ОНИ ПОХОЖИ КАК БОГИ-ПОГОДКИ: ДВЕ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ РОДИТЕЛИ ЗАПРЕЩАЮТ ДЕТЯМ БРАТЬ У НЕЗНАКОМЦЕВ

В ИРАНЕ ЗА ВСЕ ПОКУПКИ РАСПЛАЧИВАЮТСЯ ТУМАНАМИ: ДЕНЬГИ, СНИЖАЮЩИЕ ВИДИМОСТЬ НА ЗВУКОВЫХ ДОРОЖКАХ К ФИЛЬМАМ

СЛАБЫЕ ГОЛОСОВЫЕ СВЯЗКИ В АСПИРИНОВОМ КУПАЛЬНИКЕ: НА ЛЕКАРСТВЕННОМ ПЛЯЖЕ НЕЛЬЗЯ ТЕМ СЛОВАМ, ЧТО ТЕМНЕЕ БЕЛЫХ ТАБЛЕТОК

ДЕВУШКА, РАБОТАЮЩАЯ НА ФАБРИКЕ ГАЗИРОВАННЫХ НАПИТКОВ, ПЬЕТ ТОЛЬКО ВОДУ БЕЗ ГАЗА: ПУЗЫРЬКИ, ДЕРЖАСЬ ЗА РУКИ, ПЕРЕХОДЯТ НА ДРУГУЮ СТОРОНУ БОКАЛА

ОШИБЛИСЬ НОМЕРОМ КАК НЕВЕРОЯТНО ПРЕКРАСНОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ ЗВУКОВОЙ СРЕДЫ: ИЗ ПРЕРВАННОГО СНА ЖИЗНЬ УХОДИТ КОРОТКИМИ ТОЛЧКАМИ ЧУЖОЙ УМЕРШЕЙ МАМЫ

ЧАСТО В НАЧАЛЕ ГОДА ПО ПРИВЫЧКЕ ПИШУТСЯ ЦИФРЫ ГОДА ПРОШЕДШЕГО: СУСТАВЧИК, СОЕДИНЯЩИЙ ПОВОРОТЫ ВРЕМЕНИ

Стой, лягушка!—вдруг крикнул Коля, подняв палку.
Мы были уже подле «ключа»; раздался свист в воздухе и палка камнем упала на землю.
Черт!—выругался Коля,—промах.
Степа бросился к «ключу» и с ожесточением стал умываться. Теперь вместо черного он стал сизым и в этой сизой рамке весело блестели и смеялись серые глаза.
Промах, так промах,—раздался его голос,—айда наверх, там не промахнемся ужо.
Он отбежал от ключа, зорко поискал глазами лягушку в траве и вдруг свистнул, прыгнул, встал, завертелся на каблуке и поскакал дальше. Мы бросились за ним. Пред глазами моими мелькнули задние лапки лягушки, ладонями вверх.
Ну, ничего,—с мелькнувшим состраданием в душе произнес я,—ну, пусть.
Эти слова я еще машинально шептал, когда мы уже были на второй площадке. Здесь мы сделали привал и решили раньше переговорить с таинственным существом, сидёвшим на скале, прежде чем приступить к задуманному. Теперь неизвестный вырисовывался отчетливо, хотя черт лица его нельзя было разглядеть. Но Коля не ошибся… Это, действительно, был мальчик, лет 14, а может быть и постарше.
Как же быть?—спросил я.
Сейчас увидишь,—отозвался Степа.
Он поднял камень и, хотя знал, что до скалы ему никогда не докинуть, все-таки бросил его, вероятно, чтобы настращать. Потом выставил ногу вперед, задрал голову и прокричал:
Эй, ты, леший, отвечай, откуда взялся и кто ты такой!? _
Привидение посмотрело вниз и, видимо, не поняло, чего от него хотят, ибо опять равнодушно подняло голову и стало смотреть на море.
Степа еще раз бросил камень, бросил и Коля, за ним я, и все мы загорланили:
Эй, ты, черт! ты как смел на нашу скалу взлезть?.. Сходи живей!—А Коля докончил:
Не сойдешь добром, мы стащим тебя и так отколотим, что год будешь помнить.
Мальчик нагнул голову, с удивлением посмотрел на нас и спросил:
Это вы мне говорите?
Голос его был такой тихий, что едва доходил к нам.
А то кому же?—рассердился Степа,—другой
собаки, кроме тебя нет здесь; стадо быть—тебе. Ну, слезай; нечего там сидеть.
Я могу сойти, если вам этого хочется,— донесся к нам голос—Что вам нужно от меня?
Так я тебе и отвечу,—проворчал Степа и опять крикнул:
— Слезай! Сказано сходи, стало быть, нечего расспрашивать. Ну, живее… Бросить разве в него еще раз камнем?—обратился он к нам.
Мне нравится ваш крик,—произнес как бы с удивлением незнакомец на скале.—Я иногда люблю слушать, как кричать. Крикните еще раз и я, пожалуй, сойду.
Всё это было произнесено каким-то мечтательным тоном, который прогонял из сердца гнев. Только Степа не унимался и голос товарища с особенной силой звенел, когда с уст его срывалась ругань.
Ну, вот и хорошо; и отлично,—одобрило привидение крик Степы.—Теперь подождите, я сейчас буду подле вас.
Одну минуту у меня была мысль, что он слетит к нам. Я затаил дыхание. Но вот он скрылся на мгновение—и сейчас же показался под скалой. Потом легко и плавно сбежал вниз.
Вот я и спустился,—произнес незнакомец,—правда, скоро?
Мы были ошеломлены. Даже Степа на миг унялся. Перед нами стоял оборванный, босой мальчик, поразительно худой, но чистенький, с удивительно нежным лицом, заостренным книзу. У него были большие черные глаза с длинными ресницами. Губы были бескровны, а цвет всего лица напоминал свежий воск. Всего же удивительнее в нем был его голос. Он был и звучный, и тихий, и приятный, как будто тоскующий, проникал в сердце и радовал, и мучил его. Хорошо было слушать его, но сейчас же жалко чего-то становилось и не радовал светлый день, солнце; что-то прошлое, ушедшее, просилось в душу и как будто это по нем была жалость.
Ну, говори,—властно произнес Степа, наконец,—ты кто такой?
Мы с Колей бросились в траву и только Степа продолжал стоять в угрожающей позе и волосы на голов у него ощетинились, как у ежа.
Я сын царя,—произнес мальчик.
Коля живо повернулся, чтобы хорошенько рассмотреть незнакомца. У меня чуть сердце не разорвалось от волнения и я одобрительно улыбнулся ему. Степа насмешливо засвистал и свист этот, как длинная черная нитка, соскользнул с его губ, тихо скатился с площадки и пропал под горой. Стало тихо. Как будто потемнело. Вспорхнула стрекоза, задрожала крыльями и пала подле нас. Две бабочки, догоняя друг Друга, закружились над головой таинственного мальчика и, вдруг, круто повернув полет, скрылись на третьей площадке.
Врешь,—наконец произнес Степа.—Разве у царя такие сыновья бывают? Я и то лучше тебя одет. На тебе и башмаков даже нет…
Это ничего не значит,—возразил настойчиво мальчик.—Хотя я знаю, что вы поверить мне не можете и что я ничем не могу доказать этого, я все-таки утверждаю, что я сын царя.
Здесь даже Коля не выдержал и засмеялся. Только я один верил таинственному мальчику и с участием слушал его.
Вы нам басен не рассказывайте,—произнес Коля своим тоном, не терпящим противореча, однако уже вежливо.—Мы знаем, что такое царь, и каким должен быть его сын. Вы же похожи на самого бедного мальчика, которого я когда-либо встречал. Наверное, вы—нищий.
Нет, я не нищий,—с живостью возразил незнакомец.
Степа сел, не переставая бросать на мальчика враждебные взгляды, а тот продолжал отвечать нам, как преступник судьям.
Я живу,—продолжал мальчик,—с родными. У нас маленькая лавочка. Отец стар и слеп. У меня есть мать и брат помоложе меня. Мы живем в этом доме всего несколько, дней. Лавочку же мать откроет дня через два, так как дождь испортил весь товар, когда мы переезжали. Вы видите—я не нищий.
Я перестал его совершенно понимать. Разочарование вмиг охладило мое участие к нему.
Ну вот,—расхохотался Степа,—я ведь говорил, что ты врешь—и так оно и вышло! Вишь ты, какой царский сын нашелся. Батька твой, говоришь, лавочник. А может, вор. Я бы тебе ужо ухо расквасил, кабы ты не такой худой был. Знал бы в другой раз, как врать. На гору же больше не смей приходить. Хозяева этой горы—вот они,—он с гордостью указал па нас,—и сюда никому приходить нельзя.
А все-таки я сын царя,—повторил мальчик с убеждением.—То, что вы мне сказали, меня не удивляет, так как здесь мне все тоже самое говорят. Но ведь все это я «здесь» слышу. «Там» же—я сын царя,—он сделал ударение на «там»,—у меня прекрасный замок, отделенный от других золотыми прутьями. В моей конюшне двенадцать серебряных лошадей. Мой учитель и друг, старый «Наставник» первый советник царя, отца моего. У нас есть враг «Красный Монах», с которым я недавно сражался. В наших лесах живут львы, слоны, носороги, тигры и я охочусь на них, со своими стальными собаками. И много, много чудесного есть в нашем царстве. Отец же всегда сидит на троне из золота и слоновой кости: у него борода белая и густая, как баранья шерсть и спускается до первой ступени трона.
Подождите,—прервал его Коля,—я сейчас уличу вас в обмане. Отвечайте, вы носите одежду сына царя или бедняка?
Бедняка, — ответил таинственный мальчик, улыбаясь.
Хорошо. Отец ваш лавочник и живет со вчерашнего дня в нашем доме. Вы так сказали.
Мой отец слепой. В лавочке же находится мать и живем мы в вашем доме.
У вас есть еще брат?
Да, моложе меня и все его любят.
Вот видите,—уже снисходительно произнес Коля,—я и докажу, что вы нас обманываете: мы ведь знаем, что у каждого человека есть один отец; но так как ваш отец-лавочник не может быть в то же время и царем, и так как у каждого мальчика может быть только один отец, то и выходит, что вы нас обманываете.
Он с торжеством, словно хорошо решил задачу, посмотрел на мальчика, но тот нисколько не смутился и, улыбаясь, сказал:
Я сяду подле вас, так как устал стоять. Я очень скоро устаю.
И когда сел, то продолжал:
«Здесь»,—он опять сделал ударение,— здесь, действительно, выходит так, как вы говорите. Здесь я почему-то сын лавочника, у меня младший брат и я в одежде бедняка. Однако все это здесь, вот здесь, на земле. Но в том-то и дело, что я живу не «здесь», а «там».
Он опять подчеркнул свои слова и я почувствовал, что у меня зашевелились волосы на голове. Очарование вновь овладело нами.
Я ничего не понимаю,—произнес Коля, совершенно озадаченный.—Что значит — здесь и что значит—там?
Что понимать,—рассердился—Степа, дать бы ему вот так, раз!..—Он уже поднял руку, но я вовремя успел удержать его.
Таинственный мальчик даже не пошевелился, чтобы защитить себя, и улыбался своей загадочной улыбкой.
— Я вам объясню,—просто сказал он,— Моя настоящая жизнь есть то, что у вас называется сном. Когда-то, будучи еще очень маленьким, я думал так же, как вы. Я верил, что живу здесь, на земле, что отец мой лавочник, что создан для отдыха. Но с восьмилетнего возраста я стал учиться, перечитал много книг, сам много думал и постепенно пришел к мысли, что жизнь здесь, на земле—обман, как считал некогда обманом я сон, и все, что снится. Подумайте, здесь я почему-то бедный, несчастный мальчик, с которым всякий может все, что угодно, сделать; здесь почему-то у меня отец слепой и бедный старик; здесь всей моей семье страшно тяжело жить… В моей настоящей жизни,—а она начинается, когда я засыпаю,—я свободен, не страдаю, я не слабый мальчик, которого каждый может бить, оскорблять, который часто голодает со своей семьей. В моей жизни мой отец—царь, и у него трон из золота и слоновой кости. Меня любят и лелеют. Вы видите, я не обманываю вас. Нет, вы не знаете, какая моя жизнь изумительная. Можно — ли верить, что не сон, не гадкий сон жизнь здесь, на земле? Ведь у нас даже земли не существует. У нас нет ночи и никогда я не был во тьме, в моей жизни. На нашем небе четыре великолепных солнца. У нас есть горы, но они из облаков, не черного цвета, а белого, бархатистые, и ног не давят,- когда по ним гуляешь. Там я никогда не устаю. Я выхожу часто из нашего царства с «Наставником», и любимая паша прогулка по Млечному пути. Как я счастлив там! И лишь когда я засыпаю там, мне снятся тяжелые сны. Снится земля, отец-лавочник, беднота, вы, эта гора, это море.
Ах, какие у нас моря—если бы вы знали!
Он всплеснул от восторга руками; мы же сидели онемевшие, с чувством большого счастья от его рассказов, но испуганные теми вопросами, которые тут же постепенно начинали зарождаться в наших головах. О какой другой жизни он нам говорил? Разве наша не настоящая, и гора, на которой мы сидим, не существует? Разве сон и сновидения не проходят с наступлением утра? Что-то дикое и мучительно-ужасное пробежало в моей голове, по странно:—душу переполняло что-то теплое, таинственное и радостное, как будто я замерз и теперь оттаивал. С каждым словом этого незнакомого мальчика очарование все боле охватывало меня, и мне казалось, слушая его, что между нами давно существует какая-то тайная связь; что мы где-то уже были, жили, разошлись и снова встретились теперь.. Что-то похожее на любовь, на страстную привязанность зарождалось к нему, и сознание о том, что он не мой, не брат мой, не мой друг, причиняло мне страдания.
— Говорите, рассказывайте,—шепотом попросил я, схватив его за руку, и когда он, услышав мой шепот, посмотрел на меня, я по чувствовал, как между нами сверкнуло и загоралось что-то, как искра, светлое, и жгучее, и радостное. И опять от этого на душе стало так, как будто и я, и он—долго бродили одинокие, искали друг друга и, сойдясь, обрадовались.
Все это очень чудно,—задумчиво произнес! Коля, но уже совсем другим голосом, чем раньше,—и вы мне кажетесь странным мальчиком. О, да, я так вас буду называть: Странный Мальчик. Но о том, что вы нам рассказали, я никогда не слыхал, не читал и мне оно не приходило в голову. Может ли быть,—вопросил он, не то к нему обращаясь, не то к себе,— чтобы наша жизнь была сном, а наш сон—настоящей жизнью? Но ведь гора все-таки есть и я сижу на ней. Сижу ли? Посмотрите,—он взмахнул руками,—я бью землю и это ведь наверное. Скоро нас позовут завтракать. Придет толстая Маша. Дома есть мать и она нас ждет. Как странно все, что вы говорили. Как вас зовут?
—Алеша.
Мне нравится ваше имя,—важно произнес Коля,—но все-таки будьте для нас «Странным Мальчиком». Я, кажется, буду вас любить. Послушайте, Странный Мальчик, я теперь сижу на горе и с вами разговариваю? Или мне это кажется?
—Вам кажется,—тихо отозвался Алеша.— Разве во сне вы так же не видите этой горы, товарищей и все это вам не кажется настоящим? Во сне вы видите свет, хотя ваши глаза плотно закрыты; вы разговариваете, хотя не раскрываете рта; вы бегаете, а между тем ваши ноги неподвижны. Не правда ли?
—Это правда!—вскричал я. 
Совершенно верно,—подтвердить Коля. Только Степа брезгливо фыркнул и закурил.
—Вот видите,—продолжал Странный Мальчик,—и только проснувшись, вы узнаете, что оно было сном и неправдой. Для меня же обратно. Я знаю: то, что во сне со мной—есть истинная правда, и не верю тому, что есть здесь. Здесь ложь, гадкий сон, потому что жизнь должна быть счастьем, а не страданьем. «Там» же—правда, и она дает счастье. Ах, я счастлив, когда наконец засыпаю.
Наступило молчание. Мы сидели и глядели на него и теперь он представлялся нам совершенно иным и в другом свете. Как было дивно… Оборванный мальчик, которого мы хотели прибить, он был теперь больше, чем равный нам, и мы крепко уважали его. Своей уверенностью он точно убедил нас, что он сын царя. Разговор его соответствовал его сану, и нисколько не казалось уже неприятным; что он босой. Глядя на него, мы находили его все более милым, а черты лица благородными, возвышенными.
Скучно что-то очень,—произнес Степа, зевнув и перевертываясь на живот.—Нет, я уже пойду,—он неожиданно вскочил на ноги,—а то мне худо от батьки придется. Даром только прибег сюда.

