Северная Калифорния, 2016

Мы сидим на солнце, коленками кверху, и
это вроде бы океан, раз мы ощущаем себя

такими маленькими, — целое поле птиц
дрожит, как мокрая простыня, и тянется

к небу, раз нам так хорошо. Мы сюда
приходим медленно, приглядываемся:

малиновка, ястребинка, гусиная лапка,
тюлени пятнают прибрежный песок, и калан

в предвечернем свете бьёт ракушку о камень.
Океан, это поле, порой мы его упускаем,

соскальзываем каждая в саму себя, в лабиринт.
Порой этот лабиринт и сам как поле,

стены так далеко друг от друга, мы и не знаем,
что заблудились, пока нас не сгонит

с привычного места, не увлечёт вперёд
рёв ужасного зверя, который здесь обитает,

наши поджилки дрожат, широкий проход трясётся.
Нет путеводной нити, но мы помним и так

каждый поворот, каждый камень в стене; мы помним,
как он построил внутри нас эту путаницу ходов

и облегчённо расселся у нас в сердцевине;
мы помним (пытаемся помнить), как птицы

сбиваются в стаи, их крылья в ритме мирного
сердца, солёный ветер с моря. Нам страшно,

вдруг это выход, по содрогающемуся коридору,
в центре — чудовище наконец заснуло — россыпь

костей — и вот он, зверь, перед нами. Но чьё
у него лицо? И есть ли камень в наших руках?

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО:  ДМИТРИЙ КУЗЬМИН

Я стоял внутри себя,
как мёртвое дерево или башня.
Я дёрнул за верёвку
сплетённых косичек,
и высоко надо мной
колокол листвы зазвонил.

Раз уж моей рукой
был прознён мой брат,
я сказал: Будь она камнем.

Раз уж мой язык
грубил и дерзил, я сказал:
Будь он пылью.
		    И всё же
это не к смерти,
а к её телу в зелёном платье
влекло меня. Потому
день за днём я в поле стоял,
пока не почернела трава
и не грянул дождь.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО:  ДМИТРИЙ КУЗЬМИН

густоволосый мужчина с окостенело изогнутой спиной уже полгода твердит мне, что я Иисус;

раскрываю журнал — 36 евреев в серых костюмах и красных плащах пытаются убедить меня, будто я не жид;

ближайшая кассирша, которая недостаточно сметливых покупателей оставляет без сдачи, третий день хочет продать мне газету.

я зашёл в детский сад лишь затем, чтобы послушать лекцию русского социолога про белые маечки.

потный марксист огорчился, что я не девица, с тех пор я больше не доверяю ораторам.

ещё и февраль-то не наступил, а я уже обитаю в мире своих иллюзий — я больной человек, оставьте меня в покое;

в соседней комнате пять философов пьют за незабвение царской семьи, и меня усыпили их речи;

в курилках больше не говорят о шахматах, а только о пьяных кукольниках, растерявших палки от собственных марионеток;

я тоже кое-что потерял — в среду часы в борделе, но нашёл их в воскресенье в соборе Святой Магдалины

ПЕРЕВОД С ЛАТЫШСКОГО: ДМИТРИЙ КУЗЬМИН

Много окон в моем дому.
Подойдёт хоть кому:
на восход смотрят "Вести",
на закат — "Дойче Велле",
к северу обледенел фейсбук.
Инстаграм запотел на юг.

В каждом окне говорят, говорят.
В каждом знают, кто виноват.

Шарюсь вдоль окон на каждый звук,
все ищу отдушины, бреши —
где сомневаются, где же, где же.
Запад — север — восток — юг.
Запад — север — восток — юг.
И ещё один круг.

Ночью случается тишина. 
Потом из ста одного окна —
пенье сирен.
Вой сирен.
И чем-то не тем озарён.

В окнах моих красным-красно.
Кровь и огонь.
Кровь и огонь.
Жечь бы в ответ глаголом, но
не могу подобрать глагол.

Я уже ничего не слышу. 
Круг съежился до столба,
на котором шатает крышу.
Вот опять взорвали. Опять сказали.

В окнах моих стоит толпа.
Повторяет сквозь воск, сквозь мозг:
— Мы пришли за твоими глазами.
— Мы пришли за твоими глазами.
— Мы пришли за твоими глазами.

в последний раз я видела себя

в разрядившемся смартфоне

если долго смотреть в эту бездну

все покажется бесполезным

в бездну смотрят без улыбки

с ней этикеты зыбки

усталые глаза поэтки

и бледноликое лицо

все остальное, как у всех —

робкая надежда на успех

нет, я не Байрон, я другая —

пока еще живая

моё перо — мой голый палец

он тычет буковки в экране

замест чернил (достать и плакать)

я пополняю power-bank

перемещаю слово, как наклейку

или бесследно удаляю

процесс письма и наслаждения оным —

отчужден печатью электронной

смартфон настаивает на своём —

замена слов, вторжение оповещений

стихотворение сохраняется

стихотворение загружается

и достигает публики в мгновенье ока

только она потребляет другой контент

поэтка, чувствуя себя не потреблённой

фотографирует лицо — и тут же сотня лайков!

мораль сей басни такова:

не окупаются слова

хоть татуируй их на своем лице

«алгоритм, помилуй нас в конце»

…и она говорит:
я все чаще в зеркале вижу мать,
но это перестало меня донимать,
просто есть во мне ее глубина,
внутрь вплетена.
… и она говорит:
из чего моя жизнь состоит?
будто юность
снова вернулась –
правда, сил не хватает на…
зато времени до хрена,
никому ничего не должна,
день построен подсказками сна,
так какого рожна?
… и она говорит:
вакуум
проживается неодинаково —
это зависит оттого,
кто подарил мне его,
насколько из живота,
насколько я занята,
насколько холод, хамсин, война,
насколько одна.
… и она говорит:
я этим полна,
чужим, услышанным, пережитым.
тщательно позабытым,
подросточьим, старческим, вне демографии
истертым, истрепанным, как фотографии,
совсем недавним, продрогшим,
влажным и пересохшим,
и нет ему конца,
и нет чужого лица,
и ничего чужого,
снова и снова.
…и она говорит:
вот приходит о себе доложить,
на лопатки судьбу положить
солдат восьмого десятка лет,
старый дед,
полжизни по госпиталям,
пробежки делает по утрам,
на всякий такой «Аз воздам».
иду по его следам.
… и она говорит:
ничего,
живу среди своего.
и она говорит: мне много всего.
и мне — мало всего.

***

это всё о нём.
это всё враньё.

***

«это папа! она — осьминог!»

***

никого не бывает —
ни тебя, ни его —
скрежет старенькой зажигалки бывает:
и тебя забывает, и его забывает.

это мир насквозь: так свистит пар.
мир — он из дыр и из гор.
красные —
злость горит. уже тлеет. уже
дождь её заливает. уже
смывает. забывает.
то ли калитка, то ли скамейка
скрипит.

***

если вы идёте по улице с котом в переноске, и все вам улыбаются,
не обольщайтесь — это коту.

В автопортрете
как в экзопланете
чудится
жизнь
неземная
сбудется ли
ожидание я
не знаю
может и нет
уж очень сурово смотрит
этот автопортрет