Из библиотечной книги

СТРОФА

СТРОФА: тридцать шесть плечиков для верхней одежды на подставке

девять бутылок негазированной воды

одиннадцать стульев

три из них в сложенном виде

шесть потолочных балок

два стола, поставленных параллельно друг другу

двенадцать тысяч томов под замком

солнечный блик на линзе

СТРОФА: нам известны приметы дома с привидениями. Знаем, что жизнь раскрывается в знакомом пространстве, заполненном изменчивыми астральными образами. Теми, что сохраняют связь с местом и обстоятельствами своего рождения.

Я обхватила его за шею, как он пожелал. И он воспользовался единством времени и места, и крылья распахнулись широко

СТРОФА: сомнение или остановка, темная комната или по-настоящему солнечная комната.

Как только пришло желание найти тебя, я встал и отправился на поиски. И обнаружил, что двери комнаты заперты на два замка.

Как говорится, у него в голове полно места для навязчивых идей.

Отступление: она рассказывала о беспорядке в библиотеке, не имея в виду именно библиотеку. Когда свет погас, она спросила: «А что, если птице понадобится найти сюда дорогу?»

СТРОФА: повторный замер из углов.

Есть три вещи в этой комнате. Две из них станут твоими, если позаботишься о них. Одна твоя по праву.

Она пояснила в похожих выражениях: «У меня три слова, но только одно из них – для тебя; ты можешь его повторять.»

Две камеры на двух концах стола

______________________________________________________________________

Мы выше, чем луна – она у наших ног

Часы летят, а множество явлений

Таких, во что так сразу не поверишь

Пока мы не понаблюдали

 

 

ЧИТАТЕЛЬ

Ты не единственный.

Ты загнан в угол – ты всегда в углу?

ЧИТАТЕЛЬ: первая книга. Твоя защита от противоречий – полевые цветы на книге жизни и вероятности.

Но помни: случайность, мелочь может соблазнить тебя. Допустим, свежеиспеченный хлеб, разделенный на ломти. В нем пористая мякоть скрыта под жесткой хрустящей корочкой – приметы подлинного пекарского мастерства вдруг покажутся тебе необычайно привлекательными.

ЧИТАТЕЛЬ: пространство, пронизанное этими фигурами, отразит пустоту и бесплотность.

Отступление: как тело простирается в пространстве? Определим две точки зрения: тело артикулирует пространство или пространство читает тело.

ЧИТАТЕЛЬ: а по сути, оргазм сродни повествованию. Все сексуальные связи устроены подобно нарративу: улица с односторонним движением, пробуждение тайны, стремление к ее разрешению.

!!! … луна вмешалась …

«А здесь нам бы подошел читатель с интересом к математике и геометрии исключительно…»

Отступление: однажды ему приснилось, что он в набедренной повязке из леопардовой шкуры пересекает поле в сопровождении любимого льва, шествующего справа от него.

При ответе на вопросы о подробностях сна он обращается к латыни

Sed cum legebat, oculi ducebantur per paginas … vox autem et lingua quiescebant.

Когда он читал, взгляд перемещался по страницам… но его голос и язык оставались в состоянии покоя.

Не спрашивай – и я писать не буду

Ибо, читатель, сама себя речь не проговорит

 

 

ЛИНЗА

Тридцать шесть плечиков для верхней одежды на подставке

Четыре бутылки негазированной воды

Одиннадцать стульев, обитых потертым красным бархатом

Три складных стула

Двадцать четыре книги

шесть потолочных балок

Два стола, расположенных параллельно

Шестьдесят тронов, расставленных спина к спине вдоль двадцати девяти арок.

ЛИНЗА: огненная линза для разжигания огня на открытом воздухе; водянистая сфера; центрированная система: вокруг общей оси вращаются две поверхности различной толщины в середине

ЛИНЗА: наблюдаемое кипение возникает подобно шторму или преддверию серьезной болезни. Стремление зарисовать то, что редко появляется и мгновенно исчезает, словно прекрасная вещь, брошенная в ночи. Увеличенное изображение.

Я не встречусь с тобой сегодня по моим субъективным причинам.

Отступление: они бы встречались в ее студии раз в пару недель, чтобы обсудить проблемы журнала и прессы. Примерно в восемь вечера, когда гости ощущают голод, она бы появилась у стола с буханками свежего хлеба и огромной миской чечевицы с беконом.

Отступление: он поинтересовался: «Не помнишь, вода всегда была такой мутной?»

ЛИНЗА: Любой случайный предмет может вызывать радость, печаль или желание.

«Что касается твоего намерения поощрять молодежь шлифовать стекло – иначе говоря, основать школу полировки стекла, – то я не вижу в этом большой пользы.»

: Глаз готовится распознавать определенные цвета. Любой желающий узнать больше пусть понаблюдает за моими глазами.

Ложная атрибуция

Твердое или жидкое

Одно из них бесконечное

А на поверхности карта

 

 

ОТ АВТОРОВ:

«Библиотечную книгу» мы писали вместе в 1994 году после недельного интенсивного группового семинара по переводу, организованного Фондом Аббатства Руайомон[1]. Нас пригласили остаться и дали полную свободу выбора занятий. Мы не преминули воспользоваться возможностью ознакомиться с причудливой коллекцией книг в старой библиотеке. У нас никогда не было доступа к книгам, запертым в хранилище за семью печатями. Завладев ключами, мы тут же безжалостно набросились на фолианты, используя их как источник, как отправную точку, как основу для перевода, как фон для наших собственных сочинений.

Вы увидите, что «записи» располагаются под восьмью «ключевыми словами», выбранными из всех возможных слов (три цитаты приведены здесь: СТРОФА, ЧИТАТЕЛЬ, ЛИНЗА). Мы предлагаем разные варианты «записей»; некоторые из них здесь помечены как «экскурсы», которые тут же превращаются в «отступления».

Таким образом, это не столько поэзия, перевод или рассказ. Это, скорее, отсылка к фолиантам, которые наверняка были когда-то в библиотеке, но их кто-то «взял почитать» или попросту похитил.

 

[1] Частный французский фонд при Аббатстве Руайамон с 1964 года предлагает поддержку проектам для развития гуманитарных наук. Королевское Аббатство Руайамон, основанное в 1228 году, располагается в Иль-де-Франс. 

 

 

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО:  ИРИНА ОВЧИННИКОВА

«ГОТОВЫЙ РОМАН»

Началось всё это очень-очень давно, на заре далеких семидесятых. Сразу два одноклассника, рассказывая о себе, заявили, что любят сочинять. Вакоч, который на тот момент еще не был Вакочем, а именовался попросту Валерой, признался, что «придумывает маленькие рассказики», и высказал надежду, что «мы, может быть, и вместе что-нибудь сочиним». С ним мы, однако, не только не стали сочинять вместе, но и «рассказиков» этих я так никогда и не увидел. Возможно, Валера сперва работал в жанре устного народного творчества, а потом и вовсе забросил литературу, оставаясь, однако, одним из самых преданных читателей всех более поздних школьных опытов в стихах и прозе.

Примерно в то же время, то есть, не то в третьем, не то в четвертом классе, Гоша Петушин, впервые принимая меня у себя дома, на улице с мистическим именем Потанинская, смущенно сообщил, что не только очень любит читать «разные книги», но и сам «сочиняет всякие истории». «А стихи не сочиняю, – добавил он. – Я бы сочинял стихи, если бы не надо было рифмы обязательно. Я не люблю рифмы. Сочинял бы, как Гомер, но в наше время так нельзя». Внезапно обнаружившееся родство душ немедленно подтолкнуло нас к действию: мы решили написать совместную книгу. Договорились, что книга будет посвящена теме спасения щенка от горисполкомовских живодеров. Незадолго до этого наша компания на пути из школы по домам с ужасом наблюдала поимку уличной собаки, которую двое мужиков в ватниках тащили на веревке из двора на углу Советской к газику с клеткой в кузове. Пережитое потрясение дополнялось еще и тем, что среди гошиных «разных книг» оказалась раскладная книжка-картинка с диснеевскими «Ста долматинцами» в каком-то соцстрановском переиздании. Довольные друг другом и нашим смелым замыслом, мы решили приступить к работе при следующей встрече. Однако, при следующей встрече выяснилось, что писать вместе с Гошей совершенно невозможно. Собственно, я мог бы насторожиться уже тогда, когда услышал его суждение о недопустимости гекзаметра в наше прогрессивное время. Но то, каким литературным педантом он предстал в процессе написания первой же фразы, превзошло всё то, что я был способен вообразить. Гоше выпало начинать. Я сел записывать рождающийся текст в тетрадь с «торжественным обещанием пионера Советского Союза» на задней странице обложки – считалось, что у меня более солидный почерк. Гоша торжественно произнес: «Стоял тихий летний день». Я записал. «Нет! – крикнул Гоша, – Так нельзя! День не может стоять. Он же не часовой…» «Но так принято говорить», – возразил я. «Зачеркни!» Пришлось зачеркнуть. После этого Гоша долго думал и, наконец, сказал: «День был тихий, летний… Нет-нет! Зачеркни! Дело было тихим летним днем. Твоя очередь». Я написал что-то вроде «Со стороны железной дороги доносились гудки паровозов». «Ну, прочитай всё вместе вслух!» – потребовал Гоша. Я прочитал. «Нет, так нельзя! Что это за “дело было”! Так в деревне разговаривают. Зачеркни! Лучше так…» К моей фразе у Гоши почему-то претензий не было. Себя же он, видимо, судил, как сейчас принято выражаться, «по гамбургскому счету». Он перебрал чудовищное количество вариантов тихого летнего дня: «тем летом погода была тихой», «летний день был тихим, ни ветерка», «в тот тихий летний день», «тихим летним днём»… Через полчаса пара страниц тетради превратилась в исчирканное и измаранное ничто, в какое-то кладбище изящной словесности с глупыми гудками паровозов в качестве не то жалкого утешения, не то неуместной эпитафии. Мы оба устали и изрядно расстроились. Тетрадь решили объявить «черновиком», а историю нашу, когда она наконец будет готова, переписать начисто в другую тетрадь, чтобы не так противно было смотреть. И больше, конечно, к идее писать вдвоем книгу не возвращались.

Года три мне пришлось всё сочинять и записывать самому. Но потом дела пошли куда лучше. В седьмом классе коллективное литературное творчество вдруг забурлило и стало выплескиваться так мощно, как будто прорвало какую-то беллетристическую трубу. Чуть ли не одновременно писалось несколько книг с разным авторским составом, в котором единственной константой был я.

Впрочем, в промежутке было еще одно грандиозное начинание. Настолько грандиозное, что и тетрадь для него потребовалась уже не обычная, а «общая» – в 96 страниц. К словесности оно, конечно, имело только косвенное отношение, зато к искусству книги – самое непосредственное. Соавтором моим был Миша Шебалин. Тот самый Миша, с которым мы начали вместе ходить в изостудию под руководством Петра Павловича Слепня еще за год до поступления в школу. Ходили мы в эту изостудию лет семь-восемь, ничему, в общем-то, не учась, поскольку мэтр предпочитал давать юным воспитанникам полную свободу самовыражения, проводя всё служебное время за муторной работой над своим вечным холстом «Похоронка на сына». Его влияние ограничивалось тем, что иногда, раз в три-четыре «занятия» он придумывал для нас некое задание, а уж в то, как мы с этим заданием справлялись, не вмешивался. Однажды он велел нам изобразить на большом листе акварелью батальное полотно, наподобие «Перехода Суворова через Альпы», «Боя скифов со славянами» или хотя бы «Гибели комиссара». А у Миши с человеческими фигурами и особенно с лицами были большие проблемы. У Миши очень хорошо получались ружья, сабли и особенно пулеметы и пулеметные тачанки. Даже лошади выходили относительно неплохо, если не считать физиономий. А вот люди ему не давались – ноги отчего-то упорно рисовались коленками назад, словно конские, руки были и того хуже, а уж от носов, ушей и подбородков просто глаза на лоб лезли. А я, напротив, специализировался во всяческих крайне выразительных рожах, за рисованием которых проводил большую часть времени. Вот тогда-то мы впервые объединили свои умения и, повозившись немного, создали произведение «Колчак отбирает хлеб», которое даже заслужило на городской выставке диплом «за отлично выполненную работу».

Так вот, некоторое время спустя Миша предложил мне вместе писать книгу. О чем? О Робинзоне. Собственно, не об одном Робинзоне, а о двух друзьях-робинзонах. Зачем? Я подозреваю, что Миша, пошедший впоследствии по военной части, очень хотел нарисовать как можно больше ружей, пистолетов, палашей, пушек, топоров и бочек с порохом, которые героям предстояло умыкать со множества тонущих на их глазах пиратских кораблей. Я же, в свою очередь, загорелся изображением разнообразных сухопутных и морских тварей. Поэтому мы решили поступить так: мы сперва нарисуем вместе иллюстрации, придумывая по ходу дела, что именно они будут иллюстрировать – примерно по картинке на пять страниц нашей «общей» тетради – а уж когда все нарисуем, то и текст будем писать. Как вы уже, вероятно, догадались, до текста дело не дошло. Хотя одна запись в этой книге все-таки была. Речь идет о титульном листе. На нем значились имена авторов: Нэд Сигнер и Мишо Шэбалэн, и название, длиннющее, как и полагается порядочным робинзонадам. Но его-то моя память, увы, не сохранила. Что-то там «написанное ими самими». Вывел я его старательно, разноцветными буквами, стилизованными под нечто старинное. Под ним Миша нарисовал бочку пороха с двумя скрещенными мушкетами, а меня заставил написать на бочке по-английски «pauder», чтобы никто не подумал, что в ней хранится ром. В какой-то момент Миша смущенно сообщил мне, что Машка, его младшая сестра, требует зачисления в соавторы, угрожая, в случае отказа, всё всем рассказать и тем самым совершенно испортить нашу затею. Пришлось, нарушив симметричную композицию титульного листа, приписать к Нэду и Мишо еще и Мари. Сие уникальное литературно-художественное издание с зияющими пустотой страницами в клеточку долго мозолило мне глаза.

Потом, как уже говорилось, настали времена массового литературного психоза. Роман о лесных и морских гёзах писали, если мне не изменяет память, вшестером. Как это происходило на практике? Обсудив примерный остов сюжета и главных героев, все застрочили кто во что горазд, отчасти дома, отчасти прямо на уроках. Герои, само собой разумеется, явились не из фламандского далека, а из той самой среды, в которой они создавались, лишь слегка отличаясь от соавторов возрастом, костюмами и социальным положением. На переменах читали вслух, громко аплодируя удачным находкам, покатываясь со смеху и не особенно заботясь о том, как связать воедино все эти разрозненные эпизоды. Влияние Шарля де Костера было, что греха таить, налицо. Но и различия авторских почерков тоже сомнению не подлежало. Уже знакомый читателю Петушин, например, не смог найти никакого дефекта в знаменитой фразе «‘t is van te beven de klinkaert!» – сиречь «время звенеть бокалами» – и смело ввел его в общий текст, добавив заодно и «трехмачтовое судно “Морская волшебница”». Кажется, этим его вклад в общее дело и ограничился. Вадик Кунцман оказался незаменим в многочисленных сценах скандалов, поразив соавторов разнообразием и изобретательностью площадной ругани. Ездра, описавший Вадика в образе каверзного, но не лишенного определенного злодейского обаяния кардинала, блеснул фразой, памятной мне по сей день: «Кардинал Да Кунья был человеком среднего роста, среднего состояния (о чем часто с видимым неудовольствием вспоминал), но отнюдь не среднего ума». Я добавил: «Едва появившись в Брюгге, он немедленно сунул свой крючковатый нос в дела местного магистрата». Женька Милонов особенно старался отличиться в описании различных, несколько гипертрофированных, женских прелестей, без которых этот ярко выраженный мужской роман обойтись не мог. Ему же принадлежала фраза «Здорово ты меня угораздила!», вложенная в уста Гента ван Милона, получившего оглоблей по уху от возмущенной молодухи-крестьянки. Костя Файнман специализировался на пытках и различных устройствах для зажимания пальцев и выворачивания суставов. Всё это образное и речевое богатство так и не было приведено к общему знаменателю. Как ни странно, дружки-соавторы склонны были обвинять в этом меня, хотя, видит Бог, я вовсе не брал на себя роль редактора-составителя.

Мне было вовсе не до того: ведь я параллельно писал в соавторстве еще две книги. Одну из них – с тем же мрачным Костей – я, вообще-то, писать не хотел. Это была научная фантастика – жанр, который я никогда не любил из-за органического отвращения к науке. Но Костя меня просто вынудил, в самом что ни на есть буквальном смысле слова. Нудить Костя умел. Мне кое-как удалось добиться перенесения сюжета из космоса в мировой океан и, придумав и описав глубоководное судно, двигавшееся, наподобие кальмара, посредством мощной водяной струи, реактивно толкающей его вперед, я посчитал свою миссию выполненной. Абстрактные проблемы взаимодействия пространства и времени, занимавшие Костю, меня не волновали, и я ограничивался краткими описаниями попадавшихся на пути философствующим дуракам-ученым фосфоресцирующих гад морских.

Ларочка Алиева поставила меня в куда более трудное положение. Она, обратив внимание на царившее вокруг гёзовское оживление, тоже предложила мне писать вместе. Мы с Ларочкой не только учились в одном классе, но и жили в одном доме, на одном этаже, буквально дверь в дверь. Так что деваться было некуда. О чем писать? Ларочка пожелала писать о чем-то таком тургеневском, русском, усадебном, но с налетом западничества, несколько историческом, несколько романтическом… Благо вешние воды уже начинали подтачивать грязные слежавшиеся снега родного горда. Я попросил, чтобы герой был иностранцем, пусть хоть болгарином. Ларочка не возражала – они всем семейством два года подряд ездили летом в Болгарию и против романтического болгарина она ничего не имела. Героиня же просто обязана была иметь благородное происхождение. «Столетовы были из столбовых, папенька в молодости знавал Пушкина» – так она начала повествование, и эта фраза мне чем-то даже понравилась. Видимо, не оставил равнодушным глагол «знавал». На уме тогда были всякие фривольности, и именно в тот год я познакомился с Библией в синодальном переводе. Мы что-то немного посочиняли, но всё это соавторство изначально носило какой-то анемичный характер. Ларочку волновала социальная справедливость и национальное равенство. «За что так угнетают у нас на Руси мужиков, за что так не любят татар и жи́дов?!» – читала она мне с неподдельным пафосом. Я старательно сдерживал смех. Болгарин мой становился всё более уклончивым, безучастным, всё более тяготился русской литературой. Наверное, всё дело было в том, что тихая соседская дружба наша была начисто лишена эроса, а хулиганить в присутствии Ларочки и уж тем более втягивать ее саму в какие-то литературные хулиганства я стеснялся. Так что, едва пережив неизбежный минимум тургеневщины, иссохшей, исстрадавшейся душою радостно мчался я назад, к своим безобразникам-гёзам.

В девятом классе на свет явился совершенно новый жанр. Человечество тогда еще ничего не слышало о подкастах, но никак иначе не определить то, что на некоторое время ввел в обиход Серж Вергер. Случилось так, что Серж пал жертвой той самой социальной и национальной вражды, которая не перевелась на Руси и после того, как столбовые Столетовы покинули историческую сцену. Группа малолетних ублюдков, ненавидевших лютой ненавистью всех нас, подстерегла и зверски избила его по дороге из «привилегированной» школы домой. После больницы Серж четверть года оставался дома и, видимо, скучал. Тогда он начал записывать на магнитофонную пленку монологи собственного сочинения и, звоня по телефону друзьям-одноклассникам, вместо конвенционального разговора включал эти записи. Потоки вергерова абсурда часто прерывались довольно продолжительными паузами, во время которых в трубке царило молчание, иногда сопровождавшееся легким сопением, тяжелыми вздохами или тихим хихиканьем. Ни на какие призывы ответить «как человек», «перестать валять дурака» или просто «пойти на хуй» Серж не поддавался. Как потом выяснилось, в доме Вергеров было целых два магнитофона и вся та безумная односторонняя интеракция, придававшая изначальному дурдому еще больший шарм, тоже в свою очередь записывалась на пленку. Однажды он включил мне запись, в которой звучал и мой голос. Эффект был ошеломляющим. Я быстро догадался, что и на этот раз он записывает, и начал ему подыгрывать. Все эти шедевры мы с огромным удовольствием слушали через какое-то время после школьного выпуска. Звучало это примерно следующим образом:

«Алло!»

(Бархатистый бас): «Это снова, снова я, ваш искреннай, ваш вэрнай! Жэ сюи… Ах, осьподи-осьподи! Вы ведь не станете утверждать, сударыня, что я преследую вас своими излияниями. Но всё же… Всё! (пискляво): Секрет! Любю! Отчинь! Отчинь! Но не васс, нет, не васс! А васю прабабуську. Она, изволите видеть, всё кланяется, кланяется».

«Серж, перестань валять дурака!»

«Ах… ах… ах…»

«Куда вы дели моего дружищу Серхио Энценсбергера! Сознавайтесь!»

Хрипло: «Видите ли, собственно говоря, между нами, тэсезеть, девочками… Ах, как жмут гульфики! Ах, как давят пажики! Пряжечки мои…»

«Сергуня, надоело!»

Пронзительно: «Не-е-ет! Я не отдамся в починку! Вы не получите мои гешлехтсорга́нэ ни на масленой неделе, ни на рамазан-с! (полушепотом): Я, извольте заметить, получила са-а-амое что ни на есть наивысшее обрезание! Диплом списывала в Хайдельберге, у Швиндрихштайна, защищалась (резкий вопль) – у Ни-и-и-итче! Нии! Тче! Вы, батенька права не имеете, вы тварь предержащая!»

«Как вам угодно, сударыня! Я обо всём доложу. Имею кланяться. Искренне ваш».

«Хи-хи-хи…»

«А ты мне дурочку-то не валяй! Мы всё-о-о регистрируем! Говори, куда Вергера дели?!»

«И, молю вас, (устало, надломленно): муалю, умаля-ай-ай-аю, уважайте начальство, молитесь на дирекцию, доверяйте, пардоннэмуа, руководителям… Они вас (игриво): при-ве-дут куда следует! А вы что? Вы предъя́вите вашбилетики! Бе-э-эленькие такие билетички, зё-о-олтенькие такие. (Громогласно): Красненькие корочки победы! (Слёзно): Промо́чите стельки, чулочки, каблучки!»

Хотелось бы мне знать, уцелело ли что-нибудь из этих записей…

Но главное случилось в том же девятом классе, ближе к новому году всего советского народа, в начале месяца тевет 5737 года. Учащиеся мужеского пола всех девятых классов нашей школы выходили на мороз после медосмотра в Новосибирском Железнодорожном райвоенкомате. Спустя двадцать с лишним лет я так описал это историческое событие:

 «И вот, уже заполдень выходят они на слепящий глаза снег Железнодорожного района, по виадуку через железнодорожные пути, над электричкой, следующей до станции Маслянино через Ездревую, где каждая канава Ездру-книжника помнит, именуясь по-свойски, по-японски, канава такияма, с Красного проспекта на Советскую улицу, на улицу наркома Урицкого, теперь уже дробится и рассыпается толпа бессмертных на группки и кучки. Бессмертные расходятся по домам. Только двое не идут домой, двое ходят кругами.
– Презабавнейшая идея, не сойти мне, коллега, с этого места, любопытнейший сюжет. Господи, это же, как говорил Дюма-пэр, – готовый роман».

Это был, если и не готовый роман, то начало того, что в последствии в таковой превратилось. Мы с Вадиком стали сочинять еще одну совместную книгу – «Они сражались за Родину». И на этот раз мы ее сочинили, впервые доведя до победного конца совместный литературный проект. А о том, как он осуществлялся и какие пертурбации переживал, сколь печальным был его мнимый конец и в каком виде он вернулся к жизни, совсем в другой стране и в другую эпоху, я здесь рассказывать не стану. Потому что всё это, так же, как и многое другое, подробно описано в моей биоавтографии «Билеты в кассе» – в первой моей книге, изданной типографским способом. Описано, заметьте, мною самим, совершенно самостоятельно, без соавторов.

ВЕНОК ЗАПАДНЫХ СОНЕТОВ

I
Вокруг простерлась красная земля,
дрожа в такт песне Route Sixty six.
Язык шоссе двоился, как змея,
и мы спросили, далеко ли Стикс.
«Сапог ковбойских тут нельзя купить», —
заметил он. Был воздух пыльный сух.
Мы в этом месте собирались пить
с издателем и парой потаскух.
Как в «Sleeping Beauty» Лантс тянулись дни.
Между турне и Чарльза поплавком
она просила: «Строчку протяни!».
Он протянул, прищелкнув языком.
Мы видели машин разбитых гроздь,
техасцев и — на въезде в Вегас — звезд.

II
Техасцев и — на въезде в Вегас — звезд
притягивал убийц фотоархив.
Мент откусил сигары мокрый хвост,
а он припомнил ей тот нервный срыв,
что в ресторанах Фриско подают
да так, что портят слух и аппетит
французскими названиями блюд.
Жара, ухабы, но она винит
тех казуистов, что ведут учет
симбиотическим триадам из
одной поэмы польской. Пот течет
на плоскогорье Юкка, к морю вниз,
где прачечные с барами водил,
но Альбукерке снова соблазнил.

III
Но Альбукерке снова соблазнил
купить нагайку, кобуру и нож.
Был джентльменский смокинг очень мил
на Чарльзе, что по-кельтски светлокож.
Мы написали «Классная еда!»
между мескитом и куском плиты.
От вшей зудела кожа, как всегда.
По небу плыли белые следы
и устремлялись в Аризону, где
абориген от боли поднял вой.
Бензина накупив на 100 у.е.,
мы поняли, что плохо с головой.
Коль будем благонравны и тихи,
возможно, Чарльз замерзнет от тоски.

IV
Возможно, Чарльз замерзнет от тоски
в кристалл каньона превратясь навек.
Всегда в силки уловят праваки
таких, как он: слаб духом человек.
От правой паранойи не спастись.
«Нам нужен геометр для этих гор».
На склоне хопи начали пастись.
«Я их не покормлю без пары шпор».
О пастухи! Они как сладкий лед,
они как вишни снежные красны.
Стреляй! Моя бегония и кот
наверно, отощают до весны.
Пока я толст и похотью томим
открыток наших не доставят им.

V
Открыток наших не доставят им
из русел рек, с песчаниковых скал,
напоминающих, что мы хотим
подохнуть с голоду, подняв бокал,
в котором Чарльза плещется табло,
багровое от солнца, за рулем.
Коровы, козы сыты тут зело,
но матерям не скажешь ни о чем.
Техасского бензина на пятак
покакав в Рино на спор, выбил он.
Она сказала: «Ты вульгарен так,
что даже в своем роде утончен.
Я сброшу сорок фунтов. Друг, ты за?»
Всю ночь тряслась кровать. Была гроза.

VI
Всю ночь тряслась кровать. Была гроза.
Разверзлись хляби ливнем в Морроу-Бэй.
Боль уплыла, прощаясь с Чарльзом, за
шоссе куда-то в сторону L.A.
Мешая превратиться в кинозвезд,
висел над головами медный диск.
Мы видели, как баснословен Херст.
В прокатных тачках на свой страх и риск,
мы оставляли рукописей тьмы.
Нас не затронул голливудский смог,
и никого не подобрали мы.
Крапива, мошкара, сухой паек.
Весь в белых вспышках, путь летит вперед,
как чеки, что не положить на счет.

VII
Как чеки, что не положить на счет,
к воде сошла хрустальная трава.
Был теплым океана жидкий лед.
«Поплыли к Говард Джонсону сперва», —
сказал смотритель парка. Не пойму,
он дрыгает ногами для чего.
А зебра и корова почему
испортили вторичным арт-нуво
обивку, всю ее изрисовав
фигурками святого, что исчез
давно из моды. Разве я неправ?
Авто в оттенках моря и небес
смеясь, летят, колесами пыля.
Вокруг простерлась красная земля.

 

ЗАМЕТКИ О ПРОЦЕССЕ РАБОТЫ НАД СОНЕТАМИ

Мы писали сонеты так: не видя предыдущих строк, мы сообщали друг другу, что следующая строка должна делать синтаксически («Я закончил предлогом, указывающим направление», «Я сделал утверждение, которое ты можешь дополнить сравнением», «Я закончил переходным глаголом, но не дал дополнения»). Это шекспировские сонеты, поэтому каждый создавал свои собственные рифмы, за исключением заключительного двустишия, где тот, кто писал первую строку, сообщал партнёру, какой должен быть рифмующий звук. Что породило мою любимую пару:

Весь в белых вспышках, путь летит вперед, (Том)

как чеки, что не положить на счет. (Мэрилин)

Мэрилин Хакер

Поэтический сборник, содержавший эти сонеты, «Дорожные сэндвичи», состоял из сонетов Мэрилин Хакер и Тома Диша, а также Мэрилин Хакер и Чарльза Платта, и включал следующее примечание: «Сонетов Чарльза и Тома нет, потому что Мэрилин не умеет водить машину».

Дениз Дюамель, Морин Ситон, Давид Тринидад, редакторы антологии «Святые истерии», Soft Skull Press, 2007

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ЕВГЕНИЙ НИКИТИН

 

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА:

Route 66 — знаменитая американская трасса и одновременно песня King Cole Trio (точное название «Get Your Kicks on Route 66»), которую впоследстви исполняли Чак Берри, Rolling Stones, Aerosmith, Depeche Mode и десятки других групп и исполнителей.

Лантс (The Lunts) — Альфред Лант и Линн Фонтанн, знаменитая супружеская пара американских актеров 1920-1960-х годов.Поплавок — в оригинале water wings — нарукавники для плавания.

Симбиотические триады — в оригинале «tripartite» — в биологии: симбиоз между тремя видами организмов.

Мескит — колючее растение/дерево, характерное для американского Юго-Запада.

Хопи — индейское племя.

Техасский бензин — в оригинале Texaco Hi-Test — высокооктановый бензин компании Texaco.

Херст — отсылка к замку Херста (Hearst Castle), роскошному поместью медиамагната Уильяма Рэндольфа Херста в Калифорнии, ныне музей.

Хрустальная трава — второе название для суккулента.

Говард Джонсон — сеть американских ресторанов и мотелей.

ОЧЕВИДНОСТЬ

Пожилой сексолог, больной раком на последней стадии, Михаил Меерович (ММ) пригласил меня, чтобы я научил его читать на иврите книгу Ионы. На первой же встрече он похвастался написанными им книгами и спросил, есть ли изданные книги у меня. Я дал ему почитать мой единственный сборник – он внимательно изучил его и восторженно объявил, что я похож на Гёльдерлина, но до распада личности. ММ было за восемьдесят, он очень любил Бабеля, Борхеса, Кавафиса, Сутина и стихотворение Мандельштама про Александра Герцевича. За пять лет мы, кажется, успели обсудить всё – от французского символизма до щитовидной железы. В последний год жизни ММ я сочинял ему на иврите историю с продолжением – про мальчика Ури, который приплыл с мамой в Хайфу в 1947 году, и каждую встречу мы разбирали очередной фрагмент.