Он постоял подле нас, видимо колеблясь, поглядел на солнце, с азартом почесался, совсем было уже тронулся, чтобы идти, как опять обернулся и, обращаясь к Странному Мальчику, произнес с насмешкой:
—Так ты, стало быть, черт, теперь будто спишь?
—Я сказал,—ответил Странный Мальчик.
Чудно что-то очень. Ну, а я-то как, значит, по-твоему: взаправду здесь или тоже сон твой?
Вы, может быть, и существуете, но для меня вы—сон.
— Так…—зловеще произнес Степа,—ну, а как я тебя вот этак тресну кулаком по этому месту?
У него загорелись постепенно глаза, и руки сжимались в кулаки.
—Будешь ты кричать или нет?
—Я никогда не кричу, когда меня бьют. Мне, правда, от ударов больно, но я знаю, что никто меня не бьет. Оттого и не кричу.
—А ну, попробую!—с жестокостью произнес Степа, приблизившись к Странному Мальчику.
Тот даже не сделал движения, чтобы защищаться. Коля с любопытством смотрел, ожидая, что будет. Я только в волнении протянул руки. Но в это время Степа размахнулся и изо всей силы нанес Странному Мальчику удар по лицу. Я крикнул от ужаса. Алеша покачнулся, с жалкой гримасой-улыбкой посмотрел на нас, провел рукой по лицу, и опять уже сидел ровно, не издав ни звука.
Мы все молчали.
—Какие гадкие сны бывают,—прошептал Странный Мальчик.
—Я тебя дойму,—озверев, диким голосом вдруг крикнул Степа!—ты у меня закричишь!
—Ну, ты,—не дам больше,—сурово вмешался Коля и, обращаясь к Алеше, с важностью сказал:
—Странный Мальчик, вы выдержали с честью испытание и теперь я верю вашим словам. Хотите быть моим другом?
Алеша улыбнулся ему. Я же страдал и наслаждался счастьем. Степа все стоял нахмурившись и исподлобья глядел на нас.
—Ну, и черт с вами,—вырвалось у него с досадой. Он плюнул и убежал.
Солнце стояло уже почти над головой и безжалостно жгло нас. Сверху как бы спускался огромный шар, наполненный жаром, а вдыхаемый воздух казался густым, нездоровым. Раскаленное серебро моря стояло неподвижно, а посреди него, как человек в пустыне, еле передвигалась лодочка. Слева отчетливо вырисовывалась невысокая церковь слободы и над крестом ее летала стая голубей.
—Хочешь играть с нами?—спросил Коля у Странного Мальчика.—Но раньше я поведу тебя к нашему «ключу», где мы умоемся. Жарко очень.
—Я никогда не играю.
—Как не играешь,—вмешался я,—разве можно не играть?
—Я не люблю играть,—повторил Странный Мальчик,—я люблю думать. В игре нельзя быть свободным. Все мешает и от всего зависишь. Когда же я думаю, я совершенно свободен. К
тому же игра утомляет и вместо удовольствия испытываешь слабость. Я очень слабый.
—О чем же ты думаешь?—спросил я с любопытством
—Обо всем. Я сидел на скале и глядя на море. Лучшую радость ведь получаешь благодаря глазам. Я сижу неподвижно и все само, без моего усилия, входит в меня. Не только входит, но как бы просит разрешения войти. Я открываю глаза и вся прекрасная даль входить в меня. Какое море ни широкое, но все же сжимается, чтобы уместиться в моих глазах…
—Как у тебя умно все выходит,—с жаром перебил я его.
Он улыбнулся и продолжал:
—Пролетит птица, но и она моих глаз не минует, на миг войдет и полетать дальше. Самое большое и самое малое входит в меня и радует. Нужна ли мне игра?
—Но тебе не хочется бегать, кричать, охотиться?— спросили мы оба жадно, в один голос, все более поражаясь тем, что слышали от него. То, что он говорил, было так странно, необычно для нас. И то, чем мы жили до сих пор, стало как-будто колебаться, становилось как-будто чужим от новых мыслей.
—Нет, не хочется. Вы посмотрите: мне пятнадцать лет, а мне едва дают двенадцать. Я ведь слабый, и оттого, вероятно, не хочется… Дома я как-то слышал, что скоро умру. Потому и учиться перестал, потому и читать перестал. Со страхом мы взглянули на него. Я никогда не видел мертвых людей, никогда не видел людей смертельно-больных и никогда не думал о смерти. Не думая, как-то уверен был, что смерть существует для других, нас же не коснется. О себе не говорю. Мне даже дико было бы подумать, что я могу умереть. Не только потому, что смерть считалась чем-то невыразимо страшным и что о ней дома говорили шепотом и с ужасом: я ненавидел смерть и инстинктивно боялся ее.
—Ты скоро умрешь?—с трепетом спросил я его.
—Слышал, как говорили, что не долго поживу еще.
—А… а ты не боишься смерти?—бледнея, спросил Коля дрожащим. голосом. Оба мы стали боязливо оглядываться назад. Казалось все, что кто-то стоит за спиной у нас.
—Я ничего и никого не боюсь,—медленно, как бы желая убедить нас в том же, ответил Странный Мальчик.—Кого мне бояться? Я ведь сын царя. Но у меня гадкие сны, которые преследуют меня. Я просыпаюсь сыном бедного слепого, которого все и всегда мучают. Мать… ах, если бы вы знали, как мы несчастны. Но вот придет смерть и все переменится. Никогда уже не проснусь я, и вечно буду там, где живу настоящей жизнью. Я люблю смерть,—она благодетельница.
—Все это чрезвычайно странно и непонятно,— почти с отчаянием произнес Коля, подумав.— Не бойся, Павка,—успокоил он меня, заметив, что я стал дрожать и схватить его судорожно за руку.—Я должен поговорить с папой об этом. Ты ужасно странный мальчик. Я таких не встречал. Но ты мне очень нравишься и,— откровенно прибавил он,—если бы я не боялся, то сидя бы с тобой и разговаривал. Так интересно все, что ты говоришь, и мне право чего-то стыдно. — Голос его оборвался. — Кажется стыдно?—задумчиво переспросил он себя.—Ты назвал Красного Монаха. Кто это такой? А Наставник? Я готов познакомиться с твоими друзьями и врагами. Я верный… в дружбе.
—Я верю тебе,—сказал Странный Мальчик.
—Кто такой Красный Монах и Наставник?— спросил я.
—Наставник,—ответил Алеша,—самый добрый, близкий и драгоценный друг мой. Красный Монах могущественный враг нашего царства,— и между Наставником и Красным Монахом была вечная борьба.
—Ты говоришь была,—произнес я—а теперь?
—Об этом я вам когда-нибудь расскажу.
—Разве они существуют?—спросил Коля, положив руку на плечо Странного Мальчика.
—Конечно. Они существуют, но не «здесь», а «там», в царстве моего отца. Какая удивительная, прелестная жизнь у нас. Даже жалко и стыдно видеть все, что здесь. Если бы вы хоть одним глазом могли увидеть, как у нас прекрасно.
—Разве там все не так, как здесь?—спросил я, все держа Колю за руку.
—О, нисколько не похоже; меньше чем темная комната похожа на солнце.
—Там училища нет?—с недоверием допытывался я.
Странный Мальчик вдруг засмеялся.
—Нет,—произнес он, став серьезным.— Трудно представить себе, что там. Когда-нибудь я вам подробно расскажу, как живут в нашем царстве.
Мы молча слушали его.
Все было так ново и захватывало целиком. Вот тебе и оборванный мальчик, думал я, все более чувствуя его превосходство над нами. А мы еще хотели побить его…
—Ну, расскажи нам о Красном Монахе,— попросил, наконец, не выдержав, Коля.
—Расскажи, пожалуйста, расскажи,—попросил и я.
—Хорошо, я расскажу вам,—с готовностью ответил Странный Мальчик, и мы переменили места, чтобы удобнее слушать. Но в эту самую минуту раздался острый голос Маши, звавшей нас завтракать. Приходилось отложить слушанье рассказа. Неохотно мы поднялись с своих мест.
— Ты видишь, нас зовут и нам нужно идти,—произнес Коля.—посиди, если можешь, И подожди нас. После завтрака мы придем и ты нам расскажешь о Красном Монахе.
—Я думаю и мне уже пора домой идти. Лучше всего зайди к нам, когда будешь свободен. У меня славный брат, и он будет рад, когда ты придешь. Тогда я расскажу вам, если удобно будет. А то в другой раз когда-нибудь…
—Паничи, Коля! Павлуша! — Кричала Маша, надрываясь.
—Сейчас,—с досадой крикнул в ответ Коля и, подумав, сказал:—хорошо, я приду к тебе с Павкой, как только мне можно будет.
—Вот это будет славно,—одобрил Алеша.
—Так мы друзья,—повторил Коля снова,— подавая на прощанье руку.
—Друзья, друзья, конечно, — улыбаясь ответил Странный Мальчик.
Мы стали спускаться, все оглядываясь на Алешу, который быстро вскарабкался на третью площадку и сейчас же появился на скале.
—Какой славный мальчик,—задумчиво сказал Коля, сбегая вниз.
—Ужасно хороший,—поддержал я,—и я люблю его.
Никогда я такого не встречал. Спрошу сегодня у папы кое о чем. Наверно папа знает.
— Гоша все знает,—убежденно произнес я.
Говоря так, мы успели спуститься с горы. Во дворе мы еще раз оглянулись на Странного Мальчика. Опять, как прежде, не то муха, не то большая птица, не то человек сидел на скале. Мы дружески улыбнулись ему, будто он мог увидеть улыбку, и пошли домой.
—Бабушка, — оживленно произнес еще на пороге Коля,—скажите: существуем ли мы, или нам это только кажется, а на самом деле мы спим?
—Что такое? — изумилась бабушка, глядя на него во все глаза.
—Существуем ли мы, или нам это только кажется?—повторил он.
—Ступай лучше умыться, — скомандовала мать,—я тебя таким грязным к столу не пущу.
Против обыкновения Коля не стал противоречить и пошел исполнять приказание.
—Умываемся ли мы?—с недоумением произнес он, стоя перед умывальником и взглянув на меня,—или нам это только кажется?
Я начал тихонько дрожать.
—Должно быть, снится,—трепещущим голосом ответил я.
Мы переглянулись. В первый раз в жизни мне стало страшно от того, что я посмотрел ему в глаза.
—Глаза ли это?—пронеслось у меня с ужасом.
Я внезапно почувствовал, что мы стали чужими, далекими…
Брат? Что такое брат?
Ледяные струи поползли по моему телу. У меня завертелось, в голове.
—О чем я думаю, зачем я это думаю?— упрекнул я себя, — ведь это Коля, Коля! Что такое Коля? А, может быть, мне все это снится. Где это я теперь?
Я вздохнул и оглянулся. Коля уже намылил лицо и руки, и там, где были его глаза, лежали большие комки белой пены.
Я сделал умоляющий жест и как-то весь сжался.
—Это ты, Коля? — тихо спросил я.—Не будешь говорить об этом, — прибавил я сейчас же.
—Не будем,—равнодушно ответил он.
Стало как-то очень скучно в комнате, и плеск воды раздражал, как будто кто-то царапал тело в одном месте не переставая. Мы молча докончили умыванье и пошли в столовую. Там было темновато от полузакрытых ставней. Коля еще раз спросил:
—Мама, живем ли мы, или это только сон, гадкий сон?
—Что это за глупые вопросы, Коля; вот, возьми яйцо.
—Это яйцо?
Он внимательно осмотрел его, точно впервые увидел; долго вертел в руках и, наконец, лениво разбил.
—Как будто яйцо, — тихо произнес он,—а может быть его совсем и нет.
Он задумался и молча ел. Я осмотрел свой хлеб, попробовал его и спросил:
—Бабушка, это хлеб? Что такое хлеб?
Здесь я не так боялся и мне было легко.
—Да что это с ними сегодня?!—рассердилась мать.—ешьте скорее. У Маши постирушка и ей нужно дать прибрать.
Мы начали есть. Молча, без шума, без крика прошел завтрак. Мать не могла надивиться нашей сдержанности. 
—Вот такими,—произнесла она, обращаясь к бабушке,—я их обожаю. Как приятно, когда завтрак проходит без огорчения.
Мы не дослушали конца ее рассуждение и отправились в свою комнату. Там Катя улегся на кровати, а я сел у окна и сталь смотреть на двор. На скале уже никого не было.
—Никого нет на скале, — с сожалением произнес я.
—Я так и знал,—ответил Коля; — но мы пойдем к нему. Только бы мама об этом не узнала.
Потом мы молчали долго, все думая о том же.
—Удивительно?!—произнес, наконец Коля.
Я живо обернулся и сейчас же пересел к нему.
—Что ты, Павлуша, думаешь о нем?
—Мне жаль, что Степа его ударил.
—Нет, не то,—с нетерпением оборвал он меня,—живем ли мы, или это нам кажется, а мы спим. Что такое жизнь, Павка?
Я не мог сразу ответить на этот вопрос, молчал и думал.
—Жизнь,—сказал, наконец, я—жизнь это… жизнь. Как странно, Коля, что мы никогда об этом не думали…
—Я бы у учителя спросил,—отозвался он,— но наверное, и тот не знает. Странный Мальчик умнее всех их. Учитель интересуется, выучил ли я басню, решил ли я задачу. Задача? За-да-ча, — повторил он раздельно, — разве это имеет какой-нибудь смысл? Но ведь тогда и учителя нет, и если он мне является во сне, то только, чтобы спросить или объяснить задачу. Как же человек, который мне снится, может знать, что такое жизнь?
—Мне страшно, Коля,—дрожа выговорил я, хватаясь по обыкновенно за него.
Он каким-то странным взглядом смерил меня и вдруг засмеялся:
—Но ведь и ты, Павлуша, сон мой; почему же мне жалеть, что ты боишься.
—Коля, перестань, я боюсь! говорю тебе, мне страшно. Все это неправда. Ты Коля, а я твой брат и папа наш, а другое, может быть, и сон. Но мы, мы не во сне, мы на самом деле. Не говори больше, Коленька. Вот я держу тебя за руку. Ты чувствуешь, что я держу ее. Нельзя много думать. Странный Мальчик нас обманул. Ах, зачем мы его слушали,—вырвалось у меня с тоской.
—А что, — вдруг произнес Коля, —следя за своей мыслью,—а что если и Странный Мальчик наш сон? Что Павлуша? Как ты думаешь? Вот так ловко вышло!
Он засмеялся успокоенным смехом, и я с радостью в душе, но со слезами на глазах, стал улыбаться.
—Значит,—решил Коля,—так. Его нет— он наш сон, и рассказал он нам, что нас нет, а мы ему снимся. Что… Я ничего уже не понимаю…
Он внезапно перестал смеяться и замолчал. Также внезапно он прижался ко мне и тихо шепнул:
—Я боюсь, Павлуша!.. Я смертельно боюсь, милый мой. Кто сон: он или я, или мы все—сон? Может быть, есть какое-нибудь могущественное существо, которое спит теперь и все мы—с папой, с горой—снимся ему…
Как будто длинная и холодная игла прошла сквозь меня от головы к ногам. Не ужас, а что-то большее, не счастье, а что-то бесконечно ослепительнее, испытал я при звуках этого родного жалобного голоса.
—Пойдем к маме! — вскричал я, —пойдем, где светло, где люди. Я не хочу, чтобы мы здесь оставались. Пойдем, пойдем!!!
И мы с диким воплем выбежали из детской…
Но я ошибся. Мы долго не забывали этого, и многие годы подряд нет-нет и—эти сумасшедшие мысли приходили и беспокоили. Они приходили наводили безумный страх, мучили, терзали меня и исчезали так же неведомо, как внезапно приходили.
Алеша круто повернул мой душевный мир!

