Я помню день, когда он сел верхом на последнюю парту в моем ряду и мычал в течение четырех часов. Наша учительница тогда сказала нам: «Ну, так ему нужно. Дадим ему делать то, что он делает». Он мычал, мы учились. Мы все пережили этот день. И учительница тоже. И Йонатан. А на следующее утро я порезал себе палец железной линейкой. Не знаю, как у меня это получилось, но рана была огромная, – длинная и глубокая. Я сделал это на перемене, и поначалу этого никто не видел. Я помчался в туалет и дал крови свободно стекать в унитаз. В какой-то момент мне показалось, что в глубине раны я вижу кость, и я почувствовал, что теряю сознание. С трудом мне удалось криво опуститься на унитаз, закрыть глаза и дождаться момента, когда моя голова снова начнет принадлежать мне. А когда я поднял веки, выяснилось, что я забыл закрыть за собой дверь. Йонатан молча смотрел на мой палец. Не знаю, почему, но я протянул ему окровавленную руку, и тяжелые капли цвета сладкого субботнего вина стали тяжело падать на пол. Йонатан схватил меня за руку, уставился на нее и разглядывал мой палец почти минуту.

– Кость видна, – сказал он уверенно. – Вещь.

Мы не стали друзьями, мы с тех пор даже толком не говорили. Но когда мне случалось найти в рюкзаке сырое коровье ухо или восьмистраничный зин размером с мою ладонь, где на полуслепых серых фотографиях кто-то пытался съесть живую летучую мышь, я знал, откуда что взялось. И поэтому той ночью в конце октября, той ночью, когда я задыхался от слез и адреналина после разговора со слишком бережной полицейской, я понял, что могу позвонить Йонатану.

До этого мы последний раз говорили в феврале. Он позвонил рассказать, что его двенадцатилетний сын откусил ухо однокласснику за то, что тот сказал что-то про «марокканские сиськи» его сестры Шулы.

– Ухо?! – я действительно поразился.

– Он утверждает, что собирался откусить только кусочек, – сказал Йонатан, по обыкновению что-то жуя, – но получилось откусить все ухо, потому что оно было маленькое.

– Логично, – сказал я.

– А главное, – сказал Йонатан, – слушай, ей тринадцать лет, а сиськи уже на глаза давят. Но! Это что, потому что она марокканка? Нет, это потому, что она жрет, как слон. Так что мальчик был прав на все сто.

В этот раз Йонатан едва поздоровался со мной.

– Ну? – он что-то отхлебнул.

– Где ты сейчас технически находишься? – спросил я.

– В Хайфе, – сказал он. – А ты, конечно, в своем сраном Рамат-Гане.

– В этом весь прикол, – сказал я. – У нас тут была сирена, я себе продолжил сидеть в кресле, потому что у меня уже сил нет, и вдруг я еле слышу, но слышу, что кто-то мне дверь выламывает и орет: «Помогите! Нужна помощь!» или что-то такое. Я подпрыгнул и открыл, и это был сосед из пятнадцатой квартиры на моем этаже. Короче, его жена была вообще в полном порядке все это время, и вдруг в этот раз сирена, и она начинает вопить: «Я больше не могу! Я больше не могу!..», бежит в мамад, запирает дверь и вешается. Мы пытались выломать дверь в мамад, но это дверь в мамад. Все.

– Прикол, – сказал Йонатан через несколько секунд.

– Реально, – сказал я, вытирая глаза краем совершенно мокрой футболки.

– Труп видел? – спросил он.

– Нет, – сказал я.

– Вообще-то чудо, что ты меня застал, – сказал Йонатан. – Я на три дня из Газы пришел, я ж в милуим*. Я такие штуки видел – ваще, но рассказать не могу, подписка. Прости, друг.

– Это норм, – сказал я. – Как Арик и Шула?

– Брось, – сказал он. – Ты не за этим звонил.

Моего дилера или дилершу зовут Коко Бэби, – так, по крайней мере, записано у меня в телеграме. Я написал Коко Бэби и попросил десять грамм медицинской травы. Когда я пошел вниз ее забирать, «скорая» как вывозила из здания носилки с трупом. За ними тащился сосед, – лицо перевернуто, ноги как чужие, руки бесполезные. Опять начала вопить сирена, санитары, поколебавшись, решили вернуться в здание вместе с трупом, и я еле услышал, но услышал, как сосед все шепчет и шепчет: «Я больше не могу! Я больше не могу!…»

====

* Милуим – армейские сборы.

***
от себя отбросив – чрез не могу – 
атрибуты стиля – косу и плащ,
смерть бежит и думает на бегу
как несмертный воздух вокруг звенящ,
"продержусь ли, – думает, – до зари?
там и жизнь-бродяжку перемертву..."
но под крик водящего "отомри!"
упадает заживо в сон-траву.

***
"вы позвонили на единый номер экстренных служб"
(автоответчик)

1.
что-то простое,
как дырка в луне.
и простыми словами.

хлеб и вода,
мы с вами,
горы и снег.

мы
то плачем,
а то течём,
каждой беде
выбирая путь,
шёпотом говоря,
почём
снег растопить,
горы свернуть.

нас нанимают
уже давно.

в дачном посёлке
на каждом столбе
есть объявленье,
когда темно:

к лесу лицом,
спиной к тебе.

2.
тонкий и страшный
голос поет:

круговое движение,
третий сход,
держитесь
правильной стороны.

мы родились
посреди страны,
мы вырастали
наоборот.

длинные трубки
наших костей
постепенно съёживались
до нуля.

дорогая,
я уменьшил детей
и призвал им
горного короля.

горный король
о семи хвостах,
зубы и шкурка
мерцают в ночи.

вой не вой,
кричи не кричи,
будет так

3.
плачем, когда туда несём,
ещё не уверенные ни в чём,

а обратно – другие идут, поют,
потому что брат их уже в раю,

а нас уже нет,
ни с ним, во мгле,
ни среди поедающего огня,

лишь отпечатки лиц на сырой земле,
тени рук, что удерживали меня.

был бы хоть кто-нибудь –
подсказал
на ухо,
знаком на бересте,
что такое
"на родине и нигде",
что такое
"на родине и нигде".

странно так
навигатор сбоил,
хлюпал,
свистел
звуковой сигнал.

брат их
звал его 
«азраил».

от него
накануне
я и узнал.


[бялик]

каждый – край надорвал приготовленной с ночи одежды
и в – подошвами вверх – свою обувь уставился каждый

каждый встал на молчание и поклонился на шёпот
и пустил по реке своей пепел рыданья и крика

каждый спел на прощание строку-другую hа-тиквы
переставив местами вторую и пятую буквы

их никто не учил они знали с рожденья как надо
каждый служкою был или первосвященника рода

с той поры раз в году в это место приходят за светом
а другие его бы запачкали птичьим помётом

а другие его бы отметили вечным проклятьем
так вернитесь о верные к прерванным вами занятьям

занимайтесь едой
ремеслом занимайтесь и платьем

притворимся что нас удалось наконец-то забыть нам

(10.10.2023)


***
летят за вандалами
цветы запоздалые

летят за садистами
птенцы голосистые

летят за поклонниками мудака
ночные туманы
и утренние облака

на честном слове
на одиноком крыле
летят за ними
лес и река и поле

и люди – как раньше звали их –
доброй воли
остаются голые
на голой земле

надо теперь пережить
пару зимних ядерных лет
нескольким уцелеть
жизнь начинать сначала

напомни джон
какая песня звучала
за пять минут до того
как тебе приспичило в туалет

как всё содрогнулось
как сами собой дрова
воспламенились
как воздух вытек в воронку

мы ещё пели её ребенку

музыку помню

не помню только слова


[заповедь]

возьми себе
эту странную
высокую ноту
и держи ее
сколько хватит сил

а подгоревший свет
смерть первого урожая
опавшую плоть листвы
в северных землях
и кучерявые песни
по сторонам твоей головы
оставь господу

***
1.
в начале времён:

призвал адама господь
чтобы он дал имена
всем созданьям его

в конце времён:

"цахал назвал имена
ещё четверых..."