Мама Ури была неудачливой поэтессой, родилась в Буковине, училась в Вене и знала лично Пауля Целана, а отца, химика, убили нацисты. По прибытии они стояли с чемоданами на портовой площади, и ражий детина, работавший докером, отвел их к себе домой – впоследствии он стал отчимом Ури (эту деталь сюжета я позаимствовал из романа Айелет Гондер-Гошен «Одна ночь, Маркович!») 

В Хайфе Ури слонялся по Нижнему городу, попадал под обстрел снайперов, а однажды получил в подарок ослика и соответствующую кличку, Ури-Ослик. На ослике он за деньги помогал новым репатриантам перевозить чемоданы в только открывшийся лагерь «Шаар a-Алия», весь состоявший из палаток и жестяных бараков.

ММ очень сопереживал Ури, полюбил ослика всей душой, говорил, что мама Ури, Рахель, вышла отлично. Отнесся он к ней с глубочайшей симпатией.

В городе же напротив к Рахели отнеслись с подозрением и называли её избалованной немкой («йекит мэфунэкет»). В Израиле она откровенно скучала, носила голубое платье, одно такое на всю Хайфу, и пробовала публиковаться в местном журнале, хотя на иврите говорила и писала с ошибками. Стихотворение, которое она прислала в редакцию, было о слезе, в которой отражалось Средиземное море, тоже соленое, – как будто бы глаз был аквариумом, и в нем плавали рыбы (этот образ я взял у писателя Йоэля Хофмана). 

Рахель часами сидела одна-одинешенька в кофейне на улице Нордау, которую держал австрийский еврей (чистая правда), с чашечкой кофе и читала выписанный из Германии журнал Merkur.

ММ был недоволен. «В этот раз у вас вышло неудачно! Ну, ничего, не всегда выходят шедевры» «Вам не понравилось?» «Сами понимаете. И честно говоря, я никогда не понимал этих людей, которые могут несколько часов сидеть в кафе! Скорее всего, у неё какое-то шизотипическое расстройство. Ну и, конечно, её мужа жаль – он ведь хороший парень, хоть и недалекий». 

Впоследствии я вернул его благосклонность: на пляже Бат Галим Ури привязал осла к забору, пошёл купаться, а потом на ослиной почве познакомился с Ривкой, битницей из Нью-Йорка, повёл её в кино, а тем временем хитрый бедуин украл осла и отвел его в вади Рушмия. Проведя детективное расследование, молодые люди нашли бедуиново логово, но бродяга накурил их гашишем, а потом продал осла кибуцнику, ехавшему в Тверию на грузовичке.

Сюжет становился бодрее, и ММ с нетерпением ждал продолжения. На стене у него висела репродукция Модильяни, а под ней столик с ювелирными камнями, яшмой и агатом. На день рождения я подарил ему здоровенный опал, купленный на блошином рынке. «Вам нравится?» «Нет», — честно ответил он. — «Сами понимаете».

Тем временем Рахель бросила мужа и сына, надела голубое платье, положила сборник Целана в чемодан и уплыла из Хайфы на пароходе в Европу. Она вернулась в Вену, уже совсем другую, и устроилась флористикой в небольшой цветочный магазин на Инвалиденштрассе. Окна ее квартиры выходили на колокольню церкви святого Отмара. Поглядывая на башенные часы, она маленькими кривыми буквами писала записочки со стихами, своими и чужими, которые на следующее утро вкладывала в букеты.

ММ был очень рад за Рахель. Несмотря на психическое расстройство, которое он сам ей диагностировал, она нашла свое место, и не где-нибудь, а в своей родной Вене! По его словам, жизнь у нее наладилась – уж точно лучше, чем в Хайфе – и даже появились постоянные клиенты.

«А насчет Ури, – сказал ММ, – за него волноваться нечего. У него есть Ривка, и они целуются там где-то под эвкалиптом с белыми цаплями на ветвях. (Так было написано в моем последнем присланном фрагменте). Так что хоть и были недостатки, вышло очень хорошо. Ну, вы сами понимаете!»

Состояние ММ с каждой неделей становилось все хуже, что не мешало ему каждый раз рассказывать анекдоты, один другого непристойнее, после чего следовал Шаляпин — над ним он хохотал в голос. У меня же все хуже получался сюжет, он рассыпался, и чтобы оправдать свое бессилие, я пустился в путаные рассуждения. 

“Мы притворяемся объективными, — писал я ему на иврите текст для перевода. — как будто мы знаем, что было в 1950-х или в 1960-х с Рахелью, Ривкой и Ури, но мы ничего это не знаем, потому что находимся далеко за пределами их мира. Но штука в том, что Ури, Ривка и Рахель тоже об этом не знают, потому что находятся внутри. Как говорил Августин, ни прошлого, ни будущего нет, а настоящее исчезает с каждым шагом. То, что доподлинно известно, это лишь маршрут и пейзаж, к примеру, улитка на каменных ступенях Хайфы или шпиль церкви святого Отомара за окном Рахели. Но у того, кто сочиняет историю, есть свобода, он может дать улитке возможность ночью уползти на корабль, который отплывает в Афины тем же рейсом, что и Рахель, забывшая на палубе свой блокнот (маленькие кривые буквы), но сейчас мы волнуемся лишь об улитке, маленьком существе, на которое каждый норовит наступить в темноте (этот страшный хруст), не говоря уже о волнах, которые могут смыть ее, пока она будет ползти на борт”.

ММ раскусил мой трюк, но в этот раз ругать не стал, текст перевел прилежно, потом достал томик Мандельштама, долго копался и нашел:

Зимуют пароходы. На припеке

Зажглось каюты толстое стекло.

И подарил мне книгу. В тот же вечер его положили в Итальянский католический госпиталь. Я сидел на койке и держал его за руку, а потом предложил: “Михаил Меерович, как вы относитесь к устрицам? Давайте я принесу, должны же они где-то быть в Хайфе… Как же вы умрете и не попробуете устриц!”. Он улыбнулся.

 

ОТВЕТЫ МЕИРА ИТКИНА НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»

 I

1. Имена / псевдонимы: Меир Иткин, Михаил Меерович Бейлькин
2. Год начала сотрудничества: 2019
3. Жанр(ы): поддерживающая проза
4. Опубликованные совместные книги / проекты (если есть): нет

II

5. Как родилась идея совместной работы? Кто был инициатором? Что стало поводом — общий эстетический взгляд, близость тем, интуиция, дружба, любовь или эксперимент?

Всё описанное в рассказе «Очевидность» — чистая правда. Я ухаживал за Михаилом Мееровичем и писал ему тексты на иврите — и это были многочисленные рассказы с продложением. Он говорил мне о героях то, чего я не знал, менял их характеры и траектории, это было частью нашей игры. Я старался сделать так, чтобы некоторые из них были похожи на персонажей из его детства, некоторые — на него самого. Мы переводили стихи, слушали музыку, его ехидные мысли толкали меня, меняли сюжет. Всё это — общий (иногда) эстетический взгляд, дружба — присутствовало, как и поддержка и, в некотором смысле, эксперимент.

6. В какой момент вы поняли, что можете — и хотите — писать не только рядом, но вместе?

Ожидание смерти — катализатор письма. Когда мы были вместе, реальность виделась четче. Я понял, что хочу писать вместе после смерти моего соавтора.

7. Был ли у вас какой-то общий манифест, художественное кредо? Или соавторство возникло из импульса?

Да, соавторство возникло из импульса. Когда я сочинял, то отдавал себе отчёт, что в каждую секунду нахожусь под влиянием близких мне авторов. Я хотел соединиться с ними, но в какой-то момент понял, что мой соавтор ждет от меня чистого сюжета, и тогда я понял, что та литературная игра, которую я ему предлагаю, была излишеством. Однако после смерти Михаила Мееровича, я осознал, что литературная игра сама по себе чиста. Всё зависит от того, чисты ли твои намерения. И не то, чтобы игра победила смерть, но стало немного легче.

8. Был ли изначально общий замысел или каждый пришёл со своей историей?

Всё произошло спонтанно.

9. Что вы искали в соавторстве — взаимное дополнение, поддержку, дискуссию или своего рода литературную игру?

Всё это вместе: поддержку, дискуссию и литературную игру — искал и нашел.

III

11. Опишите процесс: кто что делает? Пишете вместе или пересылаете друг другу черновики?

Мы уже не работаем вместе. Михаил Меерович умер, и когда он умирал, то говорил, что «Они» начали снимать кино, мучительное и бездарное, осветители, режиссеры, актеры — сейчас они придут к нам. И несмотря на то, что слова его возникли из сознания, затуманенного опиатами и кислородным голоданием, я не мог отказать им в своего рода правдивости. У меня в телефоне осталась длиннющая переписка в Телеграме, которую я, конечно же, не стал стирать. И хоть там полным-полно историй, смешных сюжетов, наш текст, такой трогательный, джазовый и нелепый, умер вместе с ним, он мог жить только для нас двоих.

IV

17. Добиваетесь ли вы стилистического единства? Хотите ли прийти к единому повествовательному голосу?

Конечно, в указании авторства Михаила есть определенная доля лукавства. Можно сказать, что я просто выбрал его своим героем, но это не так — по ходу всего текста я пытался на полную громкость выкрутить динамики чужих голосов. Только так и честно, на мой взгляд. Мы пришли к стилистическому единству, мы были вместе. Я очень его любил — я не только оставил его слова, но и показал как они повлияли на меня и на текст, из которого я состою. Я надеюсь, что в этом тексте слышится множество голосов, и цитаты, которые я привожу, входят в этот ансамбль, наравне с моими словами и словами Михаила.

18. Какие трудности возникают при попытке создать иллюзию «единого автора»?

Мы оба с моим уважаемым соавтором – иллюзии, так что никаких трудностей не возникает.

V

25. Изменилась ли ваша индивидуальная манера письма под влиянием друг друга?

Мне кажется, я стал честнее.

VI

29. Были ли моменты, когда вы расходились во взглядах?

Да, постоянно. Именно это и стало чудесным контрапунктом нашей истории.

IX

45. Как вам кажется — соавторство сужает свободу или расширяет её границы?

Это потрясающий опыт, расширяющий границы, как и любое общение близких людей.

КАРТИНА 8-ГО ИМПЕРАТОРА ДИНАСТИИ СУН ЧЖАО ЦЗИ (1082-1135)

НАЗЫВАЕТСЯ «ЖУРАВЛИ»

Игорь Бурдонов написал такое стихотворение:

Старый клён похож на крышу
Императорского дома,
И взлетающую выше
Стаю диких и красивых.

А мы бродим по колено
В отсыревшей позолоте,
Из фарфоровых осенних
Пьём тяжёлое вино.

В небе, разом потемневшем,
Тело белой и холодной.
Будто целый год не евши,
Ветер рыскает голодный.

Неприкаянно-крылата,
Что украла нашу душу.
Тает бледная над сушей,
И над морем, и над небом.
2006

Маша Панфилова ответила таким стихотворением:

Внешняя невозмутимость так благородна.
Как доминошная косточка пусто/пусто.
Друг мой, молчанье твоё — бесконечность.
Я благодарна за чёткость формулировок.

О, как тонко ты однажды подметил:
Да, старый клён действительно напоминает
Крышу. Смотри: вот к Дому идет Император.
Ветер голодный навстречу. Чуть помолчали.
И разошлись. Пустота за ними сомкнулась.
2007

ОБЛАКА НАД ЛИПОВКОЙ

Маша Панфилова написала такое стихотворение:

Облака над Липовкой
Словно утюги.
Облака над Липовкой —
Кони-битюги

Синими копытами
В поле мнут полынь —
Серебром накрытые
Долгие столы.

Как, натешившись, взмахнёт
Лето рукавом…
Ты оглянешься, — ан нет
В небе никого.

Игорь Бурдонов ответил таким стихотворением:

Облака над Липовкой —
Кони-битюги.
Далеко разносятся
Грома матюги.

Где гроза распахивает
Синее окно,
Там поля не паханы,
Не растет зерно.

Только ночь все машет
Звезднутым ножом.
Что посеем, Маша,
То потом пожнем.

27 августа 2009 года

ИЩИТЕ ЗНАНИЕ ХОТЬ ДО КИТАЯ

Игорь Бурдонов написал такое стихотворение:

Ищите знание хоть до Китая, —
сказал Пророк.
Мудрец не выйдет за порог, —
Китаец Лао заявляет.

В чём спор у них, я не пойму:
Сиди да жми три дабл-ю!

А Маша Панфилова дописала ещё две строки:

Хоть в Бобруйске, хоть в Москве —
Просто жми три дубль-ве!

7 апреля 2011

АКВАХОККУ 2009 ГОДА
(все хокку «правильного» размера 5-7-5)

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Кончилось лето.
Дворник сгребает метлой
Всё, что осталось.

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Наш собутыльник
Дворник с волшебной метлой
Обыкновенной

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Дворник был третьим.
Спит, обнимая метлу.
Третий не нужен.

А Маша Панфилова ответила таким хокку:

Третий не нужен
Будь хоть кузнец, хоть кузен,
Хоть ясный месяц

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Старое лето
Мёрзнет в одной постели
С юной осенью

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Тает художник
Осень в объятьях лета
Вечности года

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Утро. Встреча. Дождь.
Стражник. Прощание. Дождь.
Бумага. Тушь. Дождь.

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Тушь растирая,
Слушать и слушать ветер,
Развесив уши…

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Следом за кистью,
Там, за бумажной водой,
Мы были, нас нет.

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Шумят камыши
Будто вспомнили песню
Со словом «черный»

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

От метро домой
Путь хорошо мне знаком.
И вдруг — споткнулся.

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Как не споткнуться, —
Там на асфальте надпись:
«Я тебя люблю»

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Почти как в кино:
Упал, очнулся — любовь.
И долго болел.

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Начало осени
Самое время мечтать
О цвете вишни

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Вишня не знает
О ком это говорят:
«Смотрите, — вишня!»

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Утро в Гуйлине.
Горы над морем жилищ
Одинокие.

Маша Панфилова ответила таким хокку:

МорЯ и даже
Горы одиночества, —
О как знакомо!

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Близкие люди —
Те, с кем могу разделить
Одиночество.

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Когда исчезнут
Горы в белом тумане,
Закрою глаза.

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Глаза открою
Пусть ничего не видно
Чувствую: горы.

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Глаза не нужны,
Чтобы чувствовать горы
И видеть туман.

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

В белом воздухе
Тростниковые мысли
Почти как листья

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Тебе и ветру
Небелёные мысли
Тростник поведал

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Раскрою зонтик:
Ветер утихнет во мне
И тростниковость.

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Холм над Урбино.
Вся древность внизу, а здесь
Только лавочка.

Маша Панфилова ответила таким хокку:

БАют, что тётки
В ентом самом Урбино
Все сплошь — Венеры…

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Лично проверил:
У Венеры Урбинской
Все руки целы!

А Маша Панфилова сказала, что, кроме прочего, её занимает фон картины, и задала вопрос:

Что там за нею,
За занавеской черной
Иль темно-синей…

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Солнце заходит
Или Луна над Землёй
И наоборот

Маша Панфилова ответила вот таким замечательным хокку:

Луна ли кружит,
Земля ли хочет упасть…
Еще по глотку?

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Кто ловит Луну,
Свесившись с борта лодки?
Теперь таких нет.

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Пора в дорогу.
Куда же ты уходишь?
В позднюю осень…

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Черен виноград
А листья его красны
Пусть будет осень

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Пусть будет осень.
Пусть будет даже зима.
Всё равно люблю.

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Рожки улитки
Далеки друг от друга
Как две планеты

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Кончики рожек,
Раковина моллюска
Абрис Вселенной

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Где туман в горах
Где лес остроконечен
Где дуют ветра

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Не видела гор
Но с туманом знакома
Нос к носу стоим

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Дом на болоте
Сумрак тёмного леса
И свечение

Маша Панфилова ответила таким хокку:

тихий темный лес
дом где лягушка живет
и вдруг — свеченье

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Белотуманье
Лягушачья деревня
Тихотеменье

А Маша Панфилова ответила таким хокку:

Сквозь мыслей туман
Пока темный лес уснул
Плюх плюх лягуха

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Пена морская
Тверда как горный хрусталь
В это мгновенье…

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Море блефует
Афродита прозрачна
Ставок больше нет

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Море банкует
Афродит вереница
Вышки вдоль шельфа

А Маша Панфилова ответила таким хокку:

Черная Дита
Выжмет, из пены выйдя,
Афрокосички

А Игорь Бурдонов ответил таким хокку:

Досуха выжмет
Афроботинки, чулки
И афротрусы

А Маша Панфилова ответила таким хокку:

Игорь борисыч,
Голову сунь в водопад!
Ишь, размечталси!

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Мёртвое море
Пальцем вожу по карте
Палец солёный

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Живое небо
Пальцем в него не тычу
Чтоб не попасться

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Книги страницы
Ветер листает. Время
листает камни

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Легкие шаги
Каменные страницы
Перечитаем

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Россыпь серебра
Сплавленные монетки
Рыбья чешуя

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Русалочий хвост
Пряный посол венчает
Салочек итог

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Забрали в город.
Не спросит дядя Петя:
Ну как там, в Москве?

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Ну как там, в Тебе?
Только вчера расстались…
Лио-Липовка

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

К мятой бумаге
добавь печать и подпись.
Слова не нужны.

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Вот эти складки
Многое могут сказать.
Но, — ни полслова!

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Там, за забором,
За лугом, да за лесом
Счастливая жизнь

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Ложится в траву
Иероглиф забора
А счастье — везде

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Сяду я в лодку
и поплыву по морю
ищи меня свищи

Маша Панфилова ответила таким хокку:

А мне бы мне бы
Плыть отсель на катере,
И крыть бы всех, крыть…

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

В ударах кисти
нет никакого смысла
Только жизнь и смерть

Маша Панфилова ответила таким хокку:

В ударах жизни
Как и в ударах кисти, —
Смерть… И не только

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Легко написать
иероглиф случайный.
А как прочитать?

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Будто бы кровью
Выведен иероглиф
Значит про любовь

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Движенье туши
Кистью можно лишь поймать,
Но не сотворить

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Души движенья
Передать попытайся
Движеньем кисти

Игорь Бурдонов написал такое хокку:

Космос так велик,
Что с моего шарика
Его не видно

Маша Панфилова ответила таким хокку:

Да что там Космос
Я иногда вообще
Ничего кроме

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»

I

1. Имена / псевдонимы:

Игорь Бурдонов. Псевдонимами не пользуюсь.

Мария Панфилова. Псевдонимы: на сайте Стихи.ру Фатима Панфилова, в ЖЖ ник fatima13.

2. Год начала сотрудничества:

ИБ: 2007 г. — стихотворный отклик Маши Панфиловой на моё стихотворение «КАРТИНА 8-ГО ИМПЕРАТОРА ДИНАСТИИ СУН ЧЖАО ЦЗИ (1082-1135) НАЗЫВАЕТСЯ «ЖУРАВЛИ»» 2006 г.

2008 г. — «ГДЕ МНОГО СВЕТА И НЕБА. ЛИПОВКА 2008» — первый фильм, который я сделал по картинам Маши Панфиловой. С тех пор сделано 6 совместных фильмов (2008-2013), в которых использованы картины и/или стихи Маши Панфиловой.

2009 г. — «АКВАХОККУ 2009 ГОДА», здесь на некоторые мои хокку хокку-реплики Маши Панфиловой.

2011 г. — «ОПЫТ ДЕКОНСТРУКЦИИ КИСТЕПЁРОЙ РЫБЫ» — по книге стихов Маши Панфиловой «КИСТЕПЁРАЯ РЫБА ЛЮБОВЬ», М., 2010, серия «Визитная карточка литератора».

2024 — «МОЙ ЫРК БИТИГ» — для каждой главки «ЫРК БИТГ» («Книга гаданий», древнетюркский памятник, предположительно IX века) я рисовал картинку и добавлял свой стишок. Мария Панфилова прокомментировала это «по строчке из современных песен, стишков и т.п. со сниженной отдалённой ассоциацией».

МП: Познакомились мы в конце 1999 — начале 2000 года на одном из вечеров в литературно-художественном клубе Подвал#1, который они с Неизвестным художником А. Белугиным вели. (Вечера клуба Подвал#1 Игорь и Саша ведут до сих пор, уже в других локациях)

Волшебное было место! В разные годы там выступали: Игорь Бурдонов, В. Б. Микушевич, Дмитрий Авалиани, Герман Лукомников, Данила Давыдов, Владимир Герцик, Вилли Мельников, Валентин Загорянский (Глеб Седельников), Э. А. Шульман, Александр Воловик, Владимир Гоммерштадт, Вера Сажина, Николай Байтов, Наталья Ванханен, Ольга Сульчинская, Михаил Вяткин, Александр Бубнов, Полина Печерская, Петр Савченко, Марина Хаген, Вячеслав Хобо и ещё многие поэты, художники, музыканты.

2007 г. — впервые была приглашена в деревню Липовку, сакральное для ИБ и его жены Кадрии место, где регулярно устраивались пленэры, чтения, концерты и вернисажи ярких представителей московской и питерской интеллигенции. Во многих вернисажах так же участвовала Е. Камбурова.

По итогам первой поездки мы обменялись первыми стихотворениями: моё «Облака над Липовкой» и Игоря ответное тоже «Облака над Липовкой», зачин один, тексты разные)) А чуть позже, осенью я написала (впервые белым стихом) «…Внешняя невозмутимость так благородна/Как доминошная косточка пусто-пусто…» — отзвук-ответ на его стихотворение «КАРТИНА 8-ГО ИМПЕРАТОРА ДИНАСТИИ СУН ЧЖАО ЦЗИ (1082-1135) НАЗЫВАЕТСЯ «ЖУРАВЛИ»» 2006 г.

Игорь в своих ответах на эту анкету перечисляет вехи наши дальнейших творческих «перекличек».

А я кое-что добавлю.

2010 г. — ИБ написал первое предисловие к моей второй книге стихов «КРЛ» (полное название далее по тексту). Второе предисловие написал В. Б. Микушевич, с которым ИБ меня и познакомил.

2011 г. — ИБ написал подробнейший обзор-комментарий «ОПЫТ ДЕКОНСТРУКЦИИ КИСТЕПЁРОЙ РЫБЫ» — по книге стихов Маши Панфиловой «КИСТЕПЁРАЯ РЫБА ЛЮБОВЬ», М., 2010, СЛРФ, серия «Визитная карточка литератора».

Распечатал и переплёл несколько экземпляров в виде книги формата А4.

Во время работы над «Деконструкцией…» ИБ тщательно вчитывался и выспрашивал о значении каждого стихотворения «КРЛ», добиваясь максимального понимания.

2011-2016 — совместная работа над сценариями хэппенингов в лит.объединении «Моссалит»

2024 — я откликнулась на его «МОЙ ЫЫР БИТИГ» в духе пост-постмодерна, будто кто-то подслушивал и бросал реплики из-за стенки общежития математического техникума.

3. Жанр(ы).

ИБ И МП: Фильмы, стихи, лит.критика.

 

4. Опубликованные совместные книги / проекты (если есть):

ИБ И МП: Всё перечисленное выше, доступно в интернете. Публикаций нет.

 

II

1.

5. Как родилась идея совместной работы? Кто был инициатором?

ИБ: Маше Панфиловой понравилось моё стихотворение 2006 года, указанное выше, и она написала свой стихотворный отклик, который понравился мне. Так что инициатором была Маша Панфилова.

Впоследствии то я что-то делал как отклик на картины или стихи Маши Панфиловой, то она что-то делала как отклик на мои вещи.

МП: Игорю Борисовичу нравились мои стихи, с которыми я выступала в Подвале#1, и он пригласил меня в Липовку. Там он рисовал акварелью, а я писала маслом. Мы постепенно присматривались к работам друг друга, готовились к липовскому Вернисажу, и проникались стих-ми друг дружки. Так и началось! Обменивались стихотворными комментариями, а потом и посвящениями.

Что стало поводом — общий эстетический взгляд, близость тем, интуиция, дружба, любовь или эксперимент?

ИБ: Гм. В разных случаях по-разному.

МП: Во многом, конечно, пересечения эстетических взглядов, а также, всё перечисленное!

6. В какой момент вы поняли, что можете — и хотите — писать не только рядом, но вместе?

ИБ: Ну, не совсем вместе, а именно как отклик, как диалог, когда каждый говорит своё, но в ответ на то, что говорит другой.

МП: А я добавлю: иногда мы писали вместе как братья Стругацкие, реально сидя в одной комнате, ИБ за компом, — но это было либо в процессе озвучки «фильма», либо при написании сценария хэппенинга.

7. Был ли у вас какой-то общий манифест, художественное кредо? Или соавторство возникло из импульса?

ИБ: Не было. Творчество вообще возникает из импульса, в том числе совместное.

МП: Нет, никаких специально придуманных манифестов, конечно. Но совместное творчество само по себе что-то вроде манифеста)) импульс для этого самого совместного творчества возник из удивления, интереса, восхищения стишками и картинками, образом мысли собеседника — обыкновенное чудо без кавычек.

8. Был ли изначально общий замысел или каждый пришёл со своей историей?

ИБ: Наверное, каждый шёл своей тропой. Но, скажем, когда делали фильмы, обсуждали вместе.

МП: Нет, но было пересечение траекторий и творческое взаимообогащение. С моей стороны точно!

9. Что вы искали в соавторстве — взаимное дополнение, поддержку, дискуссию или своего рода литературную игру?

ИБ: Дополнение, дискуссию, литературную игру.

МП: Добавлю: я неизменно находила поддержку в нашем творческом общении. Даже обычное наблюдение как ИБ пишет, рисует, принимает художественные/математические решения — давало бесценный контекст.

 

III

10. Как вы работаете? — в два ноутбука, в один гугл-док, по ночам, от руки, в чатах?

ИБ и МП: Каждый сам по себе на том, на чём ему удобно и когда удобно, пересылаем друг другу по e-mail, в мессенджерах и комментариях в соц.сетях. Фильмы делались, конечно, на одном копьютере (моём).

11. Опишите процесс: кто что делает? Пишете вместе или пересылаете друг другу черновики?

ИБ и МП: Каждый делает своё, пересылаем друг другу. Фильмы вместе по материалам, которые подготовили каждый сам своё.

12. Пишете параллельно или поочерёдно? В режиме диалога или двух автономных повествований?

ИБ и МП: Поочерёдно, в режиме диалога.

13. Как вы распределяете обязанности: сюжет, текст, правки? Кто отвечает за что?

ИБ: Каждый отвечает за свой сюжет, свой текст и правки своего текста.

МП: Я добавлю, что при написании сценария, вместе обсуждали сюжет, его логику, а потом писали каждый свой кусок текста.

14. Один пишет черновик, другой шлифует? Или строчки рождаются буквально в диалоге?

ИБ и МП: Каждый отвечает за своё в диалоге.

15. Насколько строго придерживаетесь плана? Позволяете ли себе импровизацию?

ИБ и МП: Если не считать фильмов, в диалоге, плана нет (кроме того, что естественно задаётся самим жанром и исходным материалом). Куда же без импровизации?

16. Кто первый ставит точку и кто принимает окончательное решение о том, что текст завершён?

ИБ и МП: Это легко: когда ни одному из нас больше сказать нечего.

 

IV

17. Добиваетесь ли вы стилистического единства? Хотите ли прийти к единому повествовательному голосу?

ИБ и МП: Единства не добиваемся. Не стремимся прийти к единому повествовательному голосу. Единство разнородного, а если что-то совпадает, то и ладно.

18. Какие трудности возникают при попытке создать иллюзию «единого автора»?

ИБ и МП: Мы не создаём иллюзию «единого автора».

19. Приходилось ли вам «переписывать» стиль друг друга ради целостности?

ИБ и МП: Переписывать? Не припомню, может быть пара мелких случаев и была.

20. Вы сознательно стираете отличия или используете их как художественный приём?

ИБ и МП: Используем отличия как художественный приём.

21. А может, вы наоборот, подчеркиваете отличия голосов?

ИБ: Подчёркиваем отличия голосов.

МП: Добавлю: это весело!

22. Как вы определяете: где начинается «мы», а где — «я»? Или в поэзии это неразделимо?

ИБ: Два «я». Или одно, а второе в тени. Или ни одного. Последнее лучше всего.

МП: Добавлю: «…или не одного…» — в этом весь ИБ)) А то он вдруг скажет: «пора ломать игру!»

23. Узнаваем ли каждый из вас в тексте, или ваше соавторство воспринимается как третье лицо, собирательный автор?

ИБ и МП: Надеюсь, что узнаваем. Третьего лица нет, если не считать третьим лицом то, о чём пишем.

24. Бывали ли случаи, когда разница в интонации или стилистике становилась неожиданным преимуществом?

ИБ и МП: Да.

 

V

25. Изменилась ли ваша индивидуальная манера письма под влиянием друг друга?

ИБ: У меня такие случаи были. Я внимательно слежу за тем, что делает Маша Панфилова. Что-то беру на вооружение, подгоняя под себя, что-то не беру. А вообще у меня манера меняется под любым влиянием.

МП: Да. В моём случае влияние творч-ва ИБ было формирующим. По духу. Иногда и по форме. Например, через него и Володю Герцика я узнала очень многое о поэтике хокку и танка.

26. Что вы переняли друг у друга — технику, подход, ритм, лексику?

ИБ: Я перенимаю всё, что мне кажется интересным.

МП: Я перенимаю всё, что мне кажется близким и позволяющим максимально выразить то, что думаю и чувствую.

27. Повлияло ли соавторство на ваши индивидуальные проекты?

ИБ: Всё на всё влияет.

МП: Всё связано со всем, и, следовательно, влияет.

28. Чему вы научились у друг друга?

ИБ: Что, прям так всё и перечислять? Иногда бывает невозможно определить: научился или сам додумался. Ну, хорошо: последнее время иногда перенимаю манеру неологизировать и вообще играть словами, но так ведь многие делают. Хотя я больше играю оголёнными смыслами, но когда как.

МП: У ИБ я училась силе, смелости, независимости и балансу.

 

VI

29. Были ли моменты, когда вы расходились во взглядах?

ИБ: Расхождение во взглядах — это художественный приём.

МП: Конечно! 

30. Как вы решаете формальные разногласия, если они возникают?

ИБ: Противоречия движут мир, зачем их разрешать?

МП: Обсудим. Покричим. Помолчим… да и всё)).

31. Приходилось ли спорить из-за одного слова? Были ли случаи, когда такие споры становились продуктивными?

ИБ: Может быть, но редко. Просто каждый остаётся при своём голосе.

МП: Действительно, редко. Ощущение продуктивности было всегда.

32. Существуют ли у вас темы, которые важны для одного из вас, но чужды другому, которые один из вас готов исследовать, а другой — избегает?

ИБ: А как же! Мы же разные люди.

МП: Да, естественно.

33. Что вы друг другу запрещаете в письме (если что-то запрещаете)?

ИБ: В публичном письме запрещаем сами себе то, что запрещено законодательством РФ.

МП: Запреты — не наш метод. Разве шуточные) но, пожалуй, и не было такого.

34. Случаются ли споры? Что обычно вызывает разногласия — и как вы их разрешаете?

ИБ: Споры, если и бывают, то мирные. Разногласия разрешаем, оставляя их в стороне.

МП: ИБ хорошо написал. К слову. Мне случалось присутствовать при том, как ИБ спорил и обсуждал со своим коллегой-математиком заковыристую задачу, которая должна была лечь в основу их совместной научной статьи. — Это было наслаждение!)) Какая аргументация, какой блеск логических построений, мимика и жесты, достойные театра «Кабуки», живейшая и остроумная взаимная пикировка!))

 

VII

35. Меняется ли глубина личного высказывания, когда оно проговаривается «вдвоем»?

ИБ: Даже не знаю. В фильмах многое приходилось проговаривать вдвоём, но имеет ли это отношение к глубине личного высказывания, не уверен.

МП: Иногда я чувствовала этот эффект поддержки, который вдохновлял на более смелое высказывание. Возможно, это добавляло и глубины. «Но это неточно»))

36. Бывает ли, что в соавторстве вы позволяете себе большую откровенность, чем наедине с текстом?

ИБ: Нет, внутренний цензор никогда не дремлет.

МП: Думаю, что соавторство на степень откровенности не влияло.

 

VIII

37. Бывает ли, что один из вас хочет оставить стихотворение в черновом виде, а другой — продолжать работу, и как вы воспринимаете правки друг друга — как вмешательство, как помощь или как продолжение разговора?

ИБ: Каждый пишет свою часть так, как он хочет.

МП: Я добавлю, что мне нравится идея обсуждения, как продолжения разговора.

38. Бывает ли, что чужая строка вдруг становится неожиданно «своей»?

ИБ: Бывает.

МП: Да. А иначе не получится соавторства.

 

IX

39. Замечают ли читатели, что тексты написаны в соавторстве? Как они реагируют?

ИБ и МП: Мы чётко указываем, кто что сделал. Как реагируют? А кто их знает.

40. Есть ли риск того, что кто-то приписывает успех одному, а промах — другому?

ИБ: Вот ещё! Никакого риска, не возникает.

МП: Конечно нет.

41. Возникает ли в каких-то ситуациях ревность? В каких?

ИБ: Таких ситуаций нет, потому и ревности нет.

МП: Ахаха!

42. Что важнее для вас в моменте совместного письма — согласие или напряжение?

ИБ: А это когда как.

МП: Согласна с ИБ. Думаю, они естественным образом чередуются.

43. Что вас больше всего радует? Процесс, результат, публикация, реакция читателя?

ИБ: А всё приятно.

МП: Да, всё приятно. Меня радует процесс. Иногда очень радует результат. К третьему и четвертому отношусь спокойно. Даже к негативным реакциям.

44. Что вы чувствуете, когда читаете свой общий текст сейчас? Узнаёте ли себя в нём? Чувствуете ли, что это «ваш» текст?

ИБ: Иногда ничего не чувствую, а иногда — ни фига себе!

МП: ИБ хорошо сказал. Добавлю: интересно удивить себя, ещё интереснее удивить визави, хотя он и не скажет об этом)).

 

X

45. Как вам кажется – соавторство сужает свободу, или расширяет её границы?

ИБ: Не меняет.

МП: Не меняет. Согласна с ИБ. Добавлю: но иногда соавторство даёт некое «силовое поле», отличное от обычной среды.

46. Что даёт вам совместная работа, чего невозможно было бы достичь в одиночку?

ИБ: Как говорит в таких случаях мой китайский друг и переводчик Гу Юй, совместная работа даёт «ВЕСЕЛЬЕ».

МП: Отвечу цитатой: «счастье — это когда тебя понимают». Я бы добавила, а важнее даже что «принимают». А это каким-то образом расширяет твои горизонты, увеличивает «объём дыхания».

47. В чём сила (и, может быть, слабость) соавторства по сравнению с индивидуальным письмом?

ИБ: Во-первых, ВЕСЕЛЬЕ. Во-вторых, стереоскопический эффект; в четыре глаза лучше видно, как у рыбки Anableps, которая одной парой глаз смотрит под водой, а другой — над водой.

МП: И процесс, и результат действительно радуют и поддерживают. Слабостей не вижу) Главное — не закоснеть в одном положении.

48. Важно ли вам сохранять внутреннюю автономию?

ИБ: Да даже если не захочешь, всё равно сохранишь.

МП: Да, конечно.

49. Что впереди? Будут ли новые совместные проекты — и в каком направлении вы движетесь сейчас?

ИБ: Что будет, то и будет, что не будет, то и не будет.

МП: Как-нибудь да будет)

50. Планируете ли продолжать писать вместе? Или это форма, к которой возвращаются лишь эпизодически?

ИБ: Эпизодически.

МП: Эпизодически.

51. Есть ли у вас мечта — книга, проект, эксперимент — возможный только в тандеме?

ИБ: Что будет, то и будет, что не будет, то и не будет. Каждый идёт своей дорогой.

МП: Пока не знаю).

ЭТЮД

Юра:
Вы шли походкой
В благородных
Девиц
Нетрезвой
Институт
Я взглядом
Ваших туфель модных
Вослед не меньше трёх минут

Моргал
Уставился бездумно
И был как будто не в себе
Хотя причин
Скажу разумно
Найти не смог бы
Но судьбе

Угодно было чтоб невнятный
Остался след
От Вас
Во мне
И я всё ждал что Вы обратно
Не отыскав её в вине

Пойдёте
Истину не чуя
Едва не плача
И вот тут
Я к Вам подъеду торжествуя
И сообщу
Меня зовут

Вам
Как
Представлюсь имяреком
И руку к сердцу протяну
И став немедля
Человеком
Вам близким
Ночью не усну

Лена:
к стеклу прижавшися в уборной
занятий многих пропустив
она следила как упорно
он института супротив
стоит и вперившись в ему лишь
фантом манящий очевидн
не слышит как торговец уличн
свой хвалит пирожок с повидл.
из тесных лодочек ступнями
на пол на плиточный удрав
она могла так целы днями
глядеть как кролик на удав
пока иные институки
зубрят прилежно синтаксИс
и к истине тянутся чутко
она глядит фасада вниз
напротив дома трёхэтажна
где некто явно не в себе
заметен среди прочих граждан
невнятным следом на судьбе
она на палец крутит локон
подруги уж давно зовут
её к игре от пыльных окон
«Узнать бы, как его зовут!»

Юра:
Прочтя в стихах об этом лично,
Не мог неделю не рыдать,
Уединенно иль публично.
Как очевидно благодать

Порой на нас сама нисходит!
Но мы нечутки и глупы,
Невосприимчивы природе
И орфографией слабы.

Но есть надежда, что однажды
Оковы рухнут, и тогда
Придёт союз похмельной жажды
И рифмотворного труда.

Лена:
стихи случаются как обморок,
микроинфаркт, микроинсульт.
их – как с базара рыбу мокрую —
в газетках тающих несут.

ты шёл беспечно и насвистывал,
ещё не зная ни о чём.
потом – щелчок. очнулся гипсовый
и сам не помнишь, как прочёл.

Юра:
ещё случается, что камень.
швырнут с балкона и привет.
ты шёл домой с двумя руками,
пришёл в себя – готовь обед.

Лена:
и так всю жизнь: пришёл – готовишь.
а приготовишь – сразу съешь
салфеткой вышитой прикрой лишь
медаль за город Будапешт.

Лена:
слететь с горы и на гору взлететь

свернуть, ещё свернуть, немного срезать
дорога удлиняется на треть
примерно, если едешь трезвый.

дорога перечёркнута мостом
три человечка на мосту – три буквы
какие – догадаешься потом.
держись за руль. он круглый.

а в зеркале, что задом наперёд
глядит туда откуда ты попробуй
три буквы прочитать наоборот
и мост перечеркнуть дорогой.

забыть дорогу, навсегда забыть.

нырнуть в тоннель и не услышать эха.
перепугаться: рельсы и столбы!
и больше никуда уже не ехать.

придумать, как по улице твоей
проложены трамвайные пути,
проснуться, заказать себе билет,
но не идти из дома, не идти.

там знак кирпич и рядом знак рука
и знак подковы перечёркнут чёрный.
и сеть моста грозит издалека:
не попадайся, ты теперь учёный.

Юра:
порой вот так стоишь под кирпичом,

и из туманной каши силуэтом
маячит мост. а по нему, к плечу плечом,
скользят по рельсам электрички и поэты.

Лена:
электричками все одинаково пользуются

контролёры скользят, поэты оскальзываются
замирают в тамбуре: стихи вот-вот польются
пассажиры сторонятся, пальцем показывают.Юра:
поэты – рванина небритая,
в шаль укутаны шалости,
рожа ехидная, битая,
нагло требует жалости.

а контролёры – строгие,
выверены движения.
и шлемы у них двурогие,
и высчитан путь торможения.

Лена:
шли крылатые контролёры

декальтированные контролёрки
совершали свои манёвры
выгоняли зайцев с галёрки

зайцы перья вставляли за уши
говорили: «лишь несколько строк!»
и читали, хватая за душу
контролёров и контролёрок

Юра:
он был поэт, она – невеста контролёра.

он ехал зайцем, у неё был прочный блат.
вокруг сплеталися в объятиях просторы,
внутри трамвая дребезжал неяркий мат.

из-за ушей его дрожали перья,
он не пытался её за душу поймать,
лишь бормотал: «пустите, ой, сойду теперь я…»
и хруст очков и подзаборчиво про мать

Лена:
дай мне пожалуйста поносить
твое серебристое платье
ну что тебе стоит?
говоришь, совсем износилось?
оно ведь и было не новым
в это трудно поверить
кто носил его прежде.
чьё-то тело вместо твоего…
мучительно представляю процесс примерки

одолжи мне своё серебристое платье
я надену его на праздник
твой бывший любовник зовёт меня в гости.
у него в гостях хорошо вспоминать о тебе
мучительно странно
знакомства
длятся веками
неподходящие платья
не изнашиваются никогда
а моя любимая кофточка —
я надевала её на презентацию одного журнала
и потом непрерывно носила
два или три летних сезона подряд
состоит теперь из крохотных дырочек.
а когда-то у нас с Ленкой
была стильная серая майка
(кажется, Ленка нашла её на помойке)
общая, в мелкую дырочку, с выгоревшим рисунком.

от мальчика с которым в последнем классе
мы дружили и спали в одной постели
осталось много штанов клёш
от другого мальчика – бархатная куртка
от девочки остался бордовый свитер —
с нею мы ненавидели друг друга
вежливо и дружелюбно.

от мамы остался чемодан костюмов.
узких – мне – юбок.
пиджаков.
один из них я отдала Ленке,
она улетала на мамину почти что родину
на дальний восток
бабушка рассказывала, что там росли красивые невкусные яблоки
и за каждым японцем следили по два молодых чекиста.
так познакомились, наверное, мои дедушка и бабушка.
бабушка мало рассказывала, много пела.
мама пересказывал фильмы и взрослые книжки.
папа читал вслух всякое, ничего из этого я не полюбила.
от папы осталась белая майка.

ещё был мальчик, почти не знакомый, красивый.
его нашли глубоко внизу.
так далеко, что не различить сверху.
от него совершенно случайно остался галстук.

ну теперь ты видишь: мне совершенно не в чем
пойти туда.
отдай мне то платье.
всё равно ты его носишь, и я не буду

Юра:
я у каждого, с кем имел дело,
в конце, когда отношения охлаждались,
отбирал на память деталь одежды
(или хотя бы лоскут, если очень жались).

с самых дорогих снимал исподнее,
с шумных и дерзких – носки или шляпу.
одну случайную, но повторившуюся знакомую
неожиданно раскрутил на карман от пальто из драпа.

некто богемный пожаловал галстуком.
друг детства отдал платок перед тем как исчезнуть навеки.
первая жена отделалась засаленным фартуком,
последняя – согласилась расстаться с модным стэком.

я стою в гардеробной среди гор обветшалого хлама,
не в чем пойти на работу и на детский утренник.
так всё и вышло, как когда-то предупреждала мама:
внешнее заплата за заплатой меняется на внутреннее.

 

Лена:
ты теперь не так уж будешь биться
и едва ли станешь ты ломаться
потому что, несомненно, тридцать
в сотню раз сговорчивей, чем двадцать.

и уже как будто выбор сделан,
но покуда не упущен случай.
тоненько по пепельному – белым:
хуже спать, но одеваться лучше

Юра:
это заговор какой-то или морок?
коль продолжит тема развиваться,
получаем по индукции, что сорок
в десять тысяч раз сговорчивей чем двадцать.

это – если верить в экспоненту.
но бывают функции и глаже.
что подходит более к моменту?
синус – мягче. полиномы – гаже.

Лена:
я пока загадывать не буду,
думаю, что в сорок – всё едино:
хушь предаться без оглядки блуду,
хушь блюсти седины.

я бы симметрично – тем и этим —
график провела и в плюс и в минус:
то ли я жила на этом свете,
то ли всё приснилось.

выбирать я больше не рискую:
прислонившись к асимптоте праздно
пусть меня опишут, всю кривую,
сотни функций разных

Юра:
если так – то это очень просто
даже не придётся тратить рифму.
блуд и седину – в болезни роста
спишем. а потом по логарифму

проэкстраполируем кривые:
в сорок будет, ну почти, как в тридцать.
чуть морщин поболее на вые
и чуть-чуть пореже станем мыться.

но заметим всё ж для протокола,
сотни функций не нужны. на самом деле,
хватит, как нас учит жизни школа,
базиса фурье для наших целей.

 

Лена:
кизил прищурившись глядит

как ты, оскомину сборов,
припомнила пунктир пути
и диких ос, и комаров.
варенье, видимо. но тут
теряет память документ,
её позорно прочь ведут
и не пускают дальше, нет.

братья: термос, авитаминоз, кислый цвет.

самый страшный на свете вопрос:
сколько тебе лет.
сколько сахару – тоже не из простых.
растворяется он в густых
зарослях шиповника
из – позднее – книг.
а пока – сквозь ситечко напрямик.

кроме воздуха кислород

кроме леса автобус стоя
туда, обратно – автобус сидя.
по краям какие-то палки, коряги,
с той стороны зрения
к небу подмешана зелень
но в середине, как ни старайся,
только кислород.
им глубоко дышит черемша
перед тем как чихнуть, слышишь?

Юра:
кизил… кисло сощурюсь, стараясь вспомнить.

мысли центропобежные в голове-центрифуге…
это что-то полезное, то ли лист то ли овощ.
да нет, не щавель, ах, память, какие муки!
ага, вспоминаю, лёгкий шёпот сочных оскомин,
жужжанье жаркое мух, комаров, ос пылких,
лёгкое мановение для отгоняния их носком и
надпись на банке (ну уж это лишнее!) «йа кизилко».

от шиповника только осталась глупая рифма

мол «юный любовник», сонно чвякают гардемарины,
в кустах хихикает рогами запутавшаяся нимфа,
и резво скачут по стенке термоса витамины.
сахар с годами из радости станет жупелом,
ситечко съёжится до принятых в мире взрослых размеров,
средство от авитаминоза теперь в любом продаётся супере,
впрочем в книгах уже есть немало таких примеров.

вот черемша – это особ-статья, со своею статью,

лес, кислород, коряги – это так сложно,
что я (всего на миг!) ослабляю нажатие,
но весь автобус глядит с укоризной: да как так можно?
впрочем чего ожидать от лесного народа,
сели-встали с двухчасовым промежутком,
и – ринулись в лес за листьями и кислородом.
меня забыли… это, наверно, такая шутка?

 

Лена:
Маленькая разбойница говорит Герде:
Девочка, вы только здесь никому не верьте.
И, главное, мне. Мой нож отнюдь не модельный.
Карандаши я точу им в черед последний.

Маленькая разбойница отдает Герде
Муфточку и сапожки,
Ангорскую пелеринку,
Своего хромого оленя
И кожаные наколенники.
Но берет себе
Ручки ее и ножки,
Шейку, плечики, спинку.
Не может никак удержаться: они такие беленькие!

Маленькая разбойница кричит: бегите!
Бегите отсюдова, девочка.
Я вот-вот побегу за вами.
И Герда думает: разве
я смогу теперь двигаться?
Но бежит, бежит. А как – не понимает.
Герда бежит и чувствует,
Как хочется ей обратно
В пещеру, сырую и темную, мрачную, как могила,
Такую родную ей до последнего камушка.
«Как же мне жить без нее теперь, непонятно.
Эта страшная девочка, она меня так любила.
Кажется даже сильнее, чем Кей и бабушка.»

Юра:
У Кая в палате установлен широкий ледяной экран
(Одно из зеркал, выпускаемых мастерской злого тролля).
В нём можно следить за событиями в тысяче разных стран,
Или за кем-то одним. Управление удобное – силой воли.
Каю, надо отметить, несказанно повезло:
Он почти сразу, первым из всех сложил слово «вечность».
А неиспользованные буквы «ч», «е», «л» и «о»
Выгодно обменял на блок сигарет, упаковку салфеток и рождественские свечи.

Снежная Королева теперь заходит лишь раз в два дня.
(Это прозвище дал ей Каев сосед, за белизну халата).
В эти минуты Кай вспоминает как тепло и страшно было тогда в санях,
Но воспоминание ненадёжно – реальны только приборы, кровать, палата.

Только она выходит, Кай опять включает ледяной кристалл.
Вот уже год там одно и то же, без изменений:
Тени на стенах пещеры пляшут чужой фристайл,
И в ледяной пустыне сквозь метель скачет девочка на олене.
Кай ощущает смутно какую-то связь.
Девочку-то как звали? Гайя? А может, Гретель?
Куда она так торопится, и почему, безудержно мчась,
Если верить карте, не продвинулась ни на метр?

Кай отвернётся к стене, закурит, зевнёт.
Засыпая, он всегда знает заранее, что приснится.
Скоро опять рождество, двенадцатое за год.
Дальше – неясность. Но должны же когда-то выписать из больницы.
«Что вам нужно ещё, Королева? Я ведь выполнил всё,
Что вы велели, я же прошёл все тесты.»
Она ответит, не раскрывая рта, слегка морща лицо,
Всегда непонятное, но смысл ясен: «Кай, знай своё место.
Кай, ты глуп, бесполезен, беспомощен, бестолков.
Ты бессердечен, несмотря на мои усердия.
Но если ты вытерпишь, то когда заживёт и срастётся шов,
Возможно, я сжалюсь и не отдам тебя Герде».

Лена:
«У этого пациента намечается явный прогресс»
Консиллиум по понедельникам. Профессор из второй городской, печенье с миндальной крошкой.
«Мы ему на пижаму приспособили GPS
И позволяем уже гулять самостоятельно понемножку.»

На экране зигзагами движется красная точка. У карт
Высокое разрешение. Можно видеть трещины на асфальте и сколы на парапете.
В высокие окна (краска на рамах вздулась, бумажные ленты рассохлись: март.
Скоро раскроют окна, в ход пойдут тазы и газеты)

видно, как сгорбившись Кай бредет вдоль ограды парка.
На сероватый снег по краям аллеи старается не смотреть.
Вытирает лоб, хотя на дворе не жарко,
И останавливается под платаном, скрытый тенью на треть.

Возможно, к лету мы исключим флудекат.
Но сегодня добавьте кубик-другой наверно
Ожидайте к вечеру нестабильность и даже сильный откат.
Ведь сегодня шестнадцатое: день рождения Герды.

ИЗ «ПОВЕСТИ ДЖАКОБА»

Где в причудливом изгибе – влево и вверх, влево и вверх, да, влево и вверх уходила дорога. Джакоб знал из книг, из снов, из услышанных им голосов, что дорога может петлять и изгибаться и те дороги, которые он видел, тоже скрещивались, вились и пересекались, уходили в тоннели, серпантином раскручивали пространство над водой, но эта дорога, этот её прихотливый извив, это было странно и непонятно. По приобретённой осторожности, Джакоб с усмешкой представил себя остановившимся и очарованно любующимся изгибом, но лишь на миг, на какое-то мгновение. И вдруг снова вперил взгляд в изгиб влево-вверх и уже не отрывал его. И это тоже было странно и непонятно, как щит у въезда в этот маленький городок, как люди на его пустынных улицах, как прихотливые шоколадные дома из тёмного кирпича во вьюнах. Кое-где кирпич обломился, или специально отбили причудливые строители?
-но на изломах дома были в мелких пятнах и Джакоб вновь внезапно остановился и долго впитывал глазами удивительно яркий, как апельсин из-под фламастера – цвет изломов. Можно было открыть любую дверь, взять с первой же полки Гегеля или Кузанца, читать безо всяких усилий, сидя на остановке, мало что понимать и все же… и все же странно было и непонятно. Исподтишка ли, с утайкой, но вдруг на Джакоба нахлынуло, набежало, затерялось в иступленных криках людей, оставшихся в памяти, лиц, перекошенных от ненависти, галереи злодеев в мантиях и в самой распростейшей что ни есть одежде, сквозь все надрывные всплески и раздвоения – новое, неведомое доселе ощущение.
Но что это за ощущение Джакоб не знал и не мог выразить словами, ибо книги и голоса молчали про него. А здесь… И Джакоб боялся опустить глаза от этого влево-вверх изгиба, боялся, что это ощущение пройдёт, и он снова останется наедине со своими страхами и усталой памятью. И оттого-то и страшился этого нового чувства, что знал – оно пройдёт и будет ещё труднее и гаже, и это чувство действительно исчезло, не оставив и следа. И влево-вверх извив тоже оказался обычным поворотом дороги, идущей в гору, и идти в эту гору было трудно, потому что устали ноги, а впереди было ещё много пути. А главное – было удивительно скучно. Можно было думать о чем угодно. Недочитанном Хинтикке, Фуше, ордене Доминиканцев, своих неурядицах, извечной «политике», строить планы; но все это было так тоскливо, так придавлено знакомо и все же Джакоб не мог удержаться, и по впитанной в себя привычке, уже не отличимой от него, погрузился, блуждая, в бессвязный поток мыслей.
Помнится, он подумал, и эта мысль была особенно бессвязной, что вот из-за этого поворота вдруг выйдет странствующий монах – скиталец, уже много лет странствует, что таких монахов осталось человек пять, от силы десять, и они все ходят и ходят по равнинным дорогам, лишь изредка случайно встречая друг друга. И образуют они некое тайное братство, но так велика сила их духа, что встречаясь случайно, монахи эти перекинуться лишь одним, много двумя словами и идут дальше. И вот эта горсточка странников и есть некая «соль соли», и монах, который вот-вот выйдет из-за поворота, предстанет перед ним во всей своей силе – силе духа, свободы и немного достоинства. Но никто из-за поворота не вышел, и, спешу предупредить, мысль эта, внезапно появившись, так же и погасла, затерявшись в новых обрывках.
Джакоб с детства учился жить в изощрённом, как скрюченная рука в чешуе, пространстве неуловимых словосочетаний. А – возвращаясь – чувствовать себя статичным, замеревшим, слившимся с тёплым воздухом. А на скрещении, в сердцевине:

…нам снова снятся сны среди высоких трав…

С детства он нёс восприимчивость к голосам и образам. Поэтому и учителей было с избытком. И иногда радость непонятная проблескивала в них. К каждому слову его тянуло, но, много раз обжёгшись, Джакоб понял давно, что они просто смеялись над ним, или же, разбудив его восприятие, и сняв покров с беззащитности, сбрасывали пластиковые маски и вцеплялись в него блестящими когтями. Прошли годы, пока Джакоб научился не попадаться в хитроумно расставленные капканы. Но превратившись в старого и опытного лиса, бывало, сам себе уже не верил. Порою казалось смутно, что в самой глубине его уже не было ускользающего и непойманного, а накрепко вросло что-то томительное и закостенелое. Впрочем, иногда Джакобу, окружённому толпой учителей, удавалось обмануть бдительность невидимых, и у него возникало желание превратиться в молодого щенка, встать на лапы и, лая, залиться, захлёбываясь от радости, искрящимся смехом.
Невидимые, впрочем, были весьма разные. Сильно ли, слабо ли, но друг друга они не переносили. И когда одни внезапно кидались на Джакоба и пытались вцепиться в него, то он с лёгкостью уворачивался, упоённо вспоминая тех, других, чтобы через миг ускользнуть и от них. В этом-то и заключалась игра.
Как-то он придумал себе наставника, который бы просто посоветовал ему заняться изучением красок. Зачастую Джакобу удавалось заставить себя поверить, что наставник этот, затерявшись где-то, принимает все время разные обличья и наблюдает за ним. За это он долго пытался зацепиться. Иногда это удавалось, но только когда он был один. Среди же себе подобных, особенно под рыбьими взорами, он, Джакоб, в самой глубине своей… так вот, на Джакоба находила такая пустота, что казалось, будто из Нечто, кукушкой выстрелила огромная стальная рука, и безжалостно сдавила самую его сердцевину.
И не было спасения от пустоты. А было единственное, неподвластное стальной руке желание – превратиться незаметно, под пристальными взорами охранников, в какую-нибудь птицу и вспорхнуть, оставив внизу ненужную чешую.
А иногда и иначе. Для этого надо было одеть пластиковую маску, зажмурить глаза и вдариться с изящным разлётом в толпу настоятелей, встать намертво, слившись и вцепиться когтями в холодную землю. Он много раз пытался так делать, но, думая перехитрить, не прирастал мгновенно. Не получалось! Изгонялся всегда, и лицо сжималось в заискивающую улыбку.
Будучи вылепленным неразрывно с гранями растерянности. Память уменьшалась медленно, и тем, что оставалось, бледнея, не остановить было исчезание. Куда? И за какой гранью все это проваливалось, и слышало ли оно? – было непостижимо абсолютно. Да и сам он куда-то улетучивался медленно, что-то вспомнить пытаясь, изумлённо уже глядя на лотосы, растворенные в индийской воде. И до дрожи ощущал из своих витиеватых странствий возвращаясь, страх и презрение к ликам со всех сторон обступающим. Но мрачнее и безысходнее было то, что себя он видел отчасти уже растворенным в них, отчасти безобразно нарисованным их руками. И отслоиться было невозможно. И мыслилось с оглядкой, что почти все не могли освободиться никак, а сплющивались и растворялись друг в друге, страдая тем больше… Все ехали в абсурдно огромном трамвае, заполненным до предела, медленно, с бесконечными остановками, следующему по неизвестному маршруту, где трудно было дышать, и нельзя было развернуться, и не выбрать было ничего, кроме этого вечного стояния и взаимомешания.
…ритмичным смехом, до манящей к себе усталости, до опустошённого мига засыпания, до новых книжных полок, спиралью уходящих в бесконечность.

С самого мига пробуждения, самые первые мгновения были легки и свободны. Но не успевал возмечтать, оглянувшись, что хорошо бы каждую секунду вот так просыпаться, как с лязгом и скрежетом падала вниз решётка в воротах замка, мгновенно менялись цвета, и привычная, ненавидящая пелена обступала мгновенно.
И вспомнилось разноцветье полётов – остатки видимого когда-то восстанавливались обрывком, смазывались, оставляя матовым оттенком пятно, а оттуда, издалека, с туманом, с мелодией плавного аккорда, в некогда видимые Джакобом ворота, легко отличимые в окружающей мути, вбежали лошади, а за ними, не торопясь, множество игрушек с оркестром – на шарнирах сцепленные полированные бруски – с самым настоящим императором в каске под бронзу. Процессия шла молча. Да и не шла уже, а как бы въезжала на невидимом постаменте. Приглядевшись, можно было увидеть ненатуральность костюмов – полуистлевшие нити, изъеденные молью и множеством других насекомых, – цвета лужаек на фраках различных оттенков.
− А… и ты здесь, милейший, − чуть кланяясь прозвучал совсем моложавый голос куклы под императора.
− Ваше Величество, соизволю доложить – время обеда, − неожиданно подбежал камер-юнкер под Пушкина, при этом уж очень шарнирно изгибаясь. Но чтото заклинило, или сам камер-юнкер «опрокинул по шкалику», но… движенье прекратилось на самой нелепей позе, а голос так и продолжал неожиданно громко звучать в стиле «брейка».