1907 г.

РАЙ СИНЕЕТ И СКРИПИТ
«Девушки повизгивая
убегают ласки..»
написала и остановилась
передумала завтракать

.что может быть ужасней поведения
навеки разлюбившего лица
в точности стомиллионовая орава медведей
торопится на ярмарку в Москову танцевать

какие же вы уроды ребята
думаю почти вслух
и я вместе с вами

.то была не лучшая зима в нашей жизни
она подставлялась под вожжи и ножик
но жаль всего этого увешанного медальонами
словно помешанный Янкель с Красноармейской улицы
бубнит и раздевается прямо на снегу
а золотые деньки проплывают сверху.



НАГРУДНЫЙ ЗНАК МУЖЕСТВЕННИКА
Образ живого отца и запах столового лука
представился личный не книжный
пустынный песчаный пустой

как друзьям объяснить ведь на грядки они не выходят
а старухам не терпится грабли в работу пустить
и шуршать до заката перезимовавшей гнилью

.колдуньи тайные и явные долгами и работою раздавлены
порхают над кострами сплетенья перебранок
сплетен плетенки и куличи

.но не очертили
образ отца
что произрастает из сыновнего личного урожая зерна.



ПЕТРУШКЕ КРУЖЕВНОЕ
Петрушке б вовремя остановиться
от кружевного отказаться
ведь красную пижонскую манишку
легко принять за вывернутую наизнанку
грудную клетку
за отцветающий пион забитый до отказа
немыми лепестками языка

.а из соседней комнаты
окна которой выходят в сад
где среди разветвления веток
на тайное собрание петрушки собираются
под мышки их подсаживают большие руководители петрушек
по внутреннему переустройству мира
чуть-чуть не подерутся
препираются.



КАК МОЖНО ЗААРКАНИВАТЬ ЛИЦО И ЗАВТРАКУ НАРУЖНО ПРЕДАВАТЬСЯ
КАРМАНИТЬСЯ ЗЛОСЛОВИТЬСЯ И БРОВЬЮ
ПРИПОДЫМАТЬ ИЮЛЬСКИЙ ГОРИЗОНТ?
Рассвет занимается
шелкоперый
пурпурный
цаплю румянит
щеки точильщика ножей
здоровые зубы собаки
а когда поднялось и расправилось солнце
приказали закрыть ставни
напоить цаплю
спустить собаку
пусть догонит и вернет обратно точильщика
если он такой прыткий.



МУРАВЕЙ В ЛАБИРИНТЕ
То ли форточки защемило неподвижное раннее время
но ты не сдержался и вроде поверил

.что ж муравей у нас еще осталось
в запасе наносных последних знаний
чтоб выпутать тебя из лабиринта трав

.кто здесь мельче тебя
кто мог бы погонять твоего микроскопического осла
когда святая безысходность служанкой-мямлей трется у порога
выводя мотивчик колыбельный под окнами старейшины семьи

.там пахнет керосином сеновалом
там произносят речи львы толстые
и всеми сочлененьями скрипя справляются с посудою ночною.



ТЕРЕТЬСЯ О ТЕНЬ ПОНЕДЕЛЬНИКА
Тенью понедельника под сенью воскресенья
стояли перелетные дожди

приятно было в детском августе проснуться
на летучий совет насекомых пробраться
и парочку желтых слив выцарапать из сетки забора.



СКВОЗЬ ПУЗЫРЬ БЫКА
Теперь при встрече с Гамлетом я стану
подсчитывать молниеносных ласточек
что сотнями бросаются за линию грозы

.теперь при встрече с Гамлетом беседу
вести я буду сквозь пузырь быка
с отделами для мертвых ящериц
шуршащих как живые соплеменницы
при перемене положенья собеседника

сквозь радужный пузырь быка и облако
меняется и перекраивает морду
из обыкновенного получается добрый лев

.Гамлет уверен что бог умывает руки
вне времени года
вне коленкоровой книги учета запасов мира
основная забота — манжетки белее мела
полноправный отказ от дел

синенькие потревожены ручейки запястий
но прибрежные цапли только и делают что переминают
в поисках корма гуттаперчевые ноги

.теперь до встречи с Гамлетом опасность
цыганской старости отставлена — осталось
заправить запонки горячим янтарем
сорочку из чехословацкой Праги
к промозглым древним чтеньям приручить

ни сантиметра спокойного места
для ангельских бабочек размером с лягушку
в библиотеке что книгами обрастает неуклонно как волосами.



Р-Р-Р
Выходи во двор старшеклассник-школьник
Таня уехала и не с кем поговорить
пойдем вдвоем погуляем что ли
у ручья холодные воды который неизвестно куда несет

не бойся я пальцем к тебе не притронусь
если ты сам не захочешь
улечу как апрельский ночной ветерок
если тигриный взор твоей мамы
будет мешать и мерещиться за кустами
р-р-р.



ИНЫЕ ВЛЮБЛЕННЫЕ ПРЕДПОЧИТАЮТ СТРЕКОЗ
Я Вас видел на прошлой неделе в переполненном тесном автобусе
Вы едва дотянулись до поручня
я заметил что Вы покупали талон
а у меня проездной

.а вчера наблюдая за огненной стрекозой я как будто бы авиаторился
и она мне тоже запомнилась
подлетела на расстояние пальца к лицу
перевернутому бессонницей.



100 РАЗ ТЫ
Старались-плавились
но и ручьями оставались товарищами
вербой вербовали
напрашивались в почести вшивать
траву и веточки репейные колючки
спускались в Сукневичи — суховатую равнинную деревню
над рамкой озера
скучное чистое небо
:
(много книг
но по всей видимости их никто не читает
написано для бессвязности текста
предыдущий абзац утрачен)
:
сто раз ты Гамлетом нескладным
подмостки мира осквернял
до заморозков кутался в накидку с полумесяцами
будто астроном
глупил брехал
алё-алё
и письменное открывал бюро
здесь все мое
здесь поджимает
недописанное письмо
:
«..моя милка
блудливая скотинка
сентиментальная эмигрантка Ремарка
дома не ночевала
напудрилась и рыдала
:
— Плутая лабиринтом сложным
ночного птичьего села
я почти не тревожилась о том что
бурьяном страсти поросла
плутая лабиринтом сложным
я почти не тревожилась о скорости

.она обмякла
именно продемонстрировала
что в придорожном кафе с нее не берут за кофе
то есть вроде и не врет но сторонится битвы за правду».

ТЕМА:

…не всякий свет даёт возможность увидеть то, что ты назовёшь настоящим…

…а истинное освещение вещей предполагает, что ты блаженно зажмуришься и что-нибудь да упустишь из виду…

…но, даже моргнув, ты не нарушишь самолюбование вещей и сквозную видимость… и, в конце концов, забудешь свои притворства… и подумаешь настороженно-бесстрашно, как воробей, севший на край детской коляски: это моё!

*

Солнечный свет хорош для соборов в полдень; для выходов из безбожных спячек – из витиеватых пещер многозначительного; для фри-джаза; для движений, едва отягощённых тенью; для случайных встреч; для пустяковой невнимательности; для законного одиночества; для рискованных мыслей «остаться прозрачным, как пустой стакан около окна» – и не надо, не надо сейчас разговаривать с комнатными растениями – они заняты фотосинтезом.

Пасмурное освещение средь бела дня: стены хрущёвок – цвета яблочных огрызков; счастливы люди, не взявшие с собой зонтиков; расположение светлых сигаретных пачек на витрине круглосуточного киоска напоминает майский цветок каштана.

Банальная свеча банально портит зрение: самое время пробраться на ощупь в глубины сердцебиений, которые то и дело отдаются в голове переливами-взрывами мыльных пузырей.

Свеча догорит за пять минут до включения света, но ты ведь примешь эти пять минут за вечность , потому что мысль-когда-же-всё-это-закончится учит глаза светиться подобно кошачьим.

Тёмные зеркала – ужасны, они кажутся занавешенными. А ты всего лишь искал настойку календулы на туалетном столике.

*

Ночной дождь. Про него можно было бы сказать: ни зги не видно.

Кто-то торопится вдоль домов, надеясь, что никто не встретится ему на улице в такой поздний час. Полные ботинки лягушачьей нежности.

Кто-то прикрывается зонтиком, хотя дождь стихает, значит, прикрывается от – правильно! – беспардонных фонарей и неоновых реклам.

Кто-то приходит к любимой подруге, и она заботливо снимает с его ног мокрые носки и предлагает надеть женские шерстяные колготки.

Мокрые носки оставшуюся часть ночи висят на батарее; он и она забыли, что отопление включат в лучшем случае через неделю. И, о, чудо! – к утру носки всё равно высыхают!

…

Эти хризантемы в палисаднике за окном мне определённо снились.

Ты показываешь чёрно-белую школьную фотографию – когда-то ты, обижаясь, вырезала из неё лицо одноклассника, который взял посмотреть твои почтовые марки и не вернул альбом.

Вместо кофе пьём напиток лимонника.

Ты готова быть грязной? Айда на холмы!

На вершине пригорка крохотный октябрьский одуванчик.

*

Мы забываем, что каждый наш глаз видит чуточку иначе, чем его соперник и помощник по зрению.

— Ты умеешь подмигивать в совершенстве.

*

Как всё непросто, если вдумываться.

Быть может, красота – она и в асимметрии, ненавязчивой, как заявление четырёхлетней девочки, мол… я… мне… потом я узнала и теперь знаю больницу умножения.

*

Полюбить обманчиво бесконечные вещи: альбомы Sonic Youth; деревья без птиц; орехи-пустышки; глаголы несовершенного вида; поступки на словах (неважно, мыслимые или немыслимые).

*

Мы ушли гулять на стройку.

Ходили по этажам неприкаянного строительства и – время от времени – внимательно смотрели на закат.

Город раскинулся перед нами запотевшими бутылками портвейна, кусками ветчины с сочными прожилками, квадратистой хурмой, железистыми яблоками…

— А ты прочитай «Египетскую Марку».

— Нет, не то.

— То – это когда глаза смотрят честно, а уши слушают преданно?

— Нет, не то… (усмешка)… Всему есть предел. И я лелею мысль, которая могла бы останавливать закаты.

Давай заберёмся ещё выше…

Ночь стала светлой, как необходимость уверенности в поводыре.

*

— Спасибо, что я не имею права изменить мир – лишь меняться в лице… в душе… в себе…

— Это голос птицы на проводах или забулдыги заполночь?

— Кто знает? Может быть, это мой голос.

*

Выбросил мир в окно. И вот оно – «окно в мир».

*

Светает. Опять светает. Думалось. Хорошо думалось. С каждой мыслью приходит чувство, с каждым чувством – мысль. Бодрая утренняя невменяемость.

Я люблю. Очень люблю.

Я настаиваю на этом…

слова.

Всякую птицу, темнее сумерек и прожорливую неизвестно чем, в дачном кооперативе «Надежда» всегда называли вороной или вороном. Чаще всё же называли вороной, потому как в женском склонении больше неясного и бесхозного. В общем, нет ничего удивительного в том, что нашумевший и даже набедокуривший птах остался неоформленным. Книгами о природе родного края и определителями дачники сроду не пользовались, никакими; всё и так – достаточно родное. Грача от галки отличали только маломощные пользователи, которым нечем было заняться, и то – лишь в тех случаях, если не забывали дома очки. Было бы странно, если бы не забывали. В целом, замученный мелким и средним землевладением, дачный народец природу узревал исключительно в виде заложенного и собранного урожая. В таком видении, как кажется, и должно обретаться душепригодное равновесие между тем, куда уже сунулся, и тем, куда соваться не стоит. Пахота преобладала над красотами, а чтобы не было неудобно от этих преобладаний – на участках в охотку включалось и слушалось радио. Песни напоминали труженикам о свадьбах и разводах; ведь в этих знаках и кипятится весь ритм, который кружит нами и нас подпитывает, как бы мы ни воздерживались и как бы ни отодвигали чередования того и этого на потом. В редких случаях песни не напоминали ни о чём, что тоже вариант.

В конце сентября дачники дачного кооператива «Надежда» понемногу взялись за перекопку своих ухоженных пространств. Смотреть на север, восток, юг и запад было одинаково приятно и заразительно. В полдень же случилось несусветное. На Hauptstraße дачного посёлка раздались протяжные мужские позывные: Сме-эрть! Сме-эрть! Любопытствующие отставили в сторону лопаты и вилы и припёрлись посмотреть, что происходит. По улице, как оглашённый, бегал Йося, дачник скорее несуразный, чем образцово показательный. Йося носился, спотыкаясь и расплёвываясь, от домика председателя к берегу реки и, мало-помалу теряя звук и смысл звуков, всё же настойчиво продолжал возвещать о скоропостижном. Ближе к вечеру Йосю поймали бабы с 11-й улицы. Поймали, вроде бы, удачно; связали Йосе руки-ноги и отпоили сорок седьмым джином и сильногазированной минералкой. После заперли в сарае для инвентаря, предварительно перетащив инвентарь в надёжное место. Утром в воскресенье весь дачный посёлок уже знал, что Йося наконец-то спятил, потому что к нему прилетел ворон, сел на уже три года как не плодоносившую сливу и сказал человеческим голосом: «Слышь, долбоёб, а ну-ка сделай потише своё радио». На родину-то не захотел эмигрировать, ну и вот. Птичий язык зато выучил, вот-вот. Компоста своего нанюхался, ну-ну.

Воскресным вечером к воротам дачного посёлка подкатила скорая помощь. Медики в кооперативе – дело невиданное, потому как дачник на земле болеть не станет. В городе дачник болеет, как и все смертные, но на даче дачник должен быть как бессмертный бог, и давно уже замечено, что платки и панамки ему только мешают. Все думали, что санитары будут ловить Йосю, который всё-таки удрал прошедшей ночью от баб с 11-й улицы, но всё оказалось не совсем так. Медики приехали за Варварой Леонтьевной, которая упала в обморок подле своего мотороллера. «Ворон мне сказал не шуми тут больше поняла… Ворон сказал мне не шуми тут больше поняла… Ворон сказал не шуми мне тут больше поняла». Это всё, что успела прошептать случайным зевакам бедная Варвара, лежащая на носилках и ловящая воздух в расплывчатых осенних дымах.

На следующих выходных птица прилетала к Коляну и сказала: «А ну-ка быстро выр-рубай свою шар-рманку, тр-ридолбень! Тр-ридолбень!». Колян ответил, как полагается, но, однако, в полдень его уже на даче не было, а на скамейке лежал без присмотра его, обзавидуешься, секатор, которого после полудня уже тоже не стало. Птица также наведалась к Полине Дмитриевне. «Слов не запомнила, но сразу сделала, как она сказала, хотя дело тут нечистое, ей-боженьки, нечистое». За упавшей в обморок и проколовшей при падении ногу Катериной Алексеевной приехали внуки на иномарке. Бабку свою сразу затащили в салон, а сами, прежде чем укатить восвояси, обнесли зимнюю грушу у соседа Василия. Со дня на день ожидалось, что ворон прилетит к председателю кооператива, лично. Председатель не верил свидетельствам и слухам и на все оповещения, знай себе, только отвечал, что за электричество до зимы по-любому должны заплатить все включительно и без поблажек.

Вторые октябрьские выходные были пасмурными и прохладными. Намечалось собрание членов дачного кооператива «Надежда» по вопросам неплательщиков и непрополотых ещё с лета участков. Дачники слабо усвоили повестку собрания и плохо слушали речи своего начальника, мужика щуплого, мелкого, но во всех задетых вопросах завсегда принципиального и беспощадного. Собравшихся интересовало другое, и они этого ничуть не скрывали. В четверг говорящая птица прилетала к Антонине и, явно пользуясь безлюдностью дачного посёлка в будний день, довела её до безумства, норовя сесть на плечо и горланя слова: «Я хочу быть твоим р-радио! Слушай меня и только меня! Я твоё р-радио!». Антонину тоже увезли в город на скорой. Приехавшие медики передали через запуганную до полусмерти Калю, что больше приезжать не будут, потому что пусть теперь приезжают журналисты или милиция, так как медицина в сложившихся обстоятельствах бессильна, а бензина уходит слишком много и по непонятным диагнозам. Дачников очень взволновало безразличие медицинских служб. Получалось, что теперь всем только и оставалось, что дожидаться птичьей напасти, падать без сознания на любимую холодную землю и лежать там невывезенными до самой весны.

Наконец, председатель решился сказать пару серьёзных и решающих слов о птичьей смуте в кооперативе. «Я вам вот что скажу, сами знаете, по какому поводу. – сказал председатель. – Ворона, сама по себе, ничто. Книг она читать не умеет, и научиться самостоятельно плохому – тоже. Кто-то её настроил и науськал. Кто-то, кто, например, хочет скупить нашу землю за бесценок».

Ошарашенные дачники разбрелись по своим участкам. Мужчины сговорились думать, что страшная птица – это ворон. Хотя были и такие, что думали наоборот. Женщины наперебой убеждали друг друга, что такой коварной птицей может быть только ворона. Уж мы-то себя знаем, поэтому только ворона, ворона и ещё раз она самая. Хотя наблюдались отдельные женщины, которые допускали обратное. Пётр Георгиевич нарочно ускорял и замедлял шаги, чтобы всем поведать свою новую научную гипотезу для статьи в общегородскую, а может и дальше, газету. Дескать, птица возникла из сожжённых кем-то по ритуалу Хуана Карлоса Кастанеды книг Эдгара По. И что теперь нужно действовать, действовать! За Петром Георгиевичем приплеталась его жена, такая же образованная. Она бойко говорила, что если ворона прилетит к ним, то она, жена Петра Георгиевича, уж точно, попробует вступить с ней в контакт, как медиум с личностью.

Дачники копались на своих участках дотемна, и весь день в воздухе и небе было необыкновенно, пронзительно тихо. Когда стаи чёрных птиц взлетали, каркая и вытанцовывая, где-то над полями за холмами или за рекой, мужчины останавливали свой труд и долго всматривались в чёрные пляски взглядами воинов, что живут на границе с непонятным тёмным государством, от которого всегда нужно чего-то ждать. Каждая же вторая женщина ненароком заводила издалека: «Давно уже надо было продать дачу. Возраст у нас уже не тот. Запросы в обществе уже другие. Дохода никакого, только мотаемся туда-сюда. И дети, они пока отнекиваются, а потом отбрыкиваться станут». Мысленно каждая вторая женщина увлекалась побочной партией, забираясь то выше в неслышимое, то ниже в программное: «Ну, почему я не летаю, почему я до сих пор не сделала это? Люди-то ладно, а я-то что? Уж, честное слово, летала бы молча – только бы летать!».

К весне всё успокоилось: и общество успокоилось, и птицы, казалось, тоже. Дачные участки остались за прежними владельцами. Колян долго не появлялся, потому что легко догадаться, почему. Катерина Алексеевна вроде бы ломала зимой ногу, но в апреле уже была на месте, на первый взгляд, не хромая, но для уверенности с массивной палкой. Варвара Леонтьевна на картошку и помидоры опоздала, но участок всё равно засадила полностью, с двумя помощниками бугаями, которых представила, как лучших друзей двоюродного брата. Антонина, несмотря на свои под сорок, ждала второго, в начале или в середине июля. Об этом рассказала соседка Антонины по подъезду, которая теперь наведывалась следить за кустами и садом. Над Йосей посмеивались так же, как и всегда – теперь он был одержим идеей сделать на своём участке микропруд с кувшинками и пластмассовой лебёдкой в натуральную величину. Пётр Георгиевич в декабре ходил дважды в редакцию газеты, но ему сказали, что редакционная машина сможет выехать на место происшествия не раньше марта, и посоветовали записать чудо-птицу на видео.