2.
время уходит –
повторяешь ты
время уходит

не печалься зря

время уже ушло

можешь тратить своё безвременье
как угодно

***
мы фрики мы мемы мы клики
а массы всё рвотней и рвотней
наш ирод такой невеликий
великий урод в подворотне
вы нас никогда не простите
рыдает плакучая ива
вороны кричат на иврите
что холодно им и тоскливо
вороны черны как воронки
им тоже воронам не спится
блестят золотые коронки
и велосипедные спицы
горят в украине глаголы
и души шуршат без обличий
и ангелы точно монголы
со свистом уносят добычу


***
мой грустный товарищ едрить твою мать
по вере по дури по пьянке
мы едем насиловать и убивать
прощание слышишь славянки
прощай же славянка еврейка не трусь
любимая грусть караима
мы едем туда где как древняя русь
не вмерла ещё украина
а море шумит а меня уже нет
волна словно рваное знамя
у кромки воды растворяется след
на чёрствой подкорке сознанья
кокошники чучела перья жар-птиц
московская пыль верстовая
культура подмены булыжники лиц
разбитая в кровь мостовая

***
как под водою в плену катаракты
волосы водоросли нитевые
если подонок ты если дурак ты
там под завалами люди живые
время раздавлено месиво крошево
хоть бы на память чего-нибудь твёрдого
трусость и жадность мы стоили дёшево
это случилось не двадцать четвёртого
кружится около ходит кругами
машет отчаянно с берега мёртвого
здравствуй несбывшаяся дорогая
это случилось не двадцать четвёртого
не пожалей нас спаситель пожалуйста
и не обрящем мы и не отыщем
а украина взойдёт над пожарищем
водохранилищем над пепелищем

***
теребя заусенцы сдирая облатки
зажимая глаза растирая виски
выходи из себя и беги без оглядки
от воздушной тревоги от смертной тоски
эта жизнь не твоя эта бездна отверста
этих мёртвых детей всё трудней сосчитать
и опять до утра не найти себе места
и вернувшись в себя никого не застать

***
папа вий а мама мия 
речь моя шизофрения
чешет лампу аладдин 
а в офлайне я один
мой маршрут в тумане гаснет 
чешет лампу аладдин
всё бездарней всё напрасней 
а в офлайне я один
мы любимые родные 
я один и не с тобой
с площади на выходные 
разлетелись всей толпой
с площади на выходные 
мы доверились судьбе
мы любимые родные 
я один и не в себе
уезжаем убываем 
убиваем убиваем
реки кровью наполняем 
уезжаем убываем
убиваем убиваем 
убиваем убива
и слова слова слова
воды сточные просили 
бляха-лошадь конь наш блед
дети страшные россии
выродки из тучных лет
мы убийцам пели песни
продавались всей страной
наши диланы и пресли
потрясали стариной

оккупанты интервенты 
релоканты нас там нет
иностранные агенты
заплатите за банкет
выбегает тут охотник
прилетает беспилотник
над просторами парит
где саврасов говорит
крысу семеро держите 
моль погрязла во грехе
где офелия скажите 
где любимая скажите
утонула кхе кхе кхе 
мы себя сумели высечь 
между струек и шутих 
мы убили сорок тысяч 
братьев авелей своих
мой фейсбук кишит друзьями
как прекрасен наш уют
в оркестровой братской яме
снова вагнера дают


***
храму не имут где срам на крови
это всё наше в обугленных школах
в песнях цыганских средь улиц весёлых
в отроке ведавшем цену любви
волосы ставшие мертвой травой
рваные руны наколки нашивки
метр за метром строфа за строфой
русский великий могучий фашистский
месторождение смерти трофей
суржик небесный одесса каннабис
ямб и хорей птеродактиль анапест
и амфибрахий свистят из трахей

***
забежал в подъезд 
и начал стучать 
в первую же дверь
откройте 
откройте скорей
выпустите меня 
выпустите меня 
из одиночества

***
а вот тебе ещё о детстве
отец родившийся в одессе
и дед расстрелянный в одессе
чугунный рейдовый маяк
опять удары по одессе
россия гадина моя

войны курортные расценки
пропавший без вести старик
мне остаётся носом к стенке
глотая сопли слёзы крик
лежать как море в мелкой ряби
и слушать как внутри меня
живут глухонемые рыбы
слепые сполохи огня

***
небо чёрное хрипит как пластинка
отвернуться не дают вот потеха
слишком быстро докурил не простился
слишком долго уезжал не уехал
разрешите не дышать задушите
отвернуться не дают до финала
смыслы вырваны разорваны нити
только ангелы скулят у завала
я понять хочу бельмес ни бельмеса
только подлое дрожит в круговерти
тело без определённого места
смерти

***
горе на мониторе
на мониторе горе
гений в семье уродов
выставка корнеплодов
сталин ветхозаветный
чучело иисуса
ночью удар ракетный
утром следы укуса
сколько ответь мне сколько
переживать подонка
взорванных слов осколки
на языке ребёнка
ночью стенать над телом
утром чесать в затылке
сколько погибло в целом
можно узнать по ссылке
рваная рана кровли
сетка морщин и трещин
переливание крови
перелилась и хлещет

***
в скайпе в зуме я встречусь с тобой
на том свете мы встретимся в стриме
как живу да никак дорогой
просто жду когда кончится время
когда время закончится жду
и смотрю на закат сквозь ладони
не в аду мне гореть а в саду
в деревянном родительском доме
исполать тебе друг исполать
на пороге фуршетного рая
убивать день и ночь убивать
продолжается жизнь
повторяя

***
не зовёт и не дышит судьба
почва выбита роща раздета
всех не жалко не жалко себя
только больно что ночь без рассвета
до войны научился внимать
как под вопли массовки и скрежет
правду-матку и родину-мать
уголовная шушера режет
перешиблена обухом плеть
инвалиды плетутся к можаю
тех кого не пристало жалеть
бабы завтра ещё нарожают
легион неизвестных солдат
крестный ход гопоты православной
без войны я во всём виноват
а теперь бормочу и подавно
театральным надрывом беся
на экране резвится весталка
всех не жалко не жалко себя
всех не жалко

ШАКШУКА ШУКШИНА

Поваренная книга времён великой войны. Московская поваренная книга времён великой войны. Вот сразу вопрос: указывать, что помидоры «Красная цена», или просто — недорогие консервированные помидоры? Не маринованные. В сезон, естественно, свежие, произвольной конфигурации, но предпочтительно мягкие на грани разрыва.

Сныть, да, маринуем в первые погожие весенние дни. До окончания первой декады мая, но в рамках разумного можно и потом. Маринованную — мелко крошим и добавляем к томатам. Всё это в любого типа глубокой сковороде или скороварке. Начинаем нагревать.

Ну и дальше уж как пойдёт, опционально: приправа на основе чабреца (так называемый затар, но сгодится любой аналог), несколько ложек оливкового масла (подойдут прочие виды съедобных растительных масел, наподобие льняного или рыжикового), скромное количество свежего лука и/или чеснока, скорее кориандр, чем базилик, смелые авторские комбинации перцев.

Если помидоры могут быть буквально «суг зайн», то «бейцим» должны быть неподдельно, божественно хороши. Вот какие самые хорошие, те и кладите, аккуратно раскалывая, — в грозящую закипеть массу из использованных вами ингредиентов. Повторю, сныть следовало накрошить настолько мелко, насколько возможно.

Себе я обычно готовлю без масла (но с маслом вкуснее, тому есть живые свидетельства). Пару раз добавлял хвойное, было смешно. Солю только «бейцим». На самом деле разбиваю их абы как, иногда желток остаётся нетронутым, иногда — расползается, можно, видимо, стараться их сохранить, но никто не воспрещает лёгкое — в два-три движения скальпеля — взбалтывание. Взбалтывание уровня 0,02% — вы ведь читаете новости? Знаете, что такое процент?

Термически обрабатывать недолго, огонь можно радикально уменьшить, можно вовсе остановить. Да, я тоже узнаю новости, и выражение «остановить огонь» мне знакомо со времён Абадана и Хорремшехра. Оливки можно добавить, но слишком большое количество ингредиентов рискует превратить ваше отчасти патриотическое блюдо в «ирландское рагу» из бессмертного сочинения Джерома Клапки Джерома. Слишком большое количество ингредиентов — перегружает еду смыслами, которых и без того в ней вагон и маленькая тележка.

— Яишенку с помидоркой будешь? Будешь яишенку с помидоркой?

— А на обед у нас «биточки по-мариупольски», ну, на второе?

АВТОБУС ИЗ ЕРЕВАНА В ТБИЛИСИ

Много ли остановок? Разрешают ли курить? На остановках? Сигареты купил, а потом зашëл в магазин Zara и купил новые брюки. И новую рубаху. Джинсы, которые испачкал ещё в Москве, выбросил. Звартноц такого отвратительного грязнулю больше не увидит. Никогда не увидит.

Увидит убийцу. Истинного киллера, вернувшегося после первого своего — заказа? Совершенно верно, заказа.

Похож на третьего. На третьего брата. Должен двойное. Совершить двойное.

Lizzie do you understand, как выражались в лучшие времена. Но это смотря для кого — лучшие. Давно мечтал увидеть Стамбул. Курить в Стамбуле злые табаки. А вышло иначе.

Пачка «Ахтамара» приятно грела карман. Включил группу «Кино», сделал погромче. Вот и хостел в пригороде, одну ночь придëтся провести здесь. Так надо, так правильнее всего.

Наступило утро. Зачем тянуть — вот уже и в автобусе, подозрительно жëлто-фиалкового цвета. Прощай, Армения! Прощай, Ереван! Скоро, как бы то ни было, граница. Ещё в двадцатых годах прочерченная. Граница как граница, много таких. Самое время отлить. Нужно перед пересечением границы отлить. И одну сигарету всë же выкурить.

Грузин проверяет паспорт, нормальный такой русский паспорт. С фотографией, датой рождения, датой выдачи, местом выдачи, — но что важнее всего, с указанием имени и фамилии. Отличные имя и фамилия, между прочим, даже настоящие.

Едем убивать, значит. Совершить убийство, двойное. Два слова — этими словами зовут того, кто едет. В штанах вдруг что-то зашевелилось. Виновата пассажирка, молоденькая совсем девчушка. Жаль, что много других пассажиров, очень жаль.

Нам вообще всю свою прошлую жизнь жаль. Зато теперь у нас будут деньги. Кровавые деньги, если всë пойдëт так, как надо. Ещё несколько дней нищеты, два-три уверенных шага — и заживëм! Господи, как повезло, если подумать. Чья-то тупая безобразная ревность — несомненно, истинный подарок судьбы! Ну не чья-то, ладно. Чья надо. Скажем так, очень сильная ревность.

Красотку-то ещё в Ереване заприметил, когда садился в автобус, но эрекция — эрекция появилась ближе к концу. Наверняка ведь говорит по-русски, да и вообще запросто из Москвы. Тоже кто-нибудь еë ревнует, один недоумок к другому. Да, хорошая новая одежда располагает к подобному ходу мысли. А за стеклом тоже красота, и внутри, и снаружи, таким образом. Чувствуется близость большого города.

Мы выходим. Багажа почти нет, поэтому сразу можно идти. Куда? Покупать нож, для начала. Обыкновенный хозяйственный нож. Оттопыренное хозяйство уже не особо вызывающе выглядит, а через мгновение так и вообще всë в рамках. Хотя смешно было бы приобретать нож, самому себе отвечая: хочу взять и отрезать, взять и отрезать, мешает. Всё, больше не мешает, сигарету в зубы — и давай вперëд! Меньше чем через час нож куплен, плюс ещё всякое по мелочи.

Настроение хорошее, очень хорошее. Армянин, нашего примерно возраста, взял залог и показал комнату. Всё идёт как по маслу. Самое время осмотреть город, приют эмигрантов и наркоторговцев, поэтов, убийц, грустных женщин.

Выпил вина в крайне симпатичном подвальчике. Поддавшись охотничьему инстинкту, мгновенно отыскал нужный адрес. Выкурил бы ещё одну сигарету, но понял, что это глупость, опасная глупость. Обнаружил, что двери не заперты, нет проблем с проникновением в жилище. Ну проник, достал нож, и что же увидел?

Труп немолодого уже, грузного, абсолютно голого человека, валявшийся на полу, и ангельское создание в разодранной окровавленной одежде, нанëсшее смертельный удар. Похоже, для надëжности она перерезала ему горло. В еë руке был точно такой же нож, из того же самого магазина, подумалось.

— Ты что, сучка, наделала? — успел спросить прежде, чем осознал, что работы осталось вполовину меньше.

Еë обнажëнные плечи сотрясали рыдания. Она не сопротивлялась.