− Время обеда. Время обеда. Время… Время…
Обеда… Обеда… Беда… Беда…
Нача-ось… – может действительно время беды? Где мои лейб-гренадеры?! Отбой, милейший! (хлопок в ладоши).
− Господа! Д’гагуны пойдут пе’гвыми! Да зд’гаствует г-госу-дагь импе’гатор! У’га! Не подкачайте б’гатсы!
Процессия быстро умчалась, оставив вместо себя какой-то костыльный запах и общее недоумение. Двор проследовал для почётного посещения тифозных бараков. Отвентилированный воздух сеял новые порции губительного кислорода на распадающиеся ткани – а это и был самый настоящий внутренний распад. И в последний раз, уязвлённый причудливостью собственных мыслей, Джакоб патологически почётно прохромал по ещё видимой в сумерьках длинной галерее, повторяя и повторяя вслух и про себя:
− Я ему признался, не до конца, конечно. Он знает, что я не атеист.
− Все явки провалены. Мне нужно убежище. Я убеждён, что оно у Вас есть. Так не будем терять время!!!
И опять неожиданно зазвучит, зазвучит… собирая… Но оборвётся сон и в чахоточном приступе проснётся Джакоб, встанет, подойдёт к разбитым светильникам и возьмёт пару аккордов на крошечном инструменте из маленьких фонариков. Разольются цвета и влетят гномы в камзолах. Проснутся страусы и совы. Пролетят чёрные лебеди тайных озёр – верные признаки катаклизмов. Взметнётся множество рук и под истерические взмахи дирижёрской палочки опустятся рывком, и тотчас откроется множество ртов с измученными гримасами. Но прибежит запыхавшийся виолончелист и сразу начнёт свою партию в этом престранном концерте, и улетят громовые звуки, отразившись от нарисованных ртов, подведённых глаз и напудренных париков, туда, где ещё пляшут менуэты механические куклы.
И поддастся тяжёлая дверь и скользнёт непрерывным потоком струящийся свет, истончаясь бликами в живописнейшие пейзажи. Там, за всем этим, вдруг проплывёт небрежная старуха, опять пробегут лошади, и среди кустарника и жары невиданные караваны верблюдов уйдут, скользя по набережным, мостовым и лесу. А силуэты и торжественные звуки старинных клавикордов, таких далёких во времени и близких в торжественных снах перевоплощением обязаны. И как некая сила противостоящая, отделённая от разума, снова заполнит незаметно слова. Бал для героев окопников, и матёрый преступник – все обретёт вдруг реальную силу, как после пробуждения, оглушённое утренним светом, возвращается сознание из глубин летаргического мрака. Разноцветная игра фигур, кошмарный узник, все колеблется вместе с воздухом, прихотливым образом концентрируясь в замкнутом пространстве каземата. На месте пыльного маскарада рельефно вырисовывается лист белой бумаги, неоконченные старые письма, фотография выпуска женской гимназии 1905 года. Но из тараканьих щелей и мышиных нор, всё набирая скорость, уже влетает ползучий, везде проникающий газ. Все опять зашевелилось, приобретая неясные очертания. Х-Л-O-П! Бляцнула хлопушка…

…таких далёких во времени и близких
в торжественных снах перевоплощением обязаны…

Спец. поездом доставлялись с самой линии фронта тифозные шинели, в некоторых местах пробитые метким снайпером. Места сквозных отверстий пометили георгиевскими ленточками – крест-накрест. Для натуральности из тюрем было доставлено несколько заключённых в арестантских робах. Им предназначалась роль неприятельского штаба. Вонючие и больные, зато искусно загримированные под генералов и фельдъегерей, они усердно ассистировали фокусникам-хирургам, пытавшимся удалить из праздничного торта зенитный снаряд.
И забыв понять окружающее пространство, он снова и снова пробегал по любимым «крамольным» сюжетам, ощущая зыбкость пока ещё доступных понятий. Потом сразу, как бы проснувшись, и оглядевшись вокруг, не мог понять, потому что ничего не менялось. И ещё, вспоминая ненужный хлам, оставленный дедушкой (застрелен при попытке к бегству), он прошёл по улице, и… ничего не подозревая сделал шаг навстречу. Рука коснулась шершавой от времени и пуль стены и похолодела от неожиданного предчувствия. Мелькнёт брошенная телега, берег моря, разлетятся веером разбросанные осколки. И казалось, что это никогда не кончится, но все кончалось, и начиналось новое, необычное, искусно придуманное начало. И в длинной галерее с бронзовыми канцлерами и замаскированными слуховыми отверстиями-ходами, там – начало шествия неестественно старых вещей, где ядовитые корни грибов на гравюрах. Но вот задрожали и заметались в поисках дверей и отмычек старческие распухшие руки. Проплывут незаметно часть материка, зигзаг паралитика-велосипедиста, и неожиданно все займут свои, указанные кем-то места. Начнётся пантомима стеклянных лиц и разбросанных предметов с финальным смехом пузырчатых животных.
Но уже много раз Джакоб вызывал эти воспоминания, и теперь привычно подумал, что все это уже было, и надо, наконец, за что-то зацепиться. Именно эта фраза – унылая и бессмысленная, в который раз прозвучала. Но было в ней что-то до ужаса механическое, желающее насытиться, а все то, что он знал, то что он действительно знал, казалось бесконечно далёким, сцеплялось кружевами вольно и радостно, представлялось свободным и непонятным, как бессмысленная картина, которую он где-то видел, но звучало так томительно и вызывало столько воспоминаний, что становилось страшно. И вырваться желая, Джакоб стал размахивать руками, потом побежал, быстрее, быстрее, не разбирая почти дороги, стараясь не слышать предупреждающих голосов. Какие-то образы выплыли вдруг из тёмного леса на края ночной дороги. Они метались и растворялись друг в друге; с застывшими, полными ужаса глазами, корчились от смеха, чертили в воздухе таинственные знаки, исчезали и вновь появлялись, но Джакоб все бежал и бежал, и голоса расслаивались и сливались с нарастающим шумом ветра в ветвях деревьев.

И в себе самом снова не находил ничего, кроме загромождённой разным хламом скучной комнаты, увешанной фотографиями опустошённых лиц, запылённого окна, тяжёлой одури от бесконечных сигарет, вечных страхов и домысливаний, неудовлетворённых желаний и несбывшихся надежд. Да шума нечастого машин на дороге: все громче и громче звук, а потом, как бы зеркально до тишины слабеет.
В нечастые минуты просветления Джакоб видел отчётливо, как даже привычные книги заговорщически подмигивали друг другу, сцепившись обложками, и бросали из-за переплётов взгляды равнодушные и удивлённые. И откуда они взялись – появились? Или не так было?
Но чего-то главного, чего-то своего, не чужого не находил там Джакоб. И оторвавшись от ветвящихся строк, пробегающих под ним, чувствовал себя часто оборванным и опустошённым. И чем больше вникал и верить пытался, тем более обворованным. Как, бывало, окончит странствующий проповедник очередную экзальтированную тираду, смахнёт капли пота со лба, глянет на миг усталым взглядом и пройдёт по рядам с протянутой шляпой: «Господа, прошу Вас, поторопитесь, прошу Вас, поторопитесь, прошу Вас…». Так и книги эти, как и все почти, что он слышал, и чему верить пытался, опутывали и растаскивали по частям самую его сердцевину, еле тлевшую ещё в глубине, похищали какую-то возможность выбора, остатки чего-то сильного, и, оскалясь, обманом навязывали бессмысленные колеи по болотистым равнинам. И в каждом миге бега по ним, чувствуя, как слабеет и опустошается, затылком загнанного зайца Джакоб явственно ощущал чьё-то невидимое присутствие. И когда, казалось, убежал достаточно, и измученно опускался на задние лапы, то оно неизменно оказывалось за спиной, уходить не желая. И все абсурдные неизбежности оставались на месте, проступали ещё явственнее. А когда отмеченный и обманутый он пытался вздохнуть глубоко и зажмурить глаза по чьему-то рецепту, то оно ещё сильнее сдавливало его тугими кольцами, просвета не оставляя… и не в том затаилось, что уже не было силы, самую суть свою, себя самого, вверить инородному без оглядки и успокоить его жалких посланников. И как-то под сурдинку ощущать, что не уклониться от предрешённости, потому что чуждое нечто было единым и уже схватившее и слившееся, тянулось к будто бы снаружи-образному. А потому снова и снова придётся мучительно менять искусственные оперения. Нет, не в том только. Пока ещё радующим Джакоба было обилие желающих выкрасть последние остатки его свободы. Он даже отдыхал, забавляясь со стороны, их столкновением и бесконечным разнообразием. Но не в состоянии был понять пока, что это один и тот же зловещий рыболов, играя, забрасывал тысячи сетей…
А убогие эти, став предателями примыкали к НЕЧТО. И чем больше там исчезает, тем багровее оно становится, тем больше дрожь ненависти в бесчисленных щупальцах, тянущихся оттуда за новыми жертвами.

Тяжёлая и неуклюжая металлическая дверь вдруг распахнулась, так что Джакоб еле успел отскочить. За дверью зияла темнота. «Наш гигантский подземный кинотеатр» – слабым светом вспыхнула на двери надпись. Часть букв не горела, но смысл Джакоб понял мгновенно. Огромный зал был заполнен до предела. Пригнувшись, и вцепившись друг другу за руки, сидели зрители. Все до единого были в пребезобразных – гладких – кожаных шапкахушанках, завязанных у подбородков. «ПОДЗЕМНОЕ ОБОЗРЕНИЕ! ПОЛЯРНЫЙ ВЫПУСК 114!» заскрежетал механический голос. БЫТЬ! – плетью стегануло с экрана. «КАКИМ БЫТЬ?» – ещё успел подумать Джакоб, но вдруг привычно ощутил знакомое чувство со всех сторон сжатия. «А теперь» – голос невидимого стал убаюкивающим – «10 секунд веселья и счастья!» Загрохотала наглая, навязчивопустая, замедленная музыка. На экране возникла фотография взрослого и сильного человека с так не шедшей ему блаженной улыбкой идиота. Весь зал рефлекторно выдохнул: «Ха-Ха-Ха!» Джакоб не успел засмеяться и вдруг ощутил, что зал заряжен злобой до предела. Вдруг где-то близко зашептали: «Мы должны слушать нашу подземную музыку. А ты нет!?» – и хитрый Джакоб резко взвился с места, и, благо сидел с краю, в три скачка вырвался из зала. Вот и безобразная дверь позади, вот ещё прыжок вперёд и вверх, уже просто так, от нервно дрожащей радости освобождения…

Константин Купеев, Роман Чепига: CAMPUS GIPSUS

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»

I

1. Имена / псевдонимы:

Константин Купеев / Константин Пеев

Роман Чепига /Роман Барьянов (1960-1994)

2. Год начала сотрудничества:

1978

3. Жанр(ы):

Поэзия, проза

4. Опубликованные совместные книги / проекты (если есть):

“Campus Gipsus”, Москва, Самиздат, 1986 (reprinted by Medial, Rishon LeZion, 2013)           

 

II

5. Как родилась идея совместной работы?
У нас всегда был общий эстетический взгляд. После школы, вместо того чтобы ходить на занятия в институте, занимались литературным самообразованием. Одного выгнали, другого почти выгнали. Потом ситуация восстановилась, но литература осталась. Мы писали стихи в основном друг для друга — “Послушай что я написал”. Потом была работа нас сборниками ‘Volvox’. И мы были уже в шаге от нашей книги.

Кто был инициатором?  Кажется, идею совместно написать ‘Campus Gipsus’ подал Роман.
Что стало поводом — общий эстетический взгляд, близость тем, интуиция, дружба, любовь или эксперимент?
Общий эстетический взгляд, близость тем, интуиция, дружба.

6. В какой момент вы поняли, что можете — и хотите — писать не только рядом, но вместе?
Как только прозвучала идея написать совместно книгу.

7. Был ли у вас какой-то общий манифест, художественное кредо? Или соавторство возникло из импульса?

Да: манифест импреокларизма в сборнике ‘Volvox No 2’, Москва, Самиздат, 1985.

Было общее видение книги, сюжет развивался по мере написания.

8. Был ли изначально общий замысел или каждый пришёл со своей историей?
Создали замысел вместе.

9. Что вы искали в соавторстве — взаимное дополнение, поддержку, дискуссию или своего рода литературную игру?

Наверное, взаимную поддержку и, отчасти, игру.

III

10. Как вы работаете? — в два ноутбука, в один гугл-док, по ночам, от руки, в чатах?

От руки.

11. Опишите процесс: кто что делает? Пишете вместе или пересылаете друг другу черновики?

12. Пишете параллельно или поочерёдно? В режиме диалога или двух автономных повествований?

Писали по отдельности, декларировали написанное и пересылали друг другу черновики. Иногда предлагали изменения, при этом каждый решал, каким будет его часть текста

13. Как вы распределяете обязанности: сюжет, текст, правки?

Кто отвечает за что?

Разделения ролей не было. Каждый писал части текста, потом компоновали.

14. Один пишет черновик, другой шлифует?

Или строчки рождаются буквально в диалоге?

Как правило части текста создавались индивидуально, а потом обсуждались.

15. Насколько строго придерживаетесь плана? Позволяете ли себе импровизацию?

Сюжет развивался помимо первоначального плана

16. Кто первый ставит точку и кто принимает окончательное решение о том, что текст завершён?

IV

17. Добиваетесь ли вы стилистического единства? Хотите ли прийти к единому повествовательному голосу?

18. Какие трудности возникают при попытке создать иллюзию «единого автора»?

19. Приходилось ли вам «переписывать» стиль друг друга ради целостности?

20. Вы сознательно стираете отличия или используете их как художественный приём?

21. А может, вы наоборот, подчеркиваете отличия голосов?

22. Как вы определяете: где начинается «мы», а где — «я»? Или в поэзии для вас это неразделимо?

Насколько могу судить, смысл наших текстов выражается посредством разных ‘я’. Например, в каждом отдельном стихотворении есть своё ‘я’. В нашей книге и стихах ‘мы’ не присутствует вообще. Роман как-то сказал что Campus Gipsus это книга об одиночестве.

23. Узнаваем ли каждый из вас в тексте? Бывает ли, что читатели угадывают, кто какую часть написал? Или ваше соавторство воспринимается как третье лицо, как некий собирательный автор?

Однажды, хорошо знающий нас читатель сказал, что он узнает кто какую часть написал.

24. Бывали ли случаи, когда разница в интонации или стилистике становилась неожиданным преимуществом?

Да.

V

25. Изменилась ли ваша индивидуальная манера письма под влиянием друг друга?
Вероятно, да.

26. Что вы переняли друг у друга — технику, подход, ритм, лексику?

Все вместе, но это было скорее взаимовлияние, чем перенимание.

27. Повлияло ли соавторство на ваши индивидуальные проекты?

Нет, не повлияло.

28. Чему вы научились у друг друга?

Не знаю ответа на этот вопрос. (Что-то мешает сказать “научился манере письма” 🙂 )

VI

29. Были ли моменты, когда вы расходились во взглядах?

30. Как вы решаете формальные разногласия, если они возникают?

Не помню ни одного значимого разногласия.

31. Приходилось ли спорить из-за одного слова? Были ли случаи, когда такие споры становились продуктивными?

Места для разногласий не было из-за почти тождественного эстетического видения.

32. Существуют ли у вас темы, которые важны для одного из вас, но чужды другому, которые один из вас готов исследовать, а другой — избегает?

Чуждых тем не было.

33. Что вы друг другу запрещаете в письме (если что-то запрещаете)?

34. Случаются ли споры? Что обычно вызывает разногласия — и как вы их разрешаете?

Campus Gipsus был написал удивительно легко. Обсуждали, но никаких споров не было.

Изредка было разное видение какой вариант текста лучше, тогда каждый решал за свою часть текста.

VII

35. Меняется ли глубина личного высказывания, когда оно проговаривается «вдвоем»?

Да. Мне кажется, что для автора естественно возникает переоценка своего текста.
(Со временем она может лишь ослабнуть.) В отличие от науки или техники, где критерии качества объективны, в литературе их нет. Поэтому проговаривание в диалоге с собеседником с близким эстетическим взглядом помогает получить «объективную» оценку. В этом смысле нам повезло.

36. Бывает ли, что в соавторстве вы позволяете себе большую откровенность, чем наедине с текстом?

Нет (наши тексты всегда откровенны).

VIII

37. Бывает ли, что один из вас хочет оставить стихотворение в черновом виде, а другой — продолжать работу?

Стихотворения в Campus Gipsus создавались индивидуально. Поэтому такой проблемы не было.

и как вы воспринимаете правки друг друга — как вмешательство, как помощь или как продолжение разговора?

Как содействие.

38. Бывает ли, что чужая строка вдруг становится неожиданно «своей»?

Да.

IX

39. Замечают ли читатели, что тексты написаны в соавторстве? Как они на это реагируют?

Практически нет (кроме очень близко знающих нас читателей).

40. Есть ли риск того, что кто-то приписывает успех одному, а промах — другому?

Нет.

41. Возникает ли ревность? В каких ситуациях?

Нет.

42. Что важнее для вас в моменте совместного письма — согласие или напряжение?

И то, и другое.

43. Что вас больше всего радует? Процесс, результат, публикация, реакция читателя?

Сейчас, наверное, публикация.

44. Что вы чувствуете, когда читаете свой общий текст сейчас? (Узнаёте ли себя в нём? чувствуете ли, что это «ваш» текст?)

Что это очень сильный текст.

X

45. Как вам кажется – соавторство сужает свободу, или наоборот — расширяет её границы?

В нашем случае расширяет.

46. Что даёт вам совместная работа, чего невозможно было бы достичь в одиночку? В чём сила (и, может быть, слабость) соавторства по сравнению с индивидуальным письмом?

В нашем случае совместная работа дала возможность более полно выразить себя.

47. В чём сила (и, может быть, слабость) соавторства по сравнению с индивидуальным письмом?

48. Важно ли вам сохранять внутреннюю автономию?

49. Что впереди? Будут ли новые совместные проекты — и в каком направлении вы движетесь сейчас?

К сожалению, наша совместная деятельность уже невозможна.

50. Планируете ли продолжать писать вместе? Или это форма, к которой возвращаются лишь эпизодически?

51. Есть ли у вас мечта — книга, проект, эксперимент — возможный только в тандеме?

Не знаю. Я занимаюсь алгоритмическим моделированием восприятия текстов, в том числе поэтических. Но это уже другая история.

Керен Шеффи : Алекс Бен Ари

ЛЕБЕДЬ 1
 
благословенна крыша
над нашими головами
и вода в земле
 
сквозь струи пара над чашкой
пятно лимонной вербены
 
кружит она по воде
как под порывами ветра
утром
 
Кроме веревок для сушки белья
повязан на ней – передник
 
притяжения путы
сердце стягивают
тянутся пальцы –
 
морозный узор на стекле
старый скрывает скол
 
длинная трость слепца
уткнувшись в фонарный столб
звук подает
 
вспомнилось детство:
велосипед, синий диван и гипс.
 
поет кондиционер
в летнюю ночь
из пустой гостиной
 
в моем окне в этот вечер – полумесяц
и все на этом
 
а что там со другой его половиной?
кто она – та, что смотрит сейчас
на нее?
 
первая чашка кофе
почтальон с изможденным лицом


Керен Шеффи : Авнер Мириам Амит
 
ЛЕБЕДЬ 2
 
точно как есть –
плечи и каблуки
в средствах связи
 
остановлена карусель
дети все так же смеются
 
сладкий-пресладкий
запах оставила
ты наутро
 
Медвяные персики
Медвяное солнце
 
 
 
Алекс Бен Ари : Фэй Шапиро
 
ЛЕБЕДЬ 3
 
Таракан бежит по стене
исчезает под
репродукцией «Крика»
 
изначально заложенный алгоритм
исчерпывает себя неспешно
 
в новом доме
холодильник
и стулья, две штуки
 
отраженный звук ударяет
 в пустые уши
 
на большой кровати обнявшись
спят они
у ног комара
 
мук родовых
проторяют путь взглядом сияя
 
не понимал ее никогда
но старался
покуда это не стало неважно
 
пусть и ест и пьет и спит
Этот самый поток
 
зимнее утро:
все что вне головы
безмолвно
 
метнулось меж нами копье,
кто его схватит?
 
ты нагнулся
будто бы завязать шнурок
да так и остался
 
 
 
ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ЛЕНА БАЙБИКОВА

АНТИПАРАЗИТАРНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ,

ИЛИ ПАРАЗИТАРНАЯ АНТИКОЛЫБЕЛЬНАЯ

1.

глотонька-грот «чш-ш-ш»-образной дамы

(«килограмм бы шестнадцать съесть черемухи сытной, сухой»):

с лотка междуречий хвать сплетню, и пой-пеленает: «ой, мило на линьке!»,

и нечто выходит с поместий зарёбровых кофе́шной дамы

(пока она пониманьем лилипуто-усады вывески наминает,

кисляки-квитки-списки с усердьем ирисково проже(вы)вания,

раста(ра)щивая слюновязь аэровыдры-аэды,

выпить нам-нам предлагая,

выглохтать клювом исчахлым)

…выходит

притворной (придворной) тихоней с панцирем статским,

зубо-захватским – зубчи́ – пассажиро-пастёнки

парламентариями-ламентаторами аменций

клацают над свеженакипью предсонного пения –

*еже-чих*, *чуже-чух* под простынку – почужают растух –

 и младополко́во порушна ребёнко-броня,

чуть-чуть яслится катафалком фиалковым –

ТА-ФА-ФА ТА-ФА-ФА –

на вопе́ль – тихофеево «фи»

фалалей, фалалей некий кольчатый прибывает, хрумо-храмовый

2.

многомудрый ЗиФре говорит:

«все детёныши роют и роют,

им противностью видимость, самодивность»,

в-плоть-простыня и в-платие-латы,

флагом-факелом дымо-тряпишным,

домом тутошним сокровенного «тут»

прямупрямства

фалалей, фалалей – червь-фитюлька, фитилька

[как же скрыться и спрятаться, срыться от смрада, от спада, от объедального стяга?]

3.

где гемокляты?

в чертогах позывных орбит под гробиком,

ома́нят на пирухах, на пуховых ватрухах,

где сморщен чавк, где злеет чвака,

где шаг в системе злого взвыва,

(пион-Ш-ш-шипорит, истини́т,

меонитарный теорист,

шуршащий амиш, сил газон,

отъяв позор промзон

зелёным глазодёром,

с машинномановеньем

вздорит

РИТМ РИТМ)

;

вонзённый шомполом-вложением

желанит петь упойно (флейтой?)

шпицрутен-отставник от тела алетейи –

в углу саднит – пересади стрелка туда,

где флейта фиолетова, фиалкова гноится

мучнистой мукою росы; в кустах то чайных

встрелит галку, а то и зверя многокуса,

противоблагом наглствующего гнуса,

грызу́ – на эпидермис,

ушешептаньем шебутню –

ню-ню злокровную

тетёшкая каяком

в шкафоприемниках –

сыночках и дочушах,

в коротышах-кладо́вушках

и кладову́

шах

стрелок облунный – на луну,

облунный – на луну

да на галунную,

на лодочную станцию весной,

на чудову, на поводочке,

на влас-обводочке

флейтует фиолетово-цветливо,

фиалково филиалит сиротливо

в чадохранилищах,

где тщатся озорять

однозимовочкой

парламент панцирный

и фалалей-физиократ,

им бы касанья изъят(ь)

с благотерпимости левкаса

посткесарем в лугах вседозволенья,

картузных помутузить зных-зных-зных

в пену-наливочку зельеволеньем

ой, вывалить, ой, влить,

пали́тровить

наливочку

али выводочком

из разбухшей дочки

в челночек-валеночек,

в плено-пеленочку

хотят потомство поместить

сутемщики-тюремщики,

али в илы, ой, в илы

кислословные

ай, дудочка,

звучасто-разливанная завитушница,

тщедушница продувная,

помоги!

4.

(мимо: суставн. скрежетки. лжеколыхание мушек в затылке, прорези со зиянием низов).

…золиста-зла в затрясьях рота…

в увильях лона ивового ига, ямка, ~ crivl’ь

и То’ огибком: …то темя сторожит: солдатик-жила

и отторг тот – со хрипл. трогом у намятой дали тухлоталий – тлец;

о, той: трахеечкокомкастой иль томительне, илотке еле.. .

та тля, та тля.: ей тулово брызжками, & —

стеклась (мясомазком) – вся серединка-суть, кряхтна-тряпична.

лененьями ея – — 1 елозство в ядосцежеве: лязг зябл, но отлипь тем торопит, ω (!)…

…а … у … истока? остеокластный кластер…?

…кляп…/or жребец желейный, (…что клокотком утешит/or

тот топт-толкун, что на тропоньку о вытошненьи клятв, (tsöc-tɕ-…-tsöc-t͡sa’х!)

щипнёт – надщёчье – то с едкой щедротою.

~гр. стыдов в близозавяльн. скитальнЯх – москит тощ-тощ, (писк кисл-стыл);

и исшит тот стащенка, утаян талым тем; с маку-

шек масса плазм/шеетеряшка-якшатель…

*

…косности; снокладезь ездоков оковных по покоям длани (дольками) – — и

2 накопитель клякс в рядах хрустцов (покошены ошмётноотеческ.) в молчке-скрывале;

тем `t’ – плавля: канальцы с колтоножками-стражами – в поклон магмомагнатному клопику

¹. накалами (твердь прячется)

². съёмным лаканьем/or слиткослизом, азами слёз

*

лишь меканья – (с)шик-шикиваясь. . .; но/гл.-гл.

и наиянтарною метелькой (во всов свор мельтешителей) берложат-берложат кошмарокрадцы, сыск ссор их снят: скос-с, ско$ (!) торжеств – ω, – таранники крикоизъятые, в голостепьях фаз – наращ о <воскл.> оборонном ворсе взаглавьI.

---

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»

I

1. Имена / псевдонимы.

Владимир Бекмеметьев, Иулиания Семёнова-Янушкевич.

2. Год начала сотрудничества.

2023

3. Жанр(ы).

Стихи, проза, драматургия, визуальное искусство.

4. Опубликованные совместные книги / проекты (если есть).

«Автомобиль Дивинаций», «Передвижные суводи посещают «поющий газон» и беседуют с Профессором о мухах, осах, муравьях, зайцах, магии, ведьмах и колдунах», «Вслед за «Собаками демонстрантов и солдат» Алексея Парщикова: стихотворения девяти поэтов, поэток и поэтесс».

II
5. Как родилась идея совместной работы? Кто был инициатором? Что стало поводом — общий эстетический взгляд, близость тем, интуиция, дружба, любовь или эксперимент?

Инициатором был Владимир Бекмеметьев (В.Б.), для стихотворного цикла «Автомобиль Дивинаций» требовалось вторжение соавтор:ки-комментатор:ки, с целью скорее не прояснения, а с тем, чтобы помочь разрушению, распадению нарратива, манера письма Иулиании Семёновой-Янушкеаич (И.С-Я.) импонировала, подходила для этого, она создала словно палимпсест-слой, усилив его кроме того рисунками от руки. Поводов было несколько – наверное, большинство вышеперечисленных.

6. В какой момент вы поняли, что можете — и хотите — писать не только рядом, но вместе?

Практически сразу с момента знакомства.

7. Был ли у вас какой-то общий манифест, художественное кредо? Или соавторство возникло из импульса?

Был манифест нашей арт-группы «Передвижные Суводи», но он не был полноценно реализован, существует проект  «Передвижные суводи посещают «поющий газон» и беседуют с Профессором о мухах, осах, муравьях, зайцах, магии, ведьмах и колдунах» и один поставленный спектакль.

8. Был ли изначально общий замысел или каждый пришёл со своей историей?

Изначально был замысел В.Б., потом был взаимообмен идеями.

9. Что вы искали в соавторстве — взаимное дополнение, поддержку, дискуссию или своего рода литературную игру?

Всё вышеперечисленное.

III
10. Как вы работаете — в два ноутбука, в один гугл-док, по ночам, от руки, в чатах?

Работа происходит чаще в переписках в мессенджерах.

11. Опишите процесс: кто что делает? Пишете вместе или пересылаете друг другу черновики?

Пересылаем черновики, фрагменты, предварительно каждый вынашивает своё предтворение, далее необходим момент совпадения, инкрустации, коллажирования. Можно сказать, что В.Б. отвечает за конечную оформленность текста, а кусочки И.С.-Я. выполняют роль сдвиговую, часто путем своеобразных лингвистических загадок и шарад, выраженных через плотность микрописьма, через коварные окказионализмы.

12. Пишете параллельно или поочерёдно? В режиме диалога или двух автономных повествований?

По-разному.

13. Как вы распределяете обязанности: сюжет, текст, правки? Кто отвечает за что?

Сюжет может исходить от обеих сторон, окончательным оформление произведения, правками занимается В.Б

14. Один пишет черновик, другой шлифует? Или строчки рождаются буквально в диалоге?

По-разному.

15. Насколько строго придерживаетесь плана? Позволяете ли себе импровизацию?

Скорее всё строится на импровизации, на игре.

16. Кто первый ставит точку, и кто принимает окончательное решение о том, что текст завершён?

В.Б.

IV
17. Добиваетесь ли вы стилистического единства? Хотите ли прийти к единому повествовательному голосу?

Если речь о стилистическом единстве, то нужно говорить, скорее, о полифоническом гибриде, присутствуют и имитации стиля друг друга, и сближения случайные, алеаторические, например, методом изъятия случайных фраз из переписки.

18. Какие трудности возникают при попытке создать иллюзию «единого автора»?

При схожей манере письма всё равно возникают стилистические разногласия, наверное, до конца это неустранимо, но, возможно, это не столь явственно для читателей.

19. Приходилось ли вам «переписывать» стиль друг друга ради целостности?

Да, но часто это происходит естественно.

20. Вы сознательно стираете отличия или используете их как художественный приём?

Это не столь радикальные отличия, но повторимся, что часто отдельные фрагменты письма И.С.-Я. выступаю как своеобразные инкрустации в пространстве тексте.

21. А может, вы наоборот, подчеркиваете отличия голосов?

Хочется думать, что добиваемся стилистических переплетений, которые говорят третьими, четвертыми голосами, голосами нечеловеческими.

22. Как вы определяете: где начинается «мы», а где — «я»? Или в поэзии это неразделимо?

Видится, что отдаление «я» от «мы» может быть продиктовано изменениями в личностной коммуникации, это «плавающая» вещь.

23. Узнаваем ли каждый из вас в тексте, или ваше соавторство воспринимается как третье лицо, собирательный автор?

Со стороны трудно судить, наверное, это зависит от определенного текста.

24. Бывали ли случаи, когда разница в интонации или стилистике становилась неожиданным преимуществом?

В первом совместном проекте – визуально-текстовые вставки И.С.-Я.

V
25. Изменилась ли ваша индивидуальная манера письма под влиянием друг друга?

Думаем, что да.

26. Что вы переняли друг у друга — технику, подход, ритм, лексику?

Всё вышеперечисленное.

27. Повлияло ли соавторство на ваши индивидуальные проекты?

Безусловно.

28. Чему вы научились у друг друга?

В первую очередь вниманию к личному-самовитому слову.

VI
29. Были ли моменты, когда вы расходились во взглядах?

Скорее нет, если да, это бывало продиктовано банальным невшиванием отдельных фрагментов в ткань текста.

30. Как вы решаете формальные разногласия, если они возникают?

Стремимся к консенсусу любыми способами.

31. Приходилось ли спорить из-за одного слова? Были ли случаи, когда такие споры становились продуктивными?

Скорее нет, всегда можно обратиться к лексической подвижности, которые предполагают наши тексты: например, с помощью вариативности, повторов слова на разных лад.

32. Существуют ли у вас темы, которые важны для одного, но чужды другому, которые один готов исследовать, а другой — избегает?

Не думаем.

33. Что вы друг другу запрещаете в письме (если что-то запрещаете)?

В.Б. иногда не готов принять излишнюю, необоснованную концептом и нарративом, экспериментальность в словообразовании, иные «глоссололаческие выверты», скажем так.

34. Случаются ли споры? Что обычно вызывает разногласия — и как вы их разрешаете?

Если и случаются, то они не глубинны и не фундаментальны, обычно это всем знакомые коммуникационные сбои, тупики, но и непонимание друг друга есть призыв к собственным герменевтическим изыскание, необязательно объяснение всего и вся друг другу.

VII
35. Меняется ли глубина личного высказывания, когда оно проговаривается «вдвоём»?

Да, оно создаёт иную плоскость высказывания, более игровую и магическую, в этом больше отдохновения, чем в личном письме.

36. Бывает ли, что в соавторстве вы позволяете себе большую откровенность, чем наедине с текстом?

Откровенность, скорее, присутствует как фон, как надстройка, как доверительный пузырь, но сейчас совместнописание сосредоточено на языковой игре, это некий перформативный акт добывания.

VIII
37. Бывает ли, что один из вас хочет оставить стихотворение в черновом виде, а другой — продолжать работу, и как вы воспринимаете правки друг друга — как вмешательство, как помощь или как продолжение разговора?