Тёплым майским утром кооперативные пределы вовсю гудели трудом и рвением. Так уж устроено простое человеческое, что если оно поёт, то нужно, чтобы пело громко и, желательно, изнутри наружу; не важно, зачем, но пусть.

Шарф на кровати, пустая бутылка, открытый чемодан. Пластиковые коробочки из-под фруктов, мятый журнал и окурки в пепельнице. Длинные белые занавески. За ними – дверь на балкон. Крошечный, тридцать сантиметров всего – на длину ступни. На таком балконе можно лишь стоять, опершись на ажурную решетку, и глядеть на улицу. Видны дома напротив, покатые крыши мансард. Пятый этаж, высоко. Вниз смотреть жутковато, да и особо не на что –четыре утра. К дому подъезжает белый автомобиль. Из него вылезает араб и бежит ко входу в здание. За ним еще один араб, выгружает какие-то пакеты и коробки. Через пару минут они возвращаются, садятся в машину, уезжают. В ванной комнате – мокрые полотенца. Пустые флакончики из-под шампуня, бритва, две зубные щетки… Впрочем, я забегаю вперед. Расскажу обо всем по порядку.

Да, мне повезло – в молодости я жил в Париже. Если точнее, провел в этом городе одиннадцать лет – с видом на жительство и разрешением на частичную занятость. Не буду жаловаться – в 1992 году в Париже вполне можно было существовать с израильским паспортом. Три раза в неделю я играл джаз в маленькой гостинице на Rue St-Séverin. Не только для постояльцев – в дни наших выступлений места в гостиничном ресторане бронировали заранее.
Те из вас, кому приходилось в середине девяностых выходить из метро на станции Saint-Michel, наверняка помнят большую красно-черную афишу «Джаз в Латинском Квартале». Это о нас, мы были настоящей аттракцией. Когда у меня в очередной раз возникли проблемы с финансами – даже разрешили ночевать в гостинице. Выделили комнату за лифтом, на целых четыре месяца. Раньше в ней складировали чемоданы, так что можете себе представить ее размеры. Но меня она устраивала. Так я и жил – в гостинице, и от этого, ощущение каникул было со мной постоянно.

Эту пару я сразу заметил. Уверяю, вы бы тоже обратили на них внимание. Сначала вошла она – в дубленке с фиолетовым воротником из нейлонового меха. Пепельные завитки на лбу и огромные глаза. Дубленка нараспашку – показать формы и длинные ноги. За ней тащился он – в кожаной куртке, прижимая к лицу салфетку. Каждые несколько секунд он чихал, шмыгал носом и закатывал красные от вируса глаза. Женщина взяла у портье ключи, ее спутник подхватил чемоданы, они сели в лифт и уехали к себе на этаж.
Сегодня понедельник – наш день. До выступления еще нужно забежать к Адриану, помочь с вернувшимся из ремонта барабаном. Я как раз собираюсь выходить, хочу только дочитать газету. Больше такого шанса не представится – газету заберет наш портье Бруно и выпачкает кетчупом. Сейчас Бруно делает вид, что не замечает подошедшую к его стойке немецкую семью.
– Извините, как лучше поехать в Euroland?
Бруно не поднимает головы от журнала. Он – мизантроп.
– Не подскажете, с какого вокзала отправляется поезд в Euroland?
Портье глядит сквозь немцев в окно и качает головой.
– А номер справочной службы можете дать?
Бруно пожимает плечами:
– Понятия не имею.
Нет, Бруно не мизантроп. Он – законченный идиот. Немцы улыбаются, благодарят портье и выходят на улицу. Я тоже поднимаюсь – время бежать
к Адриану. В эту минуту открываются двери лифта и появляется наша парочка. Женщина подлетает к Бруно, нависает над стойкой:
– Я не думала, что в номере будет всего одна кровать! — фиолетовый воротник чуть ли не бьет портье по лицу. – Нам нужны две кровати!
Поворачивается к спутнику:
– Макс?! Правда, нам нужны две кровати?
Красноглазый позади нее затравленно трясет головой.
Мне становится еще интересней – женщина говорит с русским акцентом. Гляжу на чемоданы, которые Макс по-прежнему тащит за собой, – на чемоданах израильские регистрационные наклейки. Жаль, что нужно уходить. Хотя наверняка встречу их утром, за завтраком. Последнее, что я вижу – Бруно выдает блондинке ключ от другого номера, на пятом этаже. Затем выбегаю на улицу, сворачиваю направо, вливаюсь в людской поток Saint-Michel. Дождь все больше напоминает снег, я прячу лицо в воротник… Мимо церкви, вниз по бульвару… вот и дом Адриана. Мы погрузим в машину барабан, вернемся в гостиницу и до часу ночи будем играть джаз. Потом я засну в своей каморке,
а в семь уже встану – должен заглянуть в университет. Каждый год беру там очередной курс. К учебе я совершенно непригоден, хожу на занятия лишь для того, чтобы иметь возможность работать. Тяжело приходится, но отказаться от музыки невозможно, – в ней смысл моей жизни.

Трио у нас замечательное. Ченг на рояле, Адриан за барабанами, и я – на контрабасе. Из нас только Адриан француз, да и то наполовину, – папа у него бельгиец. Музыка – единственный язык, на котором мы говорим одинаково хорошо. Поэтому, в основном, на нем и разговариваем. А на других, в основном, молчим. Этой минуты я всегда жду с нетерпением – длинное, почти в шестьдесят тактов, соло контрабаса. Знаю, что сейчас на меня глядит весь зал. Мой звездный миг, так сказать. Потом Ченг легко трогает клавиши, я начинаю играть тише и киваю головой, приглашая вступить Адриана. И вижу фиолетовый воротник – за столиком во втором ряду. Пытаюсь не смотреть в ту сторону, но не выходит. Каждые несколько минут таращусь на парочку с пятого этажа. Вот блондинка что-то шепчет своему другу на ухо, тот подзывает официанта. Через некоторое время им на стол опускается тарелка. Она пробует, морщит лоб, шепчет. Парень опять тянет руку. Вид у него при этом виноватый.

Иногда встречаю людей со «средневековыми» лицами. Что это значит? Думаю,
в моей памяти есть стереотип – портрет, который увидел ребенком в музее или книге. Или некое общее, взятое из разных портретов, трудно сказать. Женщина с фиолетовым воротником обладала именно таким, средневековым, лицом.
В тот вечер пара слушала нашу музыку чуть больше часа. Потом они ушли – спать на разных постелях в маленьком номере гостиницы на Saint-Severin.

Университет для меня не только «крыша». Это еще и доступ к интернету – свободный и в любое время. Продремав до обеда на каких-то лекциях, я спустился в библиотеку. Долго рыться в сети не пришлось – блондинка с фиолетовым воротником напоминала жившую в пятнадцатом веке девушку Марию.
Мария оказалась из знати – приходилась дочерью герцогу Бургундии, и сама, впоследствии, была герцогиней. Статьи по теме, которые мне удалось найти, информацией не баловали. Вкратце, судьба герцогини такова: родилась, получила наследство, заключила важный договор. Вышла замуж за Максимилиана, родила троих детей. В 25 лет забеременела четвертым, упала с коня на охоте и скончалась от полученных ран. Вот, пожалуй, и все – что касалось ее самой. В других статьях говорилось о политических интригах Европы или о художественных изображениях Марии. Но академические тексты любого уровня оказывают на меня, как правило, один эффект – седуктивный. Читая их, я тут же начинаю думать о подушке.
– Макс?! Правда, нам нужны две кровати?
Гриппозного паренька в кожаной куртке зовут Макс. Мужа девушки с портрета – Максимилиан. По сути — тоже Макс.
Следующая мысль: «Женщину с фиолетовым воротником зовут Мария».
Я почему-то разволновался. Бросился искать портрет Максимилиана. Нашел – сходства ни малейшего. Почувствовал разочарование. И еще: Максимилиан
в письме другу хвалился, что они с женой «устроили общую спальню» – новшество для тогдашней элиты. У Макса организовать спальню с блондинкой пока не вышло.

Вы когда-нибудь слышали об эффекте Форера? Он звучит примерно так: люди с готовностью принимают некий стандартный набор качеств за уникальное описание их личности. Это объясняет популярность гороскопов – в них всегда найдется что-нибудь для каждого. Я сознавал, что со мной творится нечто похожее. И все же очень хотел узнать, как зовут блондинку с фиолетовым воротником.

Такая возможность представилась вечером. Я сидел с книгой в общем холле гостиницы. На самом лучшем месте — перед камином. Услышал шаги, поднял голову – блондинка направлялась прямиком ко мне. Вслед за ней появился Макс:
– Милана!
Ну вот, пожалуйста. Не Мария, не Маша, не Марина какая нибудь, на худой конец… Милана! Ну и имечко. В первый раз такое слышу.

Кроме нас троих в холле никого не было. Макс, несомненно, хотел расположиться в свободном углу. А Милане, так же несомненно, требовался зритель. Пусть даже не понимающий ее языка. Не обращая внимания на Макса, она спокойно опустилась в кресло напротив меня. Я безразлично взглянул на них:
– Bonsoir, – и снова уткнулся в книгу.
Но я только делал вид, что увлечен чтением. Вот о чем я думал: Мария – лицо сходится, имя – нет. Макс – имя сходится, лицо не сходится. Общая спальня – две кровати. Итого – три два в пользу несовпадений.
Они, кстати, абсолютно меня не стеснялись. Ничего удивительного – во мне трудно заподозрить человека, говорящего по-русски. Даже в России меня часто принимали за иностранца. Добавьте к этому способность перенимать акценты – наша пара могла беседовать о чем угодно.

– Тут я захожу к нему в кабинет. Вот с таким декольте, – Милана указывает на живот. – И, конечно, в мини. Он начинает что-то объяснять про квартальный трафик, а потом и говорит: «Милана, давайте продолжим собеседование вечером в «Эльдорадо»? Представляешь?
Макс делает вид, что ему ужасно забавно. Даже улыбается, только улыбка
у него кислая.
– Приезжает за мной вечером, с букетом. Ну я, естественно, в шоке, зачем, дескать цветы? А он меня сразу так по-хозяйски обнимает за талию…
Макс не выдерживает:
– Милана, я не хочу слушать о других мужчинах.
– Каких мужчинах? Этот, что ли? Я тебя прошу… Мужчина.
– Зачем же ты с ним встречалась?
– Как зачем? Он мне работу предлагал.
– Вечером в «Эльдорадо»?
– Откуда мне знать, что у него на уме? Я всегда надеюсь, что человек окажется приличным. И вот, после ужина…
– Милана. Перестань, пожалуйста. Ты знаешь, что мне это неприятно.
– А при чем здесь ты вообще? Мы же договорились – у нас чисто приятельские отношения.
– Послушай меня, Милана.
– Слушаю.
– Выходи за меня замуж.
Милана закатывает глаза:
– Макс, ты совершенно невозможный человек…
– Почему невозможный?
– Ну какое замуж? Мы же… ты же со мной даже не спал ни разу!
– Так давай, переспим. – Макс при этом снова улыбается. Теперь – улыбкой идиота.
Милана устало качает головой:
– Никогда…
– Почему? – тупо спрашивает Макс.

Меня начинает подташнивать. Не хочу их больше слушать. Сейчас встану
и уйду. Макс впадает в ступор. Уперся немигающим взглядом в стену и молчит. Блондинка тоже молчит. А я читаю книгу. Так проходят минут десять. Милана поглядывает на Макса. Тот не реагирует. Она выводит рукой круги у него перед глазами. Макс не реагирует. Милана смотрит на меня и улыбается. Вроде как:
– Смотри, с каким дебилом приходится иметь дело.
Я не желаю с ними сотрудничать. Притворяюсь, что не понимаю. Только вежливо киваю головой и продолжаю читать. У Миланы заканчивается терпение. Она встает на ноги и уходит прочь из холла. Макс вскакивает, бежит за ней:
– Милана! Подожди! Милана!

Иду в бар на углу набережной и rue Privas, заказываю бутылку 1845. К пиву там подают замечательные оливки. Не будь этих оливок, ни за что бы не ходил в этот бар. Слишком много туристов. Хотя я и сам, в некотором роде, турист.
Я одинок, у меня мало друзей. Нет даже собственного жилья. У меня гадкое настроение. Может, банально нравится Милана? Отнюдь. Я к ней равнодушен, несмотря на ее красивые ноги. Максимилиан тоже просил руки Марии. Совпадения и несовпадения выравнивают счет – три-три. Не желаю об этом думать. Никакой загадки и никаких совпадений. Это смешно. Эффект Форера – я схожу с ума. Мне не нравится Милана. Ненавижу ее шубу и дурацкое имя. Принесите еще одну бутылку, я хочу напиться и пойти спать…

На следующий день я не встретил их ни разу. Даже не вспоминал. Только испытывал легкое чувство стыда за вчерашнее сумасшествие. Затем и оно совершенно прошло – у нас был концерт. Мы, как всегда, собрали полный зал.
Отыграв, поехали на вечеринку к друзьям Адриана. И утро было чудесным. И день. А вечером, когда я читал газету у стойки Бруно, в гостиницу влетела Милана. В сопровождении Макса, разумеется. Она сразу направилась к портье:
– Э-э… Простите?
Бруно, как положено, не удостоил ее вниманием.
Тогда Милана обратилась ко мне:
– Вы ведь местный, не правда ли? – спросила на ужасном французском.
– До некоторой степени.
– Не могли бы вы порекомендовать нам хороший греческий ресторан?
Я испугался, что Бруно удивится вслух, отчего мы не говорим по-русски. И, неожиданно для себя, выпалил:
– Тут все рестораны неплохие. Лично я хожу ужинать к Теофилу. Каждый вечер у него сижу. Это всего в нескольких метрах отсюда.
Нет, я зря назвал Бруно идиотом. Он – умница. Так и не поднял головы от своего кроссворда.
Милана поблагодарила меня и вернулась к ждавшему у лифта спутнику.
А я… понял, что сумасшествие не закончилось – лишь перешло в новую фазу. Забежал к себе в комнату, положил в карман бумажник, вышел на улицу. Я ведь наврал, будто каждый вечер провожу у Тео. На ужины в ресторане элементарно не было денег. Тем не менее, грека я знал. Редко, но все же к нему заглядывал, а он приводил в нашу гостиницу женщин – слушать джаз. Через минуту я уже переступал груду битых тарелок у входа в ресторан.

Я уселся за баром, заказал вино и шашлык. Народу было еще не очень много, Тео даже присел рядом – поболтать. Он любил слушать мои рассуждения о музыке – видно, пересказывал их затем своим дамам. Мне это было на руку – когда в дверях появился фиолетовый воротник, мы с Тео увлеченно разговаривали. Пара, однако, меня вообще не заметила. Я не обиделся. Единственная проблема – мы сидели на большом расстоянии. Видел я их прекрасно, но слышать не мог. Ну и ладно. Макс, похоже, был в хорошем настроении. Насколько ситуация позволяла. Он бойко распинался, Милана ему внимала. Потом у нее зазвонил телефон. Милана нахмурилась, поглядела на номер, ответила. Изобразила радостное удивление и принялась щебетать. Даже привстала разок из-за стола и выглянула в окно. Закончив беседу, стала что-то говорить Максу. Видимо, объясняла, кто и почему ей звонил. Макс деланно улыбался – наверняка чувствовал себя не лучшим образом. Я поглядел на хозяина ресторана:
– Тео, скажи, мы ведь находимся в историческом месте?
– Конечно. В самом, что ни на есть, историческом.
Я хотел развить какую–то мысль, но промолчал. Вино давало о себе знать. Тео продолжил за меня:
– История, друг мой… Да, я знаю множество историй. Вот, например: девушка выходит замуж за парня из Афин. Накануне свадьбы отец предупреждает дочь: «Поскольку твой будущий муж грек, он может попросить тебя в кровати повернуться к нему другой стороной. Так вот, дорогая, ты не обязана это делать. Если, конечно, самой не захочется». Во время медового месяца пара занимается любовью у себя в спальне. Муж просит жену повернуться другой стороной.
«Я не обязана такое делать» – говорит она. Муж пожимает плечами: «Хорошо, но ведь это тебе хочется иметь детей».
Тео начинает громко хохотать своей шутке. Потом его зовет официант –
людей уже довольно много. Я поднимаю голову – в дверях молодой человек. Хорошо одетый, симпатичный, с небольшим чемоданом на колесиках. Темные волосы до плеч и золотая цепочка в расстегнутом вороте рубашки. Молодой человек привлекает внимание. Я слежу взглядом, как он идет по ресторану в поисках свободного места. Нет, он, пожалуй, не ищет – уверенно направляется к столику моей парочки. Широко улыбается, кивает головой. Милана тоже расплывается в улыбке, порывисто встает навстречу, они обмениваются поцелуями. Молодой человек садится рядом с Миланой, бросает на стул плащ, задвигает чемодан под стол. Он спокоен, много не говорит, а вот Милана наоборот, не закрывает рта. Макс сидит с наклеенной улыбкой – пытается сохранить лицо. А зачем? По-моему, он его уже давно потерял.

Моя теория рассыпается по частям. Появилась на свет, вышла замуж, родила троих детей, упала с коня, скончалась… Ни коня, ни общей спальни, ни кольца… О кольце я, вроде, забыл упомянуть. Вычитал о нем в той же статье. Из золота и серебра, оно было вручено Марии в день помолвки. Подарок украшали бриллианты в форме «М». У меня опять испортилось настроение. Чувствовал себя извращенцем, подглядывающим за жизнью других. Я оставил на стойке бара десять euros и ушел из ресторана, даже не взглянув на троицу.

Никакой Бруно не умница. Он – идиот, как я и говорил. Зачем, иначе, он стучит ко мне в четыре утра? С трудом разлепляю глаза, открываю дверь.
– Извини, что разбудил, – говорит Бруно и указывает на потолок. – Там что-то случилось.
– Что случилось? Где «там»?
– Ты ничего не слышал?
– Нет, я спал. У меня очень крепкий сон, Бруно. Пока не начинают колотить в дверь.
Бруно снова извиняется. Затем выдает:
– Полчаса назад был ужасный скандал. Они громко кричали, разбудили всю гостиницу.
– Кто они, Бруно?
– Эти русские, с пятого этажа.
– Так кричали, что ты отсюда услышал?
– Они устроили драку на лестнице. Я даже хотел вызвать полицию.
– Парень с девушкой устроили драку?
Бруно пожимает плечами:
– Судя по воплям, там еще кто-то был.
– А меня ты зачем разбудил?
– Хочу, чтобы мы вместе поднялись к ним на этаж.
– ???
– Не хочу идти туда один. Мы же друзья, правда?
– Обязательно. Подожди, я сейчас оденусь.
Бруно возвращается на свое место. Я набрасываю рубашку, взбегаю на пятый этаж. На лестнице ничего интересного. Вот их номер – дверь приоткрыта. Медленно захожу, сердце бьется громче обычного. Шарф на кровати, пустая бутылка, открытый чемодан. Наверняка Макса, в нем только пара рубашек, джинсы, еще какой-то пакет… Открываю – грязное мужское белье. Вещей Миланы нет совсем. Только крем для волос на столике – забыла, торопясь. Пластиковые коробочки из-под фруктов, книга без обложки и окурки в пепельнице. Длинные белые занавески… Выхожу на балкон – крошечный, всего на длину ступни. Ажурные перила… Чувствую, как бешено колотится сердце. Крайний стержень перил оканчивается украшением – чугунной конской головой. Эффект Форера, а? Боюсь смотреть вниз. Пересиливаю себя, наклоняюсь над ограждением. Никакого кровавого пятна на асфальте. Только два араба-экспедитора подъезжают на белой машине. Выхожу с балкона обратно в номер. В ванной комнате – мокрые полотенца. Пустые флакончики из-под шампуня, бритва, две зубные щетки… Клетчатый несессер на краю раковины. Точно Макса. Открываю – там полно всякой ерунды. Запасные лезвия, мыло, крем для бритья, презервативы. Меня разбирает смех. Бедный Макс!
Черная матовая коробочка для украшений. Сейчас найду кольцо с выложенной бриллиантами «М». Открываю – никакой буквы и в помине нет. А кольцо – есть. И бриллианты тоже есть, хотя это могут быть и стекла от пивной бутылки. Я ничего в них не смыслю. Слышу, как открывается дверь, – Бруно. Запихиваю кольцо в карман, выскакиваю из ванной комнаты.
– Voila, – говорю. – Смылись наши гости.
Бруно только качает головой. Мы запираем номер, спускаемся вниз.

Милана с Максом, разумеется, так и не объявились. Ни в этот день, ни на следующий. Я больше никогда их не встречал. Мне о них ничего не известно.

Прошло несколько лет. Я вернулся в Израиль, живу в южном Тель-Авиве. Теперь играю джаз в небольшом кафе. Флорентин, конечно, не Париж, но ничего, привык. Вы хотите узнать, что я сделал с кольцом? Отвечу: пять лет хранил его во внутреннем кармане большого синего чемодана, который держал в шкафу. Никому об этом кольце не говорил, никому его не показывал. А через пять лет решил, что теперь кольцо принадлежит мне – за сроком давности. Друзья порекомендовали одного ювелира на улице Алленби. Зашел к нему, вытащил сокровище. Ювелир приставил к глазу увеличительное стекло. Пожевал губами, спросил:
– Молодой человек, откуда у вас это кольцо?
– Что значит, откуда?
Ювелир поглядел на меня:
– Извините. Я имел в виду – где вы его купили? В стране или за границей?
– В Лондоне, — брякнул я.
Ювелир положил кольцо обратно в коробку:
– Вот этот желтый алмаз в центре… Три с половиной карата. Двадцать тысяч долларов стоит ваше кольцо.

Я поблагодарил ювелира и ушел. Через неделю продал кольцо в другом месте, за двадцать пять тысяч. Тысячу пожертвовал на борьбу с какими-то недугами, остальное положил на счет.

Больше не встречаю людей со средневековыми лицами. Не листаю гороскопы и не испытываю чувство вины перед Максом. Я не знаю, почему какие-то детали совпали, а иные – нет. Мне часто не хватает денег, а в ту пору было особенно трудно. Так что двадцать четыре тысячи долларов в банке оказались самым замечательным из совпадений. Вот, пожалуй и все, что я хотел рассказать.

Кстати… недавно, проходя возле одного магазинчика на улице Шенкин, я видел за прилавком юношу со странным лицом. Думаю, так могут выглядеть люди в будущем… Но мне, разумеется, нет до этого никакого дела.

В том сентябре в нашем городе видели дервиша. Я узнала об этом от Виталика. Мы сидели на веранде и пили кефир, с вишневым пирогом. Над столом кружила оса, хотела пирога, или еще чего-нибудь. Виталик наблюдал за ней, а потом сказал: «только смотреть на нее — голова кругом идет. Как все в природе устроено, и все из-за пирога. Или из-за варенья — они его даже больше любят. Я, правда, тоже». А потом добавил: «А вот тут один чувак есть, он вообще крутится на месте, и всё; хоть полчаса может, хоть час. А потом улыбается, как ни в чем не бывало, и уходит. Другой упал бы давно и лежал бы, а он уходит. И не качнется».
Я сказала: «странно, никогда такого не встречала».
А Виталик: «само собой, не встречала. Он с неделю как появился. Во вторник его у рынка видели, в среду — на площади за вокзалом, а вчера — у старой водонапорной башни; нашел тоже, где кружиться, там же не ходит почти никто, только старухи бутылки собирают. Одежда на нем, говорят, какая-то очень странная. Длинное белое платье; когда он кружится, оно приподнимается — на уроке труда, у моей сестры, похожие шили. И шапка высокая — не то папаха, не то колпак поварской. А бабушка сказала, что, судя по описанию, это — дервиш, и что непонятно, откуда он здесь взялся. «И куда уйдет, — говорит, — тогда уж тоже непонятно». А, потом, представляешь, собралась и сама ушла. Она уже три месяца из дому не выходила. А тут достала из шкафа сумочку, замочком на ней щелкнула и говорит: «Ничего я, считай, в жизни не видела, но теперь вот хоть на дервиша посмотрю». И ушла. Полдня ее не было. Мы думали, она опять заблудилась. Уже искать ее ходили. Но потом она все-таки сама вернулась.
— И чего, — спрашиваю я, — что она рассказала?
Но Виталик сказал: «И ничего».

Потом он пошел домой, а я осталась на веранде. Близился вечер, солнце было мягким, а контуры листьев на кусте жасмина за окном – как будто вывернуты подкладкой наружу, как будто каждую черточку и каждый шов на них необходимо было запомнить, в этот именно день, хотите вы или нет. Я подошла к центру веранды. Простое, вроде бы, движение, но я попробовала не сразу. Мне все казалось, что я стою неустойчиво, и что должна быть точка — где-то на нашем полу, стоит лишь чуть-чуть сдвинуться с места — где равновесие дается гораздо проще. Наконец, я решилась: резко оттолкнулась левой ступней от половицы и сделала оборот на правой пятке, а потом еще раз, и еще. На шестой раз в ушах у меня зашумело, ноги стали подкашиваться, а стены и мебель, казалось, кружились теперь вместо меня, не желая останавливаться. Я легла на пол, закрыла глаза; всё остановилось, но не сразу. «Может, он от кого-то прячется, — думала я, и к нам приехал переждать. Или, может, он городом ошибся, или его из поезда высадили. И теперь он кружится, чтобы деньги заработать, на билет”.

На следующий день, после школы, я встретила Виталика во дворе и сказала: «Поехали его поищем?» А Виталик ответил, что и сам уже хотел. Мы решили объехать весь центр города, у вокзала побывать, и у рынка, на всякий случай, тоже. У меня была «Украина», папина, а у Виталика «Орленок». Он умел ездить, заложив руки за спину. Просто закладывал их за спину и ехал себе, не знаю, как у него это получалось. А я, зато, умела ехать, положив ноги на руль. Руками, правда, за него тоже приходилось держаться, я кончиками пальцев дотягивалась. В общем, поехали мы. Дорога шла под уклон; велосипеды набрали скорость, взгляд успевал улавливать лишь фрагменты пути, и каждый такой фрагмент был как вспышка, охватывавшая все поле зрения — пятна мха на красной кирпичной пятиэтажке, сосна с висевшей на ней, еще с зимы, синей варежкой, бело-красный шлагбаум, «золотые шары», цветущие вдоль проволочной изгороди. Картинки не соединялись, но оставались в памяти — как будто кто-то оставил для нас записки, выбирал почтовые открытки, а мы, спустя много лет, обнаружили бы их, случайно, и не могли вспомнить, от кого они. Имя знакомо, но к человеку не ведет. И так мы мчались; в колесных спицах свистел ветер. Мы проехали насквозь городской парк, мимо безлюдного в будний день рынка с зелеными киосками, потом сделали два круга по вокзальной площади — мимо кондитерской с деревянным кренделем в витрине; мимо часовой мастерской, в которой на дощатом прилавке лежали горки деталей, целые россыпи шестеренок, стрелок и циферблатов. Дервиша нигде не было.

Мы целую неделю его искали. После школы выходили во двор, уже с велосипедами. У нас было несколько маршрутов: ведь дервиш мог оказаться в любой точке города. Мы ездили к кинотеатру, заодно смотрели, не вывесили ли новые афиши; к пруду, где однажды почти утонул один мальчик из нашей школы – он потом две недели лежал в больнице; на поляну, которая за лесом – там было дерево с длинной тарзанкой, и на заброшенную промзону тоже ездили. Виталику нравилось там бывать, и всё из-за котельной. Это было одноэтажное кирпичное здание с высоченной трубой. Трубу было видно даже от нашего дома. Кирпичи котельной были всегда чуть сырыми, в любую погоду, будто она работала-работала, но так и не смогла прогреть собственные стены, а потом ее закрыли. Мы забирались на крышу – это было легко, там дерево росло, у самой стены, очень удобно. А потом мы подходили к основанию трубы, я подсаживала Виталика, он хватался за нижнюю железную скобу, подтягивался и лез по скобам вверх, как по лестнице. Виталик лез медленно, выверяя каждое движение: медленно отпускал рукой одну скобу, брался за другую, потом только переступал – так, чтобы на скобе оказывались обе ноги. Он говорил, что каждый день будет подниматься на десять ступенек выше, будет тренироваться, пока не сможет добраться до самого верха. Он сказал, что оттуда виден весь наш город, и по скоплению людей, можно будет определить, где сейчас находится дервиш. И мы тогда быстро спустимся вниз, поедем туда и успеем.
В один из дней я тоже попробовала залезть. Это был один единственный раз, на исходе той недели. Виталик меня подсадил, я поднялась на несколько скоб, довольно высоко, посмотрела вниз. Это было так, будто я сбросила кожу, а вместе с кожей сошли все предметы; все, что меня окружало; все, что я привыкла видеть на своих местах – вот ворота, на их раме можно попробовать подтянуться; вот дерево, у него желтеют листья; вот шоссе, на нем нужно быть осторожным. Теперь они оставили меня и больше не должны были со мной считаться. Мое тело – напряженные плечи, вспотевшие ладони, колени, которые я не решалась полностью распрямить – перестало быть им соразмерным; пустота начиналась сразу за ним, и то, что мог охватить взгляд, только подчеркивало эту пустоту, никак ее не заполняя. Я тогда спустилась на крышу, но руки у меня продолжали дрожать, а ноги были будто из резиновых шлангов сделанные. Мы сидели на крыше и молчали, а потом я сказала: «Слушай, а, может, это шутка чья-то или, вообще, недоразумение. Мы его ищем-ищем, и нет его нигде».
А Виталик: «Так его же бабушка видела. Не веришь, сама ее спроси»
И буквально следующим вечером так получилось, что я и спросила.

В тот вечер я зашла за Виталиком, но его дома не было. Я ждала его, сидела в пустой комнате, за столом, накрытым клеенкой, с синими мельницами. Мельницы были изображены то прямо, то вверх ногами, и казалось, что лопасти – это колесо, на котором катится деревянный домик, как циркач на одноколесном велосипеде. Я рассматривала мельницы, я любила их рассматривать, и вдруг услышала: «Ты кого ждешь, детка?»
Это виталикова бабушка была; я не заметила, как она вошла в комнату. Она стояла у стола, в руке у нее было блюдце с чашкой. Я слышала, как чашка постукивает о блюдце, мелко дребезжит. На чашке был нарисован оранжевый петух. Я сказала:
— Я Виталика жду, внука вашего.
Она говорит:
— А, Виталика. Правильно. А я, вот, чаю решила попить.
Бабушка села за стол, налила себе заварку из чайника. Я заметила, что она смотрит в чашку. Там, наверное, было ее отражение, но я почему-то подумала, что она смотрит не на него, а куда-то вглубь, в подсвеченную настольной лампой коричневую воду; и взгляд ее уходит сквозь фаянсовое дно и проникает сквозь фаянсовые стенки, растворяясь в комнате, оседая на находящихся в ней предметах, делая их линии чуть более контрастными, чуть более ломкими.
— Ольга Карловна, скажите, а вы видели дервиша, тогда, ну, несколько дней назад?
Я, на самом деле, сама не ожидала, что у нее это спрошу; не знаю, как это получилось вдруг.
А бабушка посмотрела на меня спокойно так, и говорит:
— Видела, конечно.
Я тогда спросила:
— А какой он, он в белом платье был?
Она говорит, так удивленно:
— Нет, что ты, детка. Он в костюме был, стрелки на брюках так тщательно отглажены, будто только что из химчистки. И при галстуке. Приятно посмотреть, не то, что эти ваши джинсы, мешком висят.
— А вы уверены, что это был именно дервиш?
А она подперла рукой щеку, и говорит, будто уже меня и не слыша:
— Руки у него были подняты, голова наклонена набок. И лицо у него было такое…
— Какое? — спрашиваю.
— Доверчивое. Он кружился.
Она стала пить чай, и больше мы об этом не говорили. Я не решилась больше ее расспрашивать. А потом я ушла домой.

На следующий день мы снова собирались ехать на велосипедах, но я сказала: «Знаешь, мы дервиша, скорее всего, так и не найдем. Мне кажется, твоя бабушка кого-то приняла за него. Опять что-то перепутала». Виталик ничего не ответил мне, сидел, нахмурившись, смотрел себе под ноги — там муравьиная дорожка была как раз. А потом сказал, не глядя на меня: «Быть дервишем – это не просто так. Обычный человек так танцевать, конечно же, не может».
— Не может.
— Вот и я говорю, не может. Вывод тут только один. Их специально готовят, по особой методике, секретной, чтобы больше никто не знал и не кружился.
Я спрашиваю: «А что за секретная методика?»
— Существуют специальные школы – центры подготовки дервишей. Их там и тренируют, с детства.
— А что там делают?
— Школы находятся в долинах, среди гор – чтобы никто не подглядывал. Там стоят карусели, разной высоты и крутятся с разной скоростью. Самая большая карусель вращается так, что сиденья на длинных цепях летят почти параллельно земле. Сидений много, и на каждом – по ученику, в белом платье, и в шапочке их этой, чтобы голову не продуло. Так они и занимаются, в любую, причем, погоду — берут с собой на карусель завтрак, обед и ужин. А в конце им надо сдать экзамен — неделю на карусели продержаться, не слезая. После этого их производят в дервиши. И всё, и можешь кружиться, где угодно, без карусели уже.
Я говорю: «А кого в эту школу принимают?»
— Там надо три часа на карусели прокружиться, средней быстроты. Берут всех, у кого получится. Потом уже отсеивают.
Потом он встал с крыльца и сказал: «Я думаю, у меня бы получилось. Я, может, следующим летом туда и поеду. На интенсивные курсы».
А я не знала, получилось бы у меня, или нет.
И тогда Виталик говорит: «Это же очень просто выяснить. Пошли на детскую площадку, там же карусель есть».
И точно, есть же карусель! Мне даже обидно стало, что я сама не додумалась.
Площадка была в соседнем дворе. Там стояли качели – но на них нам было уже неинтересно раскачиваться. И карусель была, та самая. Она была с меня примерно высотой. Нужно было держаться за металлический поручень, разбегаться и виснуть на нем – карусель вращалась, а потом, постепенно, останавливалась. Когда-то карусель была красной, но теперь краска стерлась, сползала с рукоятей, осыпалась; под ней проступал серый, затертый до тусклого блеска метал.
— Если просто так разбежаться, эффект будет не тот, конечно, — сказал Виталик, — мы так сделаем: ты сначала разгонись, а я тебя потом буду дальше подталкивать. Тут же время важно, не только скорость.
— А я думала мы вместе будем.
— Нет, у нас сейчас другая задача. Нам нужно выяснить, примут тебя в школу дервишей или нет. Чтобы ты это для себя точно знала.
Я положила руки на поручень, он был прохладным, но скоро это перестало ощущаться. Поначалу карусель поддавалась тяжело, несмазанные втулки скрипели и постукивали. Я налегла на поручень грудной клеткой, попыталась разбежаться, кеды проскальзывали по влажному песку, оставляли бесформенные следы. Наконец карусель начала разгоняться – первый круг, второй. На третьем кругу мне казалось, что ноги у меня стали легче, что я почти их не чувствую, могу двигаться безо всяких усилий, огромными шагами-скачками, как паук, как космонавты на луне – они, наверное, там тоже так передвигались. Надо было улучить подходящий момент. На четвертом кругу, я постаралась набрать скорость еще больше и, резко оттолкнувшись от земли правой ногой, повисла на поручне. И в эту же секунду Виталик с силой, от плеча взмахнул рукой и толкнул проносящийся мимо него поручень, потом следующий, и еще раз, и еще. Меня обдувал ветер, мне казалось, что он весь остается у меня в груди, копится там, будто в аккумуляторе, и было непонятно, что с ним делать дальше – нужно было и смеяться, и плакать, и кричать, и улететь, разжав кулаки, оторвавшись от прилипшего к ним металла. Виталик продолжал раскручивать карусель, все быстрее и быстрее. Все, что было вокруг – пятиэтажки, деревья, гаражи, изгородь школьного двора – все это стало вдруг плоским, я будто оказалось внутри кокона, состоявшего из упругого воздуха и мелькавшей рябой ленты. Я не знала, сколько прошло времени, но, для того чтобы выдержать экзамен, этого явно было недостаточно. В какой-то момент я почувствовала, что мне необходимо закрыть глаза, но, когда я их закрывала, мне начинало казаться, что карусель переместилась внутрь меня, кружится там и тянет меня вниз.
Я крикнула: «Останови!».
Виталик размахнулся и толкнул поручень.
-Останови, слышишь!
Он продолжал раскручивать карусель. Оборот следовал за оборотом. Я почувствовала, что больше не могу на ней удерживаться, пальцы разжимались, ухватиться крепче у меня уже не получалось.
И, это было невозможно, но мне казалось, что, проносясь мимо Виталика, я успеваю видеть его лицо; он смотрел прямо перед собой, его рот был полуоткрыт, глаза расширены, правая рука была отведена, поджидая приближавшийся поручень, готовая последовать за ним, слиться с ним, пусть на секунду, сообщить ему еще большую скорость, зарождавшуюся в этом взмахе локтя, в напряженности взгляда, в застывших зрачках; кисть левой руки была сжата в кулак, поднята – как у обороняющегося боксера.
— Останови карусель!
Еще оборот.
— Останови! Я так не играаааааю!
Я плохо помню, что произошло дальше. Я отпустила поручень. Он будто исчез у меня из рук. А потом я лежала на земле, кокон разъединился, снова распался на растения, постройки, на угловатые контуры детской площадки, на небо и на землю, но все это продолжало вращаться, сдвигалось вокруг меня, наскакивало, и не было больше ни «ближе», ни «дальше», ни «выше», ни «ниже».
Потом я увидела Виталика. Он спрашивал, не ушиблась ли я.
Я не ушиблась.

После этого случая мы уже не ездили искать дервиша. Когда мы встречались во дворе, мы говорили друг другу «Привет!», и каждый шел себе по своим делам. Да и говорить-то нам было особо не о чем. А летом Виталик с родителями и бабушкой уехали из нашего города. Насовсем. Я узнала об этом после их отъезда, в тот же день. Я тогда пришла домой, а мама сказала мне, что заходил Виталик, попрощаться. Он оставил для меня подарок. Это была шкатулка, я ее у него уже видела. Эту шкатулку ему однажды бабушка купила, когда еще в отпуск ездила, в Евпаторию. В шкатулке был секретный ящик, и, если завести ключик, на крышке крутилась пластмассовая балерина. Виталик этой шкатулкой не пользовался. Он говорил, что балерина – это для девочек, и вообще непонятно, зачем ему бабушка ее привезла. А мне шкатулка очень нравилась.
Я поставила шкатулку на книжную полку. В первый год я хранила в секретном ящичке пистоны и патрон от охотничьего ружья, который мы однажды нашли в парке. Потом я хранила там сигареты и зажигалку – к шкатулке все привыкли, и родителям не приходило в голову ее открывать. Ее, казалось, вообще не замечал никто.