ЮГОСЛАВСКИЙ СЦЕНАРИЙ

Тридцать сребренников. Сто двадцать денариев времён Тито. Аэропорт «Пулково». Борт напрямую в Белград, спецрейсом. Неопределённого цвета плащ. В начале мая по утрам прохладно, а я так хотел повидать Мэгги. Мэгги Тэтчер на похоронах Тито.

Лосьон после бритья. Побриться завтра утром, любой ценой. И держаться дальше на этом уровне. Нужно выглядеть хорошо. Давненько не виделись. Взять с собой книгу или журнал? Не уверен, что найдётся время на чтение. Возьму «Иностранную литературу», к примеру. Хороший пример.

Машина времени. Тут даже не знаю, что рассказать. Обещал ведь себе держаться на уровне. Любой ценой. Одна на всех, мы за ценой не постоим. Очень хорошая машина. Это машина — а это мешанина!

Дальше по мелочи. Потерял консервы вместе с колодой карт. Найдутся; сейчас не до них, нужно спешить, скорее на воздух. За рулём — Игорь:

— Здравствуйте, Василий Андреевич.

Расстёгиваю ремень, оставшийся от довоенного костюма. Самое время прокрутить ещё одну дырку, годы не стройнят. Жаль, шила под рукой нет. Чёрный ремень. Многое с ним связано. Действительно многое. У меня есть ещё один чёрный ремень. Оба могли быть использованы в конфликтах на бытовой почве. Либо — национальной ненависти!

Что ты помнишь из сказанного завтра вечером? Что ты хотел бы услышать вчерашним утром? Что значит — шила под рукой нет? Ножом попробуй — или совсем неподходящий? На берегу реки или на берегу моря, спроси себя, в будущих конфликтах на берегу реки или моря.

Прощай, Ленинград. До чего нелепая мешанина! Кто я? Откуда я? Помню ли я старого Дугайлича? Маловероятно. Точнее, исключено. Cын стал писателем, погиб в автокатастрофе. Говорят, много курил.

Элементы камуфляжа. Их могло и не быть. Погибшие перцы. Их больше нет. Республика Фиуме и её выход к морю. Застёгнутый на белые пуговицы. Колода карт! Вот что обязательно! С клетчатыми рубашками! Да, отпечатанная на проспекте Обуховской Обороны, 110. А вовсе не мешанина, раз уж ты вычеркнул и красное вино, и машину времени. Впрочем, и колоду карт вычеркнул.

У Игоря, вот где! Мешанина осталась у Игоря! Ткалчичева улица вновь стала рекой. Избыточное разнообразие сознательных элементов.

Лежал, уткнувшись лицом в какое-то тёмное вещество. В субстанцию вкуса, как потом говорил кому-то, кто притворялся вообще неизвестно кем. Дышал, чуть приподнявшись, легендарным терпким воздухом, которого нигде на свете не сыщешь. Прощай, Ленинград; прощай, если получится, Загреб. Всё равно все вы маски.

Говорят, нынешней весной выражение «улететь в Югославию» стало популярной заменой выражению «расстаться с жизнью». Не знаю, не берусь судить. Знаю только, что индустрию высокого туризма многие представляют недостижимой для обычного человека. А это совсем не так. Просто последствия как правило — мама не горюй.

Труба Виктора обладала особыми свойствами, не каждый духовой инструмент на такое пойдёт. Ей здесь самое место. Сейчас нужно постараться вспомнить один разговор в парке. Ему тоже здесь самое место, по крайней мере, упоминанию о нём. Улица Ткалчичева, звучит, как улица Тютчева, в которую переименовали Невский проспект. Такие времена нынче, в тридцатые-то годы. Много лет спустя после похорон Мэгги.

— Такие уж тут нравы, — прохрипела басом огромная удаляющаяся фигура.

Главное, колоду карт не забыл. Сменные лезвия для безопасной бритвы. «Иностранную литературу» вернул на полку. Видно, что ещё не уехал. Ещё не улетел. Нужно, опять же, немецкий язык подучить. Чтобы не случилось, как с младшим Дугайличем.

Не собирался жить на постоянной основе? Многие с удивлением смотрят на тех, кто собирается на постоянной. Сохраняя это удивление до конца. До финальных титров на фоне отступающей армии.