Думается, что представление произведения для публикации – лишь один из этапов работы над ним, всегда есть возможность вернуться к редактуре, обычно «окончательное» оформление происходит без разногласий. Правки воспринимаются как продолжение разговора.

38. Бывает ли, что чужая строка вдруг становится неожиданно «своей»?

Конечно.

IX
39. Замечают ли читатели, что тексты написаны в соавторстве? Как они реагируют?

Обычно это оговаривается, но, возможно, читатели могут оказаться в потоке смещения авторских языков и быть озадачены, но все же реакция такова, что читатель осознанно или неосознанно, опознано или неопознанно приходит к выводу, что это тип литературы, бытующий в орнаментально-тугочитаемом поле, «неудобнее смазных сапог или грузовика в гостиной» (В.Хлебников, А. Крученых, манифест «Слово как таковое»).

40. Есть ли риск того, что кто-то приписывает успех одному, а промах — другому?

Видится, что наши текстописания используют промахи как неотъемлемую часть произведений.

41. Возникает ли ревность? В каких ситуациях?

Возникает ревность очарования и восхищения, мягкая зависть к чужим «окологениально»-умениям.

42. Что важнее для вас в моменте совместного письма — согласие или напряжение?

Как было сказано выше, ситуации напряжения возникают в околобытовом, окололичном полях, но коммуникационный застой компенсируется добычей от друг друга заветных кладов-слов – сложнее, но важнее.

43. Что вас больше всего радует — процесс, результат, публикация, реакция читателя?

Процесс, потом результат, остальное менее важно.

44. Что вы чувствуете, когда читаете свой общий текст сейчас? Узнаёте ли себя в нём? Чувствуете ли, что это «ваш» текст?

Наверное, как и во всяком коллаже (а это всё-таки коллажный, констеляционный тип письма) радует и удивляет пригнанность фрагментов, не так важна доля участия каждого из соавторов, чувство «своего» нужно принести в подношение к тексту.

X
45. Как вам кажется — соавторство сужает свободу или расширяет её границы?

Расширяет.

46. Что даёт вам совместная работа, чего невозможно было бы достичь в одиночку?

В первую очередь прорывы (порывы) неожиданного, расширение пространства путем туннелирования, норкование – обживание чужих слов-раковин, собирательство и заготовление ребусов (от лат. res – вещь) почти тактильно.

47. В чём сила (и, может быть, слабость) соавторства по сравнению с индивидуальным письмом?

Слабость в том, что ты привязан к соавтор:ке, другой режим может работать как темпоральная яма, замедляя течение, проектность письма, сила, как было сказано, во взаимообогащении, взаимоудивлении, открытии новых пространств.

48. Важно ли вам сохранять внутреннюю автономию?

Да, своестиль всё равно сохраняется, как бы то ни было, но возможна продуктивная мимикрия.

49. Что впереди? Будут ли новые совместные проекты — и в каком направлении вы движетесь сейчас?

Пока неясно, будущее покажет.

50. Планируете ли продолжать писать вместе? Или это форма, к которой возвращаются лишь эпизодически?

Думаем, что планируем на более-менее постоянной основе.

51. Есть ли у вас мечта — книга, проект, эксперимент — возможный только в тандеме?

Раньше такие проекты были, но сейчас неясно.

НАШЕФСЁ

ПЬЕСА В ДВУХ ДЕЙСТВИЯХ

  

            ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Веня — флейтист среднего возраста

Маша — бывшая жена Вени

Дана — интересная вдова

Анжела — красотка

Миха — профессор математики старшего среднего возраста

Паша — сисадмин младшего среднего возраста

Влад — зав. хирургическим отделением среднего возраста

Рафи — сутенер

Очередной Визитер — безликий многоразовый исполнитель социального долга

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Веня и Анжела сидят на скамейке перед виллой “Пушкин”. Анжела на высоких каблуках, в маленьком черном платье, Веня в черном костюме

АНЖЕЛА:     Пушкин? Да ладно! Что, по-правде вилла так называется? Пушкин?

ВЕНЯ:            По-правде.

АНЖЕЛА:     Файно!

ВЕНЯ:            Ты постарайся там без этого нового сленга.

АНЖЕЛА:     Ладно.

ВЕНЯ:            Ну так, репетнем и вперёд. Что мы любим?

АНЖЕЛА:     Путешествовать. Поэзию. Театр. Небанальный секс…

ВЕНЯ:            Ну а музыка где? Я же её на первое место поставил!

АНЖЕЛА:     Ладно. Музыку мы не просто любим. Мы её обожаем! Особенно классическую! Бах, Бетховен, Лист. И этот… Стравинский. И ещё Малер. А ты, кстати. На каком инструменте-то?

ВЕНЯ:            На флейте. Так, продолжим. А где мы уже успели побывать, девушка флейтиста?

АНЖЕЛА:     Париж? Лондон? Рим? Берлин ещё.

ВЕНЯ:            Не-не, все уже там были, незачем это. Допустим, Чили. «Провинция у моря». Мы знакомы-то меньше полугода. Да, так, Чили. И никаких треков. Спа, секс, чилийские вина, фьорды.

АНЖЕЛА:     Фьорды — это же у норвежцев?

ВЕНЯ:            И в Патагонии тоже. Кстати, какое твоё любимое чилийское вино?

АНЖЕЛА:     Да они все там отличные! Веня все время разные заказывал. Я и не пыталась запоминать.

ВЕНЯ:            Гут. Но тут ты сразу должна вспомнить: «Sena!»

АНЖЕЛА:     Точно! Я ещё подумала, что. Раз «Сена», то французское. А оказалось местное. Но тааакое прекрасное! А для пруфа, в каком отеле мы были?

ВЕНЯ:            B “The Singular Patagonia Hotel”. Вряд ли спросят, но хвалю. Ну так, а что с поэзией?

АНЖЕЛА:     Винтаж. Серебряный век. Ну там Мандельштам, Пастернак, Цветаева, Ахматова, Хумилев.

ВЕНЯ:            Стоп! Так, Гумилева вычеркиваем и забываем. Ну просил же я твоего… ну кто он там тебе… диспетчера… Просил же, дайте сначала поговорить, хотя бы по телефону, и ведь обещал, урод!

АНЖЕЛА:     Почему не настоял?

ВЕНЯ:            Потому! Потому что! Почему, почему я все время должен настаивать на том, что и так обещали?

АНЖЕЛА:     Чё уж…бизнес такой. Только фотки шлют. Боятся. Что начнем работать напрямую.

ВЕНЯ:            Фотографии, допустим, соответствуют, тут претензий нет. Но как же задолбало это кладбище сдохших обещаний…

АНЖЕЛА:     Ну, знаешь… Ты вообще хде живешь?

ВЕНЯ:            А ты вообще откуда приехала?

АНЖЕЛА:     Из Тель-Авива.

ВЕНЯ:            Допустим. А до того?

АНЖЕЛА:     Хостомель.

ВЕНЯ:            Ну и где эта дыра?

АНЖЕЛА:     Дыра? Это под Киевом. Хород-херой, между прочим. Дыра!

ВЕНЯ:            Ну так… Под Киевом, значит… Все твои живы?

АНЖЕЛА:     Почти.

ВЕНЯ:            Гут. Войну сегодня оставим за скобками, от хохлосрачей уклоняемся. А ты не могла бы… без вот этого… фрикативного hэ?

АНЖЕЛА:     Наверное. Мохла бы… Смохла бы… Но время надо… Я ж от “шо” уже избавилась… Такая уж проблема?

ВЕНЯ:            Боюсь, что да.

АНЖЕЛА:     Порешаем?

ВЕНЯ:            Ну и как?

АНЖЕЛА:     Моху на анхлийском тохда. И на иврите тоже моху. Но плохо.

ВЕНЯ:            Ну конечно, на английском с русским акцентом в «русской» компании…

АНЖЕЛА:     С украинским.

ВЕНЯ:            А есть разница?

АНЖЕЛА:     Тохда лучше уж на иврите. Скажу, методика у нас. Полное похружение в языковую среду. Нельзя переключать языки… Да, представьте, так с Веничкой и общаемся. Да, даже в постели.

ВЕНЯ:            Идиотизм… а с твоим ивритом вообще дурой будешь выглядеть… И Веничкой вот не надо меня называть.

АНЖЕЛА:     Чехо это?

ВЕНЯ (пафосно):      Это место навечно занято!

АНЖЕЛА:     А как? Венчиком? Веничком?

ВЕНЯ:            Может, тебя немой объявить? И тогда все такие — ааа, ну теперь понятно почему такая женщина с Бенчиком…

АНЖЕЛА:      Пасиб. Бенчик. Жестами не получится. Придется  тебе смириться с «хы».

ВЕНЯ:            И с растиражированным на мордах «Наш-то рафинад на старости лет смазливую беженку снял».

АНЖЕЛА:      Чё уж, ты снял. А они — нет. А что, хде-то ещё остались… люди, считающие, что в женщине хлавное — фонетика?

ВЕНЯ:            Остались люди, считающие, что я такой человек. И все они сегодня нарисуются в этой вилле. Сама увидишь.

АНЖЕЛА:     Ладно. Мне бы спойлер. Кохо я увижу?

ВЕНЯ:            Их. Их всех. Или почти всех. Дану точно увидишь, она хозяйка. Трепетная стерва.

АНЖЕЛА:     Хы. А кто хозяин?

ВЕНЯ:            Доминантный стервец. Но его ты не увидишь. Но услышишь о нем. Много. Сегодня его день, год исполняется.

АНЖЕЛА:     Помер, что ли?

ВЕНЯ:            Повесился.

АНЖЕЛА:     Охо… Ладно, о веревке тохда не ховорим. Мох бы и уточнить. При заказе.

ВЕНЯ:            А смысл?

АНЖЕЛА:     А он вообще есть? Зачем я здесь?

ВЕНЯ:            Для красоты.

АНЖЕЛА:     Ладно. Что показывать? Ножки или зубки?

ВЕНЯ:            И зубки тоже.

АНЖЕЛА:     В улыбке или в оскале?

ВЕНЯ:            А вам что, на работе разрешают оскаливаться?

АНЖЕЛА:     У нас же с людьми работа. Чё уж, оскаливаемся. Я на днях одному козлу в морду «розочку» ткнула.

ВЕНЯ:            Да ладно!

АНЖЕЛА:     Из «Дом Периньона» «розочка» была. Это тебе не «Сена».

ВЕНЯ:            Ого. Не каждому так везёт.

АНЖЕЛА:     Просто молча перебираю нохами и улыбаюсь? Скучно как-то.

ВЕНЯ:            Ну так вечер обещает быть скучным.

АНЖЕЛА:     Зачем тохда я?

ВЕНЯ:            Сказал же, для красоты. Реквизит, прости уж. Я же попрощаться иду. Наверное.

АНЖЕЛА:     Уезжаешь?                 

ВЕНЯ:            Как бы уплываю. Минорненько отчаливаю на белой гондоле с красивой                                             женщиной. Навсегда.

АНЖЕЛА:     А не наоборот?

ВЕНЯ:            В смысле?

АНЖЕЛА:     Нууу… Чё уж, такой заказ предполахает. Ревность. Зависть. Планы на будущее.

ВЕНЯ:            Там видно будет, психолог.

АНЖЕЛА:     Хы. С хозяйкой разобрались. Кто ещё платочком с береха махать будет?

ВЕНЯ:            Допустим, Маша. Моя бывшая. Скурвившаяся перфекционистка.

АНЖЕЛА:     Это как?

ВЕНЯ:            У тебя пиджак мятый, ставь обувь ровно, надписывай папки, отбели зубы, не разговаривай с полным ртом, не можешь купить — укради… как-то так.

АНЖЕЛА:     Так я тут для неё?

ВЕНЯ:            В последнюю очередь. Ещё Миха должен быть. Математик, профессор, куплетист — рифмует всё, что движется. Кто тебя спросит катаешься ли ты на горных лыжах, это он и будет.

АНЖЕЛА:     А я катаюсь?             

ВЕНЯ:            Лучший ответ — «Я катаю». Но так нужно отвечать не Михе, а Паше, он конченый картежник. Все, что зарабатывает, все спускает. Знаешь, сколько хорошему сисадмину платят?

АНЖЕЛА:     В карты я плохо ихраю. В нарды да, моху. И, кстати, я катаюсь. Даже неплохо.

ВЕНЯ:            Не сознавайся. Весь вечер придется вспоминать особенности разных трасс.

АНЖЕЛА:     Да скажу, что сломала ноху. И неприято вспоминать.

ВЕНЯ:            Нет! Никаких травм, никаких болезней! Ты абсолютно здорова. И не даешь повода модным хирургам травить всех медицинскими байками.

АНЖЕЛА:     Модный хирурх?

ВЕНЯ:            Влад. Недавно стал завотделением.

АНЖЕЛА:     Интересно. Женатый?

ВЕНЯ:            Вот и мне интересно, почему женщин это всегда интересует?

АНЖЕЛА:     Так контекст же. Разный получается. Это как про новорожденного спрашивать — девочка или мальчик.

ВЕНЯ:            Холостяк, женат на своей работе. А может, ты вообще никого, кроме хозяйки не увидишь.

АНЖЕЛА:     Чехо это? Это как?

ВЕНЯ:            Это когда перед носом дверь захлопывают. Всё, пошли, хочу первым прийти. Если позориться, так хоть без свидетелей.

АНЖЕЛА:     Чехо такохо натворил?

ВЕНЯ:            Да устроил какофонию в отношениях. Дал петуха.

            Сбоку сцены — балкон, на нем Маша — курит и разговаривает по телефону, одета в темно-серое,  стильное. Остальное пространство — холл. Фуршет.  На стене две большие фотографии — портрет Марка с траурной лентой и групповое фото всей остальной компании: Влад, Миха, Паша, Дана, Веня, Маша, у Даны в ногах черный кот.

Дана в длинном черном платье. Входят Анжела и Веня. Анжела говорит чуть замедленно, подбирая слова без буквы «г».

 

ДАНА:           Бенчик! Я так рада, что ты… (Обнимается с Веней.) Это правильно, что ты пришел!

ВЕНЯ:            Как я мог не прийти? Скажешь тоже… Это Анжела. Анжелочка — близкий мне человек… и дорогой.

АНЖЕЛА (хихикает): Извините. Это нервное. Не знаю как себя вести. В таких ситуациях.

ДАНА:           А в таких ситуациях никто не знает как себя вести. И уж точно не мы с Бенчиком. Похоронный этикет — это как галстук, если слишком затягивать, — удавит…

Анжела удивленно смотрит на Веню.

ВЕНЯ:            Ну так мы… мы… мы просто не были готовы.      

ДАНА:           Всё. Все уже отпереживались. Год прошел, это же как день рождения наоборот. Сегодня уже можно.

АНЖЕЛА:     Да. Потом будет проще. По маме знаю.

ВЕНЯ:            Знаток по матери — это галахический знаток.

АНЖЕЛА:     Что?

ДАНА:           Не меняешься.

ВЕНЯ:            А ты?

ДАНА:           А то!

АНЖЕЛА:     Да, пока Бенчик не очень меняется. Но мы над этим работаем.

ВЕНЯ (приобнимает Анжелу): У нас всё получится.

ДАНА (резко): Совет да любовь!

Входит Миха в черном свитерке, с гитарой.

МИХА :          Привет, народ! Дана, дорогая, весь день вспоминал Марика, вас с Мариком. (Обнимает Дану.) Как ты?

ДАНА:           Я в порядке, спасибо.

МИХА:           Бенчик, давно не виделись.

ВЕНЯ:            Год. Это — Анжела. Мы теперь вместе.

МИХА:           Очень приятно. Михаэль. Можно без отчества, вы же наверное к этому ещё не привыкли. Вы недавно приехали, да?

АНЖЕЛА:     Чё уж… да. А как это видно?

МИХА:           Элементарно, Ватсон. Высокие каблуки. Эх, не хватает мне их здесь. И… ты уж прости, Бенчик, но… такая женщина может быть твоей подругой только первые год-два своей новой жизни. Да и любого из нас тоже, друг мой, увы нам всем…

АНЖЕЛА:     Ой, Михаэль… пасиб!

МИХА:           Ну и ещё… немножечко как бы…

АНЖЕЛА:     Как бы что?

МИХА:           Краснодарский русский. Это я так называю этот нынешний метропольный акцент. Ничего плохого, я даже люблю, море напоминает, семечки…

АНЖЕЛА (возмущенно): Краснодарский???!!!

ВЕНЯ (поспешно): Какие тебе семечки? Сейчас даже дикторши так говорят.

МИХА:           Как так получилось, вот что интересно.

ВЕНЯ:            Ну так элементарно, профессор. Самые красивые девы всегда жили на юге. И вот они массово мигрировали в Москву и вошли в моду. Им стали подражать.

АНЖЕЛА:     Файно! Сам придумал? А вы, Михаэль? Что любите-то, я не поняла? Краснодарский акцент или понаехавших? Новоприбывшие девы — это порой небезопасно.

Дана смеется, Веня нет.

 

ДАНА:           Так что, наш Бенчик в опасности? Ему следует бояться?

АНЖЕЛА:     Не помешает.

МИХА:           А я не боюсь нового… новых… новых репатрианток. Всё новое… и все новые меня вдохновляют!

АНЖЕЛА:     Интересно на что?

МИХА:           Да на многое, Анжелочка. На что только не. Вот давеча, например, не смейтесь, но на частушку.

ДАНА:           Я представляю.

АНЖЕЛА:     Ну так озвучьте? Я им не чужая. Моя курсовая по частушкам. Была.

МИХА:           По матерным, надеюсь? Знаете, я как-то смущаюсь, толком-то ещё не обнюхались.

АНЖЕЛА:     Решайтесь, чё уж! Мир принадлежит решительным.

МИХА:           Только там про олу хадашу.

АНЖЕЛА:     Обожаю музыку. И народное еврейское творчество. Особенно про новых репатрианток.

Миха вопросительно смотрит на Дану, она пожимает плечами.

 

МИХА (бренчит на гитаре, как на балалайке):    Так вот, народ. Я тут, знаете ли, ещё один новый жанр придумал. Ешивные частушки называется, ну, название пока условное. (Блудливо улыбается.)

                                                            На столе лежит талмуд,

                                                            Под столом олу (пара аккордов),

                                                            Эй, кончай её (пара аккордов),

                                                            Время свечи зажигать!

Неловкая пауза.

 

МИХА :          А по-моему, смешно. Надеюсь, Анжелочка, вы не чужды еврейской традиции? Знаете, в иудаизме на женщине лежит важная обязанность… и право, конечно… зажигать субботние свечи.

АНЖЕЛА (смеется, одна): Ладно. Теперь и правда смешно.

Пауза.

ВЕНЯ:            Кстати, Анжела — прекрасная горнолыжница.

МИХА:           Да ну?! Вот раньше я узнавал своих по раннему загару, а теперь и не опознать так сразу.

АНЖЕЛА:     А вы тоже?

МИХА:           Тоже?! Я настолько тоже, что ушел из университета. Из-за обязательного отпуска летом.

АНЖЕЛА:     Да зачем же? Летом в Южном полушарии можно. В Чили, например.

ВЕНЯ:            Не порти Михе красивую легенду, Ангелочек.

АНЖЕЛА:     Ладно. Мы с Бенчиком просто обожаем Чили! Там таак прекрасно!

ДАНА:           Марик тоже любил Чили.

МИХА:           Вы не можете ничего испортить, Анжелочка. Потому что у нас всё портит главным образом Бенчик. Так уж, знаете ли, исторически сложилось.

ДАНА:           Да уж. Спасибо, хоть на годовщину частушку не сотворил.

МИХА:           Эээ… Ну ладно, не сотворил.

Входит Влад, он в светлой рубашке.

 

ДАНА:           Влад! Как ты вовремя!

ВЛАД: Кому что вправлять будем? Привет, Дана! (Обнимает Дану.) Ну и остальное, что в таких случаях, пропущу банальности, ладно? Рад всех видеть! Помянем?

ДАНА:           Давно пора! А то Миха уже запел.

Влад разливает.

ВЛАД:            Не чокаясь! За Марика!

МИХА:           За душу его неприкаянную! За его беспокойную, живую душу! Она, конечно, нашла себе небесную пристань. Сегодня и нашла. А мы это здесь отмечаем! И наверняка уже руководит каким-нибудь эскадроном ангелов летучих!

ДАНА (насмешливо): Красиво.

Все выпивают.

ВЕНЯ:            Это Анжела. Познакомься. Моя девушка.

АНЖЕЛА:     На ближайшие пару лет.

ВЕНЯ:            Как вычислил один тут профессор математики.

ВЛАД: Логично. Как раз иврит выучить. Влад.

АНЖЕЛА:     Обожаю это имя.

ВЛАД: За что?

АНЖЕЛА:     За Дракулу. Его же тоже Влад звали.

ВЛАД: Это где же у нас такие девушки водятся?  

АНЖЕЛА и ВЕНЯ (хором): В Тель-Авиве.

ДАНА:           А до того?

АНЖЕЛА:     А можно тоже вопрос? Почему? Все меня об этом спрашивают? Это же всё равно, как. Мужчину спрашивать, женат ли он.

ДАНА:           Чтобы случайно не обидеть, например.

АНЖЕЛА:     А ответишь, все сразу — а, надо же. Я уже по-разному отвечала — из Москвы, из Киева, из Бердянска, даже с Колымы для прикола, а реакция та же — а, надо же. Вот зачем вам всем? Это знать?

МИХА:           Социальное обнюхивание, я полагаю.

ВЛАД: Не скажи, не та же реакция. Вот, например, перитонит в Москве и перитонит на Колыме — это два разных прогноза. И с людьми так же.

АНЖЕЛА:     И как с людьми?

ВЛАД: Вот есть у меня коллеги, москвич и сибиряк. Допустим, оба займут у меня деньги…

МИХА:           И что, получаются два разных прогноза на возврат долга?

ВЛАД: Получается.

МИХА:           А если один из Тель-Авива, а другой из Ариэля?

ВЕНЯ:            А третий из Умм эль-Фахма.

АНЖЕЛА:     Смешно.

ДАНА (хмыкает):     Про долг — особенно.

МИХА:           Знаешь, я как раз собирался… тема такая… может, сегодня не самый подходящий день…

ВЛАД: Так что, Анжела, разве не справедливо?

АНЖЕЛА:     Не справедливо. Но смешно. Но я вообще против такого расизма.

ВЛАД: Да все мы против расизма. И против войны. И за чистый воздух.

МИХА:           Слова-то одинаковые, но вот трактовки уже разные… и с каждым днем всё разнее и разнее…

ВЛАД: А то! Вот я ещё недавно спецоперацией называл обрезание.

МИХА (весело): По самый Киев!

ВЛАД (раздраженно): По самый Питер не хочешь?

МИХА:           А что, забъемся?

АНЖЕЛА (зло): Ну вы прям как болельщики… ЦСКА, Динамо…

ВЕНЯ (смотрит на Анжелу): Хорошо, что эта война нас — никого! — не касается.

ВЛАД: Тебя, может, и не касается. А я уже нескольких хлопцев прооперировал.

МИХА:           На наши налоги, между прочим.

ДАНА:           А мне не жалко. Лучше на раненых, чем на ешивы.

МИХА:           А мне жалко! И на ешивы мне тоже жалко! Так что, Влад? Забъемся? На ящик “Белуги”.

ВЛАД: На кровь не ставлю, на работе хватает.

МИХА:           Ты на кровь не ставишь, а я, друг мой, про кровь помню. И кто её проливал, тоже помню.

ВЛАД: Ты что, решил, что Путин так мстит украинцам за убитых евреев?

МИХА:           Не делай меня идиотом. Просто ловлю тремп. Так как эта война вообще не имеет никакого смысла, то пусть это будет мой маленький личный смысл. Типа, “Аз воздам!”

ВЕНЯ:            Миха, у тебя что, бешенство родины-матки?

ВЛАД: Угу. Кажется, мне вчера пациентка раскрыла смысл этой войны: “Жила-была Украина, сама виновата”.

АНЖЕЛА:     “Уж тем, что хочется мне кушать”.

ВЕНЯ:            Ну так, хватит! Давайте лучше выпьем, чтобы весь этот беспредел скорее кончился. За свет в конце туннеля!

АНЖЕЛА:     А скажите, как врач… Вот по-правде есть такие исследования? Что сразу после смерти. Человек попадает как бы в туннель? И видит впереди свет? Это так?

ВЛАД: Как врач, я переадресовываю твой вопрос Марику.

ВЕНЯ:            Стол вертеть будем?

ДАНА:           Нет. (Смотрит на Анжелу.) И на столе танцевать тоже.

ВЛАД: У нас на Пурим одна медсестричка на операционном столе станцевала.

АНЖЕЛА:     До операции или во время?

МИХА и ВЕНЯ (хором): Вместо!

Входит Маша.

МАША:          Надо же, всего одна сигарета, и все уже в сборе.

МИХА:           А я всё в окно выглядывал — где же Машенька?

ВЛАД: Иди сюда, расцелую!

Снова объятия и чмоки-чмоки.

 

ВЕНЯ:            Привет, Маша. Это Анжела — моя муза. Анжела, это Маша, ну, я тебе рассказывал.

МАША:          Анжела, а расскажите, что Бенчик вам рассказывал?

АНЖЕЛА:     В разное время — разное рассказывал. Утром — про безупречно сервированные завтраки, которыми вы его кормили.

МАША:          Совет. Обильно приправляйте рассказы Бенчика словом «иногда». Например: «Завтраки, которыми его иногда кормили».

АНЖЕЛА:     Файно! Это же универсальное правило! Вообще ко всему подходит!

ДАНА:            Иногда люди умирают.

МИХА:           И правда, что мы как скоты. Извини, Даночка.

Входит Паша с бутылкой вина, одет обыденно — джинсы, темный свитшот. Молча обнимает Дану.

 

ДАНА:           Бутылку, Пашенька, ты точно мог бы не приносить.

ПАША:          Подумал, надо любимое вино Марика взять. Вот и взял.

ДАНА:           «Сена». Вообще-то он французские как-то не очень. Сыры — да, а вина — нет.

АНЖЕЛА:     Это чилийское.

ДАНА (насмешливо): Сена? Чилийское? С чего бы? (Рассматривает этикетку.) Странно. А он его любил?

АНЖЕЛА:     Мы с Бенчиком его тоже любим. Хорошее.

ВЕНЯ:            Где ты его нашел-то?

ПАША:          Так Марик его мне и подарил.

ВЕНЯ:            А когда?

ПАША:          А что?

ВЕНЯ:            Анжела на него подсела в Чили. Моя девушка, познакомьтесь. Хотелось место знать.

ПАША:          Паша.

ДАНА:           А мне хотелось бы вкус знать. Хотя бы.

МИХА (открывает, разливает, напевая): «Выпьем тут, выпьем тут, на том свете не дадут, ну а если и дадут, выпьем там и выпьем тут»! Не надо на меня так смотреть, это грузинская застольная песнь!

ВЕНЯ:            Точно. Грузины, как напьются, песни по-русски поют.

АНЖЕЛА:     Чё уж, бывает.

МИХА:           Так вот. Лучшим тостом для любимого вина Марика будут его же слова. Два слова. Он дал мне их на хранение, сказал запомнить и никому не говорить до особого случая. Я тогда спросил —  это какой же случай считать особым? А он, знаете, так туманно посмотрел из-под прикрытых век…

ВЛАД: Небольшой птоз, ничего страшного.

МИХА:           Ну вы знаете этот его взгляд… и сказал: «Ты поймешь». И вот я понял! Сегодня — точно особый случай. Пьем за хроническую любовь!

Пауза. Все задумчиво дегустируют вино.

 

АНЖЕЛА:     Интересно. А что это — хроническая любовь? Это у вас такой мем?

ДАНА:           У меня точно такого мема нет. Миха, действительно, что это?

МИХА:           Не знаю, мне это уже в таком виде досталось. Хроническая — ну, это болезненная, видимо… ну и неподвластная времени, может вечная… не знаю. А любовь… она и есть любовь. Странновато, конечно.

Звонок в дверь. Входит Очередной Визитер в хирургической маске.

 

О.В.:               Дорогая Дана, примите соболезнования от нашего коллектива в связи с годовщиной постигшей вас утраты — потери вашего дорогого супруга и дорогого для всех нас человека.

ДАНА:           Я благодарна всем, кто сохраняет память о Марке. Позвольте налить вам поминальный бокал?

О.В.:               Спасибо. И позвольте мне зачитать открытку от нашего стартапа.

ДАНА:           Зачитывайте.

О.В.:                           Погиб наш босс, невольник чести,

                                    Завис, как комп, в особом месте,

                                    Но память о тебе в веках,

                                    В харддисках, флешках, облаках!

Очередной Визитер вручает Дане открытку, чуть сдвигает маску, залпом выпивает бокал, прижимает руку к сердцу и уходит. Все молча смотрят на Миху.

МИХА:           Ну и зачем так на меня смотреть? Я и не отпираюсь, да, это я сочинил. Хотел развеять тоску-печаль.

ВЕНЯ:            Сходил бы ты, Миха, развеять свою тоску-печаль в оперу, что ли. Может, как противоядие сработало бы…

МИХА:           А смысл? Изначально-то был не менее плебейский жанр, чем частушка. Тебе ли не знать.

МАША:          Зачем вообще сравнивать несравнимое? Вот мы были на премьере…

АНЖЕЛА:     Да ладно, несравнимое. Даже и совместимое. Мы на факультете. Оперу из частушек поставили. Всем понравилось.

МИХА:           Вот именно! Народ, ну вот не надо вот этого вот, распальцовок этих не надо! Вот знаете, Марик бы оценил. Он, как говорится, юмор хронически любил.

ДАНА:           Хронически любил… Миха, можно тебя на пару слов? (Берет открытку.)

Дана и Миха выходят на балкон.

 

МИХА:           Только не говори, что ты обиделась.

ДАНА:           Неужели есть на что?

МИХА:           Нет, конечно, ты что! «Солдат ребенка не обидит!»

ДАНА:           А ты, значит, солдат…

МИХА:           Не просто солдат, а на посту! И раз уж зашла об этом речь, то что с моим постом-то будет?

ДАНА (рассматривая открытку): А Марик, значит, невольник чести… А почему?

МИХА:           А тебе разве Маша не рассказала?

ДАНА:           Мне вот нет. А тебе, значит, рассказала? А ей кто разболтал? Бенчик?

МИХА:           Бенчик-то тут при чем? Маше ничего рассказывать не надо, она и так всё знает, она же бухгалтер .

ДАНА:           Бухгалтер чести?

МИХА (хихикает):   Вот да. Она ведь все убытки подсчитывала и видела насколько высока для Марика цена чести.

ДАНА:           Чести?

