:

Дмитрий Дейч: ЧТО Я ВИДЕЛ

In ДВОЕТОЧИЕ: 38 on 20.01.2022 at 20:52
vari capricci

1

Снилось, что мама жива, ей – чуть за двадцать, а мне исполнилось пятьдесят два, и мы празднуем день рождения в ресторане «Ц.Д.Л.». Несут торт с надписью «52», утыканный свечами. Разливают «советское шампанское».

Мама говорит: «Дуй осторожно, свечи могут погаснуть».

«Но ведь они должны погаснуть, в том и смысл!»

«Дурачок, погаснуть должна люстра, а свечи – наоборот – должны гореть ярко, иначе остаток вечера мы проведём в темноте.»

Дую на люстру. Ничего не происходит.

Гости кричат: «РАЗ!»

Нужно дунуть сильнее.

«ДВА!!!»

Что за ерунда! Как можно погасить ресторанную люстру скудным человеческим дуновением?

Гости обмениваются сдержанными замечаниями. Мама смеётся: «Набери воздуха, Димочка!»

Набираю полную грудь воздуха… ещё и ещё. Кажется, грудь вот-вот лопнет.

«ТРИ!»

Люстра с грохотом рушится на паркет, зал погружается в темноту, но уже мгновение спустя в глубине загораются огоньки. Раздаются первые –осторожные – аплодисменты.

Празднование продолжается.

2

Снилось, что живу в тундре: на сотни километров вокруг – пустая снежная равнина. Ветер и волки. Олени. Я говорю только с птицами – гагами и совами, белыми куропатками и куликами, они меня понимают с полуслова. Я прошу их слетать за почтой, вынести мусор, добыть еды. Птицы доставляют мне письма, которые я не читаю, но складываю в большой сундук, который стоит под кроватью. Иногда птицы приходят постоять у моей двери или посидеть у окна. Я их не гоню. Они смотрят на меня сквозь стекло, медленно расступаются – стоит показаться на пороге дома. Птицы – мои братья. Во сне я знаю, что я тоже – птица в человечьем теле, и как только проснусь, в заснеженной тундре умрёт один из братьев – полярная сова, гага или белая куропатка.

3

Взвыла сирена, но никто не поверил, что это взаправду: мы стояли, разинув рты, задрав головы, как маленькие дети, застигнутые салютом врасплох.

Человек за моей спиной повторял раз за разом: «Смотрите, они летят прямо сюда! Они летят сюда!». Летящие ракеты напоминали праздничные бенгальские огни. Всё небо – в бенгальских огнях, в строчку и в столбик.

Акулы противоракетной обороны выписывали изумительные зигзаги, настигая цели, огненные цветочки распускались над головами. Небо крошилось и осыпалось, искрило как неисправная электропроводка. Ракеты выли и лаяли, их рёв был похож на органное ostinato.

Кто-то громко требовал, чтобы все немедленно легли на землю и накрыли головы руками, но мы были заворожены происходящим, нам было не до страха.

Это длилось так долго, что слово «долго» потеряло смысл. Потом – вдруг, разом – кончилось: будто ничего и не было.

«Пойдём, что ли, в бомбоубежище?» –спросил я.

«Так ведь уже кончилось, – ответили все, – давайте вернёмся к занятиям».

И мы вернулись к занятиям, и продолжали заниматься, пока сирена не взвыла снова.

Тогда мы неохотно поплелись в бомбоубежище, долго переминались у входа, надеясь, что теперь-то уже всё позади. Кто-то спросил будем ли сегодня ещё заниматься. Я призадумался, и ответил, что поздновато уже. Пора по домам.

И мы бы разошлись по домам, но тут полицейский, дежуривший у входа в бомбоубежище, получил по рации сообщение о том, что надвигается третья волна. Ракеты в пути. Ждите удара.

И мы вошли в бомбоубежище, и принялись ждать удара.

4

Воздух полон маленьких искрящихся рыбок, будто кто-то подбросил горсть конфетти: едва различимые, они скользят меж нами, роятся с тихим серебристым шорохом. Громкий смех отпугивает их, тихий вздох привлекает их, голоса женщин заставляют их виться и плясать.

Окружающие принимают эту пространственную эквилибристику как должное, а может быть, попросту не замечают. Расспрашиваю прохожих. «Это не рыбки» – отвечают прохожие, – «Это души тех, кто жил в городе до нас».

«Но что заставляет их роиться, и парить, и плясать в этом воздухе?»

«Они питаются объедками наших снов, наполняют пространство очертаниями наших мыслей, рисуют контуры наших желаний».

5

Я видел, как вешали бельё в хамсин – горячий ветер дул так, что простыни высыхали раньше, чем падали на верёвку. В эпицентре множественного волнения, реяния, биения застыла женщина в позе Лаокоона: она вешала бельё.