Однажды я пошла в булочную, за чаем. В кондитерском отделе я заметила на полке желтую картонную коробку. Коробка была покрыта пылью. Видимо, она стояла на этой полке уже много времени, но я почему-то ее не видела. По крышке полукругом шла надпись, стилизованная под арабскую вязь: «Танец дервиша». Под надписью был нарисован человек в длинном белом развевающемся наряде. На нем была шапочка, похожая на поварскую, но не поварская. Его руки были подняты, а голова наклонена к плечу. У него были длинные усы.
Внизу крышки, мелким, обычным шрифтом было напечатано: «Конфеты рахат-лукум. Пр-во Турция».
У меня как раз хватило денег – я купила конфеты и принесла домой. Я открыла коробку – внутри лежали ссохшиеся шарики, похожие на глиняные катыши. На боковой стенке я увидела расплывчатый синий оттиск с датой: срок годности истек три года тому назад. Вечером я оторвала от коробки крышку и аккуратно вырезала оттуда дервиша. Потом я взяла с полки шкатулку, отвинтила от ее крышки балерину и приклеила дервиша на ее место. Клеем «Момент». Балерину я положила в секретный ящичек.

Не сказать, что очень часто, но, бывает, я достаю с полки шкатулку, завожу ее и ставлю на стол. Играет музыка – звенят механические колокольчики, и на крышке крутится дервиш. Я сижу перед ним — он поворачивается ко мне то белым нарядом, то силуэтом из неокрашенного картона. Я всегда жду, пока закончится завод, и только потом возвращаю шкатулку на место. Рядом со столом висит зеркало, но я наблюдаю, как танцует дервиш, и не смотрю на свое отражение.

От прежних жильцов мне в наследство достался флюгер. Когда я в первый раз вошел в эту квартиру, был поздний вечер; я открыл дверь только что полученным ключом. Квартира была совершено пуста. Я шел из комнаты в комнату, слыша звук своих шагов. Мне приходилось двигаться медленно, касаясь стен ладонями. Поверхности сменяли одна другую, словно пытаясь обманом получить хотя бы немного ласки – штукатурка, кафель, рыхлая бумага обоев. Я зашел в большую комнату и остановился. На полу лежал ровный световой блик. Квадратный блик, вымеренный оконной рамой, будто фонарям, луне и освещенным окнам домов было мало улицы и повисшего над городом белесого зарева, и они стремились проникнуть в квартиры, в замкнутое, геометрически расчерченное пространство, и задержаться там, приняв форму, понятную глазу. Я сел на пол, прислонившись спиной к стене. Она была прохладной. Вскоре мне стало зябко, но я продолжал сидеть, почти не шевелясь. Стена была устойчива, она была тут до меня, ее положение можно было описать относительно других стен, относительно дома и города. Я прибыл два дня назад, без цели, без планов, без записной книжки, без истории, которую я хотел бы про себя рассказать, без объяснений, которые бы соответствовали одно другому. Этот город был промежуточной остановкой, я понимал это. Но в тот момент я хотел слиться с этой стеной, стать таким, как она, неподвижным, чтобы даже температура моего тела приблизилась к ее температуре. По окну хлестнула ветка дерева. Поднялся ветер. И тогда это произошло. Тень в лежащем на полу блике, которую я поначалу приписал скрещенью оконного переплета, вдруг пришла в движение, превратилась в взлохмаченную фигурку, размахивавшую руками, раскачивавшуюся, ударявшуюся изнутри о ребра светового квадрата. Потом в квадрате стали появляться точки. Они дробили мечущийся силуэт; заполняли квадрат собой, как если бы его засыпали землей. «Дождь». Я вскочил, в два прыжка очутился у окна, распахнул его. В лицо мне ударил ливень. Капли были колкими. Щурясь и прикрывая глаза рукой, я разглядел в метре от стены, на штативе, латунный флюгер. Его хвост представлял собой колесо с пластиковыми перепонками. Если бы не ветер, можно было бы подумать, что внутри колеса мчится, быстро перебирая лапками, толстая невидимая белка. Я подождал несколько секунд, и закрыл окно. Дождь заливал стекло, фигурка в квадратном блике стала мутной.

Когда я проснулся, ветра не было. Флюгер был неподвижен. Я лежал и смотрел на него. Мне хотелось, чтобы он снова пришел в движение. При свете дня, без тени, пляшущей на полу комнаты, он был бы просто конструкцией из легкого металла, не лишенной забавности – если принимать в расчет пластиковые перепонки на хвосте. Я хотел, чтобы весь ветер остался снаружи. Однако флюгер сделал первый оборот только, когда на улице зажглись фонари. Позже, прожив в этом городе несколько дней, я узнал, что ветер в нем поднимается по вечерам и утихает под утро.
В ту ночь снова шел дождь и, глядя на дробящиеся очертания пляшущего силуэта, чьи жесты, на первый взгляд, хаотичные, повторяли простые движения едва различимого в темноте улицы неодушевленного тела, в свою очередь, подчиненного розе ветров, я вдруг подумал, что мое бегство можно если не остановить, то разнообразить. И, может быть, разнообразя его, раскалывая вектор своего движения на множество векторов, я получу возможность маневра, вариант перспективы – так разбросанные на полу осколки стеклянного сосуда иной раз отражают комнату под углами, непредставимыми для человека, привычного к ее цельному отображению. Холодная пустота внутри, растягивающая и сжимающая время, рождающая из себя оседающие свинцом туманности, мутные вихри, которые заставляли меня сниматься с места, покупать билет на первый же поезд, избегать всего, что могло бы задержать меня –знакомств, домашних животных, пристрастий, жизненного уклада, мелочей, придающих квартирам обжитой вид, должна была покрыться панцирем, мозаикой каждодневных событий, обстоятельств, происшествий, которые бы дробили ее, обманывали, лишали власти. Я понимал, что эта мозаика должна иметь со мной как можно меньше общего – иначе бы я получил множество фасеток, в каждой из которых отражался бы бегущий человечек. И тогда я решился на кражу. Фрагменты чужих жизней – вот что должно было стать моим панцирем, моей уловкой, моим хитроумным лабиринтом. Теперь, едва ли ни впервые, у меня был план. Но недоставало самого главного. Силы, столь же осмысленной, сколь и случайной – без нее замышленная мною конструкция осталась бы безжизненным макетом, жалкой декорацией. Я прислушался. Мне казалась, что сквозь шум дождя я различаю скрип давно не смазанных втулок флюгера на укрепленном за окном штативе. И в этот момент мне стало совершенно ясно, для чего он мне может понадобиться. Ветер, вот, что все решит.

Главное было не встречаться с ними взглядом. Это бы все нарушило. Флюгер оживал с наступлением темноты; я направлялся туда, куда указывала его стрелка. Я шел и смотрел людям в окна. Я так и называл их: окна севера, запада, востока. В южном направлении я не ходил: стена дома стояла на пути ветра; флюгер никогда туда не указывал. Перед некоторыми окнами я останавливался. Вскоре я облюбовал себе несколько постоянных точек наблюдения, обозначив их номерами. Окном номер один была студия танцев. Номером два – лавка часовщика, предпочитавшего работать по ночам. Я заметил, что в полночь он переводил стрелки висевших на стене ходиков на шесть часов назад, а под утро возвращал их на то место, где они и должны были быть; номером три – квартира, в которой старушка вязала шарф. Когда заканчивался шерстяной клубок, она брала следующий – любого другого цвета. Шарф уходил кольцами в холщовый мешок у ее ног. За четвертым окном жил ветеринар, принимавший на дому. В подъезд заходили люди со змеями, выглядывавшими из рукава пальто; с игуанами на замшевых поводках; с аквариумами, в которых, плавали, стелясь к дну, огромные серые рыбины; с лисами, свернувшимися в клубок на голове у своих хозяев. Были еще окна кафе, частных квартир, окна с занавесками, с комнатными цветами, с доносящейся из-за стекол музыкой, освещенные лишь ночниками, галогенными лампами, треугольным всполохом света из-за приоткрывавшейся двери. Это было так: человек двигался, я прокладывал в уме траекторию его движения и, улучив момент, выхватывал плывущий перед ним прозрачный шар; или – срывал с него невидимый плащ и уносил с собой. На месте похищенных мною предметов тут же возникали новые; хозяин не лишался украденного. Во всяком случае, мне хотелось так думать. Я уносил эти вещи домой и примерял их на себя. «Здесь нужно перебрать весь механизм» — говорил я, щурясь. Или: «Пора уже спать, мой мальчик. Завтра узнаешь продолжение про волшебника» — женские голоса давались мне труднее других. Я не повесил в своей квартире зеркало, предпочтя ему ночное окно. Мое лицо и фигура были нечеткими, сквозь них проступало движение веток, мелькали фары проезжавших по улице машин; на моем лице появлялись круги от дождевых капель, просвечивали пыльные разводы. «Не выпить ли нам кофе, сегодня вечером?», — говорил я. Или: «Пожалуйста, возвращайся сегодня пораньше». Так, заглядывая в отверстие камеры обскуры, видишь пейзаж с предгрозовым небом, мельницами, каналами, осенним полем, редкими деревьями, но забываешь про пустоту внутри коробки.

Но потом все кончилось. Это произошло у окна номер двенадцать северо-восточного направления, в восемь часов вечера. Накануне похолодало. Ветер то швырял мне в лицо дождевую взвесь, оборачивая меня в кокон студенистого воздуха, то отступал – как старик, пытающийся вспомнить только что забытое слово. Я поднял воротник плаща. До дома от меня было не больше пяти метров. Напротив подъезда росло дерево. Влага копилась в бороздках его коры, оседала к выступающим из земли корням. Так, наверное, выглядит зимой пустыня, если смотреть на нее из космоса – после того как прошел ливень, и потоки воды устремляются по растрескавшимся руслам к ближайшему морю. Дерево было для меня очень кстати. За стволом, в темноте меня было не заметно; я, зато, видел все очень четко. Я видел комнату. В комнате стоял стол. За столом сидела женщина. Она печатала на пишущей машинке. Рама делила квадрат окна на три неравные части. Мне казалось, что я вижу перед собой три разъединенных экрана, и изображение транслируется на них с разной скоростью — ссутулившаяся фигура с наклоненной головой, с прижатыми к бокам локтями; пальцы, каждые несколько секунд нажимавшие на рычажок каретки; лампа с зеленым абажуром, пачка бумаги на противоположном краю стола.

Тот порыв ветра, видимо, был особенно сильным. Я услышал, как воздух бьет в стекло. Я не могу сказать точно, как все случилось. Видимо, окно распахнулось, ветер ворвался в комнату, закружил бумажные листы. Женщина подняла руку, защищаясь от ветра; резко встала, подбежала к окну. Я не успел спрятаться за дерево. Женщина заметила меня. Она встретилась со мной взглядом. Она не выглядела испуганной, скорее – удивленной. «Что вам нужно?, — спросила она, — что вы здесь делаете?». Хотя, может быть, это спросила не она, а я произнес эти слова вместо нее. Все длилось несколько секунд. Она смотрела мне в лицо, и я чувствовал как мозаика, которую я так скрупулезно выстраивал, дает трещины, оползает, осыпается от внешнего воздействия, обнажая то, что должна была собой закрывать. Мне показалось, что я теряю объем, становлюсь плоским, способным пропускать сквозь себя свет, стелиться вдоль земли, мчаться, не ощущая сопротивления воздуха. И тогда я побежал, что было силы, пытаясь спасти то немногое, что еще оставалось. Я взял билет на первый же поезд. Он отбывал в южном направлении.

Я уехал, но мысленно я продолжаю возвращаться в тот вечер. Каждый раз я иду одной и той же улицей, ветер подгоняет меня в спину. Но я иду так не из-за ветра, а потому что я сам выбрал этот маршрут. Ветер дует все так же сильно, как всегда по вечерам, в том городе. Такова роза ветров. Логика движения небесных тел, создающего циклоны и бросающего им навстречу антициклоны, не меняющего ни скорости, ни направления, не терпящего отклонений от выверенных орбит, в какой-то точке – то ли времени, то ли пространства – оборачивается россыпью случайностей: мячом, катящимся по пустой улице; сорванным с петель деревянным ставнем; скованной спазмом диафрагмой астматика; парусником, мчащимся на риф. Так, пройдя свой путь по артериями и венам, кровь растекается по лабиринту капилляров. Я иду по улице и подхожу к знакомому дому. Мне даже не приходит в голову задержаться перед ним. Я сразу захожу в подъезд. Первый этаж, я звоню в дверь. Где-то наверху, в одном из лестничных пролетов хлопает, разбиваясь вдребезги, окно. Я продолжаю слышать, как падают осколки, когда дверь открывается и на порог выходит женщина. Она смотрит на меня удивленно. Я встречаюсь с ней взглядом.
Я говорю: «Здравствуйте, вы меня, наверное, не помните?»