МИХА:           А то! Ты, видимо, не в курсе. Знаешь, Марик же, чтобы я ушел к нему из универа, пообещал, что будет инвестировать в наши стартапы в любом случае… даже в убыток… Честное слово, так и пообещал. И так и делал.

ДАНА:           А так бы ты из универа не ушел? У тебя что, выбор был?

МИХА:           Злая ты. А вот, знаешь ли, был выбор! Может и был. Не верь слухам. Мое профессорское слово против вранья студентки-истерички… Просто время сейчас такое… Плохое для белых мужчин-профессоров…

ДАНА:           Время у всех разное. Вот у меня, например, лучшее время для получения долгов.

МИХА:           Даночка… дорогая… ну зачем ты? Ты же знаешь. Я бы хотел. Но нечем. Но вот правда, совсем нечем.

ДАНА:           Так чего ты от меня ждешь, солдатик?

МИХА:           А то ты сама не знаешь! Определенности. Продолжения инвестиций. Будут инвестиции, будет шанс долги отдать. Мне в следующем месяце уже зарплату людям нечем платить.

ДАНА:           А интересно, что слово «люди» здесь ведь совершенно лишнее. Зарплату же другим биологическим видам не платят. Но гораздо жалистнее, это да… Миха, а хочешь я тебе контрольный пакет подарю?

МИХА:           Зачем?

ДАНА:           Людям раздашь. Вместо зарплаты.

МИХА:           Ну, знаешь! Думаешь, тогда они порвут не меня, а акции? Это вряд ли.

Звонок в дверь.

 

ДАНА (уходя):           Ну ты же у нас слаломист, ускользнешь.

Миха уходит за Даной. Входит Очередной Визитер в хирургической маске, с большим букетом, перевязанным траурной лентой.

О.В.:               Дорогая Дана, примите соболезнования от нашего коллектива в связи с годовщиной постигшей вас утраты — потери вашего дорогого супруга и основателя нашего агентства.

ДАНА:           Я благодарна всем, кто сохраняет память о Марке. Позвольте налить вам поминальный бокал?

О.В.:               Спасибо.

ДАНА:           Открытку зачитывать будете?

О.В.:               У меня только памятный букет.

ДАНА:           Это хорошо.

МИХА:           А что за агентство-то?

О.В.:               «Спектр». Агентство медицинского туризма.

            Дана подает Очередному Визитеру бокал, он вручает Дане букет, чуть сдвигает маску, залпом выпивает, прижимает руку к сердцу и уходит.

 

МИХА:           Не знал я, что Марик ещё и медтуризмом занимался… Влад, ты про это агентство слышал?

ВЛАД: Да, я иногда консультирую для них.

ВЕНЯ:            Звучит почти как концертирую.

МИХА:           Интересно. Маша, а ты про него знаешь?

МАША:          Смеешься? Я бухгалтер, я про всё, что приносит доход знаю. И что уносит его, кстати, тоже.

МИХА:           Ну знаешь, вот и держи карты ближе к орденам.

ПАША (мечтательно): А ведь когда-то действительно играли в карты при свечах, носили ордена… Канделябры, карты…

МАША:          Кстати. Карты. У меня ведь тоже остались два слова от Марика. «Бодрая карта». Вообще бессмыслица. Но требовал, чтобы я запомнила и сохранила фотку. Он на фотке, на нашей общей, вот на такой же, кстати, (Показывает на фотографию на стене.) мне их записал. Вот, Даночка, сдаю инфу и забываю.

ПАША:          Почему сразу бессмыслица? Карта может быть какой угодно. И бодрой тоже. Что такое унылая карта — это же всем понятно, да? А бодрая, это наоборот. Хотя нет, что-то тут не то.

ВЕНЯ:            С чего ты взял, что это об игральной карте? Может, это карта где клад зарыт.

МИХА:           Знаете, мне он тоже на такой же фотографии слова записал. А ещё, карта — это город на арамейском. Марик ведь интересовался историей, ну вы знаете.

ВЛАД: Санаторно-курортная карта.

МАША:          Кредитная карта.

АНЖЕЛА:     В каждом компе есть звуковая карта. И эта…

ВЕНЯ (прерывает Анжелу): Графическая карта.

ДАНА:           Бодро, да.

 

Звонок в дверь. Входит Очередной Визитер в хирургической маске, с маленьким бочонком в руках.

О.В.:               Дорогая Дана, примите соболезнования от коллектива нашей винодельни в связи с годовщиной постигшей вас утраты — потери вашего дорогого супруга и основателя нашего бренда.

МИХА:           Чёо???

ДАНА:           Я благодарна всем, кто сохраняет память о Марке. Позвольте налить вам поминальный бокал?

О.В.:               Спасибо. Позвольте я сам.

Водружает бочонок на стол, наливает бокал, чуть сдвигает маску, залпом выпивает, прижимает руку к сердцу и уходит.

ВЕНЯ (наливает себе вино, дегустирует с понтом — крутит бокал, нюхает, жует, полощет рот): Гут! Марик не перестает удивлять.

Возвращается О.В.

О.В.:               Забыл предупредить. Вино отмечено наградами, но некошерное. (Уходит.)

МАША:          С чего это оно некошерное? Я регулярно оплачиваю весь этот кашрутный балаган — сертификат, инспекции, зарплаты… Дана, разобраться надо.

ДАНА:           Сегодня не самый подходящий день… 

ВЛАД: А мы ведь второй раз будем пить вино Марика за Марика.

АНЖЕЛА:     А мне что-то интересно стало.

ДАНА:           Что именно интересно?

АНЖЕЛА:     Вот не знаю. Как точно сказать… что-то такое в воздухе… недосказанное… электрическое… пощипывает…

МИХА:           Что делает?

АНЖЕЛА:     Бенчик, а скажи тост. А то подумаю, что тебя. Фоткой обнесли. С парой слов.

ВЕНЯ:            Да вот… не обнесли. И у меня есть такая фотография с двумя словами. Так что выпьем за домашнюю справку!

МАША:          Это ещё что? Домашняя справка?

ВЕНЯ:            Домашняя справка.

МАША:          В смысле, записка от родителей, что Бенчик в школу не пойдет, что ли?

ВЛАД: Ну нет, это была бы дикая справка. А домашняя — это что-то ручное, дрессированное.

МИХА:           Домашняя — это как тапки.

ДАНА:           Опять идиотское словосочетание.

ВЛАД: Зачем Марик так странно развлекался? Как-то непохоже на него. Не любил он бессмыслицу.

ДАНА:           Не любил, да? Точно? А мне вот фото с фальшивой крысой досталось.

МАША:          Как это?

ДАНА:           Буквально. Вручил мне эту вот фотографию с надписью «фальшивая крыса».

МАША:          Ужас. Это он не о тебе, конечно.

ДАНА:           Вот спасибо. А о ком?

АНЖЕЛА:     Как интересно! И снова существительное и… (Смотрит на Веню.)

ВЕНЯ (поспешно): И прилагательное!

ДАНА:           Ну полная же чушь. Крыса не может быть фальшивой.

ВЛАД: Заяц может.

ДАНА:           Что заяц может?

ВЛАД: Фальшивым быть.

ДАНА:           Не только заяц может.

ВЛАД: Это так блюдо называется «фальшивый заяц», это я о еде.

АНЖЕЛА:     Вооот. И крыса может, если в обзывалке… Это я так, абстрактно, я же о вас не знаю толком…

ПАША:          А если это вообще не о человеке?

ВЕНЯ:            А о ком? Не о крысе же.

ПАША:          О времени, например.

ВЕНЯ:            Почему тогда не о жизни?

ПАША:          Потому что время не выбирают, а жизнь в определенной степени — да. Мы живем в фальшивое время. А значит, все мы в каком-то смысле и в разной степени — крысы.

ВЛАД: А также прочие твари. Волки. Шакалы. Тараканы. Котики. Капибары.

АНЖЕЛА:     Обожаю капибар! А почему капибары?

ВЛАД: На начальников похожи. Важные, тупые и морда квадратная.

АНЖЕЛА:     Файно!

МИХА:           Ну, знаете, это можно до бесконечности… Да просто Марик кого-то приложил… не тебя, Даночка, не тебя, такое и представить невозможно… но вот кого… и почему тебе слова передал… что-то же имел в виду.

ВЕНЯ:            Марик всегда что-то имел в виду.

ДАНА:           Ну тогда и кто же тут крыса?

АНЖЕЛА (с любопытством): Тут?

ДАНА:           Ну а где? Он же эти два слова на нашем фото написал.

АНЖЕЛА:     Да он вообще все эти слова. На вашей общей фотке написал. Вот это и интересно. У вас вон, ещё два чела на фотке остались.

МИХА:           А знаете, Анжелочка-то права, права… Влад, Паша, чем нас порадуете?

Звонок в дверь. Входит Очередной Визитер в черной шляпе и хирургической маске.

О.В.:               Дорогая Дана, примите соболезнования от нашей синагоги в связи с годовщиной постигшей вас утраты — потери вашего дорогого супруга и нашего большого друга и щедрого спонсора.

МИХА:           Ну, знаете!

ДАНА:           Я благодарна всем, кто сохраняет память о Марке. Позвольте налить вам поминальный бокал? Это из винодельни Марка.

Наливает из бочонка.О.В. принимает бокал и бормочет благословение на вино.

ВЕНЯ:            Э! Не пейте! Оно некошерное.       

О.В. отстраняет бокал.

 

МАША:          Ну уж нет! Оно кошерное. Пейте!

О.В. смотрит на Дану.

 

ДАНА (пожимая плечами): Водочки?

О.В.:               Именно.

О.В. чуть сдвигает маску, проборматывает благословение, опрокидывает рюмку, прижимает руку к сердцу и уходит.

 

МИХА:           Так я не понял. Дана, Марик же абсолютно светский был. Какая синагога? Он же сервелат любил. И гадов морских, ну вы знаете. Ну и ещё, что вы не знаете…

ДАНА:           И о чем из духовных похождений Марика ты знаешь, а мы нет?

МИХА:           Э… да… это ещё до тебя было, вообще давно.

ДАНА:           Тем интереснее.

МИХА:           Что-то мне сегодня об этом рассказывать как-то… не хочется…

ДАНА:           Ну а когда, как не сегодня? Не только же хорошее…

МИХА:           Да дурацкая история… ещё когда он у меня магистрат делал… была одна. Религиозная такая, юбка, шаббат, все дела. Ну, дело такое… снюхались. Марик ко мне — девочка хорошая, но жениться не хочу. Девочка ко мне — люблю-не могу, обещал жениться, как он так может, жить не буду.

ДАНА:           А он обещал?

МИХА:           Ну я не присутствовал… но… Марик эту предъяву не опровергал, не опровергал.

МАША:          Религия-то тут при чем? Дело житейское.

МИХА:           А щас. Тут религия и начинается. Мы с Мариком справку сфотошопили. Типа из раббанута, что он мамзер.

Все хмыкают и хихикают.

АНЖЕЛА:     Мамзер? Это же обзывалка? Типа урод? А раббанут при чем?

ВЕНЯ:            Это религиозный юридический термин. Хуже, чем ублюдок.

АНЖЕЛА:     Хуже?

ВЕНЯ:            От внебрачной связи замужней женщины.

АНЖЕЛА:     Бывает.

ВЕНЯ:            Или инцест.

АНЖЕЛА:     Ну это уже да…

МИХА:           Много поколений потомков будут поражены в правах, будут считаться мамзерами и вообще полный отстой. Поэтому и сфотошопили.

АНЖЕЛА:     Точно мамзер!

МИХА:           Не все так однозначно.

АНЖЕЛА:     Ну конечно!

МИХА:           С одной стороны — брат у неё, с которым Марик уже замутил бизнес такой неслабый и оформленный на брата. То есть, все держалось на честном слове.

ДАНА:           Ага. Это на чьем честном слове?

МИХА:           В том-то и дело. На братском. И поэтому Марику нарушение своего честного слова обошлось бы очень, очень дорого.

ДАНА:           Так, а с другой стороны?

МИХА:           А с другой стороны — это был ещё и тест. Девочка же голосила, что жить не будет, что любит, что на все готова. Ну вот Марик и сказал мне, знаешь, Миха, если пойдет за мамзера — женюсь.

АНЖЕЛА:     Затейливо.

МИХА:           Ну сама же отказалась в итоге. Но, видимо, у Марика осадочек остался, раз синагоге жертвовал.

ВЕНЯ:            Я думаю, он так душу страховал.

ПАША:          Логично.

ДАНА:           Надеюсь, он им жертвовал дольше года.

ВЕНЯ:            Почему?

ДАНА:           Потому что страхование жизни у него было семимесячное, недоношенное. И я ничего не получила.

МИХА:           Почему?

ДАНА:           Потому что при самоубийстве страховка срабатывает только через год.

МИХА:           Ну, знаете…

ВЛАД: Даночка, можно на пару слов?

Выходят на балкон.

ВЛАД: Знаешь, я вроде как посоветоваться…

ДАНА:           Со мной? Давай, конечно. Не совсем понимаю, правда…

ВЛАД: Я тут мейл получил.

ДАНА:           И?

ВЛАД (испытывающе смотрит):  С угрозами.

ДАНА:           Ух ты. Интересно живешь. А от кого?

ВЛАД: От босса.

ДАНА:           Не поняла. От главврача? Уволить угрожает?

ВЛАД: Нет. Наоборот. Не дает уволиться. Не главврач, конечно.

ДАНА:           А кто?

ВЛАД: А вот хрен знает кто. Другая тварь. Босс. Из “Спектра”. Из Марикиного агентства медтуризма. Или из вашего с Мариком.

ДАНА:           Не, из Марикиного.

ВЛАД: Но Марик же умер.

ДАНА:           Повесился.

ВЛАД: А агентство работает.

ДАНА:           Деньги тебе платят?

ВЛАД: Да.

ДАНА:           Уже хорошо. А мне — нет.

ВЛАД: Это мне нет.

ДАНА:           Ты же только что сказал, что платят.

ВЛАД: Платят. Но мне не хорошо. Я хочу уволиться. И не знаю к кому обратиться, чтобы от меня отстали.

ДАНА:           А мне денег не платят. После смерти Марика я вообще ничего про это не знаю. Ни денег, ни информации.

ВЛАД: Но агентство же работает.

ДАНА:           Так бывает. Партнеры же есть.

ВЛАД: Кто?

ДАНА:           Вроде как кто-то из Москвы. Или ещё откуда. Не знаю. Почему ты в агентстве не спросишь?

ВЛАД: Думаешь, не спрашивал?

ДАНА:           И?

ВЛАД: Никто ничего не знает. Абсурд полный. Никто. Ничего. И всё работает. Но ведь должны же быть какие-то документы! У тебя.

ДАНА:           У меня нет. И у Маши нет, я спрашивала. И Паша никакого компьютерного следа не взял. Чужой какой-то бизнес, в общем. Гибридный.

ВЛАД: Но они же сегодня приходили, поздравляли… в смысле — соболезновали.

ДАНА:           Ага. Я сама удивилась. Думала, это ты организовал.

ВЛАД: Не я.

ДАНА:           А чем угрожали в письме?

ВЛАД: Разобраться обещали. Пальцы-руки переломать. Ну как в кино — или будешь тихо работать на нас, или сам в свою больничку и ляжешь. Ну что за херня?

ДАНА:           Знаешь… я, конечно, ничего не знаю, но… ты поосторожней с ними. Марик их опасался, это точно. Тебе что, лишние деньги — совсем лишние?

ВЛАД: Дана, я завотделением теперь, в одной из лучших больниц. Времени нет, денег достаточно, а продолжать репутацией рисковать… Не могу. Не хочу.

ДАНА:           Ты сказал, что посоветоваться хочешь?

ВЛАД: Ну.

ДАНА:           Советую. Сиди тихо и не нарывайся. Моя оценка — угроза реальная, могут достать.

ВЛАД: Ясно. Угроза реальная, но не конкретная. Пойду в полицию, видимо.

ДАНА:           Ну так и в тюрьме достанут.

ВЛАД: Так, минуточку. А за что меня в тюрьму-то? Ты же сказала, что ничего не знаешь?

ДАНА:           Ничего не знаю, но о многом догадываюсь.

Звонок в дверь. Дана и Влад возвращаются в холл. Входит Очередной Визитер в хирургической маске, вручает Дане чучело черного кота и конверт.

 

О.В.:               Дорогая Дана, примите соболезнования от коллектива нашей таксидермической арт-студии “Феникс” в связи с годовщиной постигшей вас утраты — потери вашего дорогого супруга и владельца нашего малого бизнеса. В конверте — сертификат на это уникальное авторское изделие, на кота Пушкина Второго.

ДАНА:           Божечки, а вас-то кто послал? Кота не возьму. Сертификат оставьте, а чучело заберите.

О.В.:               Послал покойный, он и подписал Сертификат. Там и записочка приложена незадолго до скоропостижной трагедии. Забрать не могу, это воля покойного.

АНЖЕЛА:     Ой, какой котик! Можно по… по… пожамкать?

МИХА:           А я уже ничему не удивляюсь. Выпить дать?

О.В. кивает, чуть сдвигает маску, опрокидывает рюмку, показывает большой палец и уходит.

 

АНЖЕЛА (с котом на руках): Как настоящий!

ДАНА (брезгливо): Он настоящий. Исчез из дома незадолго до смерти Марика. Я думала, сбежал, объявления о вознаграждении клеила. Как дура.

АНЖЕЛА (продолжает гладить чучело): А мне все равно нравится. Пууушкин, Пушоооок…

ДАНА:           Какой он нахер Пушкин. Гамурр его звали. Вон он, на нашем фото, у меня под ногами.

АНЖЕЛА:     Ой… я лучше Пушкиным буду звать, уже привыкла.

ДАНА:           Вообще забирай. Дарю.

ВЕНЯ (АНЖЕЛЕ): Не бери! Это же труп!

АНЖЕЛА:     Ты что, посмотри какая лапочка! У него… эти… из янтариков… очи! Правда дарите?

ДАНА:           Что б я сдохла! От всего сердца!

АНЖЕЛА:     Спасибо! Черненький такой… Лапа! Прямо с приданым дарите?

ДАНА:           В смысле?

АНЖЕЛА:     Там конвертик, сертификат, все дела.

ДАНА:           Берите, берите.

МАША:          Конечно, сертификат — это важно, с ним и на Ибей можно выставить. Ты только про записку не забудь.

ДАНА:           Записка. Как письмо в бутылке, да?

Дана вынимает записку, отдает конверт Анжеле.

МАША:          Ну, что там?

АНЖЕЛА:     У меня ничего. В смысле, документ в порядке, спасибо.

МАША:          Дана?

ДАНА (пряча записку в лиф): В своем амплуа. Мне надо выпить.

АНЖЕЛА:     Давайте за Пушкина выпьем? Вы вот даже виллу в честь него назвали. Фанатеете, да?

ДАНА:           Нет. Не фанатею. Когда Марик купил эту виллу на нашу годовщину, привел меня и сообщил, что это теперь — всё наше. А я в ответ: “Нашефсё?” Вот и стала она виллой “Пушкин”.

АНЖЕЛА:     Файно!

Наливают и ждут кто скажет слово, пауза затягивается.     

ВЛАД: Плохая труба.

ДАНА:            Где?

ВЛАД (показывает на общую фотографию на стене): У меня тогда и правда трубу в отделении прорвало, я Марику плакался. А он на фото это и написал. Я подумал — логично, не смешно, но логично.

Паша начинает кашлять.

 

ВЕНЯ:            Логично, логично — инсталлятор выдал домашнюю справку на плохую трубу, её фальшивая крыса прокусила, она страдала от хронической любви, а крысу звали Бодрая Карта.

Паша кашляет сильнее.

 

ВЛАД: Паш, все норм?

МИХА:           Бенчик, зачет.

ВЛАД: Но вы подумайте, может и у вас есть простые объяснения для всех этих крыс и карт. Паш, да ты чего?

Паша отмахивается, продолжает кашлять.

МИХА:           А действительно… Может, у каждого что-то случалось, даже на бытовом уровне… Вот у меня, да, была одна любовь… почти любовь… не то, чтобы хроническая, но слишком затянувшаяся… Марик знал.

ДАНА:           У нас крыс не было.

АНЖЕЛА:     Может, Пушкин ловил, а вы и не знали? Такой может! А Марк знал.

ДАНА:           Мой Гамурр и мух не ловил, ему всё на блюдечке подносили, даже кошек.

Паша уже красного цвета, кашляет, у него приступ. Все с тревогой смотрят на него. Анжела подает ему стакан воды.

 

ВЛАД: Похоже, на Пушкина аллергия.

ПАША (отрицательно машет головой, выдавливает сквозь кашель): Я… этого кота… знал… гладил… Не… не аллергия.

ДАНА:           Наверняка чучело какой-то дрянью набили. Вот и аллергия.

МИХА:           Может, амбуланс?

МАША:          Влад, что делать-то?

ПАША (сквозь кашель): Я… подышать… выйду…

ВЛАД: Пошли, я понаблюдаю.

ПАША(сквозь кашель): Не… не надо. Корона… вчера играли… сегодня у двоих… уже корона… а я не… привитый… Подышу сам… Выйду… Держитесь подальше… вдруг заразный…

ДАНА (раздраженно): Спасибо, что вовремя предупредил.

ПАША (уходя): Извини…

ВЛАД: Да фигня, продышится. Типичный аллергический приступ. Просто кота уберите. Ковид так резко не начинается. Да он уже и не кашляет, слышите?

Все вслушиваются. Звук захлопывающейся дверцы машины, заводят мотор.

АНЖЕЛА:     О-па… Так! Закройте ворота! Быстро! Дана, ворота!!! Он сбежит!!!

ДАНА:           Да пусть катится. Что такое?

АНЖЕЛА (кричит): Потом объясню! Хде пульт??? Быстрее! Закрываааай!

Дана быстро хватает пульт от ворот, нажимает кнопку. Звук врезающейся в ворота машины.

 

МИХА:           Бэмц!

АНЖЕЛА:     Ещ!!!

ДАНА:            А вдруг я его убила?

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

            Миха и Влад помогают Паше добраться до дивана. Он держится за голову. Остальные тоже возвращаются.

ДАНА:           Принесу лёд.

ПАША:          Вызовите амбуланс!

АНЖЕЛА:     А чё не полицию?

МАША:          Влад, что с ним?

ВЛАД (проверяет рефлексы): Высуни язык… следи за пальцем… коснись кончика носа…

Возвращается Дана с пакетом.

ДАНА:            Только фасоль замороженную нашла. Пойдет?

Паша прикладывает пакет ко лбу.

ВЛАД: Разве что водку загрызть. Жить будет. Налей ему.

АНЖЕЛА:     Откашлялся?

ВЕНЯ:            Э, а при чем тут полиция, Ангелочек?

ДАНА:           Так. Что это, нафиг, было?

АНЖЕЛА:     Желаете сами со своей крысой разобраться?

ДАНА:           Снова крыса? Почему крыса?

МАША:          Почему она нам хамит?

МИХА:           Почему — это важно, но важнее — кому хамит. Анжелочка, ну объясни теперь в чем дело?

ДАНА:           Да, для чего мне ворота разнесли?

МИХА:           Почему нам испортили праздник… грустный, конечно, и без того. Да и Пашина машина… не говоря уже о его голове… ты держи фасоль, держи.

МАША:          Почему вы вообще все её слушаете?!

АНЖЕЛА:     Сказать дадите?

МАША:          Бенчик, ты нам девочку продемонстрировал? Мы оценили. Теперь убери, незачем, тут только для своих.

ВЕНЯ:            Дана?

ДАНА:           Пусть сначала объяснит. Что это было?

МАША:          Не хочу я её объяснений! Все и так ясно! Бенчик, чтобы все испортить, все это спровоцировал, трепло. Не надо ему подыгрывать!

АНЖЕЛА:     Вы охренеете.

ВЛАД: Да мы уже.

МИХА:           А кто платит за ворота и машину в таких случаях?

ВЛАД: Больничная касса.

МИХА:           Это как?

ВЛАД: Как за средство от кашля. Паша-то больше не кашляет.

АНЖЕЛА:     Ценю в мужчинах чувство. Юмора. Да, это уже тепло.

МИХА:           Я бы все же послушал ради чего весь этот ущерб.

ДАНА:           Ну?!

АНЖЕЛА:     У вас действительно завелась крыса, чё уж.

МАША:          Сама ты крыса!

Звонок в дверь. Входит Очередной Визитер в хирургической маске, вручает Дане коробку конфет.

 

 

ДАНА (поспешно забирает коробку): Спасибо, до свидания.

МИХА:           Э, не по протоколу! А речь? Ты от кого? Что ещё мы про Марика не знаем? Выпить налить?

О.В.:               Если можно, пожалуйста, хотел бы я иметь право на траурную речь интимной формы. Это можно, пожалуйста?

ДАНА:           Конечно. Пошли.

Оба выходят на балкон. Анжела отводит Веню в сторону.

 

АНЖЕЛА:     Любишь когда тебя унижают?

ВЕНЯ:            В чем дело?

АНЖЕЛА:     Просто прихотовься.

ВЕНЯ:            Давай конкретнее!

АНЖЕЛА:     Это кот.

ВЕНЯ:            Уже нет, это чучело.

АНЖЕЛА:     Да не этот, а тот кот, который с конфетами. Ты ехо диспетчером называешь, ты меня у нехо заказывал.

ВЕНЯ:            Не верю! Так не бывает.

АНЖЕЛА:     А вот.

ВЕНЯ:            А как он тут? Зачем?

АНЖЕЛА:     Вот именно.

ВЕНЯ:            За тобой?

АНЖЕЛА:     Неа, он позвонил бы.

ВЕНЯ:            Ну он же Дане не проболтается?

АНЖЕЛА:     Ты уверен?

ВЕНЯ:            Но… но это же будет… непрофессионально вообще! Зачем ему Дана?

АНЖЕЛА:     Вот именно. А ты коробочку бы проверил, конфеты ли там…

ВЕНЯ (оглядывается): Да Миха уже их хомячит… Знаешь что, пошли-ка отсюда.

АНЖЕЛА:     Неа, не моху. Получится, что я. Аварию устроила и слиняла. Я объясниться должна. Типа сюжет закрыть.

ВЕНЯ:            А правда, зачем устроила?

АНЖЕЛА:     Эээ… Пошли для начала конфетки заценим.

На балконе Дана и О.В., он снимает маску.

 

ДАНА:           Ты зачем приперся?

О.В.:               Ну в маске же я.

ДАНА:           О, господи. Рафи, ты что, позвонить не мог?

РАФИ:            Пытался я. Несколько раз.

ДАНА:           А, да, я телефон отключила. С утра достали.

РАФИ:            Ну вот и пришел я. Новость важная у меня. Внезапная! Она блогерка.

ДАНА:           Кто?

РАФИ:            Эта, в холле, с котом.

ДАНА:           Анжела? Ну и что?

РАФИ:            А. Тогда ладно. Я на всякий случай. Чтобы ни тебя, ни клиента не подставить.

ДАНА:           Клиента?… Подожди… КЛИЕНТА??? (Смеется.) Бенчик её у нас… у меня заказал??? (Истерически хохочет.)

РАФИ:            Да, за две тысячи, на четыре часа. Он ещё требовал самую культурную. И хотел поговорить сначала.

ДАНА:           Ну понятно, это же Бенчик. Так. А ты, значит, мне в дом блогершу заслал.

РАФИ:            Поверь мне, что не знал я! Ни про дом твой, ни про блогерку эту. Панчер, а?

ДАНА:           А в чем проблема? Да кто сейчас не блогер.

РАФИ:            Почти миллион фолловеров.

ДАНА:           Ого. И о чем пишет?

РАФИ:            О работе. Обо мне. О клиентах. Дочь шлюхи!

ДАНА:           Мда… Я как почувствовала — Бенчику надо бояться.

РАФИ:            И нам.

ДАНА:           А как ты вообще узнал?

РАФИ:            Да тут была с ней история одна… Она клиенту одному лицо испортила, разбила бутылку она и осколком этим прямо в лицо ему.

ДАНА:           Бенчику таки надо бояться.

РАФИ:            От “Дом Периньона”, кстати, бутылка эта. ВИП-клиенту. Ну я и погуглил, не распространился ли скандал.

ДАНА:           То есть, распространился?

РАФИ:            Ты не представляешь. Пост её — он вирусный. Ну и блог… про всю фирму нашу. А тут СМС от нее, что все ОК, что клиент привез её по адресу. А адрес твой. А телефон твой не отвечает и не отвечает. Начал волноваться я за тебя.

ДАНА:           Ясно… Кажется, Владу повезло.

РАФИ:            Какому Владу?

ДАНА:           Неважно.

РАФИ:            Что делать нам?

ДАНА:           Тебе — уйти. Но недалеко. И парней вызови. С дочерью шлюхи ни словом, ни взглядом.

РАФИ:            А потом?

ДАНА:           Зависит. Я дам знать.

Рафи надевает маску и быстро выходит из дома, демонстративно не замечая протянутой Михой рюмки. Её берет Дана.

 

ВЕНЯ (Анжеле): Как думаешь, сдал нас?

АНЖЕЛА:     Не знаю. Чё уж, сдал — не сдал… А вот её он нам сдал.

ВЕНЯ:            Бандерша?! Офигеть!

АНЖЕЛА:     Не худший бизнес. Ей, выходит, по-наследству достался, от этого вашего затейливого висельника.

ВЕНЯ:            Нашего…

МИХА:           Так я не понял, от кого конфетки-то? Что за бизнес на этот раз? Шоколадная фабрика?

ДАНА:           Нет. Бар. Проект не успели запустить, денег просил.

МАША:          Проект? Я не в курсе.

МИХА:           Какой такой бар? Да зачем? У нас что, баров не хватает? Да на каждом шагу!

ДАНА:           Таких нет.

МИХА:           Это каких таких нет?

ДАНА:           Гомеопатических.

ВЛАД: Что???

ДАНА:           Ну Марик решил, что раз все увлеклись здоровым образом жизни, то надо людям помочь. Коктейли и прочий алкоголь подаются в баре в гомеопатических разведениях. Социальная жизнь — в полном объеме. Без ущерба для здоровья.

ВЛАД: Ясно. Гомеопатический развод в полном объеме.

Веня аплодирует.

ДАНА (прихлебывая из бокала):     Ну что, друзья, продолжим. Анжела, давай. Итак, у нас завелась крыса? Фамилия, имя, отчество, год и место рождения, доказательства.

ПАША и МАША (одновременно): Хватит!

ДАНА (поперхнувшись): Ого!

МАША:          Никакое не “ого”! Кто вы такие, меня осуждать?! Вот ты, Даночка, ты ведь не была замужем за нищебродом музыкантишкой! Да ещё и треплом! Ты же обещал, урод, что никому!

ВЕНЯ:            Да я не…

МАША:          Я за это тебе квартиру оставила! Ради тебя же все и начала! А ты первой попавшейся… Трепло отстойное!