6

Руки мои лепят из горячего воска фигурки животных, людей, деревья, траву, звёзды и горы. Я способен наблюдать, но не действовать, изумляясь сноровке собственных пальцев: люди, животные, птицы самых причудливых форм и размеров рождаются у меня на глазах и исчезают бесследно. Я не знаю, что именно явится следующим, и не устаю удивляться тому, что явилось.

Парад существ и вещей длится в тишине, без моего участия и намерения.

7

Снилось, что Сергей Соколовский прислал мне китайского чаю – разного, в аляповатых цветастых пакетиках, как это принято у китайцев, и среди прочего – маленький чёрный пробник, на одну заварку – с загадочной надписью «грюндстукча».

Звоню Серёже: «Что за грюнд стук? Слово какое-то не наше, не китайское…»

Серёжа отвечает: «Это редкий дорогой чай, который пахнет потом лесорубов. В провинции Хайнань есть небольшая деревенька Грюндстук, где живут уцулы, а ханьцев нет совсем. Говорят, они на своём, уцульском языке, всё делают по-своему, по-уцульски, и чай выращивают особый, уцульский: хлебнёшь такого чаю – волосы на голове дыбом станут, взгляд диким и пронзительным станет, голос хриплым и низким станет, мысли своенравными и опасными станут, жизнь потной и непредсказуемой станет, мир станет лесом, и в том лесу ты заблудишься навсегда».

«Занятно…» – сказал я. Помолчал и осторожно добавил: «…но резоны –сомнительны».

«Резоны в том, – ответил Соколовский, – что все, кто знал тебя, забудут тебя, и некому будет искать и ловить тебя в том лесу».

8

На Центральной Автобусной Станции я видел человека, решавшего кроссворд с таким азартом, будто сплетение слов, всецело завладевшее его вниманием, было музыкальной фигурой, требующей виртуозной пианистической техники: всплескивающий руками, хватающийся за голову, мычащий и протягивающий руку небесам, этот пассажир был похож на меня самого – в те минуты, когда текст или музыка занимают настолько, что я совершенно забываю о том где нахожусь и Что Могут Подумать Окружающие.

9

Ходил по грибы с Лотманом. Набрали полные лукошки, возвращаемся домой. Раскладываем на большом деревянном столе – грибы ложатся красиво (кинематографично), видно, что порядок, ориентация, пространственная композиция их рассеяния на поверхности – всё это имеет смысл, и тут Юрий Михайлович говорит: «Знаешь ли ты, что грибы, вишневые косточки и опавшие листья – это вторичные моделирующие системы?»

10

Снилось, что обитатели Тель-Авива ходят, переодевшись мной, надев бумажную маску, изображающую моё лицо. Думал уйти из города куда глаза глядят, но некто из жалости дал мне маску – такую же, как у всех. И вот, поверх лица своего я надел эту маску, вырядился собой – как все, и ходил во сне – среди других, таких как я, таких как я сам.

11

Снилось, что голос мой изменился настолько, что я перестал его узнавать. Губы шевелятся, слова звучат, но чьи губы, чьи слова – неизвестно. Во сне я решил, что лучше молчать, доподлинно зная кто именно молчит, чем говорить, не зная говорящего. Однако, как только голос умолк и губы сомкнулись, исчез и я сам: не осталось ни тела, ни дыхания, и даже само пространство сновидения стало понемногу рассеиваться. Пугающее чувство дезориентации усиливалось, и – чтобы вернуть всё на свои места – я решил заговорить вновь, но на этот раз язык меня ослушался: оказалось, что за время молчания слова позабылись, исчезли. Тогда я попытался извлечь хоть какой-то звук, пусть бессмысленный, нечленораздельный, и – после бесконечной борьбы в темноте и тишине – звук родился. Его отголоски стали светом и пространством комнаты: это был самый миг пробуждения.

12

Снилось, что люди обладают странным свойством: на свету они начинают мерцать – будто сон транслируется с помехами. Этот факт показался мне любопытным, но не исключительным, и я продолжал вести себя так, будто ничего особенного не происходит. По пробуждению выглянул из окна: было довольно рано, за окном – ни души. «Мерцали-мерцали и погасли» – подумалось.

13

Нет ни Неба, ни Земли, ни верха, ни низа, все живут в открытом живом пространстве. Ходить и ездить больше не нужно: достаточно подумать о ком-то, чтобы оказаться с ним рядом. Выглядеть можно как угодно, а можно не выглядеть никак: похоже, многим из нас надоело обременять себя обликом, однако все мы – видимые и невидимые – оживлённо общаемся, и, между прочим, играем в игру вроде трёхмерных шахмат – без фигур и доски, при помощи живых образов и замысловатых ментальных конструкций. Проигравший должен притвориться одним из игровых образов-персонажей для участия в следующей партии, всякий раз это вызывает смех и оживлённые комментарии участников.