МИХА:           Машенька… ну ты чего…

МАША:          Я чего?! Я?! Да ты на себя посмотри! Паразит же классический с докторской степенью! В тебя такое бабло вложено! Всё в дым, всё спустил, а я что, должна на это смотреть молча? Я и сотой доли не унесла от того, что сожрали твои идиотские стартапы, дохлые!

ДАНА:           Ого. Минутку, надо откатить назад… Паша, а почему ты тоже крикнул “хватит”?

МАША:          Аа, спасибо, что спросила! Прозрей уже! Да потому что он игрок! Зависимый! В долгах! Он базу данных конкурентам чуть не продал вообще! Марик вовремя вычислил! Простил урода, долги его оплатил… Зачем?!

МИХА:           Долги оплатил?

МАША:          Его долги в разы больше того, что я себе позволила… И я, значит, крыса, а он фасолью тут лечится?

ВЛАД: Маш, тебе водички или водочки накапать?

МАША:          Заботливый, да?! Доктор наш! Пять моих зарплат за пару часов работы! Мог бы и коньячку накапать! Консультант! (Влад молча отходит и разводит руками.) Сама налью!

(Наливает себе стакан, пьет.)

ДАНА:           Я так и не поняла, Анжела. Почему из-за каких-то старых Машиных грешков нужно было срочно бить Пашу мордой о ворота?

АНЖЕЛА:     Это все, конечно, интересно. Но вообще-то. Я не Машу имела в виду.

ВЕНЯ (Маше): Слышала? Я тебя не сливал!

ПАША:          Вот! Учись у своего мужчины!

АНЖЕЛА:     Это ты мне?

ПАША:          Возьми паузу и половину.

ДАНА:           Очень интересно.

АНЖЕЛА:     Неа.

ПАША:          Почему?

АНЖЕЛА:     Крысы не доховороспособны.

 

Маша швыряет бокал и плачет.

МИХА:           То есть, у нас тут больше одной крысы?

ВЛАД: Просто виварий какой-то. Давайте уже девушку послушаем.

АНЖЕЛА:     Мою крысу зовут Паша. Вот его и слушайте.

ДАНА:           А можно простой ответ на простой вопрос? Почему Паша — крыса?

ПАША:          Я, вообще-то, пока ещё ничего не украл!

АНЖЕЛА:     Украл. Да за ворота не вынес. Хотел утащить два своих слова в нору. Два последних слова!

ВЛАД: Дорогие слова получились — машина, башка, ворота…

АНЖЕЛА:     Ты даже не представляешь насколько. Я тоже не представляю. А вот Паша представляет.

ВЕНЯ:            А точно, Паша кашель-то симулировал.

АНЖЕЛА:     Вооот.

ВЕНЯ:            Чтобы сбежать.

АНЖЕЛА:     Вооот.

МИХА:           Со своей парой слов!

АНЖЕЛА:     Вооот. Прихватив наши десять. Ваши десять.

ДАНА:           И?

ВЛАД: Зачем нам эти слова?

ПАША:          Дура!

АНЖЕЛА:     Крыса!

МИХА:           Я же говорил, что Марик просто так ничего не делал. Очень, очень интересно, Анжелочка! Объясни толком.

АНЖЕЛА:     Уффф… как бы вам… У кохо есть крипта, поднимите лапки. Паша, ты можешь не поднимать, а то фасоль свалится. Так… понятно. Хоспода, вы хорошо сохранились.

МИХА:           Анжелочка… а вот это фрикативное “he”… откуда оно у тебя?

АНЖЕЛА:     Чё уж, из хорода-хероя Хостомеля! Разоблачаться так разоблачаться.

МИХА:           Надо же… У вас там тоже памятник Пушкину, наверное, завалили? Ну ничего, вернешься — Пушкина Второго на пьедестал водрузи, восстанови…

ВЛАД (перебивает): Ну нету у нас крипты, и что теперь?

АНЖЕЛА:     А вот и есть. Есть крипта. И, похоже, что. В приличном таком количестве. Вернее даже в совсем неприличном количестве.

МИХА:           В неприличном?

АНЖЕЛА:     В совершенно неприличном. Да, Паша?

МИХА:           Блииин, ещё немного, и я перестану быть атеистом. Только не говори, что ты обиделась, про Пушкина я пошутил. Продолжай, Анжелочка!

ДАНА:           Эти слова — это какой-то пароль?

АНЖЕЛА:     Это лучше, это сид-фраза.

ДАНА (раздраженно): Сид-фраза это так… файно.

АНЖЕЛА:     Окей, бумер… Это ковер-самолет, который переносит пещеру Али-Бабы в любой мобильник.

ПАША:          Дана, если ты не поняла, тебя сейчас назвали старой дурой.

ДАНА:           “Старая дура” — это твои два слова?

Веня хлопает в ладоши, Миха показывает Дане большой палец.

 

АНЖЕЛА:     Файно! Сорян, Дана, я плохо умею объяснять. Раздражаюсь. Короче, для криптовалюты нужен криптокошелек.

ВЕНЯ:            Логично.

АНЖЕЛА:     К каждому криптокошельку прилахается. Своя уникальная фраза. Обычно из двенадцати слов.

МИХА:           Это я знаю, читал. Похоже на правду.

АНЖЕЛА:     И эта фраза позволяет. Управлять этим кошельком откуда захочешь.

ПАША:          Кого вы слушаете! Гонит она! Сид-фразы всегда на английском.

МИХА:           Ну вот! Только я начал…

ДАНА:           Кстати, Марик же свою криптовалюту создал, с кем-то там из Сколково. Говорил, что это первая русская крипта. В рамках этого их импортозамещения. Мог заместить латиницу на кириллицу?

АНЖЕЛА:     Мох.

МИХА (проникновенно): Спасибо!

АНЖЕЛА:     Аха. И это как раз объясняет.

ВЕНЯ:            Что?

АНЖЕЛА:     Что слова к сид-фразе не похожи на случайные. Он сам их для вас выбрал.    

ДАНА:           Пашенька, голубчик, так что там тебе мой покойный супруг на нашем общем дружеском фото написал?

ПАША:          Не помню.

МАША:          И за сколько лишних процентов вспомнишь, крысеныш?

ПАША:          А смысл? Отвали.

Маша резко выходит.

ДАНА:           А наша дружба? А твоя преданность? А заповедь “не укради”? А то, что Марик оплатил твои карточные долги? А то, что твое смутное право на проценты будет убывать с каждым неправильным ответом? Убедила?

ВЛАД: Как интересно!

АНЖЕЛА:     Вооот!

ПАША:          Не, не убедила.

МИХА:           Слышь, Влад! Да вколи ты ему какую-нибудь подходящую химию, чтобы начал делиться.

ВЛАД: Миха, это амёбы делятся от подходящей химии.

МИХА:           Ну а что с ним делать-то? Я могу, конечно, провод ему куда-нибудь засунуть, но ты же всё-таки врач!

ВЛАД: Совсем сбрендил?

МИХА:           Тебе-то хорошо, со своей большой зарплатой в белом халате! А мне людям в следующем месяце…

ВЛАД: В бирюзовом. И за эту зарплату я честно вкалываю почти круглосуточно.

ДАНА (иронично):    Главное, что честно.

МИХА:           Вот именно! У тебя даже времени нет всю её тратить! А у меня люди не кормлены! Вот у кого здесь ещё доходы больше расходов, а? Разве что у Даны.

ДАНА:           Уже нет.

МИХА:           Это ужасно. А я вообще ниже в пищевой цепочке… Вот видишь, Влад! А ты помочь не желаешь.

АНЖЕЛА:     Чё уж, есть люди…. мохут помочь… вспомнить. Хотите?

ВЕНЯ:            Какие ещё люди? Зачем нам лишние люди? Сами справимся!

Маша возвращается, машет фотографией.

МАША:          Уже справились! Хорошо, когда офис в цоколе. Знакомое фото, да? На видное место вывесил, над столом, лояльность демонстрировал.

ДАНА:           Ух ты, а ведь точно, сто раз же там видела.

МИХА:           И что же на нем Марик нашему крысенышу написал?

МАША:          Корыстная поза.

Пауза. Анжела набирает что-то в смартфоне.

 

ВЛАД: Четкий диагноз!

МИХА:           Устами покойника глаголет истина.

ДАНА:           Покойник не того повесил.

МИХА:           Влад, а вот если человека по сердцу кувалдой вмазать, он умрет? Это же на уровне руля как раз получится?

ВЛАД: Зависит от силы удара.

МИХА:           И обратно в машину запихнуть… Правда же ни одна экспертиза ничего не заподозрит?

ВЛАД: Да прекрати уже паясничать!         

ВЕНЯ:            Паша, похоже, Маша тебе жизнь спасла.

ПАША:          Ну и что теперь?

МАША:          Теперь будет проще делить. Всем по 20 процентов.

ПАША:          Да ну? 20 процентов от нуля — это ноль. Без меня вы все равно ничего не сможете.

АНЖЕЛА:     А я моху его заменить. Попробовать моху.

ПАША:          Не получится у вас, бумеров, по 20 процентов. Все равно на шестерых делить придется. Так что выбирайте с кем. Я хоть свой, много чего знаю, понимаю что делать надо.

АНЖЕЛА:     Крысы не доховороспособны. И я вас ещё ни разу не обманывала.

ДАНА:           Ни разу. Это хорошо. Это даже восхитительно!

Анжела с Веней переглядываются.

МИХА:           Народ, вообще-то мы вскрыли что-то вроде завещания Марика в виде квеста. И Анжелочка в нем как бы не упоминается. Давайте уважать волю покойного!

ПАША:          Вот именно.

ДАНА:           Но ведь именно ты через неё и перешагнул.

ПАША:          Пытался. Всего лишь неудачный экспромт. Растерялся, когда вдруг сообразил.

АНЖЕЛА:     А именно я ему помешала.

ВЛАД: А ведь и правда помешала, именно Анжела.

АНЖЕЛА:     Вооот! Марк бы точно сделал бы сейчас замену в команде.

ДАНА:           Чегооо?!

АНЖЕЛА:     Ну, это следует из всего, что я о нем сеходня слышала. Неординарный. Деловой. Затейливый. Прикольный.

ДАНА:           И очень осмотрительный.

АНЖЕЛА:     Это как?

ДАНА:           Начинал любые деловые отношения с подписания ЭнДиЭй.

АНЖЕЛА:     А что это?

ДАНА:           Соглашение о неразглашении.

АНЖЕЛА:     А, это. Файно.

ПАША:          Почему вы вообще все её слушаете?!

АНЖЕЛА:     Вопрошает ховорящая крыса.

МАША:          Это хорошо!

ДАНА:           Что хорошо?

МАША:          Хорошо, что они друг друга не терпят. Мы поделим между ними шестую долю, а они будут полезны и не опасны.

МИХА:           Соломоново решение, Машенька! Даём половину Пашиной доли Анжелочке, и пусть она его контролирует!

АНЖЕЛА:     Я сохласна.

ВЕНЯ и ДАНА: Ещё бы!

ПАША:          А я нет.

МАША:          Пять с половиной голосов за, так? (Оглядывает всех, все кивают.) Полголоса против. Решено.

ПАША:          Пошли вы все! Я ухожу!

ВЕНЯ:            А по-моему, ты остаешься. Пять с половиной голосов за, так? (Оглядывает всех, все кивают.) Полголоса против. Решено.

Паша поднимается с дивана.

ДАНА:           Лежать!

ВЛАД: Вообще-то Дана права — тебе вообще вставать пока вредно.

МИХА:           Я, конечно, не врач, но думаю, что сидеть, привязанным к стулу — ещё вреднее.

ПАША:          Отлично. Шкуру неубитой крипты вы уже поделили. Теперь что?

Пауза. Все смотрят на Анжелу. Она молчит.

МИХА:           Ну так надо просто все эти слова вписать… куда там их вписывают при открытии кошелька… и всё.

АНЖЕЛА:     Просто? Их надо вписать в единственно правильном порядке.

ВЕНЯ:            Ну так давайте подберем, у нас вся ночь впереди.

МИХА:           О-о… Так это же… Двенадцать факториал… навскидку… э… с полмиллиарда возможных комбинаций. Ну нет, не пойдет.

МАША:          Да какие полмиллиарда. Вот же, на стенке фото висит. Как мы там стоим, так и впишем слова.

АНЖЕЛА:     Не слишком это просто для Марка, Дана?

ДАНА:           Точно не сработает.

АНЖЕЛА:     Вооот!

ВЕНЯ:            Нет, ну попробовать-то надо!

АНЖЕЛА:     Я уже, пока вы кувалдой размахивали. Не сработало. Влад — плохая труба, Миха — хроническая любовь, Паша — корыстная поза,  Дана — фальшивая крыса, Веня — домашняя справка, Маша — бодрая карта. Так? Нихде не ошиблась?

ДАНА:           Так.

ВЕНЯ:            Вот это память!

Остальные кивают.

МИХА:           Я тоже так запомнил. А как ты вообще нашла куда… где пробовать?

Анжела недоумевающе смотрит на Миху.

АНЖЕЛА:     Хухл.

Миха недоумевающе и обиженно смотрит на Анжелу, потом понимает и хихикает, Веня присоединяется.

ВЕНЯ:            А ты как попробовала — справа налево или слева направо?

АНЖЕЛА:     И так, и так.

ВЛАД: Паш, а Паш! Ты когда сбегал со словами, у тебя план был?

ПАША:          Был.

ВЕНЯ:            И какой?

ПАША:          Угадай.

МИХА:           Да а чего ж тут угадывать, все же понятно.

ДАНА:           Мне нет.

МИХА:           Да программу он собирался сочинить, ясен пень. И она бы ему все полмиллиарда перещелкала.

МАША:          И за сколько такую программу можно написать?

ПАША:          За пятьдесят процентов.

МАША:          А морда не треснет? Я про время спрашивала.

ПАША:          За пятьдесят минут и за сорок пять процентов.

МИХА:           Народ, ну нет! Все, что Паша может написать за пятьдесят минут, может написать и другой программист, даже студент. Долларов за сто-двести, я думаю.

ПАША:          И срезать наш кошелек.

ВЛАД: А если в нашем присутствии?

ПАША:          Да-да, картина маслом: “Пять бумеров смотрят на новую программу”. Пока вы что-то поймете, не только деньги уйдут, но и он сам.

ВЛАД: А для этого, вроде, у нас теперь Анжела есть.

АНЖЕЛА:     Интересно, а за сколько минут такая прохрамма переберет все варианты?

ПАША:          Минут? Месяцев, не хочешь? Или даже лет.

АНЖЕЛА:     А зачем тохда сбехать надо было?

ДАНА:           Действительно.

ПАША (вздыхает): Ну правда, неудачный экспромт. Я уже тут, на диване сообразил, что время реакции системы все сильно тормознет.

АНЖЕЛА:     Крыса!

ПАША:          Ну уймись ты уже.

АНЖЕЛА:     Да не ты. Я уже про друхую крысу, про которую Марик знал. Прости, Маша, ничехо личнохо. Маша — это наша точка отсчета. Это наша крыса с ценным мехом! Это хлавное.

МАША:          Вот же стерва!

АНЖЕЛА:     Да послушайте. Любому филолоху заметно, что. В каждой паре существительное с прилахательным. И они друх друху совсем не пара.

МАША:          Вы тут повыясняйте, а я — покурить.

АНЖЕЛА:     Останься, сейчас самое интересное начнется.

ДАНА:           Так что, будем играть в слова?

АНЖЕЛА:     Будем ихрать во взлом сейфа. Существительные — одно колесико, прилахательные — друхое.

ПАША:          Вы ещё такие карты сделайте, умники. И надпишите.

МИХА:           Точно! Наконец-то Пашечка полезным быть захотел. Дана, дай бумагу.

ПАША (ядовито): Буквы побольше пиши.

ВЛАД: Не хами. Ни у кого тут, вроде, старческой дальнозоркости нет. 

ПАША:          Пока вы, бумеры, переберете полмиллиарда вариантов, как раз и появится.   

Дана достает из шкафчика листы, раздает.

МИХА:           Паша, друг мой, лучше бы ты тормозил перед воротами, а не сейчас.

ПАША:          В смысле?

МИХА:           В смысле, что сбежать тебе имело смысл. Если слова идут парами, то вариантов становится сильно меньше. Порядка на три, навскидку. Успел бы разбогатеть молодым.

ПАША:          Надо же. Ну так давайте я прогу напишу за сорок процентов. Идет?

АНЖЕЛА:     Теперь, когда Я нашла подход к этому квесту Марка, каждый. Занюханный айтишник может проху накорябать. Но может и обокрасть. Так что давайте-ка сами.

МИХА:           Сами, сами. Напишите каждый свои слова. Существительные в левую руку, прилагательные — в правую.

ДАНА:           Надо встать, как на фотографии.

МИХА:           Надо прокрутить на сколько там щелчков и посмотреть что к чему подойдет.

ДАНА:           Вообще-то Марик был посложнее, чем сколько-то там щелчков.

МИХА:           Не факт. А мы попробуем, попробуем!

АНЖЕЛА:     Вооот! Надо выбрать из шести прилахательных что подходит крысе. Этой крысе.

МИХА:           Народ, садимся как на фотке, вокруг дивана с Пашей. И будем меняться листами. Пока не получится что-то осмысленное.

ВЕНЯ:            Тут важнее, чтобы соответствующее было.

ДАНА:           Подноготное.

ВЕНЯ:            Гут. Вот уж пообсуждаем… повеселимся. Пока пазл не сложится.

ДАНА:           Или пока друг друга не поубиваем.

АНЖЕЛА:     А вот было бы прикольно. Если бы ваш Марк именно это и задумал.

ВЕНЯ:            Он мог.

Каждый пишет свои слова, расставляют стулья вокруг дивана, рассаживаются как на фотографии. Анжела прикрепляет к дивану справа и слева от Паши листы “корыстная” и “поза”, забирает у Маши лист “карта”, а у Даны лист “крыса” и меняет их местами.

Теперь листы и люди выглядят так: Влад — плохая труба, Миха — хроническая любовь, Паша — корыстная поза,  Дана — фальшивая карта, Веня — домашняя справка, Маша — бодрая крыса.

 

ДАНА:           Вот “карта” — это точно не мне. Отдай Паше для начала, он хотя бы картежник.

АНЖЕЛА:     Ладно. (Меняет на диване “позу” на “карту”, отдает “позу” Дане. Та морщится.)

ВЛАД: Бенчик, меняем твою “справку” на мою “трубу”? В справке хоть что-то медицинское есть.

Веня и Влад меняются листами.

Теперь листы и люди выглядят так: Влад — плохая справка, Миха — хроническая любовь, Паша — корыстная карта,  Дана — фальшивая поза, Веня — домашняя труба, Маша — бодрая крыса.

ДАНА:           Вообще-то Марик был меломан и никогда бы не назвал флейту трубой.

ВЕНЯ:            Это да. В жизни не назвал бы.

ДАНА:           И в смерти тоже.

МИХА:           А у меня “любовь”. Не уверен, что подходит, но мне нравится. Так что, вы уж простите, но я свою “любовь” никому не отдам. Разве что Дане. Да и то за “позу”, ххы.

ДАНА:           Нет. (Забирает у Михи “любовь” и отдает лист Вене. И задумывается что оставить себе “трубу” или “позу”, а что отдать Михе, у которого нет существительного.)

МАША:          Вот и я не знаю что Михе больше подходит. “Деньги в трубу” или позерство его вечное.

ВЕНЯ (ДАНЕ, иронично):    Оставь себе “позу”, не ошибешься.

МАША:          Ну да, какая ты труба, Даночка? А в позе есть что-то женственное хотя бы, да?

Никто не возражает, кивают.

 

ДАНА:           Интересненько. То есть вы все согласны, что я — “поза”. А можно спросить — почему?

МИХА:           Так соблазнительное же слово! Поза!

ПАША:          Да потому что ты позерша, все время что-то из себя строишь.

ДАНА: (потрясенно разводит руками, картинно вопрошает): Я???

АНЖЕЛА:     Вооот.

ВЛАД: Я лично методом исключения. Все были согласны, что ты не “крыса”. Паша — “карта”, это очевидно. Про “трубу” — я согласен с Машей, не твое. “Справка” — ну, это я на себя взял. Что там осталось, кроме “позы”? “Любовь”?

ВЕНЯ:            Конечно поза. От любви ты сама отказалась.

ДАНА:           САМА??? То есть, меня никто не предавал? И у меня её не украли?

 

Дана раздраженно сует Михе “трубу”.

АНЖЕЛА:     Так что, с существительными разобрались?

МАША:          Нет. Допустим, я “крыса”, плевать. Но почему Бенчик — “любовь”?

Дана насмешливо смотрит на Веню.

МИХА:           Кстати, мне тоже непонятно.

Дана держит паузу, приняв нарочито вычурную позу.

ВЕНЯ:            Нууу… Это слишком личное. Просто поверьте Дане.

ПАША:          Будем играть втемную?

ВЕНЯ:            Тебе-то что?

ПАША:          Ставки слишком высоки.

МИХА:           Народ, ну правда, давайте играть в открытую! Мы же все старые друзья, ну какие могут быть между нами секреты?

ДАНА:           Не староваты ли мы для стриптиза? Но… с другой стороны… (Иронично улыбается.)

ВЕНЯ (поспешно):    Ну так. Мы с Даной любим друг друга. Любили. Не думал, что это скажу.

ДАНА:           Но зачем-то сказал.

ВЕНЯ:            Никого это здесь не касается. Кроме нас.

МАША:          Ого!.. Ого. Так уж никого?

ВЕНЯ:            С нашим разводом это никак не связано.

МАША:          Не верю ни одному твоему слову! Дана, ну ты и… Когда это все было?

МИХА:           О, точно! Я помню — прибегаю как-то сюда к Марику, срочно надо было, не предупредил, влетел… а там Дана… румяная… в хех… в позе… не-не, ничего стыдного, но… в вычурной такой позе… а потный Бенчик в углу, вроде как по мобильнику разговаривает…

ДАНА:           Стучать надо всегда. Даже когда деньги срочно нужны. Особенно тогда.

МИХА:           А я, кстати, поверил, что вы мебель двигали. Даже помог шкаф переставить.

ДАНА:           Ага, поверил. Помню я твой взгляд.

МИХА:           Нуу… ладно, не поверил. Но ведь не растрепал никому.

ДАНА:           Но ведь настоятельно попросил убедить Марика, что деньги очень-очень нужны, срочно-пресрочно.

МИХА:           Ну ведь и правда нужны были. Людям зарплату платить…

МАША:          Миха, а когда это всё было?

ДАНА:           Кончай следствие. Какая разница. Было. Прошло.          

МАША:          Для меня есть разница! И большая!

ВЛАД: Девочки, а давайте потом, квест же в разгаре! Ну правда, вы ведь всё равно уже  развелись.

МАША:          С мужем-то да. А с подругой — ещё нет.

ДАНА:           А в чем проблема-то, подруга? Ты пользовалась доверчивостью моего мужа и воровала у него деньги. Я попользовалась неверностью твоего мужа… Разве ты не в плюсе?

МАША:          А знаешь что? Плевать! (Отходит к столу, наливает себе рюмку.)

МИХА:           Вот и правильно, девчонки. Дружба важнее.

ДАНА:           Вообще не вопрос.

ВЕНЯ:            “Попользовалась”, значит?

ДАНА:           Хочешь об этом поговорить?

Пауза.

 

АНЖЕЛА:     А я бы хотела!

ДАНА:           Ну, поговори. Расскажи нам что знаешь. Что тебе Бенчик нарассказывал.

АНЖЕЛА:     Не, ничехо такохо. Я только послушать бы хотела. Как вы об этом разховариваете. Интересно же!

ДАНА:           Не теряй надежды, может, ещё поговорим.

АНЖЕЛА:     Ладно!

ДАНА:           Не раньше, чем подпишешь ЭнДиЭй.

АНЖЕЛА:     Ладно.

Листы и люди выглядят так: Влад — плохая справка, Миха — хроническая труба, Паша — корыстная карта,  Дана — фальшивая поза, Веня — домашняя любовь, Маша — бодрая крыса.

ПАША:          Какая глупость!

АНЖЕЛА:     Что — хлупость?

ПАША:          Вот это вот — корыстная карта. Не бывает.

АНЖЕЛА:     Сохласна. (Снимает с дивана “корыстная”) А какая бывает?

ПАША:          Плохая. И это точно про меня.

Анжела забирает у Влада “плохая” и переносит на диван к Паше. Отдает Владу “корыстная”. Он не берет.

 

ВЛАД: Ну уж нет. Корыстная — это точно не про меня.

ДАНА:           Ой ли?

ВЛАД: Что “Ой ли”?

ДАНА:           Да просто “Ой ли”.

ВЛАД: Так ты всё-таки в теме?

ДАНА:           Ну… как бы… не без того.

ВЛАД: Мило. А Марик тебе не рассказал, как он меня упрашивал эти фальшивые справки всем этим девкам выписывать? Так что извини, по дружбе — да, а деньги — это уже бонусом.

МИХА:           “Не корысти ради!” А что ты, кстати, не корысти ради делал-то?

АНЖЕЛА:     О! “Фальшивая справка” — это хорошо! Это правильно! То, что надо! (Забирает “фальшивая” у Даны и отдает Владу.)

МАША:          Ну наконец-то! Ну теперь хотя бы понятно!

МИХА:           Что тебе понятно, Машенька?

МАША:          За что я такие лошадиные суммы Владу начисляла. Он справки фальшивые выписывал, а я ему — настоящие чеки.

МИХА:           Ух ты, Влад! Это каким таким девкам ты справки выписывал? Какие справки? И почему Марик за это много денег отваливал?

ВЛАД: Забудь.

МИХА:           Ну а вдруг мне тоже надо?

ДАНА:           Миха, тебе не надо.

МИХА:           Ну не усну же! От армии отмазывал?

ВЛАД: Миха, не лезь. Это криминал.

МАША:          Да ещё какой! Ну конечно, как я раньше не сложила два плюс два! Ооо! Если я крыса, то по сравнению с Владом — белая и пушистая!

ДАНА:           Маша, тебе тоже не надо.

МАША:          Нет, надо! Меня столько времени бесили эти деньжищи ни за что. Да я, может, вообще из-за этого тоже начала…

ВЕНЯ:            Подтверждаю. Все время завидовала, ныла.

МАША:          А потому что несправедливо же… пара часов консультации за много моих зарплат!

ВЛАД: Теперь хоть полегчало?

МАША:          Да. Честно. Теперь понятно, что это плата за риск. Справедливо.

МИХА:           Народ, вы офигели ничего не объяснять? Будьте людьми. О чем речь? Маша!

МАША:          Да я сама только что поняла. Вот смотрите…

ДАНА:           Заткнись!

МАША:          Неа! Это же просто! Есть агентство медтуризма, так? В нём консультирует  доктор Влад, друг владельца, за неадекватные деньги. Доктор Влад сболтнул сгоряча, что выдает фальшивые справки каким-то девкам. Что, неясно каким?

МИХА:           Ух ты! Марик что, ещё и девок в бордели поставлял, что ли? Да, Дана? А справки — чтобы на границе пропустили, типа на лечение? Да, Влад?

ВЛАД: Тебе-то что?

МИХА:           Да ничего. Но грамотно. Уважуха!

МАША:          Ага. То есть, это — уважуха. Пашеньке — фасоль на лобик. А я — домашняя крыса, причем рогатая. Спасибо, друзья!

Пауза.

ВЛАД: Друзья, значит… Дана, а ты ведь мне солгала, что не при делах. Нагло так, в лицо.

ДАНА:           Давай потом. Сейчас неудобно.

ВЛАД: Тебе неудобно? Нет, это мне неудобно! Уже давно! Сначала мне было неудобно отказать Марику. Для него же это было “так важно, так важно, без тебя я крупно попаду”. Потом мне было неудобно перед самим собой. Потом мне было неудобно докапываться с этим до вдовы друга. А теперь, дорогая, мне просто не удобно так жить! Не удобно! И тянуть с этим дальше я не буду!

ДАНА:           Успокойся. Я передам твоё заявление об уходе. От тебя отстанут.

ВЛАД: Жаль, что не на час раньше.

ДАНА:           Мне тоже жаль, заигралась.

МИХА:           Вот и славненько! Давайте уже нашу игру продолжим. Анжелочка, что там у нас на очереди?

Анжела помахивает листом“корыстная”.

АНЖЕЛА:     Ну, так кому?

Все смотрят на Машу.

МАША:          Что, опять?! Вот почему вы на меня все смотрите?! Я уж точно “не корысти ради, а токмо волею пославшего мя” мужа! Что, Бенчик, таращишься?

ВЕНЯ:            Дана, я не посылал!

МАША:          Дана, он посылал!

ВЕНЯ:            Нет!

МАША:          Да!

АНЖЕЛА:     А я знаю!

ВЕНЯ:            Ты-то что можешь знать?

АНЖЕЛА:     Домашняя!

МИХА:           Крыса?

АНЖЕЛА:     Конечно! Корыстная крыса — это ну фууу, это тавтолохия. Хроническая крыса — нет, крысятничество имело временные рамки. Бодрая тоже не то. А вот домашняя — полностью соответствует.

Анжела забирает у Вени “домашняя”, отдает Маше. Теперь у Анжелы два листа — “бодрая” и “корыстная”. А общая картина выглядит так:

Влад — фальшивая справка, Миха — хроническая труба, Паша — плохая карта,  Дана — поза, Веня — любовь, Маша — домашняя крыса.

 

АНЖЕЛА:     А “бодрая” кому-то нужна?

МИХА:           Думаю, что справедливо будет отдать “бодрую” мне. И забрать “хроническую”. Потому что если у меня деньги в трубу и вылетали, то не хронически. В позапрошлом году я даже принес прибыль.

ДАНА (ядовито):      Даже.

МИХА:           Машенька, вот подтверди!

МАША (иронично):  Подтверждаю. В позапрошлом — несколько тысяч прибыли, впервые. А в прошлом — минус полтора миллиона.

МИХА:           И что в этом хронического? Бодро прыгающий график.

Миха забирает у Анжелы лист “бодрая” и отдает “хроническая”.

 

МАША:          Ой, а ведь без прилагательных остались только наши голубки, Бенчик да Дана, любовь да поза. Что там осталось? “Хроническая” и “корыстная”. Ну и ху из ху?

ПАША:          А чего гадать? Пусть сами между собой определятся. Ведь точно не всё про себя рассказали. Хотя, я бы поставил “хроническую” на… нет, не скажу.

МИХА:           Да! Народ, Бенчик и Даночка, давайте, определяйтесь! И нам тоже объясните.

ВЕНЯ:            Гут. Да просто дай мне “хроническую”.

МИХА:           Обоснуй!

ВЕНЯ:            Все очевидно. Я Дану любил давно. Всегда. Хронически. Ты этому даже свидетель.

МАША:          Всегда??? То есть, когда мне в любви объяснялся, предложение делал, на свадьбе под хупой стоял… Хроническая ты сволочь!

ВЕНЯ:            Маша, ну прекрати! Это другое.

АНЖЕЛА:     О, знакомый мемчик! Обожаю. “Это друхоееее”. А вот кохда ты мне ховорил всякие красивые слова, ты тоже хронически друхую любил?

ВЕНЯ:            Не переигрывай.

АНЖЕЛА:     Ладно. Да мне не жалко. Я вообще за полиаморию.

ДАНА:           Ты за две тысячи.

АНЖЕЛА (делая книксен):   Мадам.

ВЕНЯ:            Прекратите!

ДАНА и АНЖЕЛА (хором): Да пусть!

МАША:          Что за “две тысячи”?

АНЖЕЛА:     Да уж не шекелей.

МИХА:           Так, у меня ощущение чего-то важного за кадром. Хорошо бы прояснить…

ДАНА:           Я на “корыстную” не согласна. Это не моё. Корыстная поза? Да вы издеваетесь! Ладно, поза. Но корыстной Марик меня никогда бы не назвал. Так что “хроническая” — моя.

МАША:          Хроническая бескорыстная позерка… Ну да, подходит. А вот Бенчик… Бенчик у нас получается “корыстная любовь”? Так, Дана?

ДАНА:           Получается.

МАША:          А почему?

ДАНА:           А пусть Бенчик сам.

Веня достает из кармана коробочку, раскрывает её, встает на одно колено перед Даной.

ВЕНЯ:            Дана Шатлер, ты выйдешь за меня?

Пауза.

 

МАША:          Так вот ты какая, корыстная любовь!

ВЕНЯ:            Дана сама сказала, что дела у нее идут минорненько. Так что, наконец-то, ничего корыстного.

ДАНА:           “Наконец-то”? Ого… Марик был гений.

ВЕНЯ:            Что? Я серьезно.

ДАНА:           Я тоже. Я не могу.

ВЕНЯ:            Почему?

ДАНА:           Письмо. Письмо из кота.

ВЕНЯ:            Что?

ДАНА:           Письмо от Марика, с мертвым котом. (Достает из лифа письмо, читает.)

“Носи по мне траур один год, а потом выходи замуж, но только за порядочного человека.” Вот, смотри сам. Так что за тебя не могу, извини.

Пауза. Веня поднимается с колен. Анжела подходит, протягивает ему рюмку, утешающе похлопывает его по плечу. Веня отдает ей коробочку с кольцом.

 

ВЕНЯ (Анжеле): На.

АНЖЕЛА:     Чёооо???

ВЕНЯ:            Без “чёооо”. Просто чаевые.

АНЖЕЛА:     Пасиб.

 

Веня отходит. К Анжеле подходит Влад, подает рюмку, утешающе похлопывает по плечу.

ВЛАД (Анжеле): Не расстраивайся. Бенчик у нас всегда всё портит.

АНЖЕЛА:     Да мне-то что.

ВЛАД: Даже так?

АНЖЕЛА:     Случайная связь. Поверхностная. Но ехо жалко, чё уж.

ВЛАД: Мне тоже. Обидно как-то за него… Да и вообще обидно, что ли… Слышь, Дана! А чем ты порядочнее Бенчика?

Анжела смеется.

ДАНА:           Я бы на твоем месте не смеялась.

ВЕНЯ:            Наоборот. Именно с её места всё особенно смешно!

ДАНА:           И с твоего, значит, тоже?

ВЕНЯ:            Ещё бы! С моего это вообще сплошной цирк с котами! У нас с Ангелочком друг от друга секретов нет. Сегодня, с 19-00 до 23-00.

АНЖЕЛА (сквозь смех): С опцией на продление!

Веня тоже истерически смеется.

МИХА:           Э, э, э, проясните-ка… А то мне странные мысли в голову лезут…

МАША:          Вот и мне тоже.

ВЛАД: Какие?

МИХА:           Тут и твои фальшивые справки для девочек, друг мой. И Анжелочкины две тысячи. И готовность Даночки принять у тебя “письмо об увольнении”. И профессиональная красота Анжелочки в контексте вечных Бенчиковых понтов. Да и мои убыточные стартапы понятно зачем… деньги же отмывать как-то надо… Но в стройной схеме доставки девочек на Святую Землю не хватало конечного пункта. А это не в стиле Марика. Вот я и думал, где же этот райский сад, Мариков бордель. И ждал.

ПАША:          А ждал чего?

МИХА:           Так очередного соболезнующего делегата, из какого-нибудь публичного дома… или даже, скорее, от сети таких домов… Марик же не мелочился с организацией бизнесов. А потом понял, что он уже приходил. Последний, анонимный, с конфетами. Отличные, кстати. “Гомеопатический бар”… ну, Даночка… хорошо скреативила!

АНЖЕЛА:     Вот что значит научный подход! Файно, Миха, возьми конфетку. Из коробки сутенера.

МИХА:           Да? Точно? Угадал? Я рад! Даночка, а чего этот сутенер от тебя хотел?           

ДАНА:           Он Анжелу сдавал. Ну и Бенчика заодно.

ВЕНЯ:            А сдал тебя.

МАША:          Ха! Ха! Ха! Ну Бенчик-то в своем амплуа. Но Дана-бандерша — это… это… это прекрасно! Всё, я вам больше не крыса, ясно? Я — неофициальный партнер в нелегальном бизнесе! Я — Робин Гуд!

ПАША:          Уй! Она ещё и блядь! Отличного вы нам партнера нашли! На половину моей доли.

МИХА:           Анжелочка, что, ты и правда девушка по сопровождению?

ВЛАД: Миха, а тебя именно это больше всего удивило?

МИХА:           Нет, конечно. Но… друг мой, но я же Бенчику завидовал! А теперь…

АНЖЕЛА:     А теперь?

МИХА:           А теперь завидую Даночке. Мне бы такой бизнес!

ВЛАД: Миха, ты что, желаешь быть бандершей?

МИХА:           Я просто устал разруливать финансовую жопу. Устал.

ВЛАД: Так попросись к Дане в спиногрызы. Кувалду, наконец-то, заведешь, пальцы будешь хирургам ломать.

МИХА:           Какие ещё пальцы?

ДАНА:           Никто тебе ничего не сломал бы. Тебе уже искали замену, всего лишь подождать просили.

ВЛАД: Просили???

ДАНА:           Сначала нежно. Но ты же уперся, встал в позу.

АНЖЕЛА (хихикая): В хроническую?

ВЛАД: Но непорядочный при этом Бенчик…

МИХА:           Ты уж прости, Влад, но следуя формальной логике, в последней воле Марика порядочность Даны не рассматривается. А значит Даночка не должна быть порядочнее Бенчика, чтобы его отвергнуть… Анжелочка, отчего это тебе так весело?

АНЖЕЛА:     А даже и не знаю. Меня всехда веселят. Разховоры о порядочности. Особенно в присутствии обсуждаемых.

МАША:          Ну у меня-то насчет Бенчика никаких иллюзий. Но почему он для Даны непорядочный?

МИХА:           Народ, а ведь чем сложнее время, тем амбивалентнее порядочность. Вот письмо Марика. Смотрите как интересно получается. Как там — “… выходи замуж, но только за порядочного человека”. Я олдскульный чувак, для меня вот что важно… то, о чем все подумали, но никто не спросил… Марик знал про связь Бенчика с Даночкой? Если знал, то все кошерно. А вот если не знал…

ВЕНЯ:            Отвянь. Он же мне дал “любовь”. Значит, знал.

ДАНА:           Знал. Но недолго. Совсем недолго.

МАША:          Бооожечки! Так Марик из-за этого…

ДАНА:           Из-за этого! (Показывает пальцем на Веню.)

ВЛАД (издевательски):        Ну-ну. То есть, твой муж повесился не из-за твоей измены. Ну конечно же нет! Как нам такое могло даже в голову прийти! Исключительно из-за предательства его друга!

ДАНА:           Его любовника.

Пауза.

МАША:          Нет.

МИХА:           Не может быть!

ПАША:          Может. Оу, это даже что-то объясняет.

АНЖЕЛА:     Как интересно!

ПАША:          Заявился в офис пьяный, с этой бутылкой. Стал ко мне приставать. Рыдал, что его предали. Я охренел. И ему говорю — ты охренел? Чуть не подрались. Он бутылку на клаву, выдернул кабель и с ним ушел. Полдня работы пропали.

МИХА:           И что?

ПАША:          И всё.

ДАНА:           Куда ушел?

ПАША (подкатывая глаза): Туда ушёл.

МИХА:           То есть, это было…

ПАША:          Ровно год назад. Я поэтому бутылку и принес. Эту самую “Сену”. Как-то самому в горло не лезло.

МАША:          А! Понятно!

ВЕНЯ:            Что тебе понятно?

МАША:          Последняя капля. Ты ещё спрашиваешь??? Он ещё спрашивает!!! Мне как раз очень понятно! И стипендия эта твоя мне теперь очень понятна!

МИХА:           Какая стипендия?

МАША:          Да выходит, что никакая. Вообще не стипендия. Ежемесячное содержание содержанту. Своими руками каждый месяц деньги переводила! Собственному мужу за то, что он… на Марикиной флейте играл!

ПАША:          И ничего не заподозрила?

МАША:          Ещё и радовалась! Что не только я верю в талант мужа. Что Марик с Даной — его меценаты, тоже верят, поддерживают…

ВЛАД: Как интересно получается. Ты, Дана, увела у мужа любимого человека.

ДАНА:           Да что ты вообще знаешь!

ВЛАД: А что тут знать. Раз ты отдала Бенчику листик “любовь”, а он взял, значит вы оба в курсе кого Марик действительно любил. Не тебя. И теперь ты обвиняешь Бенчика… соблазненного тобой… в том, что Марик повесился? Так?

ДАНА:           Не так. Я ничего не знала про их отношения. Пока Марик нас не застукал. И не устроил… не закатил… ну в общем он почти с ума сошел…

МИХА:           Марик? С ума?

ДАНА:           Я даже представить не могла, что… короче, я тут сбоку. Оказалось, что не важна. Вся трагедия была вокруг неверности Бенчика…

МАША:          Обидно, наверное.

ДАНА:           Да. Не могла представить, что мой муж был…

МАША:          Да уж.

ДАНА:           А ты бы могла представить, что твой бывший муж способен прийти на годовщину смерти моего… да впрочем и своего… с проституткой и кольцом, чтобы сделать мне предложение?

АНЖЕЛА:     А вы же хлавнохо не заценили! Что с проституткой и кольцом он пришел делать предложение бандерше! (Смеется.)

МИХА:           Вот оно как… А я сначала подумал, что всё было наоборот, что Бенчик изменил Даночке с Мариком.

МАША:          Изменил, я извиняюсь, кому??? Это только мне кажется, что наш виварий превращается в бордель?

МИХА:           Ты уж прости, Машенька. Я имел в виду, что раз Бенчик брал у Марика деньги, то Бенчик — “корыстная любовь”.

АНЖЕЛА:     Файно! Так мы с клиентом коллехи! Вот так поворот! Мадам, может, мы скидку коллехе сделаем?

МИХА:           Я прямо даже расстроился.

АНЖЕЛА:     Миха, ты что же, хомофоб?

МИХА:           Это тут вообще ни при чем. Расстроился я, Анжелочка, потому что ничего не замечал долгое время.

МАША:          Ты! Я, дура, ничего не замечала! Как маскировался, а?!

ДАНА:           А я дважды дура. Я в обе стороны ничего не замечала. Казалось, есть муж, есть любовник, жизнь как бы удалась. А они оба мне изменяли. В моём же доме!

ВЕНЯ:            Ты трижды дура! Потому что я тебе не изменял. Я с тобой изменял. Марику.

МАША:          Это восхитительно!

ВЕНЯ:            Ну и Маше, это понятно.

МИХА:           Народ, а смотрите как интересненько получилось! Бенчику вообще никто не изменял, ему хорошо. Машеньке изменил только один человек. Хуже всех пришлось Марику, ему изменили сразу два любимых человека. Как тут было не… ты уж прости, Даночка. А у Даночки наполовину хэппи-энд. Думала, что изменили двое, а оказалось, что только один, да и тот… и того уже нет с нами. Так, Даночка?

ДАНА:           Да вообще… полный… праздник! (Идет к столу за рюмкой.)

МИХА (разводя руками): Годовщина!

АНЖЕЛА:     Зато всё стало на свои места!

Вручает Вене “корыстная”, а Дане “хроническая”.

Теперь всё выглядит так: ВЛАД: фальшивая справка, МИХА: бодрая труба, ПАША: плохая карта, ДАНА: хроническая поза, ВЕНЯ: корыстная любовь, МАША: домашняя крыса

 

МИХА:           Ну! Набирай фразы, Анжелочка! Вставляй слова!

АНЖЕЛА и ПАША (хором): Уже.

МИХА и МАША (хором): И?

ПАША:          Не открылась кошелка. Может, другую проститутку наймете? Дана подскажет самую умную. Или всё же прогу за 30 процентов написать?

МИХА:           Ну как же так? А если по-еврейски, справа налево?

АНЖЕЛА и ПАША (хором): Уже.

МАША:          Странно. Должно было сработать. Вот фото. Вот мы. Вот наши словосочетания. Даже кот и на фото, и тут. Почему не работает? А у кота нет пары слов?

АНЖЕЛА:     У Пушка нет слов, он котех.

ПАША:          Кот ни при чем. В сид-фразе двенадцать слов.

МИХА:           Ну и что теперь делать?

ВЛАД: Расслабиться. Хоть поразвлекались бесплатно.

ДАНА (вдруг смеется): Бесплатно??? Уж ты-то, Влад, точно заплатишь за это развлечение по-полной. Всё отдашь!

ВЛАД: Что отдам?

ДАНА:           Жизнь свою отдашь.

ВЛАД: Опять угрожаешь?

ДАНА:           Ну что ты, не в том смысле. Я про твою устроенную благополучную жизнь уважаемого врача. И я тут вообще ни при чем.

ВЛАД: Ты о чем вообще?

МИХА:           Даночка, вот да, что ты имеешь в виду? Мне тоже платить?

ДАНА:           Тоже. Но по-мелочи. А вот Владу…

МАША:          А теперь в чем дело?

ДАНА:           В Анжеле.

АНЖЕЛА:     Чехо это?

ДАНА:           Анжела у нас не только элитная эскорт-девица, но и популярный блогер… блогерша…

АНЖЕЛА:     Блохерка.

ПАША:          Окей, бумер. Кто сейчас не блогер-то?

ДАНА:           Больше миллиона фолловеров. Описывает всё, что видит. Подробно.

МИХА:           Это называется акын — что видит, о том поёт… Влад, это таки плохо. Ой, Даночка… и тебе не лучше…

МАША:          Час от часу… И как я буду новую работу искать, с такой репутацией…

ВЕНЯ:            А мне плевать! Я музыкант. Мне можно.

ПАША:          Сами виноваты. Предлагал же вам…

ВЛАД: Да… Это конец.

ДАНА:           Ну так что будем с этим делать? Вам решать.

ВЛАД: Может, я зря смеялся над Михиной кувалдой? Вот попыталась она угнать Пашину машину и…

ПАША:          Зачем? Она старая.

МИХА:           А кто этих проституток разберет — зачем. На Украине твоя машина вполне себе хороша.

АНЖЕЛА:     В.

МИХА:           Что “в”?

АНЖЕЛА:     Знаешь что.

ВЕНЯ:            Кстати, дело уже к одиннадцати. Я продлевать не буду. Ступай себе.

Анжела берет чучело кота и собирается уйти.

 

ДАНА:           Кто тебя отпускал? Стоять! Подпишешь ЭнДиЭй, а там посмотрим.

АНЖЕЛА:     Да я же что-то такое уже. Подписала при приеме в ахентство.

ДАНА:           Но это тебя не остановило.

АНЖЕЛА:     Вооот. Я блохерка, а не проститутка. Чё уж, в ахентстве я вроде как на редакционном задании, под прикрытием.

ДАНА:           Редакционном???

АНЖЕЛА:     Аха. Ну как бы. От своехо блоха. Сама себя отправила.

МИХА:           Анжелочка, а это выгодно блог вести? Реальные деньги?

АНЖЕЛА:     А то!

ВЕНЯ:            Гут. Две древнейшие профессии — в одной.

ДАНА:           Всё, хватит! (Звонит по смартфону.) Рафи! Ты тут? А парни подъехали? Хорошо. За блогом следишь? Хорошо. И что там? Точно ничего? Про Пушкина? Второго? Что чучело подарили? Ладно. На связи.

АНЖЕЛА:     О! Пасиб! (набирает что-то в смартфоне)

МИХА:           А чего мы смартфон не забрали?

ВЛАД: Смартфон? У гостя?

МАША:          А сейчас уже не у гостя. Пусть отдаст! Ну ты, давай сюда мобильник!

АНЖЕЛА:     Прощай немытая валюта! (Чмокает чучело кота в нос)

ПАША:          Шит!

АНЖЕЛА:     Аха.

ПАША:          Всё, поздно мобилу забирать.

АНЖЕЛА:     Вооот!

ПАША:          На секунду опоздал.

МИХА:           Что?

АНЖЕЛА:     Фсё. Наше всё. Тебе респект, кстати.

МИХА:           Это ещё почему?

АНЖЕЛА:     Ну это же твоя была идея — прокрутить. На сколько там щелчков и посмотреть что к чему подойдет.

МИХА:           И к чему подошло?

АНЖЕЛА:     К котеху. Зачем было называть Хамурра — Пушкин, да ещё Второй? Ну?

МИХА:           Блинннн… Понял! Это же так просто было. На поверхности! Просто сдвинуть сид-фразу так, чтобы Дана с Гамурром была второй.

АНЖЕЛА:     Вооот!

ДАНА:           Ладно. Повеселились и будет. Переводи деньги обратно!

АНЖЕЛА:     Не моху.

ДАНА:           Рафи попросит — сразу сможешь.

АНЖЕЛА:     А у вас же есть. Этот, однорукий херой в Израиле. Как он ховорил: “Это счастье, умереть за родину!”

МАША:          Ещё и издевается.

АНЖЕЛА:     Нет. По-правде. Я не себе, я в блахотворительный фонд перевела. Я правда не моху крипту обратно провернуть. Это как фарш.

МИХА:           Зачем???

АНЖЕЛА:     На подводные дроны для Украины.

МИХА:           Бандеровка!

АНЖЕЛА:     Теперь да. А ты дважды бандеровец!

МИХА:           Кто???!!!

АНЖЕЛА:     Твое пожертвование на дроны в два раза больше моехо, чё уж.

МИХА:           Вот же лярва!

Миха кидается с кулаками на Анжелу, Паша и Веня его перехватывают. Влад уводит Анжелу на балкон.

ВЛАД: Пусть чуть успокоится.

АНЖЕЛА:     А он сможет? Вообще неадекват!

ВЛАД: Ну, знаешь! Могу его понять.

АНЖЕЛА:     А ховорил, что деньхи не нужны.

ВЛАД: Говорил, что деньги не главное. И сейчас скажу. Но размечтался.

АНЖЕЛА:     О чём?

ВЛАД: О своей клинике. Да неважно. Просто этот контрастный душ оказался… слишком контрастным.

АНЖЕЛА:     Чё уж… давай откроем? На клинику нам точно денех хватит. На маленькую.

ВЛАД: На маленькую?

АНЖЕЛА:     Так крипта рашистская сильно просела. Деньхи не бешеные, но. Хрех жаловаться.

ВЛАД: Какие деньги? Ты же их пожертвовала. Или нет?

АНЖЕЛА:     Пожертвовала. В очередной раз.

ВЛАД: Кого ещё обокрала?

АНЖЕЛА:     Ну фууу! Обокрала! Я с этим фондом ещё в Украине начинала. Собирала для них. Пожертвования, мне процент. Это так работает.

ВЛАД: Да, у нас тоже.

АНЖЕЛА:     Ну так и сейчас сработало.

ВЛАД: Ну ты и… не перестаешь удивлять. Если бы ты ещё блогершей не оказалась.

АНЖЕЛА:     Блогеркой. А чё такое?

ВЛАД: Зачем мне клиника без врачебной лицензии. Может, мне тоже в блогеры податься? Могу на ютьюбе вести канал. Учить ампутировать конечности.

АНЖЕЛА:     А, это! Да у тебя в моем блохе — “блок на нехатив”. Не хвилюйся!

ВЛАД: Ты добрая, что ли?

АНЖЕЛА:     Я блаходарная. Ты в начале вечера. Про хлопцев наших рассказывал, которых оперируешь. Вооот. Продолжим помохать в клинике.

ВЛАД: Продолжим?

АНЖЕЛА:     Ты продолжишь. А я начну.

ВЛАД: То есть?

АНЖЕЛА:     Ну ты ж ютьюб канал открываешь по ампутациям. Как, три стрима хватит, чтобы научиться ноху отрезать? Я способная! (Оба смеются.) А вообще-то я на курсы медицинских секретарей хочу. Пойду.

ВЛАД: Тебе в Израиле сколько ещё находиться-то можно?

АНЖЕЛА:     Немного. Но ты же мне справку продлишь.

ВЛАД: Нет. Всё, с этим я закончил.

АНЖЕЛА:     Респект, че уж. Уважаю принципы, доктор… э… как твоя фамилия?

ВЛАД: Горовец.

Анжела достает коробочку, раскрывает, становится на одно колено.

АНЖЕЛА:     Влад Хоровец, ты выйдешь за меня?

Занавес

 

 

Декабрь 2022

(с) Постановка и перепечатка только с разрешения авторов.

 

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»

I

1. Имена / псевдонимы.

В прозе и драматургии — Елизавета Михайличенко, Юрий Несис. В поэзии — кот Аллерген.

2. Год начала сотрудничества.

1984

3. Жанр(ы).

Работаем в жанрах мистического реализма, плутовского романа, детектива, фэнтези, сатиры — пишем романы, повести, рассказы, пьесы и стихи.

4. Опубликованные совместные книги / проекты (если есть).

«Трехколесный велосипед»  «אופניים בעלי שלושה גלגלים». הוצאת סטברופול, 1987

«Гармония по Дерибасову»   «ההרמוניה על פי דריבסוב». הוצאת סטברופול, 1990

«МЕНТальность»   «מנטליות». ירושלים, הוצאת «ג.ש.ל», 1992

«Иерусалимский дворянин»   «בן האצולה הירושלמי». ירושלים, הוצאת «דיקסי ירושלים», 1997

«Ахматовская культура»    «התרבית של אחמטוב». עיתון «ורמיה» מוסף «קליידוסקוף» מס’ 436 — 447) , 1999

«В реальности дочерней» «במציאות אלטרנטיבית». סנט פטרבורג, הוצאת «גליקון פלוס», 2001

«И/е_рус.олим»   א/י_רוס.עולים». “סיפריה של מושקוב”, 2003«

תרגום לעברית (קטע): אנתולוגיה «רוחות הרפאים של ישראל». הוצאת «ידיעות אחרונות», 2003

«ЗЫ»  «פ.ד.», Smashwords, 2006

Английская версия:

 Amazon, Kindle e-books, 2012 «Preemptive revenge»

«Неформат»    «חורג»  Smashwords, 2007

«Повестка в Венецию»   «צו 8 לוינציה», הוצאת e-book, 2013 ,Smashwords

«TALITHAKUMI или ЗАВЕТ МЕЖ ОСКОЛКАМИ БУТЫЛКИ»   «טליתא קומי, או הברית בין שברי הבקבוק», הוצאת e-book, 2018, Smashwords

II
5. Как родилась идея совместной работы? Кто был инициатором? Что стало поводом — общий эстетический взгляд, близость тем, интуиция, дружба, любовь или эксперимент?

Дружба, скука, провинция, эксперимент.

6. В какой момент вы поняли, что можете — и хотите — писать не только рядом, но вместе?

На второй или третьей странице.

7. Был ли у вас какой-то общий манифест, художественное кредо? Или соавторство возникло из импульса?

Общий манифест (манифест Нетнеизма) появился лет через 20.

8. Был ли изначально общий замысел или каждый пришёл со своей историей?

По-разному бывало.

9. Что вы искали в соавторстве — взаимное дополнение, поддержку, дискуссию или своего рода литературную игру?

Всё это. И не только.

III
10. Как вы работаете — в два ноутбука, в один гугл-док, по ночам, от руки, в чатах?

Одну печатную машинку сменил один компьютер, который изредка раздваивается. И неизменный блокнотик в путешествиях.

11. Опишите процесс: кто что делает? Пишете вместе или пересылаете друг другу черновики?

Пишем вместе.

12. Пишете параллельно или поочерёдно? В режиме диалога или двух автономных повествований?

По-разному бывает, зависит от литературной задачи.

13. Как вы распределяете обязанности: сюжет, текст, правки? Кто отвечает за что?

Оба за всё.

14. Один пишет черновик, другой шлифует? Или строчки рождаются буквально в диалоге?

Чаще второе, но иногда и первое.

15. Насколько строго придерживаетесь плана? Позволяете ли себе импровизацию?

Вообще не строго. Импровизируем на лету. Однажды кардинально изменили концовку законченного накануне романа.

16. Кто первый ставит точку и кто принимает окончательное решение о том, что текст завершён?

Был бы кто-то такой, вместе не писали бы 🙂

IV
17. Добиваетесь ли вы стилистического единства? Хотите ли прийти к единому повествовательному голосу?

Зависит от художественной задачи.

18. Какие трудности возникают при попытке создать иллюзию «единого автора»?

Не знаем, не пытались.

19. Приходилось ли вам «переписывать» стиль друг друга ради целостности?

Нет.

20. Вы сознательно стираете отличия или используете их как художественный приём?

Используем.

21. А может, вы наоборот, подчеркиваете отличия голосов?

Зависит от художественной задачи.

22. Как вы определяете: где начинается «мы», а где — «я»? Или в поэзии это неразделимо?

Вообще этим не заморачиваемся, когда пишем.

23. Узнаваем ли каждый из вас в тексте, или ваше соавторство воспринимается как третье лицо, собирательный автор?

Непростой вопрос. Скорее, как много собирательных авторов, в каждом тексте — разный.

24. Бывали ли случаи, когда разница в интонации или стилистике становилась неожиданным преимуществом?

Это, скорее, ожидаемое преимущество.

V
25. Изменилась ли ваша индивидуальная манера письма под влиянием друг друга?

Не нам судить.

26. Что вы переняли друг у друга — технику, подход, ритм, лексику?

Скорее, выработали — умение перевоплощаться.

27. Повлияло ли соавторство на ваши индивидуальные проекты?

Нет.

28. Чему вы научились у друг друга?

Прокрастинации 🙂 И внутренней независимости, хотя этому, наверное, не научились, а помогли друг другу обрести и сохранить.

VI

29. Были ли моменты, когда вы расходились во взглядах?

Что ж мы, не люди? 🙂

30. Как вы решаете формальные разногласия, если они возникают?

Неформально.

31. Приходилось ли спорить из-за одного слова? Были ли случаи, когда такие споры становились продуктивными?

Конечно. Что может быть продуктивнее споров двух людей, стремящихся к совершенству 🙂

32. Существуют ли у вас темы, которые важны для одного, но чужды другому, которые один готов исследовать, а другой — избегает?

Нет. Каждый способен увлечь другого интересной темой.

33. Что вы друг другу запрещаете в письме (если что-то запрещаете)?

Банальности и штампы.

34. Случаются ли споры? Что обычно вызывает разногласия — и как вы их разрешаете?

Продуктивный спор — важная часть рабочего процесса. Разногласие может вызвать всё, что угодно — сами иногда удивляемся. Аргументируем, как ещё разногласия разрешать — говорим и слушаем.

VII
35. Меняется ли глубина личного высказывания, когда оно проговаривается «вдвоём»?

Меняется, да. Иногда это проблема, но мы умеем с ней справляться.

36. Бывает ли, что в соавторстве вы позволяете себе большую откровенность, чем наедине с текстом?

Нет.

VIII
37. Бывает ли, что один из вас хочет оставить стихотворение в черновом виде, а другой — продолжать работу, и как вы воспринимаете правки друг друга — как вмешательство, как помощь или как продолжение разговора?

Мы все же про прозу. Практически не бывает. Но точно не как вмешательство.

38. Бывает ли, что чужая строка вдруг становится неожиданно «своей»?

Мы строки сразу делаем общим имуществом 🙂

IX

39. Замечают ли читатели, что тексты написаны в соавторстве? Как они реагируют?

Это надо их спросить, нам самим интересно.

40. Есть ли риск того, что кто-то приписывает успех одному, а промах — другому?

Нет, конечно. За «базар» отвечаем одинаково.

41. Возникает ли ревность? В каких ситуациях?

А мы с другими партнерами в литературные связи не вступаем 🙂

42. Что важнее для вас в моменте совместного письма — согласие или напряжение?

Ощущение «таков путь». А на пути много всего.

43. Что вас больше всего радует — процесс, результат, публикация, реакция читателя?

Процесс всегда. Результат — почти всегда.

44. Что вы чувствуете, когда читаете свой общий текст сейчас? Узнаёте ли себя в нём? Чувствуете ли, что это «ваш» текст?

Совершенно не узнаем и не чувствуем, наоборот, даже не понимаем как это мы смогли такой шедевр создать 🙂

X
45. Как вам кажется — соавторство сужает свободу или расширяет её границы?

И то и это.

46. Что даёт вам совместная работа, чего невозможно было бы достичь в одиночку?

Сохранность личности, пафосно выражаясь. Но да, её. И вообще, приятно пообщаться с умным человеком на разные темы 🙂

47. В чём сила (и, может быть, слабость) соавторства по сравнению с индивидуальным письмом?

Про слабость понятно, авторская речь более продуманная, а значит менее спонтанно-эмоциональная, тут можно было бы поговорить о том, хорошо это или плохо и в каких случаях… А вот сила — в нестандартных поворотах сюжета, в его выстроенности, в разнообразии и непохожести персонажей, в постоянном ощущении, что рядом тот, кого хочется удивить, а фантазия это очень любит. Да и двойной контроль и второе мнение в процессе написания «большой» прозы очень важны. Список можно продолжить.

48. Важно ли вам сохранять внутреннюю автономию?

Когда мы пишем, мы отключаем внутреннюю автономию. А вот когда редактируем…

49. Что впереди? Будут ли новые совместные проекты — и в каком направлении вы движетесь сейчас?

Мы каждый текст пишем, как последний. Но проходит время, и что-то зарождается. Увидим.

50. Планируете ли продолжать писать вместе? Или это форма, к которой возвращаются лишь эпизодически?

Ага, мы как-то привыкли уже 🙂

51. Есть ли у вас мечта — книга, проект, эксперимент — возможный только в тандеме?

Только в тандеме? Даже не знаем…