14

Снилось озеро, окружённое со всех сторон лесом. Посреди озера – небольшой остров, и на острове – музей: двухэтажный дом с круглыми залами для экспозиции на каждом этаже. В первом (нижнем) зале выставлены отпечатки пальцев, в верхнем – гипсовые слепки рук. Обаятельный низенький бородач демонстрирует выставку: водит меня – то вверх, то вниз, пересказывая истории о представленных в экспозиции пальцах, отпечатках и сопутствующих обстоятельствах. Запомнилась фраза «к сожалению, невозможно получить качественный отпечаток, если свыше 70% поверхности пальца покрыты рыбьей чешуёй или волчьим мехом».

15

Я видел, как каталась пустая пивная бутылка под ногами солдата, его звали Сергей Боровчик, он решил повеситься прямо на боевом дежурстве, но я вовремя (или – наоборот – не вовремя…) заглянул в каптёрку, и вынул его из петли прежде, чем он успел задохнуться.

Лейтенант приказал везти самоубивца в часть, я повёз.

Ехали вдвоём в кузове армейского грузовика. Говорить было не о чем. Он, лёжа, смотрел поверх моей головы, я – ему под ноги. По полу – от борта к борту – каталась пустая пивная бутылка: цзинь-дугу-дугу-дугу-цзинь.

16

Снилось, что все до единого люди стали прозрачными, и я вижу их насквозь. Внутри у людей, к моему изумлению, оказалось совсем не то, что изображают на страницах анатомических атласов: одни люди были наполнены ветром, другие – водой, третьи – огнём. Огонь этот не жалил, ветер не дул, вода же текла привольно, переливаясь из руки в руку, фонтаном ударяя в голову, опускаясь в ноги, при том наружу не проливалось ни капли. Были и такие люди, которые на первый взгляд казались пустыми, но приглядевшись я понял, что внутри этих людей движется (вращается, бултыхается) нечто вроде медленного прозрачного молока.

17

Продавец лепит шарики фалафеля и окунает их в кипящее масло с такой скоростью и сноровкой, что срывает аплодисменты публики. Вертясь и подпрыгивая на месте, гримасничая, жонглируя подвернувшимися под руку предметами и инструментами своего ремесла, он так ловок, что движения его больше не похожи на человеческие, но напоминают рефлекторные – идеальные – движения животных. Недавно я, не в силах оторваться, раз за разом прокручивал ролик, где крокодил зубами хватает брошенную палку, его стремительность настолько совершенна, изящна, неумолима и лишена какого бы то ни было сознательного намерения, что кажется сверхъестественной. Даррелл пишет об этом: «Отсеките голову спаривающейся саламандре, и она ничего не почувствует: захваченная божественным ритмом, она продолжает, словно ничего не произошло». Спиральный ход галактик, судорожные хватательные движения зародыша в материнской утробе, Брюс Ли, играющий в пинг-понг нунчаками, клетка, рождающая клетку — вот элементы этого танца.

18

Снилось, что глаза мои выпали из глазниц, превратились в юрких изумрудных рыб и уплыли за горизонт. Не было ничего удивительного в том, чтобы видеть без глаз, не беспокоился я и о пропаже: было ясно, что глаза рано или поздно вернутся. Море было спокойным, безветренным. Я лёг на песок; небеса были пустыми. Вскоре в глубине замаячила точка, которая быстро увеличивалась в размерах, обретая очертания птицы. Тут же песок подо мною зашевелился, что-то скользнуло по спине. Оказалось, глаза мои претерпели удивительную трансформацию: правый стал полярной совой, левый – песчаной змеёй. С этим знанием я проснулся, и пошёл зеркалу, чтобы проверить в самом ли деле глаза мои переменились. На первый взгляд всё осталось по-прежнему. С тех пор прошло шесть часов, я помню сон о глазах в мельчайших подробностях, ощущение беспрецедентной телесной новизны до сих пор не рассеялось.

19

Снились военные действия: во сне я был офицером, командовал ротой. После выполнения опасного задания мы вернулись в лагерь едва живыми, у ворот я заприметил маленькую девочку: она сидела в грязи и баюкала котёнка.

Котёнок жалобно мяукал и пытался вырваться, но девочка держала его крепко. В ответ на отчаянные попытки освободиться, она строго сказала: «Ничего не поделаешь, киса, это война!»

20

Причал на берегу моря переполнен: собралась большая толпа, люди машут, прощаясь со мной. Пытаюсь разглядеть в толпе знакомые лица, не нахожу; родной берег сжимается в полоску, меркнет на горизонте. Я – в открытом море, на все стороны света – небо и вода, вода и небо. Наконец, в поле зрения появляется новый берег, приближается, растёт, и вскоре я с изумлением понимаю, что на берегу полным-полно машущих людей, на первый взгляд – тех же самых, но сильно постаревших: прошло много лет, они ждали моего возвращения, и вот – я вернулся.

%d такие блоггеры, как: