Люди покидают свои дома по принуждению или по собственной воле. Для евреев оба этих мотива были существенны в полной мере. Движимый собственной нелегкой судьбой, под давлением окружения, еврей был также наделен повышенной долей того любопытства и природной непоседливости, которые часто провоцируют людей добровольно отправляться в дальние и многотрудные странствия. Таким образом, он исполнял свою роль Вечного Жида и вынужденно и, нередко, вполне охотно. Ему нравилось быть гражданином мира, а мир отказывал ему в том единственном месте, которое он мог бы по праву назвать своим.

Гонимое измученное племя,
Где сбросишь ты скитаний долгих бремя?
Нора есть у лисы, гнездо – у птицы,
А у тебя остались лишь гробницы.

(Дж. Г. Байрон. Из «Еврейских мелодий». Перевод Георгия Бена)

Средневековая история наполнена вынужденными странствиями гонимых сынов Израиля. Но нас занимает не жертва преследований и гонений. Путник, о котором пойдет речь – не изгнанник, но путешественник, движимый лишь собственной прихотью. Он вызовет наше восхищение и, возможно, наше сочувствие, но лишь изредка заставит прослезиться. Тема данного эссе – странствия, но не странники, и я намерен вести речь не о самих путешественниках, но о характере их путешествий, о тех условиях, в которых они совершались.

Перед тем как покинуть дом, еврейский путешественник в Средние века обязан был запастись двумя разновидностями паспорта. В те дни ни одна из стран не предоставляла никому настоящей свободы передвижения. Еврей был попросту несколько более скован в этом вопросе, чем другие. В Англии еврей платил феодальный налог, прежде чем выйти в море. В Испании система сборов была чрезвычайно развита – ни один еврей не имел права без специальной лицензии поменять место жительства, даже в пределах одного города. Но вдобавок к государственным налогам, евреи выработали собственные законы, заставлявшие членов общины получать специальное разрешение на выезд.

Причины тому были просты. Прежде всего, еврей не имел права по собственной воле покинуть свою общину, свалив весь гнет королевских поборов на плечи счастливо остающихся. Посему во многих частях Европы и Азии ни один еврей не мог двинуться с места без письменного одобрения своей общины. Его получение, как правило, было обусловлено обещанием путешественника выплачивать долю общественных сборов и в период своего отсутствия. Иногда такой закон применялся и к женщинам. Например, в том случае, когда жительница одного города, выходя замуж, отправлялась жить в другой, ей следовало выделить часть полученного от жениха по брачному контракту капитала на нужды родной конгрегации, если только речь не шла об отъезде в Палестину. Кроме того, существовали иные моральные и коммерческие причины еврейских ограничений свободы передвижения. В синагоге было принято объявлять перед всей общиной о том, что такой-то и такой-то собирается уезжать, и всякий, имеющий к нему претензии, может требовать удовлетворения. Не следует, однако, думать, что такие общинные лицензии не оказывали услуги самому путешественнику. Напротив, они зачастую обеспечивали ему радушный прием в чужих городах, а в Персии служили залогом безопасности – ни один мусульманин не посмел бы игнорировать подорожную, заверенную печатью еврейского патриарха.

По получении двух лицензий – государственной и синагогальной – путешественнику следовало позаботиться о своем костюме. «Одевайся поплоше» — такова была обычная еврейская максима для путника. Насколько такое правило было необходимым можно видеть на примере произошедшего с рабби Петахией, около 1175 года путешествовавшего из Праги в Ниневию. В Ниневии он занемог, и осмотревшие его шахские доктора объявили летальный исход неизбежным. Петахия путешествовал в весьма дорогостоящем платье, а в Персии существовал закон, по которому, если умирал еврейский путешественник, врачи получали половину его имущества. Осознав угрожавшую ему опасность, Петахия поспешил ускользнуть от навязчивых забот монарших докторов, самостоятельно переплыл Тигр на плоту и вскоре поправился. Совершенно очевидно, что для еврейского путешественника было рискованно возбуждать алчность правителей или бандитов ношением богатых одежд. Но, кроме того, еврею предпочтительно было вообще скрывать свое еврейство. Еврейское общественное мнение и законодательство по этому поводу были весьма гибки и не препятствовали своему единоверцу, присоединяясь к христианским караванам, притворяться даже служителем церкви и напевать, в случае необходимости, латинские гимны. В особо опасных случаях он мог повязать тюрбан и имитировать магометанина даже в родных местах. Наиболее замечательным кажется правило, позволявшее еврейке наряжаться в пути мужчиной. Местные законы тоже в какой-то степени учитывали путевые опасности. В Испании еврею разрешалось снимать в пути желтую повязку; в Германии он пользовался той же привилегией, но обязан был за нее заплатить. В некоторых краях эту привилегию приобретала для своих членов еврейская община, восполняя затраты коммунальным сбором. В Риме приезжему разрешалось ходить без повязки первые десять дней по приезде. Однако эти послабления не распространялись на рынки. Еврей создал рынки Средневековья, но был принят на них как нежеланный гость, как «товар», подлежащий налогообложению. Особенно явно это проявлялось в Германии. В 1226 году Лоренц, епископ Бреслау, повелел следовавшим через его владения евреям платить такую же пошлину, какая взималась за продававшихся на рынке рабов.

Еврейский путешественник обычно оставлял жену дома. В некоторых обстоятельствах он мог принудить ее отправиться в путь вместе с собой – например, если он решал поселиться в Палестине. В то же время, жена могла не позволить мужу оставить ее в первый год совместной жизни. Случалось и так, что в дорогу отправлялись целые семьи, однако чаще всего еврейка оставалась дома и лишь изредка участвовала в паломничестве в Иерусалим. Это резко контрастирует с христианским обычаем, ибо христианская женщина была наиболее рьяным пилигримом. На самом деле, паломничества в Святую Землю стали популярны в церковных кругах только благодаря энтузиазму Елены, матери императора Константина, в особенности после того, как в 326 году она нашла «подлинный» крест. Мы, однако, читали о престарелой еврейке, объехавшей большую часть Европы ради того, чтобы помолиться во всех встреченных на пути синагогах.

Сегодня мы знаем из Хроник Ахимааза, что евреи посещали Иерусалим в X веке. Арониус свидетельствует о любопытном происшествии. Между 787 и 813 годами Карл Великий повелел еврейскому купцу, часто посещавшему Палестину и привозившему оттуда дорогие и диковинные товары, разыграть архиепископа Майнцкого, чтобы сбить спесь с этого самодовольного дилетанта. Итак, еврей продал ему за изрядную цену мышь, уверяя, что это редкое животное, привезенное из Иудеи. В начале XI века в Рамле, в четырех часах пути от Яффы, существовала организованная еврейская община с раввинским судом. Но число посещавших Палестину евреев было невелико до тех пор, пока к концу XII века Саладдин окончательно не вернул страну под власть ислама. С тех пор паломничества евреев стали частыми, но подлинный их приток в Святую Землю начался с 1492 года, когда там осело множество изгнанников из Испании, заложивших основу нынешней сефардской общины.

В целом, в Средние века путешествие в Палестину было сопряжено с такими опасностями и лишениями, что решение оставлять жен дома можно считать галантностью со стороны мужей. Да и вообще, еврей, отправлявшийся в дальний путь, чтобы обеспечить семью, не мог позволить жене разделить с ним дорожные тяготы и опасности. В месяце элуле, в 1146 году по христианскому летоисчислению, рабби Симон Благочестивый возвращался из Англии, где прожил много лет, и в ожидании корабля, отправлявшегося в его родной Трир, остановился в Кельне. Неподалеку от Кельна он был убит крестоносцами за отказ принять крещение. Еврейская община города выкупила его тело, чтобы похоронить на еврейском кладбище.

Несомненно, разлуки между супругами были жестокой необходимостью. Еврейский закон, даже в тех странах, где моногамия не была ультимативным требованием, не позволял еврею обеспечивать себя одной женой дома и другой заграницей. У Иосифа Флавия, как нам известно, была одна жена в Тверии и другая в Александрии, подобно обычаю, принятому среди имперских чиновников Рима; однако Талмуд безоговорочно запрещает такую практику, при этом, не запрещая мужчине иметь дома более одной жены. Нам известен случай, когда жена, взбунтовавшаяся в мужнино отсутствие, завела себе нового супруга. В 1271 году Исаак из Эрфурта отправился в торговое путешествие и, хотя он отсутствовал дома лишь с 9 марта до июля следующего года, вернувшись, обнаружил, что жене надоело его ждать. Такие случаи были весьма редки, гораздо чаще случались прямо противоположные. В отсутствие супруга, женская доля была, прямо скажем, незавидной. «Возвращайся или пришли мне развод», — писала одна женщина. «Нет», — отвечал ее муж, «я не волен сделать ни того, ни другого – я еще не добыл для нас достаточно средств, дабы вернуться, но, пред Небесами, люблю тебя и не могу с тобою развестись». Раввин рекомендовал ему дать ей условный развод, предоставляющий ей право на другой брак. в том случае, если он не вернется до определенной даты. Раввины придерживались того мнения, что путешествия наносят ущерб семейной жизни, собственности и репутации. Раввинистическая пословица гласила: «Переезжай из дома в дом – и ты потеряешь рубашку; переезжай из города в город – и ты потеряешь жизнь».

Независимо от того, каковы были цели еврейского путешествия, религиозные ритуалы с самого начала занимали важное место в его подготовке. Дорожная молитва, ведущая свое происхождение из Талмуда, широко известна и потому не требует цитирования. Но один ее раздел столь точно передает в нескольких словах всю степень опасности, что их необходимо здесь привести. Приближаясь к городу, еврей молился: «Да будет воля Твоя привести меня в сохранности в этот город». Войдя в него, он молился: «Да будет воля Твоя вывести меня в сохранности из этого города». А когда он на самом деле удалялся из города, то с благодарностью еще раз повторял столь патетичные и полные горького значения слова.

В первом веке христианской эры многочисленные путешествия сопровождались денежным пожертвованием на храм, посылаемой каждым евреем почти из всех точек обитаемого мира. Филон пишет о евреях по другую сторону Евфрата: «Ежегодно оттуда отправляются посыльные для передачи больших сумм золота и серебра, собранных для храма со всех провинций. Едут они по опасным, трудным и почти непроходимым дорогам, которые, однако, мнятся ими легкими и удобными, ибо прямо ведут их к праведности».

Для облегчения пути применялись и иные методы. Часто дорога сокращалась в воображении путников имевшей широкое хождение верой в то, что можно уменьшить расстояние сверхъестественным путем. О рабби Натронае рассказывали, что он мог в один миг преодолеть расстояние, требующее нескольких дней пути. Биньямин из Туделы рассказывает о том, что Альрои, в XII веке объявивший себя мессией, умел не только становиться невидимым, но и, при помощи Божьего Имени, проделывать десятидневный путь за десять часов. Один еврейский путешественник успокоил шторм на море, произнеся Сакральное Имя, другой – написав это Имя на черепке и бросив его в пучину. «Не тревожься», — сказал он в другой ситуации своему арабскому спутнику, когда на исходе пятницы стали спускаться сумерки, а они всё еще были далеко от дома, «не тревожься, мы прибудем до наступления темноты», и силой сверхъестественного сдержал свое обещание. У Ахимааза мы читаем о подвигах еврея, в X веке странствовавшего по Италии, творившего чудеса и повсюду принимавшегося с восторгом. Это был Аарон из Багдада, сын мельника, который, обнаружив, что лев пожрал крутившего мельничное колесо мула, поймал хищника и заставил его самого выполнять эту работу. Отец, в наказание за занятия магией, на три года отправил его странствовать. Аарон взошел на борт корабля, заверив моряков, что им не следует страшиться ни врагов, ни шторма, ибо он умеет пользоваться Именем. Он сошел на итальянский берег в Гаэте, где вернул человеческий облик человеку, которого ведьма превратила в осла. Это было началом множества чудес. После того он объявился в Бенвенуто. В местной синагоге он обнаружил, что некий юноша, молясь, избегает произносить Божье Имя, тем самым выдавая в себе мертвеца! Затем наш путник идет в Орию, в Бари и так далее. Подобные дива дивные рассказывались и в мидрашах, и в житиях христианских святых.

Но еврей располагал и вполне реальным средством для сокращения пути – увлекательной и поучительной беседой. Мудрецы наставляли: «Не путешествуй с невеждой». Такой спутник, по их мнению, не только мало заботится о безопасности в пути, но и слишком скучен в разговоре, так что путешествовать с ним вместе ничуть не лучше, чем в полном одиночестве. Но Тора повелела говорить о заповедях Божьих в пути, и это, не менее, чем дорожные опасности, делает путешествие в одиночку нежелательным. Мишна осуждает того, кто в пути отвлекается от милой сердцу перипатетика ученой беседы, ради того, чтобы насладиться лицезрением дерева или оленя. Это вовсе не означает, что все евреи были безразличны к красотам природы. Еврейские путешественники часто описывают пейзажи тех мест, в которых они оказываются, и Петахия буквально упивается прекрасными садами Персии, живописуя их яркими красками. Не много найдется описаний шторма на море, равных тому, что во время своего фатального путешествия в Святую Землю оставил Иегуда Галеви. Также и Альхаризи – другой еврейский путешественник, обошедший полмира, слагал на ходу стихи, чтобы унять усталость. Он, возможно, — самый занятный из всех еврейских путешественников. Что может сравниться с его манерой судить о характере встреченных им людей по их гостеприимству или негостеприимству по отношению к себе! Более серьезный путешественник – Маймонид (Рамбам) – вероятно, немало проведенного в седле времени уделял размышлениям, отразившимся в его бессмертных книгах. Он сам сообщает нам, что часть его комментариев к Мишне составлена во время странствий по суше и по морю. Европейские раввины часто служили нескольким соседним общинам, и в свои поездки от одной к другой брали с собой книги для изучения. Магарал (рабби Лёв из Праги) в таких поездках всегда вел записи о замеченных по пути местных обычаях евреев. Этот прославленный раввин был также весьма искусным и успешным шадханом — сватом, и его постоянные переезды создавали для этой деятельности прекрасные условия.

Другим типом путешественника на короткие дистанции был еврейский студент – бахур ешива. Не то чтобы его поездки всегда были короткими, но он редко отправлялся за море. Во втором веке еврейские студенты в Галилее вели себя подобно многим шотландским юношам до возникновения Фонда Карнеги. Они учились в Сепфорисе зимой, а летом работали на полях. После всеобщего обнищания в результате войн Бар Кохбы, они рады были кормиться за столом богатого патриарха Иуды I. Подобное происходило и в средние века. Эти бахурим, зачастую женатые, сколь бы молоды они ни были, проходили пешком огромные расстояния. Они ходили с Рейна в Вену и из Северной Германии в Италию. Их путевые лишения не поддаются описанию. Естественно, они страдали от плохой погоды. Остававшиеся дома обращались к Богу с петицией: «Не слушай молитвы путников». Это странное талмудическое высказывание имеет в виду эгоизм странников и путников, вечно моливших о хорошей погоде, когда земледельцам был необходим дождь. Кроме погоды бахурим страдали от голода – их обычной пищей были сырые овощи, добытые на полях. Часто их учителя были их спутниками и переносили все те же лишения. В отличие от их предшественников эпохи Талмуда, они много путешествовали ночами, и потому, что это было безопаснее, и потому, что дневное время они отводили для занятий. Диетарные законы делали еврейское путешествие особенно хлопотным. Конечно, евреям приходилось останавливаться на обычных постоялых дворах, но они не могли присоединиться к другим постояльцам за tbl d’hote. Суббота тоже осложняла условия путешествий, и особенно важно было достичь какой-либо еврейской общины до окончания пятницы, иногда, как мы уже видели, с помощью сверхъестественных сил.

В самый последний год IV века Синезий, он же Кирен, в письме своему брату, писанному на пути из Александрии в Константинополь, дает нам замечательный пример того, насколько суббота занимала еврейского путешественника. Саркастический тон Синезия не следует воспринимать как проявление серьезной враждебности. Жаль, что пространство данного эссе не дает возможности процитировать это повествование полностью. Его еврейский рулевой, тринадцатый член корабельного экипажа, более половины которого составляли евреи – весьма занятный персонаж. «Был день, коий евреи именуют днем приготовления [пятница], и они считают ночь его частью следующего дня, в коий им запрещено исполнять всякую работу, и они пребывают в праздности, оказывая этому дню особый почет. Посему рулевой, заметив, что солнце заходит, выпустил из рук своих штурвал, пал ниц и не двигался, хоть топчи его ногами! Сначала нам было невдомек, в чем дело, и мы приняли это за знак отчаяния, и приступили к нему с уговорами не оставлять надежды. Ибо, действительно, высокие валы продолжали бушевать, и море боролось само с собою. Так бывает, когда стихает ветер, но поднятые им волны не унимаются, но продолжают следовать вызванному им направлению, и с прежней силою встречают натиск встречного шторма, сходясь с ним в лобовой атаке. Что ж, когда люди оказываются в подобной ситуации, жизнь, как гласит древнее речение, висит на волоске. Но ежели рулевой ваш, в добавок ко всему, – рабби, что ощутили бы вы тогда? Поняв, что он имел в виду, бросая штурвал (ибо, когда мы стали умолять его спасти корабль, он продолжал читать свою книгу), мы, отчаявшись в силе убеждения, попытались применить силу. И доблестный солдат (ибо с нами было несколько арабских кавалеристов) вынул свою саблю и пригрозил снести ему голову, буде он не возьмет корабль в свои руки. Но тот в эту минуту был истинным маккавеем, готовым на всё ради своей догмы. Однако с наступлением полночи он добровольно вернулся на свой пост, ибо, объявил он, ‘теперь закон дозволяет мне это, ибо жизнь наша воистину находится в опасности’. Тут снова начинается суматоха, стоны мужчин и вопли женщин. Все принимаются взывать к небесам, причитать и вспоминать своих любимых и близких. Один Амарант весел, полагая, что скоро он оставит с носом своих кредиторов». (Амарантом звали капитана, желавшего умереть из-за того, что пребывал по уши в долгах.) Итак, с беззаботным капитаном, с рулевым-маккавеем и с ироничным наблюдателем, рьяным приверженцем Гипатии, путешествие редко проходило в более оживленных условиях. Как это часто бывает, комизм ситуации почти заслоняет тот факт, что жизнь персонажей действительно была в реальной опасности. Но всё закончилось хорошо. Синезий продолжает: «Что до нас, то, как только мы достигли долгожданной земли, мы облобызали ее так, словно она была нашей живой матерью. Вознося, как водится, благодарственный гимн Господу, я добавил к нему недавнюю смертельную опасность, от которой мы были, паче чаяния, спасены».

Давайте вернемся от рабби-рулевого к нашему странствующему студенту. В дороге он часто подвергался нападению, но, как это случилось с сыном великого Ашери, атакованного около Толедо бандитами, грабители не всегда одерживали верх в схватке. Бахур мог постоять за себя. Один еврей заслужил большую славу, сопровождая из Багдада во Францию слона, посланного Гаруном Аль-Рашидом в подарок франкскому королю Шарлеманю. Но религия причиняла еврею много забот в пути. Доктор Шехтер рассказывает, как Гаон Элия вышел из своей повозки помолиться, а возница, зная, что рабби не станет прерывать своей молитвы, попросту уехал, присвоив имущество Гаона.

Но, страдая за свою религию, ученый еврей получал изрядную компенсацию. Прибывая к месту своего назначения, он удостаивался сердечной встречи. Мы читаем о том, с какой сердечностью принимали в Алжире XV-XVIII веков посланника из дома учения. Это было большим событием для всей общины, напоминающим нынешний визит инспектора Aliance Israelite.

Но вовсе не все еврейские путешественники могли рассчитывать на теплый прием своих соплеменников. Чем это можно объяснить? Главным образом, тем, что евреи, подобно прочим народам Средневековья, очень мало сознавали, что прогресс и просвещение неразрывно связаны со свободой передвижения, и воспринимали последнюю как прихоть немногих эгоистов, а не как законное право каждого. Более того, евреи были принуждены жить в условиях, в которых нелегко было найти место для новоприбывших. Когда случался кризис, подобный изгнанию из Испании, евреи щедро помогали изгнанникам. Общины по всей Европе и по всему Средиземноморью тратили огромные деньги, силы и время, выкупая несчастных жертв, захваченных в рабство капитанами увозивших их из Испании кораблей. Это славный факт еврейской истории. Он, однако, не отменяет того факта, что в обычные времена еврейские общины крайне неохотно допускали на своей территории новые поселения собственных иноземных братьев. Всё было иначе в древние времена. Среди ессеев, например, новоприбывший имел во всем равные права со старожилами. Эти ессеи были великими странниками, переходившими из города в город, возможно, с миссионерскими целями. В талмудическом законе существуют четкие правила, касательно проезжих и иммигрантов. По этим законам, остававшиеся в городе менее тридцати дней были освобождены от всех местных сборов, кроме специальных пожертвований в пользу бедных. Остававшийся менее чем на год, вносил долю в обычный сбор в пользу бедных, но был освобожден от налогов на оборону, на ремонт городских стен и тому подобного, а также не платил взносов ни на жалование для учителей и чиновников, ни на строительство и содержание синагог. Но и права его были столь же невелики, как и обязанности. После двенадцати месяцев пребывания, он становился «сыном города» — полноправным членом общины. Однако в Средние века, как уже говорилось, новоприбывший обычно был нежеланным элементом. Проблема места была важной тому причиной, поскольку все новички должны были оставаться в пределах выделенного для евреев гетто. Во-вторых, пришелец плохо поддавался дисциплине. Местные обычаи сильно разнились в деталях как еврейского, так и общего законодательства. Новый поселенец мог требовать для себя права придерживаться своих прежних обычаев, и приверженность к местным обычаям была настолько сильна повсюду, что эти требования зачастую удовлетворялись, что вело к разрушению единства и к ослаблению власти. Так, например, новоприбывший мог настаивать, что, поскольку он играл в карты в своем родном городе, он не обязан следовать царящим на новом месте пуританским запретам. В результате этого, местные евреи могли начать возмущаться приезжими, пользующимися специальными привилегиями, поскольку из-за них сводились на нет все усилия по борьбе с азартными играми. Или приезжий мог настаивать на бритье бороды, согласно традиции своей родины, что вызывало скандал в том городе, где он останавливался. Местная молодежь могла начать подражать иностранцу! То же самое могло произойти, если приезжий носил одежду или украшения, запрещенные местным евреям. К тому же, могли возникнуть брачные проблемы, когда злонамеренные женатые иностранцы прикидывались холостяками. Что до литургии, то община часто распадалась из-за отдельных служб, устраиваемых группами чужаков, и приходилось запрещать членам местной общины посещать синагоги иностранных поселенцев. Баланс коммунальных налогов также нарушался с появлением посторонних, часто вызывавшим ложившиеся на плечи старожилов новые поборы со стороны правительства.

Конечно же, противостояние не было ни постоянным, ни однозначным. В Риме итальянские и сефардские евреи по-братски располагали свои синагоги на двух этажах одного и того же общего здания. В некоторых немецких городах иностранная синагога строилась на одном общем дворе с местной. Повсюду жили целые сообщества иноземных евреев, и повсюду истинный путешественник мог найти радушный прием.

Что до странствующего нищего, то он был постоянной обузой, но к нему относились с изрядной долей снисхождения и заботы. Он никогда не стремился осесть на месте – странствие было его ремеслом, приносившим пропитание. Его устраивали на пару дней на общинном постоялом дворе или, если он появлялся перед наступлением субботы, как это часто случалось, его привечал какой-нибудь гостеприимный горожанин или синагогальный служка. Только с XIII века появляются постоянные посланцы, собирающие пожертвования для жителей Палестины.

Так или иначе, желанным гостем всегда был подлинный путешественник. Если он появлялся в ярмарочный день, то почти всегда освобождался общиной от уплаты местных налогов. И он заслуживал гостеприимства, поскольку появлялся нагруженным не только новыми товарами, но и новыми книгами. Ярмарка была единственным в те времена книжным рынком. В прочие сезоны евреи зависели от случайных заходов бродячих книгонош. Книготорговля не была респектабельным бизнесом в Средние века. Торговец, приезжавший на ярмарку, выполнял также функцию свата. День ярмарки был, в сущности, вершиной всего года. Естественно, радушно встречался и письмоносец. В самом начале XVIII века роль письмоносцев иногда исполнялась еврейскими женщинами.

Даже обычный путешественник, не побуждаемый каким-нибудь торговым предприятием, часто выбирал ярмарочное время для посещения новых мест, ибо тогда он наверняка мог повстречать самых интересных людей. Он тоже обычно появлялся на исходе пятницы и украшал день субботний рассказами о виденных им чудесах света. В большой синагоге Сепфориса Йоханан повествовал об огромной жемчужине, настолько гигантской, что восточные ворота храма должны были быть вырезаны из нее одной. «О да, о да», -подтвердил один из слушателей, слывший завзятым скептиком до пережитого им кораблекрушения, «если бы я своими глазами не увидел такую жемчужину на дне моря, то ни за что бы не поверил!» И вот средневековый путешественник рассказывает свои захватывающие дух истории о могущественнейшем еврейском царстве на Востоке, пребывающем в идиллии мира и благоденствия. Он возбуждает аудиторию новостями о последнем мессии; он описывает реку Самбатион, соблюдающую шаббат; смешивая правду с выдумкой, он сначала излагает подлинное происшествие, вспоминая, как сам переплыл реку на надутом козлином мехе, и тут же сочиняет с три короба о гробнице Гиллеля, о том, как он там был и как видел там большой полый камень, который остается пустым, если в него входит грешник, но при приближении праведника наполняется сладкой кристально чистой водой, омывшись которой можно удостоится исполнения загаданного при этом желания. Всех чудес, творящихся в гробницах, просто и не перечислишь! Евреи свято верили в их сверхъестественную силу, совершая к ним паломничества, чтобы помолиться и попросить о самом заветном. Рассказы средневековых еврейских путешественников до краев наполнены этими легендами. Конечно, путешественник приносил множество правдивых новостей о своих соплеменниках в разных частях света и достоверную информацию о дальних странах, об их обычаях, их странных птицах и тварях. Эти истории были в своей основе правдивыми. Например, Петахия рассказывает о летучем верблюде, который бегает в пятнадцать раз быстрее скаковой лошади. Должно быть, он видел страуса, до сих пор именуемого арабами «летучим верблюдом», и только совсем немного преувеличил. Но мы не имеем возможности надолго задерживаться на этой теме. Достаточно сказать, что, как только суббота заканчивалась, повествование путешественника записывалось местным писцом и хранилось в качестве одного из сокровищ общины. Путешественник, со своей стороны, часто вел дневник, и сам составлял описание своих приключений. В некоторых конгрегациях велась общинная книга записей, в которую заносились суждения и постановления заезжих раввинов.

Самыми желанными из гостей, даже более желанными, чем путешественники, повидавшие дальние края и объехавшие весь мир, были странствующие раввины. Большинство мудрецов Талмуда были странниками. Частые путешествия Акивы были, по распространенному мнению, предприняты ради привлечения евреев Малой Азии к восстанию против императора Адриана. Но мой рассказ в данном случае должен сосредоточиться на средневековых студентах – бахурим. Во многих общинах для них существовал специальный дом, в котором они жили вместе со своими учителями. В XII веке академия Нарбонна, руководимая Авраамом ибн Даудом, привлекала толпы иностранных студентов. Их, как рассказывает нам Биньямин из Туделы, кормили и одевали на средства общины. В Бокэре студенты жили за счет учителя. В XVII веке каждый дом принимал и развлекал за своим столом одного или нескольких студентов. В таких обстоятельствах жизнь их никак не могла быть скучной и монотонной. Еврейский студент переносил немало лишений, но знал, как подойти к жизни с ее лучшей стороны. Этот оптимизм и чувство юмора спасали рабби и его учеников от меланхолии. Взять, к примеру, Авраама ибн Эзру. Кому как не ему, казалось бы, было суждено стать горьким плакальщиком собственной судьбы, но он смеялся над нею. Покинув родную Испанию без гроша в кармане, он весело странствовал из страны в страну. Единственным его багажом были мысли. Он побывал во Франции и добрался даже до Лондона, где, вероятно, и умер. Фортуна не баловала его, но он находил немало радостей. На всем его пути покровители протягивали ему руку помощи.

Странствующие студенты встречали немало таких щедрых любителей учености, которые, не жалея средств, поощряли своих гостей к написанию оригинальных книг или к копированию старых, которые, в отсутствие библиотек, эти меценаты передавали неимущим ученым. Ходила легенда о том, как пророк Элия посетил Хеврон, но не был вызван к Торе в тамошней синагоге. Не получив «восхождения» на земле, он вернулся в свои небесные выси, оставив евреев без благой вести. Ненароком не оказать ангелу причитающегося ему почета было, как вы видим, весьма опрометчивым поступком. Как правило, ученый человек воспринимался как потенциальный ангел и встречал соответствующий прием. Вся община собиралась, чтобы приветствовать его и проводить в синагогу, где он произносил благословение hагомель – «избавляющий» — в благодарность за сохранность в пути. Он также мог обратиться к обществу, но это чаще всего происходило в доме учения, а не в синагоге. Затем в его честь устраивался банкет, считавшийся одной из заповеданных Богом трапез – сеудот мицва – на которые благочестивые евреи обязаны были жертвовать деньги и являться самолично. Такая трапеза происходила в общинном зале, использовавшемся, в основном, для свадебных пиров. Когда невеста прибывала издалека, ее выезжала встречать специальная кавалькада, по пути устраивавшая потешные рыцарские турниры. Если встреча происходила после наступления темноты, устраивались факельные шествия. В Италии и на Рейне это были лодочные процессии. Ансамбли музыкантов, нанятые за счет общины, играли веселые марши, и все танцевали и пели. Музыканты часто тоже были странниками, ходившими из города в город, и еврейские исполнители очень часто нанимались для христианских и мусульманских празднеств, точно так же, как евреи нанимали христианских и арабских музыкантов для увеселений на еврейских праздниках и встречах субботы.

Еврейский путешественник, вроде Авраама Ибн Эзры, был не нытиком, но добродушным критиком окружающей его жизни. Он страдал, но был достаточно беззаботен, чтобы сочинять остроумные эпиграммы и импровизировать игривые питейные песни. Он был искусным игроком в шахматы и, несомненно, сыграл важную роль в распространении этой восточной игры на Западе. Другой услугой, оказанной человечеству такими путешественниками, было распространение учености посредством их переводов. Странствия делали их великими лингвистами, и таким образом, куда бы они ни отправлялись, они были способны переводить медицинские, астрономические и естественнонаучные труды. Короли и властители также отправляли их в специальные экспедиции для сбора новых навигационных приборов. Так, «посох Яакова» (baculus), который помог Колумбу открыть Америку, был изобретен французским евреем (Леви Бен Гершомом) — прим. переводчика)и завезен в Португалию его единоверцами. Евреи пользовались большим спросом в качестве странствующих докторов и, в особо важных случаях, их зачастую выписывали издалека. Они были не только в числе трубадуров, но и в числе наиболее знаменитых странствующих conteurs. Берехия, Альхаризи, Забара, Авраам ибн Хасдай и другие еврейские вечные странники помогли принести в Европу Эзопа, Бидпаи, буддистские легенды, и были отчасти ответственны за этот богатый поэтический дар западному миру.

Оглядываясь назад на свою жизнь, Ибн Эзра вполне мог разглядеть за невзгодами и горестями руку Провидения. Поэтому он столь по-еврейски сохраняет свою веру в высший промысел и, после всех передряг посреди бушующего моря жизни, вспоминая благотворные для других, если не для него самого, последствия собственных путешествий, может написать в характерном для него стиле:

Господь мои упования загодя знает,
Жизнь мою в сладость всегда обращает,
Когда ж Его раб во прах упадает,
Он немедля его на ноги поднимает.
В одеждах милости Своей Он скрывает
Всякий мой грех и зло забывает,
И лик Свой благой, что вину мне прощает,
Творец от меня вовек не отвращает.
На неблагодарность черную отвечает,
Добром неизменным меня привечая.

Остается еще рассказать о великих путешественниках-купцах. Они плавали вокруг всего мира, привозя в Европу всю роскошь Востока – экзотические продукты и редкостные изделия. Их странствия были сопряжены с особыми и разнообразными опасностями. Кораблекрушение могло стать участью любого путешественника, но они особенно часто становились жертвами пленения и продажи в рабство. Среди более естественных тягот их жизни я бы поставил на первое место средневековое законодательство о мостах. Мосты часто облагались специальными еврейскими налогами. В Англии до 1290 года еврей платил налог в полпенни, если шел пешком, и в целый пенни, если ехал верхом – совсем немалые по тем временам деньги. Мертвый еврей облагался сбором в восемь пенсов. Захоронение долгое время было законным исключительно в Лондоне, и сумма всех налогов за доставку мертвого тела в Лондон через все мосты была весьма существенной. В Курпфальце еврейскому путешественнику приходилось платить обычный «белый грош» за каждую милю, но, кроме того, еще и большой общий сбор за всю поездку. Если его ловили без лицензии на выезд, то немедленно арестовывали. Но расходы делались вовсе невыносимыми, когда он доходил до моста. Ловко составленные правила гласили, что евреи подвергались особой пошлине только по воскресеньям и церковным праздникам, но каждый второй день был праздником какого-нибудь святого. Кроме того, если, например, в Мангейме даже в эти дни христианский пешеход платил один крейцер, а всадник – два, то с еврея брали четыре крейцера, если он шел пешком, и двенадцать – если ехал верхом, а за каждое вьючное животное он, в отличие от христианина, платил еще по восемь крейцеров. Еврейский квартал нередко располагался возле реки, и евреям часто, даже для местных нужд, приходилось пересекать мосты. В Венеции еврейский квартал был разделен на части мостами. В Риме существовал pons Judeorum, в ремонте и содержании которого евреи, несомненно, принимали участие. Следует помнить, что многие еврейские общины платили регулярный налог на мосты, от которого были освобождены христиане. Имея всё это в виду, мы можем представить себе, что еврейскому купцу приходилось изрядно трудиться и забираться в дальние дали, чтобы извлечь выгоду из своих торговых операций.

Но, несмотря ни на что, евреи владели лошадьми и караванами и плавали на собственных судах еще задолго до той эпохи, когда снискали всемирную известность такие крупные купцы, как английский еврей Антонио Фернандес Карвахал, суда которого поддерживали постоянный обмен товарами между Канарскими островами и Лондоном. Мы знаем о том, что уже в третьем веке палестинские евреи и в пятом — итальянские владели собственными судами. Средиземное море, напоминавшее современникам «еврейское озеро», буквально кишело еврейскими моряками. Наиболее популярными были два торговых маршрута. Бизли пишет: «Одним путем евреи плавали из портов Франции и Италии к Суэцу, и оттуда, через Красное море, в Индию и более отдаленную Азию. Другим путем они доставляли западные товары на побережье Сирии, оттуда шли вверх по Оронтесу к Антиохии, далее спускались по Евфрату к Басре, а оттуда – по Персидскому заливу к Оману и Южному океану». Кроме того, существовали два основных сухопутных пути. С одной стороны, купцы, выходившие из Испании, пересекали Гибралтарский пролив и двигались от Танжера, вдоль северной границы пустыни, в Египет, Сирию и Персию. Второй, северный, маршрут проходил через Германию и земли славян к низовьям Волги, где купцы, оставив позади реку, переплывали Каспий. Далее они следовали через долину Оксус к Балху и, повернув на северо-восток, пересекали земли тагазгазских тюрков, наконец, выходя к западным границам Китая. Представив себе параметры такого путешествия, мы уже не удивляемся тому, что величайшие авторитеты сходятся во мнении, что в раннем Средневековье, еще до возникновения итальянских торговых республик, евреи были главным связующим звеном между Европой и Азией. Их смелые коммерческие начинания приносили огромную пользу. Евреи не только доставляли в Европу новые продукты и предметы роскоши, но и состояли на службе различных государств в качестве послов и разведчиков. Великий Карвахал снабжал Кромвеля важной информацией, подобно тому, как это делали другие еврейские купцы для других правителей. В XV веке Генрих Португальский обратился к евреям за информацией, касающейся внутренних районов Африки, а чуть позднее король той же страны Жоан получил точную информацию об Индии от двух еврейских путешественников, проведших долгие годы в Ормузе и Калькутте. Можно привести бессчетное количество подобных фактов – еврейский странствующий купец не просто был торговцем, но и исследовал страны и континенты, уделяя особое внимание своим соплеменникам, их численности, занятиям, синагогам, школам, их достоинствам и порокам.

На самом деле, оказываясь вдали от дома, еврейский путешественник чувствовал себя как дома, в большей степени, чем многие его христианские современники, остававшиеся в своих местах. Он поддерживал чувство единства иудаизма, которое еще и потому было полным и вполне естественным, что не существовало политических противоречий, способных вызвать раскол евреев на враждующие лагеря.

Но с домом путешественник был связан иными узами, представляющими для нас особый интерес. Важнейшим аспектом еврейских странствий было писание писем домой. «Книга Благочестивых», составленная около 1200 года, свидетельствует: «Уезжающий из родного города, в котором живут его отец и мать, и отправляющийся в опасное место, оставляя отца и мать в тревоге за него, свято обязан в самое кратчайшее время, насколько это в его силах, нанять посланника и передать с ним письмо к отцу и матери, сообщающее им о его благополучном отбытии из опасного места, дабы их тревога была рассеяна». Дважды в год, на Пасху и на Новый Год, все евреи писали семейные письма, а также посылали специальные поздравления на дни рождения. Но главным письмописцем был путешественник. Знаменитый Овадья из Бартануры писал в 1488 году: «О мой батюшка, отъезд мой от тебя причинил тебе горесть и муку, и я безутешен оттого, что вынужден был уехать именно тогда, когда годы стали подступать к тебе. Думая о твоих сединах, которые я более не имею возможности лицезреть, я проливаю из очей моих горькие слезы. Но, если счастие лично служить тебе и отнято у меня, я могу, хотя бы, как было тебе угодно, служить тебе, описывая мою поездку, изливая тебе мою душу, подробно излагая тебе всё то, что я видел, и положение и нравы евреев во всех тех местах, где я пребывал». После пространного и весьма ценного для всякого историка повествования, он заканчивает письмо в своем обычном тоне: «Я нанял для себя дом в Иерусалиме, подле синагоги, к которой обращено мое окно. В одном со мною дворе живут, помимо меня самого, пять женщин и только один мужчина. Он слеп, и жена его заботится обо мне. Благодарение Господу, я избежал недуга, поражающего здесь почти всех путешественников. И я заклинаю тебя: не оплакивай мое отсутствие, но радуйся моею радостью, ибо я пребываю в Святом Граде! Призываю Бога в свидетели, что здесь мысли обо всех моих невзгодах улетучиваются, и лишь один образ стоит перед моими очами — твое дорогое лицо, о, дражайший мой батюшка! Дай же мне ощутить, что я могу вообразить себе это лицо, не омраченное слезами, но освещенное радостию. Вокруг тебя остаются другие твои дети; сделай же их своею радостию, и да станут письма мои, кои я не престану отправлять к тебе, утешением твоих преклонных лет, так же, как твои письма приносят утешение мне».

Письма отцов к их семьям, однако, гораздо многочисленнее, чем эпистолы сыновей к отцам. Когда такие письма приходили из Палестины, в них всегда присутствовало то же ощущение благочестивой радости и человеческой скорби – радости пребывания в Святой Земле и скорби отрыва от родного дома. Дополнительным источником печали было запустение и упадок Земли Израиля.

Один такой автор с грустью рассказывает в своем письме, как он шел через рынок прежнего Сиона, изо всех сил стараясь сдержать слезы, чтобы мусульманские соглядатаи не увидели их и не стали бы высмеивать его скорбь. Другой средневековый писатель, Нахманид, достигает в этих строках вершин своего чувства: «Я силой был изгнан из дома, я оставил своих сынов и дочерей, и вместе с дражайшими и сладчайшими существами, взращенными на моих коленах, оставил я там мою душу. Сердце и очи мои пребудут с ними вовек. Но, о, радость дня, встреченного во дворах твоих, о, Иерусалим, плача над руинами оставленной Святая Святых, над останками храма, где мне дозволено было обласкать камни твои, облобызать прах твой и изойти плачем над развалинами твоими! Горько рыдал я, находя радость в слезах моих».

И с этой мыслью мы расстанемся с темой нашего разговора. Кто, как путешественник, способен среди руин, созданных человеком, ощутить надежду на Божественное восстановление. Над глыбами обломков он видит наступающий восход мира. Человечество еще должно пройти через многие испытания и бедствия, прежде чем поднимется новый Иерусалим, чтобы с любовью обнять все народы и всех людей. Но путешественник, более кого бы то ни было, приближает это прекрасное время. Он связывает противоположные берега морей, он сближает народы, демонстрируя людям, как много есть различных способов жить и любить. Он учит их терпимости, делает их гуманнее, показывая им их незнакомых братьев. Именно путешественник приготовляет путь в пустыне, именно он строит посреди запустения столбовую дорогу для Господа.

1911

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: НЕКОД ЗИНГЕРЛюди покидают свои дома по принуждению или по собственной воле. Для евреев оба этих мотива были существенны в полной мере. Движимый собственной нелегкой судьбой, под давлением окружения, еврей был также наделен повышенной долей того любопытства и природной непоседливости, которые часто провоцируют людей добровольно отправляться в дальние и многотрудные странствия. Таким образом, он исполнял свою роль Вечного Жида и вынужденно и, нередко, вполне охотно. Ему нравилось быть гражданином мира, а мир отказывал ему в том единственном месте, которое он мог бы по праву назвать своим.

Гонимое измученное племя,
Где сбросишь ты скитаний долгих бремя?
Нора есть у лисы, гнездо – у птицы,
А у тебя остались лишь гробницы.

(Дж. Г. Байрон. Из «Еврейских мелодий». Перевод Георгия Бена)

Средневековая история наполнена вынужденными странствиями гонимых сынов Израиля. Но нас занимает не жертва преследований и гонений. Путник, о котором пойдет речь – не изгнанник, но путешественник, движимый лишь собственной прихотью. Он вызовет наше восхищение и, возможно, наше сочувствие, но лишь изредка заставит прослезиться. Тема данного эссе – странствия, но не странники, и я намерен вести речь не о самих путешественниках, но о характере их путешествий, о тех условиях, в которых они совершались.

Перед тем как покинуть дом, еврейский путешественник в Средние века обязан был запастись двумя разновидностями паспорта. В те дни ни одна из стран не предоставляла никому настоящей свободы передвижения. Еврей был попросту несколько более скован в этом вопросе, чем другие. В Англии еврей платил феодальный налог, прежде чем выйти в море. В Испании система сборов была чрезвычайно развита – ни один еврей не имел права без специальной лицензии поменять место жительства, даже в пределах одного города. Но вдобавок к государственным налогам, евреи выработали собственные законы, заставлявшие членов общины получать специальное разрешение на выезд.

Причины тому были просты. Прежде всего, еврей не имел права по собственной воле покинуть свою общину, свалив весь гнет королевских поборов на плечи счастливо остающихся. Посему во многих частях Европы и Азии ни один еврей не мог двинуться с места без письменного одобрения своей общины. Его получение, как правило, было обусловлено обещанием путешественника выплачивать долю общественных сборов и в период своего отсутствия. Иногда такой закон применялся и к женщинам. Например, в том случае, когда жительница одного города, выходя замуж, отправлялась жить в другой, ей следовало выделить часть полученного от жениха по брачному контракту капитала на нужды родной конгрегации, если только речь не шла об отъезде в Палестину. Кроме того, существовали иные моральные и коммерческие причины еврейских ограничений свободы передвижения. В синагоге было принято объявлять перед всей общиной о том, что такой-то и такой-то собирается уезжать, и всякий, имеющий к нему претензии, может требовать удовлетворения. Не следует, однако, думать, что такие общинные лицензии не оказывали услуги самому путешественнику. Напротив, они зачастую обеспечивали ему радушный прием в чужих городах, а в Персии служили залогом безопасности – ни один мусульманин не посмел бы игнорировать подорожную, заверенную печатью еврейского патриарха.

По получении двух лицензий – государственной и синагогальной – путешественнику следовало позаботиться о своем костюме. «Одевайся поплоше» — такова была обычная еврейская максима для путника. Насколько такое правило было необходимым можно видеть на примере произошедшего с рабби Петахией, около 1175 года путешествовавшего из Праги в Ниневию. В Ниневии он занемог, и осмотревшие его шахские доктора объявили летальный исход неизбежным. Петахия путешествовал в весьма дорогостоящем платье, а в Персии существовал закон, по которому, если умирал еврейский путешественник, врачи получали половину его имущества. Осознав угрожавшую ему опасность, Петахия поспешил ускользнуть от навязчивых забот монарших докторов, самостоятельно переплыл Тигр на плоту и вскоре поправился. Совершенно очевидно, что для еврейского путешественника было рискованно возбуждать алчность правителей или бандитов ношением богатых одежд. Но, кроме того, еврею предпочтительно было вообще скрывать свое еврейство. Еврейское общественное мнение и законодательство по этому поводу были весьма гибки и не препятствовали своему единоверцу, присоединяясь к христианским караванам, притворяться даже служителем церкви и напевать, в случае необходимости, латинские гимны. В особо опасных случаях он мог повязать тюрбан и имитировать магометанина даже в родных местах. Наиболее замечательным кажется правило, позволявшее еврейке наряжаться в пути мужчиной. Местные законы тоже в какой-то степени учитывали путевые опасности. В Испании еврею разрешалось снимать в пути желтую повязку; в Германии он пользовался той же привилегией, но обязан был за нее заплатить. В некоторых краях эту привилегию приобретала для своих членов еврейская община, восполняя затраты коммунальным сбором. В Риме приезжему разрешалось ходить без повязки первые десять дней по приезде. Однако эти послабления не распространялись на рынки. Еврей создал рынки Средневековья, но был принят на них как нежеланный гость, как «товар», подлежащий налогообложению. Особенно явно это проявлялось в Германии. В 1226 году Лоренц, епископ Бреслау, повелел следовавшим через его владения евреям платить такую же пошлину, какая взималась за продававшихся на рынке рабов.

Еврейский путешественник обычно оставлял жену дома. В некоторых обстоятельствах он мог принудить ее отправиться в путь вместе с собой – например, если он решал поселиться в Палестине. В то же время, жена могла не позволить мужу оставить ее в первый год совместной жизни. Случалось и так, что в дорогу отправлялись целые семьи, однако чаще всего еврейка оставалась дома и лишь изредка участвовала в паломничестве в Иерусалим. Это резко контрастирует с христианским обычаем, ибо христианская женщина была наиболее рьяным пилигримом. На самом деле, паломничества в Святую Землю стали популярны в церковных кругах только благодаря энтузиазму Елены, матери императора Константина, в особенности после того, как в 326 году она нашла «подлинный» крест. Мы, однако, читали о престарелой еврейке, объехавшей большую часть Европы ради того, чтобы помолиться во всех встреченных на пути синагогах.

Сегодня мы знаем из Хроник Ахимааца, что евреи посещали Иерусалим в X веке. Арониус свидетельствует о любопытном происшествии. Между 787 и 813 годами Карл Великий повелел еврейскому купцу, часто посещавшему Палестину и привозившему оттуда дорогие и диковинные товары, разыграть архиепископа Майнцкого, чтобы сбить спесь с этого самодовольного дилетанта. Итак, еврей продал ему за изрядную цену мышь, уверяя, что это редкое животное, привезенное из Иудеи. В начале XI века в Рамле, в четырех часах пути от Яффы, существовала организованная еврейская община с раввинским судом. Но число посещавших Палестину евреев было невелико до тех пор, пока к концу XII века Саладдин окончательно не вернул страну под власть ислама. С тех пор паломничества евреев стали частыми, но подлинный их приток в Святую Землю начался с 1492 года, когда там осело множество изгнанников из Испании, заложивших основу нынешней сефардской общины.

В целом, в Средние века путешествие в Палестину было сопряжено с такими опасностями и лишениями, что решение оставлять жен дома можно считать галантностью со стороны мужей. Да и вообще, еврей, отправлявшийся в дальний путь, чтобы обеспечить семью, не мог позволить жене разделить с ним дорожные тяготы и опасности. В месяце элуле, в 1146 году по христианскому летоисчислению, рабби Симон Благочестивый возвращался из Англии, где прожил много лет, и в ожидании корабля, отправлявшегося в его родной Трир, остановился в Кельне. Неподалеку от Кельна он был убит крестоносцами за отказ принять крещение. Еврейская община города выкупила его тело, чтобы похоронить на еврейском кладбище.

Несомненно, разлуки между супругами были жестокой необходимостью. Еврейский закон, даже в тех странах, где моногамия не была ультимативным требованием, не позволял еврею обеспечивать себя одной женой дома и другой заграницей. У Иосифа Флавия, как нам известно, была одна жена в Тверии и другая в Александрии, подобно обычаю, принятому среди имперских чиновников Рима; однако Талмуд безоговорочно запрещает такую практику, при этом, не запрещая мужчине иметь дома более одной жены. Нам известен случай, когда жена, взбунтовавшаяся в мужнино отсутствие, завела себе нового супруга. В 1271 году Исаак из Эрфурта отправился в торговое путешествие и, хотя он отсутствовал дома лишь с 9 марта до июля следующего года, вернувшись, обнаружил, что жене надоело его ждать. Такие случаи были весьма редки, гораздо чаще случались прямо противоположные. В отсутствие супруга, женская доля была, прямо скажем, незавидной. «Возвращайся или пришли мне развод», — писала одна женщина. «Нет», — отвечал ее муж, «я не волен сделать ни того, ни другого – я еще не добыл для нас достаточно средств, дабы вернуться, но, пред Небесами, люблю тебя и не могу с тобою развестись». Раввин рекомендовал ему дать ей условный развод, предоставляющий ей право на другой брак. в том случае, если он не вернется до определенной даты. Раввины придерживались того мнения, что путешествия наносят ущерб семейной жизни, собственности и репутации. Раввинистическая пословица гласила: «Переезжай из дома в дом – и ты потеряешь рубашку; переезжай из города в город – и ты потеряешь жизнь».

Независимо от того, каковы были цели еврейского путешествия, религиозные ритуалы с самого начала занимали важное место в его подготовке. Дорожная молитва, ведущая свое происхождение из Талмуда, широко известна и потому не требует цитирования. Но один ее раздел столь точно передает в нескольких словах всю степень опасности, что их необходимо здесь привести. Приближаясь к городу, еврей молился: «Да будет воля Твоя привести меня в сохранности в этот город». Войдя в него, он молился: «Да будет воля Твоя вывести меня в сохранности из этого города». А когда он на самом деле удалялся из города, то с благодарностью еще раз повторял столь патетичные и полные горького значения слова.

В первом веке христианской эры многочисленные путешествия сопровождались денежным пожертвованием на храм, посылаемой каждым евреем почти из всех точек обитаемого мира. Филон пишет о евреях по другую сторону Евфрата: «Ежегодно оттуда отправляются посыльные для передачи больших сумм золота и серебра, собранных для храма со всех провинций. Едут они по опасным, трудным и почти непроходимым дорогам, которые, однако, мнятся ими легкими и удобными, ибо прямо ведут их к праведности».

Для облегчения пути применялись и иные методы. Часто дорога сокращалась в воображении путников имевшей широкое хождение верой в то, что можно уменьшить расстояние сверхъестественным путем. О рабби Натронае рассказывали, что он мог в один миг преодолеть расстояние, требующее нескольких дней пути. Биньямин из Туделы рассказывает о том, что Альрои, в XII веке объявивший себя мессией, умел не только становиться невидимым, но и, при помощи Божьего Имени, проделывать десятидневный путь за десять часов. Один еврейский путешественник успокоил шторм на море, произнеся Сакральное Имя, другой – написав это Имя на черепке и бросив его в пучину. «Не тревожься», — сказал он в другой ситуации своему арабскому спутнику, когда на исходе пятницы стали спускаться сумерки, а они всё еще были далеко от дома, «не тревожься, мы прибудем до наступления темноты», и силой сверхъестественного сдержал свое обещание. У Ахимааца мы читаем о подвигах еврея, в X веке странствовавшего по Италии, творившего чудеса и повсюду принимавшегося с восторгом. Это был Аарон из Багдада, сын мельника, который, обнаружив, что лев пожрал крутившего мельничное колесо мула, поймал хищника и заставил его самого выполнять эту работу. Отец, в наказание за занятия магией, на три года отправил его странствовать. Аарон взошел на борт корабля, заверив моряков, что им не следует страшиться ни врагов, ни шторма, ибо он умеет пользоваться Именем. Он сошел на итальянский берег в Гаэте, где вернул человеческий облик человеку, которого ведьма превратила в осла. Это было началом множества чудес. После того он объявился в Бенвенуто. В местной синагоге он обнаружил, что некий юноша, молясь, избегает произносить Божье Имя, тем самым выдавая в себе мертвеца! Затем наш путник идет в Орию, в Бари и так далее. Подобные дива дивные рассказывались и в мидрашах, и в житиях христианских святых.

Но еврей располагал и вполне реальным средством для сокращения пути – увлекательной и поучительной беседой. Мудрецы наставляли: «Не путешествуй с невеждой». Такой спутник, по их мнению, не только мало заботится о безопасности в пути, но и слишком скучен в разговоре, так что путешествовать с ним вместе ничуть не лучше, чем в полном одиночестве. Но Тора повелела говорить о заповедях Божьих в пути, и это, не менее, чем дорожные опасности, делает путешествие в одиночку нежелательным. Мишна осуждает того, кто в пути отвлекается от милой сердцу перипатетика ученой беседы, ради того, чтобы насладиться лицезрением дерева или оленя. Это вовсе не означает, что все евреи были безразличны к красотам природы. Еврейские путешественники часто описывают пейзажи тех мест, в которых они оказываются, и Петахия буквально упивается прекрасными садами Персии, живописуя их яркими красками. Не много найдется описаний шторма на море, равных тому, что во время своего фатального путешествия в Святую Землю оставил Иегуда Галеви. Также и Альхаризи – другой еврейский путешественник, обошедший полмира, слагал на ходу стихи, чтобы унять усталость. Он, возможно, — самый занятный из всех еврейских путешественников. Что может сравниться с его манерой судить о характере встреченных им людей по их гостеприимству или негостеприимству по отношению к себе! Более серьезный путешественник – Маймонид (Рамбам) – вероятно, немало проведенного в седле времени уделял размышлениям, отразившимся в его бессмертных книгах. Он сам сообщает нам, что часть его комментариев к Мишне составлена во время странствий по суше и по морю. Европейские раввины часто служили нескольким соседним общинам, и в свои поездки от одной к другой брали с собой книги для изучения. Магарал (рабби Лёв из Праги) в таких поездках всегда вел записи о замеченных по пути местных обычаях евреев. Этот прославленный раввин был также весьма искусным и успешным шадханом — сватом, и его постоянные переезды создавали для этой деятельности прекрасные условия.

Другим типом путешественника на короткие дистанции был еврейский студент – бахур ешива. Не то чтобы его поездки всегда были короткими, но он редко отправлялся за море. Во втором веке еврейские студенты в Галилее вели себя подобно многим шотландским юношам до возникновения Фонда Карнеги. Они учились в Сепфорисе зимой, а летом работали на полях. После всеобщего обнищания в результате войн Бар Кохбы, они рады были кормиться за столом богатого патриарха Иуды I. Подобное происходило и в средние века. Эти бахурим, зачастую женатые, сколь бы молоды они ни были, проходили пешком огромные расстояния. Они ходили с Рейна в Вену и из Северной Германии в Италию. Их путевые лишения не поддаются описанию. Естественно, они страдали от плохой погоды. Остававшиеся дома обращались к Богу с петицией: «Не слушай молитвы путников». Это странное талмудическое высказывание имеет в виду эгоизм странников и путников, вечно моливших о хорошей погоде, когда земледельцам был необходим дождь. Кроме погоды бахурим страдали от голода – их обычной пищей были сырые овощи, добытые на полях. Часто их учителя были их спутниками и переносили все те же лишения. В отличие от их предшественников эпохи Талмуда, они много путешествовали ночами, и потому, что это было безопаснее, и потому, что дневное время они отводили для занятий. Диетарные законы делали еврейское путешествие особенно хлопотным. Конечно, евреям приходилось останавливаться на обычных постоялых дворах, но они не могли присоединиться к другим постояльцам за tbl d’hote. Суббота тоже осложняла условия путешествий, и особенно важно было достичь какой-либо еврейской общины до окончания пятницы, иногда, как мы уже видели, с помощью сверхъестественных сил.

В самый последний год IV века Синезий, он же Кирен, в письме своему брату, писанному на пути из Александрии в Константинополь, дает нам замечательный пример того, насколько суббота занимала еврейского путешественника. Саркастический тон Синезия не следует воспринимать как проявление серьезной враждебности. Жаль, что пространство данного эссе не дает возможности процитировать это повествование полностью. Его еврейский рулевой, тринадцатый член корабельного экипажа, более половины которого составляли евреи – весьма занятный персонаж. «Был день, коий евреи именуют днем приготовления [пятница], и они считают ночь его частью следующего дня, в коий им запрещено исполнять всякую работу, и они пребывают в праздности, оказывая этому дню особый почет. Посему рулевой, заметив, что солнце заходит, выпустил из рук своих штурвал, пал ниц и не двигался, хоть топчи его ногами! Сначала нам было невдомек, в чем дело, и мы приняли это за знак отчаяния, и приступили к нему с уговорами не оставлять надежды. Ибо, действительно, высокие валы продолжали бушевать, и море боролось само с собою. Так бывает, когда стихает ветер, но поднятые им волны не унимаются, но продолжают следовать вызванному им направлению, и с прежней силою встречают натиск встречного шторма, сходясь с ним в лобовой атаке. Что ж, когда люди оказываются в подобной ситуации, жизнь, как гласит древнее речение, висит на волоске. Но ежели рулевой ваш, в добавок ко всему, – рабби, что ощутили бы вы тогда? Поняв, что он имел в виду, бросая штурвал (ибо, когда мы стали умолять его спасти корабль, он продолжал читать свою книгу), мы, отчаявшись в силе убеждения, попытались применить силу. И доблестный солдат (ибо с нами было несколько арабских кавалеристов) вынул свою саблю и пригрозил снести ему голову, буде он не возьмет корабль в свои руки. Но тот в эту минуту был истинным маккавеем, готовым на всё ради своей догмы. Однако с наступлением полночи он добровольно вернулся на свой пост, ибо, объявил он, ‘теперь закон дозволяет мне это, ибо жизнь наша воистину находится в опасности’. Тут снова начинается суматоха, стоны мужчин и вопли женщин. Все принимаются взывать к небесам, причитать и вспоминать своих любимых и близких. Один Амарант весел, полагая, что скоро он оставит с носом своих кредиторов». (Амарантом звали капитана, желавшего умереть из-за того, что пребывал по уши в долгах.) Итак, с беззаботным капитаном, с рулевым-маккавеем и с ироничным наблюдателем, рьяным приверженцем Гипатии, путешествие редко проходило в более оживленных условиях. Как это часто бывает, комизм ситуации почти заслоняет тот факт, что жизнь персонажей действительно была в реальной опасности. Но всё закончилось хорошо. Синезий продолжает: «Что до нас, то, как только мы достигли долгожданной земли, мы облобызали ее так, словно она была нашей живой матерью. Вознося, как водится, благодарственный гимн Господу, я добавил к нему недавнюю смертельную опасность, от которой мы были, паче чаяния, спасены».

Давайте вернемся от рабби-рулевого к нашему странствующему студенту. В дороге он часто подвергался нападению, но, как это случилось с сыном великого Ашери, атакованного около Толедо бандитами, грабители не всегда одерживали верх в схватке. Бахур мог постоять за себя. Один еврей заслужил большую славу, сопровождая из Багдада во Францию слона, посланного Гаруном Аль-Рашидом в подарок франкскому королю Шарлеманю. Но религия причиняла еврею много забот в пути. Доктор Шехтер рассказывает, как Гаон Элия вышел из своей повозки помолиться, а возница, зная, что рабби не станет прерывать своей молитвы, попросту уехал, присвоив имущество Гаона.

Но, страдая за свою религию, ученый еврей получал изрядную компенсацию. Прибывая к месту своего назначения, он удостаивался сердечной встречи. Мы читаем о том, с какой сердечностью принимали в Алжире XV-XVIII веков посланника из дома учения. Это было большим событием для всей общины, напоминающим нынешний визит инспектора Aliance Israelite.

Но вовсе не все еврейские путешественники могли рассчитывать на теплый прием своих соплеменников. Чем это можно объяснить? Главным образом, тем, что евреи, подобно прочим народам Средневековья, очень мало сознавали, что прогресс и просвещение неразрывно связаны со свободой передвижения, и воспринимали последнюю как прихоть немногих эгоистов, а не как законное право каждого. Более того, евреи были принуждены жить в условиях, в которых нелегко было найти место для новоприбывших. Когда случался кризис, подобный изгнанию из Испании, евреи щедро помогали изгнанникам. Общины по всей Европе и по всему Средиземноморью тратили огромные деньги, силы и время, выкупая несчастных жертв, захваченных в рабство капитанами увозивших их из Испании кораблей. Это славный факт еврейской истории. Он, однако, не отменяет того факта, что в обычные времена еврейские общины крайне неохотно допускали на своей территории новые поселения собственных иноземных братьев. Всё было иначе в древние времена. Среди ессеев, например, новоприбывший имел во всем равные права со старожилами. Эти ессеи были великими странниками, переходившими из города в город, возможно, с миссионерскими целями. В талмудическом законе существуют четкие правила, касательно проезжих и иммигрантов. По этим законам, остававшиеся в городе менее тридцати дней были освобождены от всех местных сборов, кроме специальных пожертвований в пользу бедных. Остававшийся менее чем на год, вносил долю в обычный сбор в пользу бедных, но был освобожден от налогов на оборону, на ремонт городских стен и тому подобного, а также не платил взносов ни на жалование для учителей и чиновников, ни на строительство и содержание синагог. Но и права его были столь же невелики, как и обязанности. После двенадцати месяцев пребывания, он становился «сыном города» — полноправным членом общины. Однако в Средние века, как уже говорилось, новоприбывший обычно был нежеланным элементом. Проблема места была важной тому причиной, поскольку все новички должны были оставаться в пределах выделенного для евреев гетто. Во-вторых, пришелец плохо поддавался дисциплине. Местные обычаи сильно разнились в деталях как еврейского, так и общего законодательства. Новый поселенец мог требовать для себя права придерживаться своих прежних обычаев, и приверженность к местным обычаям была настолько сильна повсюду, что эти требования зачастую удовлетворялись, что вело к разрушению единства и к ослаблению власти. Так, например, новоприбывший мог настаивать, что, поскольку он играл в карты в своем родном городе, он не обязан следовать царящим на новом месте пуританским запретам. В результате этого, местные евреи могли начать возмущаться приезжими, пользующимися специальными привилегиями, поскольку из-за них сводились на нет все усилия по борьбе с азартными играми. Или приезжий мог настаивать на бритье бороды, согласно традиции своей родины, что вызывало скандал в том городе, где он останавливался. Местная молодежь могла начать подражать иностранцу! То же самое могло произойти, если приезжий носил одежду или украшения, запрещенные местным евреям. К тому же, могли возникнуть брачные проблемы, когда злонамеренные женатые иностранцы прикидывались холостяками. Что до литургии, то община часто распадалась из-за отдельных служб, устраиваемых группами чужаков, и приходилось запрещать членам местной общины посещать синагоги иностранных поселенцев. Баланс коммунальных налогов также нарушался с появлением посторонних, часто вызывавшим ложившиеся на плечи старожилов новые поборы со стороны правительства.

Конечно же, противостояние не было ни постоянным, ни однозначным. В Риме итальянские и сефардские евреи по-братски располагали свои синагоги на двух этажах одного и того же общего здания. В некоторых немецких городах иностранная синагога строилась на одном общем дворе с местной. Повсюду жили целые сообщества иноземных евреев, и повсюду истинный путешественник мог найти радушный прием.

Что до странствующего нищего, то он был постоянной обузой, но к нему относились с изрядной долей снисхождения и заботы. Он никогда не стремился осесть на месте – странствие было его ремеслом, приносившим пропитание. Его устраивали на пару дней на общинном постоялом дворе или, если он появлялся перед наступлением субботы, как это часто случалось, его привечал какой-нибудь гостеприимный горожанин или синагогальный служка. Только с XIII века появляются постоянные посланцы, собирающие пожертвования для жителей Палестины.

Так или иначе, желанным гостем всегда был подлинный путешественник. Если он появлялся в ярмарочный день, то почти всегда освобождался общиной от уплаты местных налогов. И он заслуживал гостеприимства, поскольку появлялся нагруженным не только новыми товарами, но и новыми книгами. Ярмарка была единственным в те времена книжным рынком. В прочие сезоны евреи зависели от случайных заходов бродячих книгонош. Книготорговля не была респектабельным бизнесом в Средние века. Торговец, приезжавший на ярмарку, выполнял также функцию свата. День ярмарки был, в сущности, вершиной всего года. Естественно, радушно встречался и письмоносец. В самом начале XVIII века роль письмоносцев иногда исполнялась еврейскими женщинами.

Даже обычный путешественник, не побуждаемый каким-нибудь торговым предприятием, часто выбирал ярмарочное время для посещения новых мест, ибо тогда он наверняка мог повстречать самых интересных людей. Он тоже обычно появлялся на исходе пятницы и украшал день субботний рассказами о виденных им чудесах света. В большой синагоге Сепфориса Йоханан повествовал об огромной жемчужине, настолько гигантской, что восточные ворота храма должны были быть вырезаны из нее одной. «О да, о да», -подтвердил один из слушателей, слывший завзятым скептиком до пережитого им кораблекрушения, «если бы я своими глазами не увидел такую жемчужину на дне моря, то ни за что бы не поверил!» И вот средневековый путешественник рассказывает свои захватывающие дух истории о могущественнейшем еврейском царстве на Востоке, пребывающем в идиллии мира и благоденствия. Он возбуждает аудиторию новостями о последнем мессии; он описывает реку Самбатион, соблюдающую шаббат; смешивая правду с выдумкой, он сначала излагает подлинное происшествие, вспоминая, как сам переплыл реку на надутом козлином мехе, и тут же сочиняет с три короба о гробнице Гиллеля, о том, как он там был и как видел там большой полый камень, который остается пустым, если в него входит грешник, но при приближении праведника наполняется сладкой кристально чистой водой, омывшись которой можно удостоится исполнения загаданного при этом желания. Всех чудес, творящихся в гробницах, просто и не перечислишь! Евреи свято верили в их сверхъестественную силу, совершая к ним паломничества, чтобы помолиться и попросить о самом заветном. Рассказы средневековых еврейских путешественников до краев наполнены этими легендами. Конечно, путешественник приносил множество правдивых новостей о своих соплеменниках в разных частях света и достоверную информацию о дальних странах, об их обычаях, их странных птицах и тварях. Эти истории были в своей основе правдивыми. Например, Петахия рассказывает о летучем верблюде, который бегает в пятнадцать раз быстрее скаковой лошади. Должно быть, он видел страуса, до сих пор именуемого арабами «летучим верблюдом», и только совсем немного преувеличил. Но мы не имеем возможности надолго задерживаться на этой теме. Достаточно сказать, что, как только суббота заканчивалась, повествование путешественника записывалось местным писцом и хранилось в качестве одного из сокровищ общины. Путешественник, со своей стороны, часто вел дневник, и сам составлял описание своих приключений. В некоторых конгрегациях велась общинная книга записей, в которую заносились суждения и постановления заезжих раввинов.

Самыми желанными из гостей, даже более желанными, чем путешественники, повидавшие дальние края и объехавшие весь мир, были странствующие раввины. Большинство мудрецов Талмуда были странниками. Частые путешествия Акивы были, по распространенному мнению, предприняты ради привлечения евреев Малой Азии к восстанию против императора Адриана. Но мой рассказ в данном случае должен сосредоточиться на средневековых студентах – бахурим. Во многих общинах для них существовал специальный дом, в котором они жили вместе со своими учителями. В XII веке академия Нарбонна, руководимая Авраамом ибн Даудом, привлекала толпы иностранных студентов. Их, как рассказывает нам Биньямин из Туделы, кормили и одевали на средства общины. В Бокэре студенты жили за счет учителя. В XVII веке каждый дом принимал и развлекал за своим столом одного или нескольких студентов. В таких обстоятельствах жизнь их никак не могла быть скучной и монотонной. Еврейский студент переносил немало лишений, но знал, как подойти к жизни с ее лучшей стороны. Этот оптимизм и чувство юмора спасали рабби и его учеников от меланхолии. Взять, к примеру, Авраама ибн Эзру. Кому как не ему, казалось бы, было суждено стать горьким плакальщиком собственной судьбы, но он смеялся над нею. Покинув родную Испанию без гроша в кармане, он весело странствовал из страны в страну. Единственным его багажом были мысли. Он побывал во Франции и добрался даже до Лондона, где, вероятно, и умер. Фортуна не баловала его, но он находил немало радостей. На всем его пути покровители протягивали ему руку помощи.

Странствующие студенты встречали немало таких щедрых любителей учености, которые, не жалея средств, поощряли своих гостей к написанию оригинальных книг или к копированию старых, которые, в отсутствие библиотек, эти меценаты передавали неимущим ученым. Ходила легенда о том, как пророк Элия посетил Хеврон, но не был вызван к Торе в тамошней синагоге. Не получив «восхождения» на земле, он вернулся в свои небесные выси, оставив евреев без благой вести. Ненароком не оказать ангелу причитающегося ему почета было, как вы видим, весьма опрометчивым поступком. Как правило, ученый человек воспринимался как потенциальный ангел и встречал соответствующий прием. Вся община собиралась, чтобы приветствовать его и проводить в синагогу, где он произносил благословение hагомель – «избавляющий» — в благодарность за сохранность в пути. Он также мог обратиться к обществу, но это чаще всего происходило в доме учения, а не в синагоге. Затем в его честь устраивался банкет, считавшийся одной из заповеданных Богом трапез – сеудот мицва – на которые благочестивые евреи обязаны были жертвовать деньги и являться самолично. Такая трапеза происходила в общинном зале, использовавшемся, в основном, для свадебных пиров. Когда невеста прибывала издалека, ее выезжала встречать специальная кавалькада, по пути устраивавшая потешные рыцарские турниры. Если встреча происходила после наступления темноты, устраивались факельные шествия. В Италии и на Рейне это были лодочные процессии. Ансамбли музыкантов, нанятые за счет общины, играли веселые марши, и все танцевали и пели. Музыканты часто тоже были странниками, ходившими из города в город, и еврейские исполнители очень часто нанимались для христианских и мусульманских празднеств, точно так же, как евреи нанимали христианских и арабских музыкантов для увеселений на еврейских праздниках и встречах субботы.

Еврейский путешественник, вроде Авраама Ибн Эзры, был не нытиком, но добродушным критиком окружающей его жизни. Он страдал, но был достаточно беззаботен, чтобы сочинять остроумные эпиграммы и импровизировать игривые питейные песни. Он был искусным игроком в шахматы и, несомненно, сыграл важную роль в распространении этой восточной игры на Западе. Другой услугой, оказанной человечеству такими путешественниками, было распространение учености посредством их переводов. Странствия делали их великими лингвистами, и таким образом, куда бы они ни отправлялись, они были способны переводить медицинские, астрономические и естественнонаучные труды. Короли и властители также отправляли их в специальные экспедиции для сбора новых навигационных приборов. Так, «посох Яакова» (baculus), который помог Колумбу открыть Америку, был изобретен французским евреем (Леви Бен Гершомом) — прим. переводчика)и завезен в Португалию его единоверцами. Евреи пользовались большим спросом в качестве странствующих докторов и, в особо важных случаях, их зачастую выписывали издалека. Они были не только в числе трубадуров, но и в числе наиболее знаменитых странствующих conteurs. Берехия, Альхаризи, Забара, Авраам ибн Хасдай и другие еврейские вечные странники помогли принести в Европу Эзопа, Бидпаи, буддистские легенды, и были отчасти ответственны за этот богатый поэтический дар западному миру.

Оглядываясь назад на свою жизнь, Ибн Эзра вполне мог разглядеть за невзгодами и горестями руку Провидения. Поэтому он столь по-еврейски сохраняет свою веру в высший промысел и, после всех передряг посреди бушующего моря жизни, вспоминая благотворные для других, если не для него самого, последствия собственных путешествий, может написать в характерном для него стиле:

Господь мои упования загодя знает,
Жизнь мою в сладость всегда обращает,
Когда ж Его раб во прах упадает,
Он немедля его на ноги поднимает.
В одеждах милости Своей Он скрывает
Всякий мой грех и зло забывает,
И лик Свой благой, что вину мне прощает,
Творец от меня вовек не отвращает.
На неблагодарность черную отвечает,
Добром неизменным меня привечая.

Остается еще рассказать о великих путешественниках-купцах. Они плавали вокруг всего мира, привозя в Европу всю роскошь Востока – экзотические продукты и редкостные изделия. Их странствия были сопряжены с особыми и разнообразными опасностями. Кораблекрушение могло стать участью любого путешественника, но они особенно часто становились жертвами пленения и продажи в рабство. Среди более естественных тягот их жизни я бы поставил на первое место средневековое законодательство о мостах. Мосты часто облагались специальными еврейскими налогами. В Англии до 1290 года еврей платил налог в полпенни, если шел пешком, и в целый пенни, если ехал верхом – совсем немалые по тем временам деньги. Мертвый еврей облагался сбором в восемь пенсов. Захоронение долгое время было законным исключительно в Лондоне, и сумма всех налогов за доставку мертвого тела в Лондон через все мосты была весьма существенной. В Курпфальце еврейскому путешественнику приходилось платить обычный «белый грош» за каждую милю, но, кроме того, еще и большой общий сбор за всю поездку. Если его ловили без лицензии на выезд, то немедленно арестовывали. Но расходы делались вовсе невыносимыми, когда он доходил до моста. Ловко составленные правила гласили, что евреи подвергались особой пошлине только по воскресеньям и церковным праздникам, но каждый второй день был праздником какого-нибудь святого. Кроме того, если, например, в Мангейме даже в эти дни христианский пешеход платил один крейцер, а всадник – два, то с еврея брали четыре крейцера, если он шел пешком, и двенадцать – если ехал верхом, а за каждое вьючное животное он, в отличие от христианина, платил еще по восемь крейцеров. Еврейский квартал нередко располагался возле реки, и евреям часто, даже для местных нужд, приходилось пересекать мосты. В Венеции еврейский квартал был разделен на части мостами. В Риме существовал pons Judeorum, в ремонте и содержании которого евреи, несомненно, принимали участие. Следует помнить, что многие еврейские общины платили регулярный налог на мосты, от которого были освобождены христиане. Имея всё это в виду, мы можем представить себе, что еврейскому купцу приходилось изрядно трудиться и забираться в дальние дали, чтобы извлечь выгоду из своих торговых операций.

Но, несмотря ни на что, евреи владели лошадьми и караванами и плавали на собственных судах еще задолго до той эпохи, когда снискали всемирную известность такие крупные купцы, как английский еврей Антонио Фернандес Карвахал, суда которого поддерживали постоянный обмен товарами между Канарскими островами и Лондоном. Мы знаем о том, что уже в третьем веке палестинские евреи и в пятом — итальянские владели собственными судами. Средиземное море, напоминавшее современникам «еврейское озеро», буквально кишело еврейскими моряками. Наиболее популярными были два торговых маршрута. Бизли пишет: «Одним путем евреи плавали из портов Франции и Италии к Суэцу, и оттуда, через Красное море, в Индию и более отдаленную Азию. Другим путем они доставляли западные товары на побережье Сирии, оттуда шли вверх по Оронтесу к Антиохии, далее спускались по Евфрату к Басре, а оттуда – по Персидскому заливу к Оману и Южному океану». Кроме того, существовали два основных сухопутных пути. С одной стороны, купцы, выходившие из Испании, пересекали Гибралтарский пролив и двигались от Танжера, вдоль северной границы пустыни, в Египет, Сирию и Персию. Второй, северный, маршрут проходил через Германию и земли славян к низовьям Волги, где купцы, оставив позади реку, переплывали Каспий. Далее они следовали через долину Оксус к Балху и, повернув на северо-восток, пересекали земли тагазгазских тюрков, наконец, выходя к западным границам Китая. Представив себе параметры такого путешествия, мы уже не удивляемся тому, что величайшие авторитеты сходятся во мнении, что в раннем Средневековье, еще до возникновения итальянских торговых республик, евреи были главным связующим звеном между Европой и Азией. Их смелые коммерческие начинания приносили огромную пользу. Евреи не только доставляли в Европу новые продукты и предметы роскоши, но и состояли на службе различных государств в качестве послов и разведчиков. Великий Карвахал снабжал Кромвеля важной информацией, подобно тому, как это делали другие еврейские купцы для других правителей. В XV веке Генрих Португальский обратился к евреям за информацией, касающейся внутренних районов Африки, а чуть позднее король той же страны Жоан получил точную информацию об Индии от двух еврейских путешественников, проведших долгие годы в Ормузе и Калькутте. Можно привести бессчетное количество подобных фактов – еврейский странствующий купец не просто был торговцем, но и исследовал страны и континенты, уделяя особое внимание своим соплеменникам, их численности, занятиям, синагогам, школам, их достоинствам и порокам.

На самом деле, оказываясь вдали от дома, еврейский путешественник чувствовал себя как дома, в большей степени, чем многие его христианские современники, остававшиеся в своих местах. Он поддерживал чувство единства иудаизма, которое еще и потому было полным и вполне естественным, что не существовало политических противоречий, способных вызвать раскол евреев на враждующие лагеря.

Но с домом путешественник был связан иными узами, представляющими для нас особый интерес. Важнейшим аспектом еврейских странствий было писание писем домой. «Книга Благочестивых», составленная около 1200 года, свидетельствует: «Уезжающий из родного города, в котором живут его отец и мать, и отправляющийся в опасное место, оставляя отца и мать в тревоге за него, свято обязан в самое кратчайшее время, насколько это в его силах, нанять посланника и передать с ним письмо к отцу и матери, сообщающее им о его благополучном отбытии из опасного места, дабы их тревога была рассеяна». Дважды в год, на Пасху и на Новый Год, все евреи писали семейные письма, а также посылали специальные поздравления на дни рождения. Но главным письмописцем был путешественник. Знаменитый Овадья из Бартануры писал в 1488 году: «О мой батюшка, отъезд мой от тебя причинил тебе горесть и муку, и я безутешен оттого, что вынужден был уехать именно тогда, когда годы стали подступать к тебе. Думая о твоих сединах, которые я более не имею возможности лицезреть, я проливаю из очей моих горькие слезы. Но, если счастие лично служить тебе и отнято у меня, я могу, хотя бы, как было тебе угодно, служить тебе, описывая мою поездку, изливая тебе мою душу, подробно излагая тебе всё то, что я видел, и положение и нравы евреев во всех тех местах, где я пребывал». После пространного и весьма ценного для всякого историка повествования, он заканчивает письмо в своем обычном тоне: «Я нанял для себя дом в Иерусалиме, подле синагоги, к которой обращено мое окно. В одном со мною дворе живут, помимо меня самого, пять женщин и только один мужчина. Он слеп, и жена его заботится обо мне. Благодарение Господу, я избежал недуга, поражающего здесь почти всех путешественников. И я заклинаю тебя: не оплакивай мое отсутствие, но радуйся моею радостью, ибо я пребываю в Святом Граде! Призываю Бога в свидетели, что здесь мысли обо всех моих невзгодах улетучиваются, и лишь один образ стоит перед моими очами — твое дорогое лицо, о, дражайший мой батюшка! Дай же мне ощутить, что я могу вообразить себе это лицо, не омраченное слезами, но освещенное радостию. Вокруг тебя остаются другие твои дети; сделай же их своею радостию, и да станут письма мои, кои я не престану отправлять к тебе, утешением твоих преклонных лет, так же, как твои письма приносят утешение мне».

Письма отцов к их семьям, однако, гораздо многочисленнее, чем эпистолы сыновей к отцам. Когда такие письма приходили из Палестины, в них всегда присутствовало то же ощущение благочестивой радости и человеческой скорби – радости пребывания в Святой Земле и скорби отрыва от родного дома. Дополнительным источником печали было запустение и упадок Земли Израиля.

Один такой автор с грустью рассказывает в своем письме, как он шел через рынок прежнего Сиона, изо всех сил стараясь сдержать слезы, чтобы мусульманские соглядатаи не увидели их и не стали бы высмеивать его скорбь. Другой средневековый писатель, Нахманид, достигает в этих строках вершин своего чувства: «Я силой был изгнан из дома, я оставил своих сынов и дочерей, и вместе с дражайшими и сладчайшими существами, взращенными на моих коленах, оставил я там мою душу. Сердце и очи мои пребудут с ними вовек. Но, о, радость дня, встреченного во дворах твоих, о, Иерусалим, плача над руинами оставленной Святая Святых, над останками храма, где мне дозволено было обласкать камни твои, облобызать прах твой и изойти плачем над развалинами твоими! Горько рыдал я, находя радость в слезах моих».

И с этой мыслью мы расстанемся с темой нашего разговора. Кто, как путешественник, способен среди руин, созданных человеком, ощутить надежду на Божественное восстановление. Над глыбами обломков он видит наступающий восход мира. Человечество еще должно пройти через многие испытания и бедствия, прежде чем поднимется новый Иерусалим, чтобы с любовью обнять все народы и всех людей. Но путешественник, более кого бы то ни было, приближает это прекрасное время. Он связывает противоположные берега морей, он сближает народы, демонстрируя людям, как много есть различных способов жить и любить. Он учит их терпимости, делает их гуманнее, показывая им их незнакомых братьев. Именно путешественник приготовляет путь в пустыне, именно он строит посреди запустения столбовую дорогу для Господа.

1911

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: НЕКОД ЗИНГЕР

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ
ИЕРУСАЛИМ и ПАЛЕСТИНА, САМАРИЯ, ГАЛИЛЕЯ и БЕРЕГА МАЛОЙ АЗИИ. — С.-ПЕТЕРБУРГ. 1891.

XVI.—Мертвая страна.
Шейх Абу-Диса и разбои бедуинов.—Каменистый путь.—Картина пустыни. — Хан-Гадрур и притча о самарянине. — Вид на Иерихон.— Ущелье Вади-ель.—Кельт.—Приезд в Рихи.

Нам предстояло на несколько дней покинуть Иерусалим. Оказалось даже необходимым купить на головы арабские «кефьи» из полосатого шелку, повязав их совсем по-бедуински щеголеватым цветным шнурком с кисточками.
Таким образом, мы, если и не обратились в подлинных бедуинов, то все-таки спаслись несколько от невыносимого солнечного припека, который нигде так не мучает, как в каменистых пустынях Мертвого моря.
За то наш невиннейший и миролюбивый немчик Яков перерядился совсем в лихого и грозного азиата Якуба, воинственно перекинув ружье через плечо, заткнув кинжал за пояс и стараясь порисоваться перед окнами гостиницы на своем бойком коньке, как природный арабский наездник…
С нами был впрочем и настоящий, нешутовской араб-сшй наездник, присланный пашою, «турецкий жандарм», как называли его наши простодушные мужички-богомольцы,—в сущности же араб из селения Абу-Дис, немного подальше Вифании, шейх которого издавна завоевал себе исключительное право, официально признаваемое турецкими властями, провожать богомольцев-путешественников в Иорданскую страну. По приказу паши, шейх беспрекословно наряжает своих арабов на эту выгодную службу: и они уже заранее поджидают работы в Иерусалиме, зная всякий свою очередь… Паша дает в руки этому довольно подозрительному блюстителю безопасности охранный лист, наводящий все-таки некоторый таинственный ужас на простодушное разбойническое население пустыни; ужас этот, впрочем, не совсем безоснователен, а имеет свои исторические причины, ибо турецкие администраторы никогда не баловали здешних арабов особенной щепетильностью при расправе с ними за всякого рода своеволие. Обыкновенно после сколько-нибудь крупного убийства или разграбления паша просто-напросто посылает отряд кавалерии посетить за Иорданскую страну, бедуины которой большой частью производят нападения на путешественников… За неимением прокуроров, судебных следователей и адвокатов, судебная процедура в Иорданских пустынях поневоле кончается коротко и просто: турецкие воины разорят до тла все кочевья бедуинов, до которых успеют доехать, отнимут у них весь скот, который успеют отнять, и возвратятся себе с миром в свои обители. Апелляции и кассации на этот всем понятный вердикт, разумеется, не полагается. Впрочем, не одного пашу должны побаиваться разбойники пустыни. Шейх Абу-Диса точно также считает себя оскорбленным в своих священнейших правах и пострадавшим в своих интересах от всякого нападения соседнего племени на людей, охраняемых его воинами, и его именем.
Поэтому в важных случаях и он поднимает свое племя, чтобы отомстить дерзким нарушителям своих исконных привилегий и, если удастся, то разоряет их шатры и их стада еще чище, чем это умеют делать турецкие восстановители правосудия.
Однако арабские нервы, по-видимому, не особенно чувствительны ни с той, ни с другой стороны, или же память этих наивных сынов пустыни слишком коротка, потому что нападения на богомольцев в окрестностях Мертвого моря до сих пор дело совершенно обычное.
Всего только за три дня перед нами, бедуины напали на маленькую экспедицию русских богомольцев, в числе которых была одна генеральша и знакомый мне молодой гвардеец.
Несмотря на охрану «турецких жандармов», дело дошло до ружейной перестрелки, и бедная богомольная дама от страха едва не окончила своего существования на берегах священной реки… тут замешался, впрочем, какой-то местный семейный вопрос, потому что напавшие бедуины отбивали молодую арабку, приставшую к русским и хотевшую, по-видимому, бежать из родных Моавитских шатров.
В другой раз, тоже не очень давно, бедуины Мертвого моря раздели до нага четырех англичан и англичанок и заставили их прогуляться в таком прародительском костюме Адама и Евы до Иерихона, вероятно, сочтя по ошибке Иорданскую долину за ту, счастливую страну Библии, где в века человеческой невинности цвели сады райские, и где безгрешные люди не нуждались еще в бренных одеждах для прикрытия своей младенчески чистой наготы…
Впрочем, все эти опасности теперь уже далеко не те какими были они 20, 30 и 50 лет тому назад. При Муравьеве еще было необходимо собирать многолюдные караваны, оказии», как назывались в старину на Кавказе подобные путешествия толпою, и брать от паши отряды войска. Крещенское паломничество на Иордан, когда заречные хищники наверняка уже ждали добычи и везде устраивали свои засады, происходило прежде не иначе, как под предводительством самого паши, сопровождаемого целым воинством…
Шатобриан, путешествовавший в начале нашего столетия, считался безумцем и погибшим наверняка, когда решился отправиться из Вифлеема к Мертвому морю только с шестью вооруженными арабами и пятью всадниками. Он действительно должен был выдержать несколько стычек, доведен был до рукопашного боя и едва спасся от нападавших в неприступных стенах обители Св. Саввы, и то однако не иначе, как заплатив порядочную сумму денег нападавшему племени…
Теперешний бедуин, хотя нападает часто, но убивает очень редко; его единственная цель поживиться чем-нибудь от путешественника, и если ему не удастся обокрасть его, то он не преминет его ограбить, но, впрочем, только тогда, если не рассчитывает встретить серьезного сопротивления. Наивные сыны пустыни весьма уважают магазинку и револьвер, с которыми их уже успели ознакомить некоторые более осторожные путешественники, и ни за что не рискнуть своими драгоценными головами или еще более драгоценною для них головою своего коня из-за такой простой ежедневной вещи, как добыча. Не сегодня, так завтра, не здесь, так там, все равно он добудет себе то, что ему нужно, не доводя дела ни до какой трагедии. А ему, питомцу вечного зноя и вечных песков, нужно так мало!..
Мы рассчитывали вернуться в Иерусалим не ранее трех суток, и потому наш заботливый драгоман снабдил нашу маленькую экспедиция всяким необходимым добром. Он это делал тем охотнее и тем заботливее, что сам обладал лавочкою разных бакалейных и иных (в том числе, конечно, и спиртных) товаров в ближайшем соседстве с русскими постройками, следовательно, его не должна была особенно страшить ни какая щедрость в снаряжении нашего походного провиантского магазина…
Все было, наконец, уложено, увязано и навьючено на лошадей; после долгой возни и приготовлены, после обстоятельных путевых наставлений любезного нашего консула, мы наконец уселись на своих нетерпеливо топтавшихся коней и тронулись тихою рысцою к Элеонской горе, к Вифании, мимо которой опять приходилось спускаться, чтобы попасть на Иерихонскую дорогу… Считая с Якубом, арабом-охранителем и другим арабом-проводником, оберегавшим наш багаж,— нас составилась теперь кавалькада в пять человек.
Вифания со своим библейским видом, со своим разрушением и бесплодностью, самое подходящее вступление для путешествия в пустыню.
Когда Якуб указывал нам уже в третий раз на место Евангельской смоковницы, проклятой Христом за ее бесплодие, то мне невольно пришло в голову, что проклятие Спасителя легло далеко не на одну эту легендарную смоковницу, а на всю страну, которую только может видеть отсюда человеческий глаз…
Камни, камни и камни!.. Каменные шатры гор, каменные растреснувшиеся утесы, каменные провалы и ущелья, все голое, раскаленное, безжизненное, куда ни оглянешься. И в далекой дали опять-таки каменные гряды за Иорданских Моавитских гор… Но их скоро совсем заслоняют и прячут от взора ближайшие, вас отовсюду окружающие Иудейские горы… Вы пересчитываете уступы их, то вверх, то вниз, карабкаетесь в их узеньких сухих долинках, по их обнаженным и осыпающимся ребрам… Везде одно и тоже, везде сплошное царство одного и того же желтовато-серого камня, без кустика, без рощицы, без зеленых лужаек… Ни перспективы вдаль, ни простора, хотя бесконечная пустыня кругом… К этому желто-серому тону скал и оврагов не достает желто-серой фигуры льва на каком-нибудь соседнем утесе, чтобы картина пустыни вышла уже совсем полной, совсем африканской.
Только жесткие сероватые веники колючего «курая», «верблюжьей травы», набитые пылью как мешки мукою, неподвижно торчат кое-где в трещинах камней, тоже будто каменные, и своим цветом и своей неподвижностью; да такие же пыльные, такие же серые, покрытые словно каменной чешуею, кое-когда проскальзывают через пыльные, серые камни дороги—длинные ящерицы. И над этой раскаленной, растреснувшейся неохватной каменоломней, по которой сбивают себе копыта даже наши привычные лошадки, опрокинулось глубоким безоблачным сводом знойное, синее небо Палестины, от которого никуда не спрячешься, ни чем не заслонишься. Жгучие лучи его льются сверху сплошными неостывающими потоками и обращают этот неподвижный спертый каменными стенками воздух пустыни в какое-то безбрежное горячее море, из невидимых волн которого не вынырнешь и не выплывешь.
А на душе, однако, никакого уныния от этого однообразия и от этого жара. Нет, душа художника упивается характерной выразительностью, цельностью и новизною картины.
Это подлинная пустыня во всей строгости и красоте своего грозного лика, какою она должна быть, какою она подавляет н изумляет человека, Это впечатление: которого не ощутишь, не переживешь другой раз, может быть, нигде и никогда…
Оттого-то мой глаз и не может оторваться от этой безжизненности и этого однообразия, которые ему кажутся теперь живописнее и содержательнее, чем слишком приевшиеся формы давно знакомых красот природы…

Все выше и выше забираемся мы. Якуб обещает, что скоро будем на перевале, откуда дорога пойдет под гору, откуда увидим, наконец, Иерихон и Мертвое море. Но проходят часы, а мы все звеним подковами по каменным, отовсюду задвинутым, ущельям, и все также подымаемся вверх… Редко-редко попадаются одинокие арабские пастухи в своих грациозно накинутых полосатых мантиях, тех самых, в которых ходили еще Лот н Мельхнседек; у всякого из них перекинуто через шею на спину длинное кремневое ружье с узеньким прикладом, отделанное серебром и перламутром, отчего оно кажется совсем полосатым… Овцы его рассыпались по головокружительным обрывам, отыскивая тощую колючую травку, а он стоить на открытом припеке солнца, сверкая из-под живописных складок своей кёфьи своим медно-красным загаром, своими белыми зубами и белками, своею черною, как смоль бородою, очевидно, нисколько не тревожимый тою маленькою весенней теплотою дня, которая нам грешным кажется чуть не дьявольским пеклом. Теперь он мирно наблюдающий нас пастух, ибо нас пятеро, но он же без труда обратился бы в разбойника, если бы пятеро было с его стороны, а с нашей—один.
Часа через четыре пути, при крутом подъеме дороги, мы увидели вправо над собою черную пасть пещеры, резко зиявшую среди кроваво-красных известняков скалы… Это старинная разбойничья засада, прежде прикрывавшаяся кустами и камнями. Иерихонская дорога издревле считалась самою опасною изо всех окрестностей Иерусалима.
Пустыня с своими непроходимыми пропастями и недоступными берлогами делала невозможным преследование разбойников, а соседство заиорданских кочевников открывало эту дорогу безнаказанным набегам бедуинов.
Оттого-то и Христос в своей притче о сострадательном самарянине упоминает именно Иерихонскую дорогу, на которой в Его время постоянно находили убитых и ограбленных…
Местное преданье уверяет, что евангельская притча о разбойнике и самарянине—действительное происшествие, и что Христос вообще всегда выбирал предметом своих поучений знакомые народу события тогдашней жизни.
По крайней мере, всякий житель Палестины с непоколебимою уверенностью укажет вам, немного выше красной разбойничьей пещеры, место, где благодетельный самарянин поднял израненного путника. На этом историческом месте, освященном евангельским рассказом, стоить теперь запустевший хан, с каменными стенами, в которых пробиты узкие щели для ружей, с крепкими воротами.
Это маленький блокгауз, в котором караван путешественников, застигнутых темнотою ночи, может спокойно провести ночь, загнав внутрь дворика своих ослов и верблюдов, замкнув накрепко ворота и разведя для своего ужина безопасный огонек. Других удобств в этих ханах не полагается, да и не ищется. Хозяина, конечно, тут никакого не бывает, а обыкновенно, подобные ханы устраиваются каким-нибудь благочестивым мусульманином ради спасения души, по заповеди Пророка, для безвозмездного вольного пользования странников, как устраиваются по дорогами фонтаны и молитвенных часовни…
Еще повыше хана-Гадрура и еще живописнее этой оригинальной библейской гостиницы, торчать на вершине скалы развалины средневекового замка, вероятно, ОДНОГО ИЗ ТЕХ многочисленных замков, которые короли-крестоносцы воздвигали по границам своей земли для защиты ее от набегов кочевников. Впрочем, иные ученые толкователи видят в этих развалинах даже библейский Адоним, стоявший на рубеже владений Иуды и Вениамина… Им и книги в руки…
Якуб уверяет, что теперь мы прошли самую трудную половину дороги, и что вот-вот очутимся в Иерихоне…
Однако, мы все еще карабкаемся по таким же ущельям, окруженные все такими же камнями, и кроме этих камней не видим ничего…
Чем дальше, тем скалы делаются все круче, грознее, бесплоднее, все выше громоздятся над нашею глубокою дорожкою… Лошади совсем утомились и отчаянно дышат потными боками; мы сами тоже вспотели не меньше наших лошадей. Вот еще какая-то развалина в стороне, над нашими головами. В этом безвыходном однообразии даже голые камни кажутся чем-то особенно интересным и живым.
— Хан Ель-Агмар!.. бурчит про себя наш арабский проводник, в ответ на выразительный жесть Якуба.
Из-за скаль первого плана начинают наконец подниматься туманные хребты Моавитских гор, Стало быть, мы действительно спускаемся, хотя горы и поднимаются кругом нас. Ярко желтые известняки, в упор облитые солнцем, еще более голые и безотрадные, чем скалы, оставшиеся позади нас, без малейшего кустика, без малейшей травки, резко вырезают теперь свои оригинальные и причудливые пирамиды на лилово-багровом фоне Моавитских гор, выплывающих вверх из глубины какой-то незримой нами пропасти, словно титанические декорации какого-нибудь волшебного театра. Сквозь прорвы этих желтых утесов наконец проглянуло кое-где своими нежно голубыми оазисами Мертвое море, и безотрадно-грозный пейзаж пустыни, казалось, вдруг просиял улыбкой молодости и радости от этого ясного голубого взгляда…
— Вот Иерихон! вон сады видны! торжествующе указывал нам Якуб куда-то далеко вниз.
С высоких месть дороги мы действительно начинаем различать зеленые чащи и ярко освещенные домики так давно манившего нас библейского города. Но иллюзии горной перспективы нам уже слишком знакомы, и мы хорошо понимаем, что еще не скоро придется доползти до этой желанной цели…
Спуск, однако, замечается слишком явственно… Дорога то и дело обращается в настоящую лестницу, вырубленную в белых известняках, и лошади принуждены осторожно переступать со ступени на ступень… Эта с непривычки мучительная для нас тропа считается здесь отменною дорогою, которую все заранее нам расхваливают, как особенно удобную и покойную. Ее недавно только привели в такой исправный вид щедротами какой-то богатой русской дамы и теперь просто не нахвастаются ею!
Слева от нас вдруг распахнулась глубокая, как нам показалось, бездонная черная пропасть. Она разрастается все шире по мере нашего спуска, а отвесный словно ножом обрезанный скалы поднимаются все круче. Это суровое ущелье Вади-ель-Кельт, когда-то прославленное лаврами и киновиями Сирийских отшельников. К Иерихону вообще провалы и расселины учащаются в угрожающей прогрессии… То и дело они зияют направо и налево от нас своими черными зловещими воронками… Какая-то незримая и непобедимая сила всасывает назад в темное нутро земли эти выпершие вверх скалы, эту раскаленную солнцем почву, и вы словно заранее предощущаете, еще только спускаясь к библейскому «хору», то колоссальное поглощенье разбившеюся утробою земною целой страны с людьми и городами, которое ждет вас там внизу, залитое мертвыми водами проклятого Богом моря.
Мы едем и едем, сады Иерихона все мелькают у наших ног, а сзади уже все угрожающее темнеет, синеет, и нас очевидно охватывает со всех сторон резко и быстро наступающая южная ночь. Прескверно в такую темь пересчитывать дьявольские ступеньки этой «превосходной» дороги, в немом соседстве с черными безднами. Мы нетерпеливо пристаем к Якубу, и Якуб, все умеющий и все знающий, словно сам считает себя не на шутку виноватым в том, что Иерихон никак не хочет приблизиться к нам.
Хотя и в темноте, мы начинаем, однако, понимать, что сехали в равнину. Отрадная сырость освежает лицо; подковы лошадей шуршат голышами ручья, через ложе которого мы проезжаем. Силуэты разбросанных кустов и деревьев чернеют кругом… Кваканье лягушек звонко раздается в ночной тишине.
Вот беглыми звездочками замелькали и огоньки. Наконец-то кончилась эта нескончаемая каменная пытка. Мы проезжаем мимо грандиозных арок разрушенного водопровода и попадаем в неразличимую путаницу бедуинских шатров, кустов и деревьев, среди которых извиваемся как лодка между подводными камнями… Черные силуэты безобразных арабских старух и кишащей арабской детворы вырезаются как фигуры дьяволов на своем пекле, на огненном фоне распахнутых шатров и разведенных костров… Визг и крик кругом. Совсем-таки знакомый табор наших «плащеватых» цыган. Недаром наши простолюдины-богомольцы самым искренним образом почитают здешних арабов за «палестинских цыган». — Только эти победовее будут наших, разбойники… С того и прозываются «бедувины», серьезно объяснял мне как-то в Иерусалиме калужский мужичок.
Каменный белый дом «русских построек» высится громадным, над всем владычествующим замком среди жалких землянок арабской деревушки. Он внушает к себе великое благоговение бедуинов, не видавших ничего подобного в своей дикой пустыне, и великую зависть наших одноверцев греков, которые с ревнивою досадою смотрят на всякое утверждение в Палестине подлинной русской силы.
За то мы с женой с чувством гордости поднимались по высокой каменной лестнице в «свои» постройки, в родной русский приют, заменивший собою в библейском Иерихоне— дворцы Ирода.
Нельзя не поблагодарить от души энергичных радетелей русского влияния в Палестине, сумевших основать в этом гнезде бедуинских разбоев — своего рода безопасную цитадель для бесчисленных русских богомольцев и первый этап православия в этой дикой пустыне. Даже предприимчивые католики и англичане ничего не успели пока устроить в этой жалкой деревушке Рихи, нищенской наследнице былых славы и роскоши Иерихона.
Высокие просторные залы русского дома, его чистые прохладные спальни и тенистые галереи, приветливое гостеприимство русской старушки, заведующей хозяйством, все как-то особенно хорошо подействовало на нас.
А когда на опрятно-постланном столе засверкал и зашипел подбоченившийся в боки знакомый тульский самовар, с неизбежным чайным прибором, и мы, разломанные ездой, наглотавшиеся пыли, насквозь прохваченные зноем и потом, —потянули в себя возрождающую ароматическую струю, то и я сам вдруг почувствовал себя также ухарски подбоченившимся на всю окружавшую меня бедуинскую нечисть, как мой родной баташевский самовар; к сердцу моему вдруг прилило какое-то детское чувство жизненной радости, сладкое и гордое сознание, что мы вырвались из мертвых объятий пустыни, миновали все опасности, что мы теперь «у себя, дома», и что уже здесь нас не достанет никакая пустыня, никакой полосатый бедуин…

XVII.—Мертвое море.
Ночной выезд.—Иерихонская пустыня.—Монастырь св. Герасима.—Мертвое море при восходе солнца.—Расселина Эль-Гхор.—Исследования американца Линча.—Свидетельство Библии.—Купанье в асфальтовом море.

Отлично разоспались мы на покойных кроватях под белыми занавесками. а делать нечего, приходится вскакивать ни свет, ни заря.
Неумолимый Якуб стучит и ворчит за дверью. Жара Иорданской долины нестерпима, и нам предстоит длинный путь, так что необходимо выехать рано до солнца. А мне, балованному барчуку крепостных времен, искренно кажется теперь, что никакой Иордан, никакое Мертвое море не стоят получаса сладкого сна, из которого так некстати и так насильно нас вырывают…
Полусонный, почти не размыкая глаз и искренно возмущенный в глубине своей души на жестокость людей, не дающим человеку выспаться честным манером, я все-таки торопливо одевался, чтобы не задержать отъезд, и доказать негодяям арабам и негодяю немцу, что наш брат русский нигде и ни от кого не отстанет.
Моя неутомимая и точная, как солнце, супруга уже ждала меня, совсем готовая, и мы, не пивши чаю, проглотив только на ходу по чашке горячего арабского кофе, «всели на борзых коней», пообещав хозяйке вернуться к вечеру и заказав ей что только могли повкуснее и побольше. Вьюки свои мы тоже оставили здесь. Наши спешные и, как мне казалось, изумительно-быстрые сборы показались, однако, не дозволительно-долгими нашим арабским проводникам, которые горячились и сердито ворчали, уверяя Якуба, что мы теперь ни весть как запоздали…
Я глянул на небо—черно как гробовый полог. Глянул кругом — ничего не видно, словно в чернильницу окунулся. Ночь глубочайшая, самая чистейшая ночь, а им, нехристям, и это еще кажется поздно. Мы пробираемся опять сквозь неясные силуэты беспорядочного кочевого табора, теперь совсем безмолвного и темного, рискуя раздавить копытами повсюду спящих людей и собак. Собаки целыми стаями остервенело, преследуют нас. Песок и голыши то и дело хрустят под ногами… Долго мы ничего не видали и ехали, как казалось мне, зря… Но здешняя ночь также быстро наступает, как и уходить. Глядим—уже все бело, все видно. Безотрадная пустыня направо и налево, назад и вперед. Сзади надвигаются утесистые горы Иудеи, провалы которых мы только что мерили вчера; спереди хмурятся гораздо более далекие Моавитские горы
Библии…
Там, на той стороне моря, на той стороне Иорданской долины,—уже Аравия, земля древних моавитян, аммонитян и амореев, через которых приходилось пробиваться мечем маленькому кочующему народу Моисееву, чтобы добиться наконец до Иордана, Иерихона и Страны Обетованной.
Везде, куда не посмотришь, пустыня! Пустыня гор сзади и спереди, пустыня у ног твоих, пустыня моря стелется там дальше, пустыня неба, еще бледного, но уже безоблачного,—над твоей головой!..
Море видишь давно, но без солнца оно не манит, не радует. Оно белеется издали каким-то тусклым жестяным отблеском, точно и вправду не живое, а мертвое.
Солнца еще нет, а уже жарко, уже хочется пить, хочется броситься в воду. Всю ночь жара стояла такая, что пришлось спать раздетому. Эта долина, загороженная двумя хребтами гор — чистая теплица. В ней без труда могут расти нежные деревья Индии и Южной Аравии, в ней всегда на несколько градусов теплее, чем в соседних местностях. Но в ней не столько тепло, сколько душно.
Тут неоткуда взяться никакому току воздуха, никакому ветерку… А взглянешь кругом, просто едешь по дну кратера —глубоко провал долины, на 1,300 фут. ниже уровня моря, кажется еще бесконечно глубже от поднявшихся над нею высоких гор. Почва растрескалась во всех направлениях, словно от съедающего ее внутреннего жара… Иэвестково-песчаные тупые холмы, которыми усеяна равнина, кажутся бесчисленными потухшими сопками, а земля между ними словно провалилась на половину, и вот-вот готова провалиться еще дальше.
Как-то не верится в ату зыбкую, на каждом шагу расседающуюся, каждую минуту готовую изменить вам, почву…
Не только ни одного дерева, ни одной хижинки,—даже бедуина ни одного—ни вблизи, ни вдали…
Море кажется—рукой подать; сейчас будешь около него, сейчас сбросишь потные одежды с своего разгоряченного тела и погрузишься в его освежающую влагу.
Но это одна досадная иллюзия, коварная насмешка могучей бесконечной пустыни над легкомысленною близорукостью жалкого ока человеческого. До моря еще десять верст и оно еще долго промучает тебя пыткою Тантала.
Якуб сообщил нам новость, что итальянцы, с которыми мы ехали из Яффы, тоже ночевали в Иерихоне; но они разбили себе шатры у источника св. Елисея, не заезжая в самую деревушку Риху, где у католиков нет удобного приюта. Мы, наивные и недогадливые русские, бесхитростно заезжаем во все латинские монастыри Палестины, принося им свои гроши» наравне со всяким греческим монастырем или русским приютом, а они все так отлично вымуштрованы своими аббатами, что лучше соглашаются ночевать под открытым небом, чтобы только не пользоваться гостеприимством православных.
Арабы наши уже успели повидаться с проводниками итальянцев и уверяют, что они скоро должны нагнать нас, так как им давно уже оседлали коней и кони их гораздо бойчее наших.
Эта новость вносит некоторое оживленье, и все мы поминутно оглядываемся назад, ожидая увидать итальянскую кавалькаду…
Но нигде по-прежнему ничего… Только норки каких-то неведомых зверков все чаще попадаются под ногами, да на сверкающем фоне моря начинает все яснее вырезаться массивное каменное здание обители св. Герасима. Этот древний монастырь, недавно еще разрушенный и запустевший, опять возобновлен в последние годы. Его стены устояли в течении веков против варварской руки, и в его развалинах не переставали искать молитвенного приюта то тот, то другой бесстрашный отшельник. Теперь этот монастырек служить приходским храмом для деревни Рихи, былого Иерихона. Когда-то на месте этой одинокой церкви стояла целая лавра св. Герасима, прославленная в житиях святых угодников.
Более подходящего места для истинного пустынножительства, для жизни труда, лишений и скорбного покаяния, трудно выбрать даже и в унылых уголках Палестины… Проклятое море у ног, проклятая пустыня кругом и больше никого и ничего… Даже шакалам и гиенам тут не зачем рыскать. Даже бедуинам, которые пожаднее шакала, тут мало чем поживиться. Впрочем, обитель св. Герасима устроена блокгаузом своего рода, с высоко-поднятыми узкими окнами, с крепкими стенами.
Очевидно, она рассчитывает на соседство бедуинов. За монастырем св. Герасима почва долины вдруг резко понижается, словно делает последнюю ступень к водам моря.
Мы едем теперь по сыроватой глинистой низине, насквозь пропитанной морским рассолом; ее перерезают во всех направлениях рытвины и русла зимних потоков, сбегающих в море; теперь они безводны, но зато в них густыми чащами засели камыши, перепутанная поросль тамарикса и мелкого ивняка, в которых гнездятся выдры, кабаны и разные звери.
Солнце только что выходило из-за гор Моавитских и безмолвная пустыня торжественно сияла в его молодых огнях, когда мы наконец подъехали к Мертвому морю.
Оно лежало теперь у наших ног, сливаясь вдали с горизонтами неба, громадною чашею чудной синевы, широко раздвинув собою во все стороны, будто какие-нибудь распахнутые настежь титанические ворота в подземное царство, суровые стены горных хребтов—направо Иудейского, налево Моавитского.
Но в этой чарующей голубизне его неподвижной поверхности без струи и волн чувствовалась какая-то тяжесть на-литого в гигантский котел расплавленного чугуна. И котел действительно гигантский!
От скалистой подошвы одного хребта до отвесных утесов другого разом проваливается он на многосаженную глубину, не оставляя, кажется, ни вершка между каменными стенами и морем…
Ни птицы, ни лодки, ни белого паруса—на всем громадном охвате этого чугунного моря…
Как-то жутко видеть с непривычки такую мертвенную пустынность вод, этого всегдашнего источника движения и жизни.
Вода Мертваго моря до того насыщена асфальтом и солями, что действительно бесплодна как чугун. В ней не может жить ни рыба, ни раковина, ни даже микроскопическая инфузория. В ней нет даже водяных растений.
Рыбы Иордана, попадающие в нее, тотчас же дохнуть и выбрасываются на берег.
Это море буквально мертвое не по одной только наружной обстановке своих бесплодных и безлюдных берегов, но и в тайных глубинах своей утробы.
Море, скрывающее в себе смерть, а не жизнь, и покрывшее собою смерть, по грандиозному сказанию Библии…
В разъедающем огне его горько-соленой влаги, не утоляющей, а возбуждающей мучительную жажду, в его смолистом запахе, словно отражается через целое тысячелетие воспоминание о том огне подземном, который когда-то поглотил нечестивую страну Содома.
Страшная содомская катастрофа, с такою художественною правдою нарисованная на страницах книги Бытия, конечно, не пустая детская сказка, как уверяли нас когда-то близорукие мудрецы, все давно знающие и ни перед чем никогда не задумывающиеся.
И географические данные и исследования геологов, и свидетельство истории—все одинаково подтверждает правдивость библейского летописца.
Глубокая и узкая трещина в несколько сот верст длины, называемая арабами «Эль-Гхор», т.-е. провал, впадина, тянется от самых гор Ливанских до теряющегося в песках Аравии Моавитского Сигора, словно ножом разрезая Палестину прямо с севера на юг, отделяя направо Галилею, Самарию и Иудею, налево Перею.
По этой колоссальной расселине коры земной обильные воды Иордана, наполнив по пути просторные бассейны озера Мерома и Тивериадского моря, бурно сбегают через пороги и водопады в громадную чашу Мертвого моря, где как в бочке Данаид, целые тысячелетия бесплодно накопляются они, словно проваливаясь сквозь землю, не увеличивая собою ни на одну каплю запаса вод, не в силах будучи ни на одну йоту разбавить своими сладкими струями густой горько-смолистый рассол проклятого Богом моря.
А между тем по вычислениям ученых, ежедневно вливает Иордан в это море смерти по 360 миллионов пудов своей живой воды!
Вечная жара, стоящая в этой глубокой каменной бане, спертой со всех сторон хребтами гор, не пропускающей дуновение воздуха ни от прохладного Средиземного моря, ни от северных азиатских степей, и открытой только горячему дыханию соседних аравийских песков, вызывает такое необычайное испарение из громадной соленой ванны, составляющей дно этой бани, что, не смотря на постоянный обильный приход сладкой воды, густота и соленость Мертвого моря нисколько не изменяются.
От этого-то Мертвое море так часто окутывается туманами при полном отсутствии болот, оттого-то так убийственны для человека и зверя считаются его испарения…
На земном шаре нет другого места, более своеобразного, более проникнутого характером своего подземно-огненного происхождения.
Недаром это древнее «Асфальтовое море» опустилось до глубины 1318 футов ниже поверхности океана, в ближайшее соседство к ядру огненному. Кто знает, не влияет ли еще это соседство, эта небывалая глубина провала земного, на тот нестерпимый жар, который царить в окрестностях Мертвого моря, и который издревле позволил разводить в Иерихоне самые нежные аравийские и индийские растения, неведомые остальной Палестине?
Дно этого моря смерти—горная смола, перемешанная с солью, которая могла выплеснуться из глубочайших недр земли только во время какого-нибудь страшного геологического переворота. Почва берегов его—опять соль и асфальт, кое-где даже с примесью серы… А проезжайте по окрестным горам, как только что проехали мы,—везде ужасающие растрескивания и расседания скал, везде неудержимое стремление провалиться в преисподнюю, и чем ближе к соленому морю, тем больше и поразительнее… Не только геолог, самый невнимательный путешественник сразу почувствует, глядя на эти зияющие кругом него бездонные воронки и черные расселины, что он спускается к какому-то центральному очагу подземно-огненной силы, в жерло какого-то незримого вулкана, хотя и залитого теперь смоляным озером.
Американский капитан Линч, расследовавший подробнее всех Мертвое море, рассказывает в своем «Narrative of the United States expedition to the river Jordan and the Dead sea», что ему не раз удавалось видеть в темные ночи фосфорическое свечение Мертвого моря.
«Поверхность озера была совершенно покрыта фосфорическою пеною, и волны, ударяясь о берега, разливали могильный свет на засохшие кустарники и на осколки скал, там и здесь разбросанные по берегам», говорить Линч.
Таким образом мертвая вода, порожденная огнем подземным, как бы сохранила в себе свои огненные свойства, она жжет, а не освежает, как обыкновенная живая вода наших ключей; она горит, будто породивший ее ад кромешный, своим жупелом…
Библейская летопись, самый точный из всех исторических документов древности, точный и правдивый до того, что с Библией в руках можно еще теперь путешествовать по Палестине, летопись эта очевидно хорошо знала страну Мертвого моря еще до катастрофы, поглотившей Содомь, когда эта страна еще цвела плодородием.
«Лот возвел очи свои и увидел всю окрестность Иорданскую, что она прежде, нежели истребил Господь Содом и Гоморру, вся до Сигора орошалась водою как сад Господень, как земля Египетская», повествует книга Бытия. Она же сообщает в другом месте драгоценные геологические данные, подтверждающие вулканический характер страны и отчасти объясняющие естественную причину катастрофы, поглотившей потом долину Сиддим с городами: Содомом, Гоморрою, Адамоем и Севоимом.
«Все сии цари; соединились в долине Сиддим, где ныне Соленое море».
«В долине же Сиддим было много смоляных ям. И цари Содома и Гоморра, обратившиеся в бегство, упали в них», объясняет священная летопись победу Авраама.
Ясно, что говорится о каких-нибудь глубоких асфальтовых источниках, выбивавшихся из земли, которыми была настолько часто пробуравлена вулканическая почва этой плодородной долины, что даже местные жители подвергались опасности попасть в них, в любую темную ночь.
Много ученых путешественников исследовало Мертвое море и Иорданскую долину. Большинство из них заплатили своею жизнью эа научную пытливость, схватывая изнурительную лихорадку на неприютных берегах этого всеубивающего моря смерти, к которому не смеет приблизиться ни зверь, ни птица, ни рыба.
Американцы, народ решительных и грандиозных предприятий, устроили в 1848 году самый решительный и грандиозный опыт исследования Мертвого моря. Они построили нарочно для этой цели маленькие кораблики, обшитые медыо и гальваническим железом, чтобы спасти их от разъедающих солей асфальтового моря, и послали с ними целую экспедицию, снабженную всякими инструментами и запасами, под начальством смелого капитана Линча.
Линч переправил кораблики на заранее устроенных громадных дрогах, запряженных верблюдами, из Акрского порта через Назарет в Тивериадское озеро, по скверным горным дорогам, на которых ему приходилось взрывать скалы и засыпать рытвины, чтобы протащить свою чудовищную поклажу.
Со времен Иосифа Флавия и римских игемонов не видали воды галилейского моря ни одного судна, кроме рыбац-ких лодок своих. Корабли, наконец, торжественно спущены, и удалый американец, осмотрев берега Генисаретского озера, двинулся вниз по Иордану, ежеминутно наталкиваясь на пороги, водопады и камни, провожаемый по берегам испугом и изум-лением встревоженных бедуинов. Целую неделю спускались они вниз по стремнинам Иордана, пока, наконец, не достигнули того исторического брода Бет-Фавары, у которого обыкновенно собираются поклонники. На Мертвом море он прожил три недели и избороздил вдоль и поперек все уголки его, производя самые разнообразные научные исследования. Сам Линч счастливо избегнул участи своих предшественников Молине и Костигана, только что перед ним похищенных смертью, но он все-таки должен был принести кровавую жертву злым демонам этого моря-могилы; товарищ его, лейтенант Даль, заболел неизбежной изнурительной лихорадкой и скончался на горах Ливана.
В общих выводах своих экспедиция Линча вполне подтверждает правдоподобность библейских сказаний об огненной катастрофе, пожравшей долину Сиддим. Линч добрался до самой отдаленной юго-западной пазухи Мертвого моря, к тому месту, где, по преданью, стоял нечестивый Содом.
Магометанские арабы Мертвого моря, прямые наследники древних жителей Сиддима, веруют и в гибель Содома, и во все это трагическое сказание Библии так же твердо, как палестинские христиане и евреи.
История Лота целиком рассказана в Коране Магомета, а Мертвое море на языке арабов до сих пор называется «Мо-рем Лота»—«Бахр-Лут».
В недоступной глуши Усдумского берега арабы показывали Линчу соляной столп странных очертаний, который они искренно почитают за окаменевшую жену Лота, не стесняясь сорока-футовой высотой этой соляной статуи.
Животворное утреннее солнце одело чудными красками даже эту громадную водную могилу.
Мы невольно пристыли очарованными глазами к пустынной красоте, которая никогда не бывает так выразительна и так своеобразна, как именно в минуты солнечного восхода.
Над сплошною неподвижною скатертью нежной бирюзы, горели в нежно-розовых огнях, освещенные в упор лучами восходящего солнца, голые угловатые скалы Иудейских гор, а напротив них, на половину еще окутанные сине-багровыми туманами ночей, выплывали в светлую лазурь южного неба насквозь проступавшие золотом вершины гор Моавитскнх, словно воплощенная золотая грёза фантастического сновидения.
Солнце расточает свое золото с роскошью и щедростью настоящего олимпийского бога. Оно залило теперь этим расплавленным золотом весь горизонт, где море сошлось с небом, и слило обе эти неохватные голубые пустыни в одно сплошное и сверкающее огненное зарево, на которое уже не в силах смотреть человеческий глаз. Оно разбросало и разбрызгало, как капризный художник краски своей палитры, эти жгучие ослепительные огоньки свои и по всей широкой поверхности моря, везде, где они могли зацепиться за какую-нибудь легкую струйку, за какую-нибудь чуть взволнованную складочку этого прозрачного гнущегося зеркала…
Даже грубые арабы, даже болтливый легкомысленный Якуб, никогда ничему не удивляющийся, и те стоять немые и неподвижные, созерцая эту неожиданную, словно из-под земли выросшую, красоту, и очевидно, чувствуя исключительную торжественность этой чудной минуты.
Арабы советовали нам не мешкать у моря и спешить к Иордану, так как бедуины, боящиеся вообще ночи, как малые дети, непременно станут теперь подтягиваться к морю. Но мне непреодолимо хотелось выкупаться, и для того, чтобы испытать асфальтового моря, по законному праву и обязанности туриста, и для того просто, чтобы сколько-нибудь охладить свое горевшее от поту тело.
Прежде всего нужно было увести нашу даму, а ей очень не нравилось удаляться одной в пустыню, даже и на 50 саж. Мы, однако, отыскали невдалеке небольшую сухую рытвину, в которую усадили свою амазонку и из которой не могло быть видно купающихся.
Берег моря усеян палками и корчагами, выкинутыми морем; море вообще ничего не терпит в своей утробе и сейчас же выбрасывает вон. Этими дровами пользуются бедуины, чтобы разводить свои костры на берегу моря. Мы воспользовались ими как скамьями, чтобы не пачкаться в солонцоватую глину. Охотников купаться, впрочем, не выискалось никого, кроме меня. Все остальные усердно принялись за еду и питье, позабыв и восход солнца, и нечестивый Содом.
Когда я очутился в море, мне показалось, что я попал не в воду, а в какую-нибудь ртутную ванну. Меня словно руками выпирало вверх и при малейшей попытке плавать задирало ноги выше воды; почти все время приходилось лежать на поверхности, едва только погруженному в нее. Даже неумеющий плавать тут поплывет без труда. А утонуть, я уверен, невозможно, разве уже навяжешь камень на шею потяжелее. История действительно рассказывает, будто, по повелению римского императора Адриана, преступников, связанных по рукам и ногам, бросали в Мертвое море, и они плавали на его поверхности, как куски пробки. Я все-таки порядочно поплавал, с большим усилием удерживаясь ногами под водою. Но не мог, однако, не отведать против своей воли отвратительного горько-солено-масленистого слабительного, с которым не сравняется никакая английская или Глауберова соль. Когда я вышел из воды и наскоро обтерся, я почувствовал на всей своей коже самое странное ощущение. Мне казалось, что я только что вылез из банки с густым сахарным сиропом, так липко и склизко было все мое тело, так стягивало его и щекотало каким-то неприятным зудом словно от высыхающей на мне патоки. На мои жалобы арабы, весело оскалив зубы, объявили через Якуба, что необходимо выкупаться в Святой реке, т. е. в Иордане и тогда все как рукой снимет.
— Ты не бойся моря,—утешал меня опытный «турецкий жандарм».—Тут вода здоровая, этой водой только жив араб, она от всех болезней лtчит, от чесотки, от сыпей всяких, от пьянства. Только три капли в день пить, и самый большой пьяница навсегда перестанет пить!—уверял он меня.
В виду такой чудесной целительной силы асфальтовой воды, я приказал Якубу набрать нам две бутылки, чтобы отвезти в родимую Русь, где она, конечно, пригодится гораздо скорее, чем у тощих постников-арабов, понятия не имеющих о настоящем российском пьянице и настоящей российской сивухе.

Берия! Берия! Мертвая Материя

№1 Мулат
…Необыкновенной красоты ребенок. Как это часто случается с мулатами – смуглый, с большими, как блюдца, печальными глазами…
Его мать, говорящая с ним по-русски, очень бледная и красивая, все время чуть нервная…
Она опекает сына ревниво, будто и вправду может уберечь его от всех несчастий Мира разом…
Он принимает опеку, как должное: мать следит, чтобы ему было удобно в дороге, дает ему воду и еду…
В нем чувствуется уже грядущая властность, какой-то большой покой и уверенность в себе — немудрено, что мать так над ним вьется…
Она никому не даст его в этой Вселенной в обиду! Попробуйте только его задеть словом — или делом! Она везет сына лечиться!..
В этом Автобусе, спешащем на Мертвое море, едут только те, кто еще на что-то надеется… В этой жизни…В этой смерти…

№ 2. Одиночество
…Ей лечение на Мертвом море толком и не нужно…Она едет на Мертвое море, спасаясь от одиночества…
Автобус везет людей к Мертвому морю и обратно…Аллегория пути для тех, кто понимает…
Она домашняя и усталая… Когда-то красивая… Красивая…
Красивая…Больная…
Ей кажется, что на берегу Мертвого моря она видит тех своих, кто уже ушел из жизни… Они стоят густой толпой, и машут ей руками…
Она улыбается и машет им рукой в ответ…

№ 3. Добродушный
…И даже мысли не возникает о том, что он может своей рукой — молотом стукнуть человека…
В автобусе он ходит пригнувшись, и всем без разбора улыбается: и взрослым, и детям…
Сказочный великан… С тараканом в голове… Стареющий и глупый… Где он берет одежду?..
У него роскошная лысина, и татуировка «Якорь»…Его в Автобусе любят… И боятся… И опять любят… Он всегда просит у гида, чтобы тот вставил в видеомагнитофон кассету знаменитого «Хора Турецкого», и ему не возражают даже те, кто этот хор терпеть не может…
Между тем, глаза его всегда пусты. Видимо, он загнал куда-то далеко вглубь себя старую боль… Оттого и улыбается — теперь…Что это, физическая боль?.. Или – любовная-на-всю-жизнь-неудача?.. Или тяжелая потеря когда-то… Или — неумение пристроиться, побороть что-то в жизни…
Просто так на Мертвое море не едут…

№.4. Отчаяние
Старый Писатель с патологическим страхом смерти едет на Мертвое море, чтобы сберечь как можно дольше старость; дай бог, дальше не хуже.
В Автобусе нет случайных людей…

№.5. Ангел-Хранитель
…Врач на пенсии… Тут — инкогнито… чтоб не нервировать излишне… Вдруг кому-то по дороге на Мертвое море станет, не дай бог, худо…
…Врач ходит в каждый рейс, его никто не обязывает… Поездки бывают раз в неделю, по субботам — в другое время народ не соберешь…
Благодушие читается во Враче…Желание жить… А Мертвого моря ему лучше и вовсе не видеть!

№.6. Солдат
…У каждого свое Мертвое море… Солдат едет к нему – на службу. Каждый раз автостопом. Сегодня его подобрал туристический автобус. Именно так и проверяется удача.
У Солдата зеленые глаза, в которых Мертвое море помещается целиком!..
Да что Мертвое море!..
Всё небо над морем — целиком!..

№7. Человек
Сорок лет он уже ездит на Мертвое море!.. Привык!..
море съест…

№8. На Жаре
Закон Жары – Гостеприимство. На жаре надо поить друг друга водой и следить, чтобы всем хватало тени…

Надо делиться едой: сегодня ты поделился, завтра – с тобой.
Зря ни на что не жалуйся – береги соседа… Себя…
Не жадничай! Спи больше, чем надо! Не верь Миражам!
Жалей Верблюда!
Знай, что будет лучше, слезы оставь дома.
Яфцувак вукенрот мапернот бекнекен…

№9. Убийца
…Никто не знает, что он – убийца…
У Берега моря он думает всегда одно: Не зря ведь тебя зовут Мертвым?.. Должно ведь ты как-то уж убивать?
( Странно, но в Автобусе есть и самоубийца – ему сладко всякий раз мечтать о смерти в Мертвом море, и он все откладывает и откладывает – до бесконечности? – это дело).

№10. Дурак
…Все больше молчком… Дурачку – что говорить?.. Он улыбается… И потом о нем и так все всё знают…
— О, воробышек! Богу жаловаться полетел!.. Подслушал, и полетел!.. Обидели юродивого! Мальчишки от-ня-ли ко-пе-ечку!.. Вот Джоконда… Бог шельму метит!..

Кто здесь сидит,
Того люблю.
Кладите в Спарту
По рублю!

№11. Постулат
…На Мертвом море редко умирают!..

№.12. Заядлый курильщик
…У него от легких уже ничего не осталось – того и гляди, крякнет. Вот, думает о Смерти:
— У Мертвого моря цвет марихуаны… Может, так выглядит сама Смерть?.. Или она того же цвета, что и это Мертвое море?..

№13. Уставший
…Ему пятьдесят лет, тридцать из которых он работал грузчиком…
Ему все время хочется лечь спиной на мертвую воду, чтоб не чувствовать ни голову, ни спину, ни конечности… И ничего не видеть, и не слышать!..

№14. Разлом
…Когда начинается Разлом, у тебя возникает ощущение, что ты куда-то далеко падаешь. Что сам Господь Бог низвергает тебя куда-то за твои грехи.
Закладывает уши…
Минус сто…
Минус двести…
Минус четыреста.
Сердце заходится на Жаре, когда выходишь из холодного Автобуса.
И видишь ты себя теперь немного по-другому, чем всегда. Чем в жизни. Честней.
Страх безотчетный налетает, как ветер. Тревога селится в душе – тоже непонятная, беспричинная. Необъяснимая тревога. И чувство, что Мертвое море живо.

№15. Пьяница
Пьяница после каждой поездки на Мертвое море набрасывается на Водку, как голодный на горячую лепешку.
Он не может себе этого объяснить, только все пьет и пьет, будто боится куда-то опоздать.
Как раз к следующей поездке он подустанет, обрастет мешками под глазами, руки станут трястись. В голову полезут мысли. Сам себе не рад. Да и с чего радоваться?..

№ 16. Скрипач
…Скрипач воспринимает Мертвое море как огромную Паузу на нотном Листе…

№ 17. Милицейский
Бывший милицейский…
— Хорошо, если бы мои подопечные были все время мертвые, как это море!..

№ 18. Жизнерадостный!
…Мертвое море – плохо! Но хуже, если бы его не было. И к тому же, какое же оно Мертвое? Оно – живое! Внутри него бурлит первородная бактерия — жизнь!

№ 19. Мертвое море
…Пьянчужка, небритый, маленький, помятый, пьет свое пиво и смотрит телевизор, репортаж с Олимпиады. Пьянчужка узнаёт своего брата, борца, чемпиона…
Пьянчужка испытывает двойственные чувства: гордость и зависть. И еще жалость…

№ 20. Могильщик
…Мою работу легко бы делало это море, если бы оно не выталкивало человека наверх…
…Но ведь можно человека завернуть в хороший прочный пластик и на ноги – камень. Здесь всем хватит места.
Покойники будут стоять на дне, как свечки, и хорошо сохранятся…
Их тихий мир у дна ничто не потревожит. Ну, может, какая-то природная катастрофа… жуткое Землетрясение… И вдруг море втянется куда-то, будто его и не было… Разлом есть Разлом… Без дураков!

№ 21. Архитектор
…Это море Мертвых надо поставить «на попа», т.е., вертикально… Грандиозно вертикально!.. Фантастически вертикально!.. И верно!..

№ 22. Аттракцион
…малый метрах в двадцати от Берега, а в него с Берега кидают камни…
Нырять в Мертвом море нельзя – сожжешь глаза. Вот и уворачивайся.
Каждый камень – жизненная неудача. Неприятность. А то и горе.
Одни уедут, тотчас приедут другие – тоже камни кидать. Ночью и то не прекратят.
Хохот и азарт!
Модель мироустройства!
Незыблемое правило!

№ 23. Больной
…Я – известный артист… Какой пример я подаю людям?..
Что будет, если все бросятся работать в театр?..
Кто будет тогда выращивать хлеб для меня и пиво?..
Кто будет каждое утро возить меня на работу?..
Кто станет торговать для меня на рынке?
Театр – это Мертвое море!..
Раз вышел на сцену, и – все!.. И ты уже умер для нормальной, чистой жизни!..

№ 24. Голос
…Что ж ты думаешь? Мы глупее вас, что ли, были?..

№25. Голоса
…я лежал на кровати в тесной комнате, больной и одинокий в чужой стране, отсеченный будто от того хорошего и плохого, что было до того… Без надежды в сердце… Я тогда чуть не умер…
— Да ведь ты умер!..

№ 26. Футурист,
которому все равно, Мертвое ли это море, или какое иное…
Молодожены
Молодо жжены!..
Жены неверны
Женей…
Неверны же…
Жориком…
Жором…
Жиром…
Жаром…
Жерлом…
Жутью…

№ 27. Эпилог
…С трех и до десяти вечера длится экскурсия на Мертвое море из нашего Города…
В десять Автобус вернется в тихий пока еще Город и развезет пассажиров по домам.
У людей появится чувство, словно только что они проделали какую-то Благую Работу…
Во сне они увидят серо-голубое Мертвое море…

 

 

 

° ° °
непрекрасная весна
гонит пыль на горизонте
мне она как рыбе зонтик
нужна
климатический корсет
не вздохнешь без осложнений
ни мимозы ни сирени
нет
ни капéлей ни хрена
только я в своих сердцах
только маленькая грусть
о скворцах

° ° °
весенние скидки волнуют процентами
манекена забыли в окне без трусов
таксист лыбится из-под усов
и болтает с клиентами

усталая девочка с голой шеей
одновременно жует курит и говорит
в телефон вот а потом нахон
русский путается в иврит

из ведра распустился алый цветок
такой красивый и еще ничей
в газетном киоске есть новостей
мама купила ребенку сок

это такая простая игра
купи-продай была не была
много осталось с зимы добра
и немного зла

ИСХОД

в городе запах щебенки белой и стекла голубого мытья
катание на такси стало чем-то вроде второго я
перемещаться в пространстве даже проще если на каблуках
я держу себя в руках ты у меня на руках
не перед глазами не на глазах и ни за какой спиной
между нами зазора нету и воздуха мой родной
у любви границ и ничего невозможного нет
только красный все время перед глазами свет
мы рабы не конечно рабы не мы
рыбы открытых ртов на сухом тростнике
имени моря крови египетской тьмы
боли младенцев и того что маячило вдалеке

° ° °
еще цветы то-сё ночная свежесть
прохлада можно так сказать или
какая-то непаханая нежность
от вымытого неба и земли
и кажется обыкновенно кстати
лимона к чаю странное тепло
и все уместно как плечо в халате
натруженное бабочки крыло

° ° °
город медленно входит в лето
пешеходы теснятся в тень
ненавязчивая примета
различать между ночь и день
ритуалом почти вокзальным
обязательным вроде не
кофе в чашке вода в стакане
сигарета и лед на дне

° ° °
а потом наступает покой
подходит гладит по волосам рукой
смотрит в глаза, говорит здесь
это просто все, это то что есть
женщина ест зеленый салат
зной, тень, ветер, прохлада
грузный мужчина читает газету
а в ней ничего нового нету
вот и славно и хорошо
маленький мальчик сидит как большой
за столом широкие длинные тени
полдень, кафе, ощущение лени
в горячих членах отекших слегка
от высокой температуры воздуха
вода со льдом в толстом стакане
эспрессо, зажигалка в левом кармане
влажным стеклом остужаю щеки
в доме напротив пустые намеки
чистые окна у всех на виду
подмигивают ничего не имеют в виду

° ° °
между солнцем и несолнцем на листе висит паук
вяжет мягким полудонцем насекомой жизни круг
по лужайке рассекает бодрой иноходью пес
у хозяйки не по моде туфли сношены всерьез
шмель карабкается в чашку безразмерного цветка
голубь мается бумажкой с заголовком Мэ и Ка
тени много света тоже ветра полная спина
у платанов нету кожи и такая тишина

° ° °
мелочь теплится пугливо на ладони пацана
то ли артик то ли пиво все равно не хватит на
продавщица в лавке вечной как реклама табака
у собаки первой встречной на полметра языка
тень как мертвому припарка много потного лица
потому что день и жарко и дорога два конца

° ° °
охранник в синей рубашке равнодушноловкий
девочка у стойки говорит шалом и улыбается кратко
длинный эспрессо на самом деле короткий
сахару виноградного пакетика три иначе не сладко
белая чашка тридцать граммов чистого кофеина
слева компания кивает мне как старой знакомой
справа на проводах болтается чей-то ботинок
года два уже с тех пор как я себя помню
здесь за этим столиком в субботний полдень
в будний день утренний час и вечерний
дом бывает не только пустой и полный
постоянный временный и кофейный

° ° °
фисташка с дубом средиземно приморский лес
по кругу цапля соразмерно прустых небес
зонты моркови белым скопом пошли цвести
завернут богомола кокон немым прости
отмашка жизни муравьиной на рукаве
и капля крови маккабиной в сухой траве

° ° °
листья фикуса под ногами
как коричневые ступни
в небосолнечной амальгаме
спят испариной полудни
тени узкая половица
шелушится слегка плечо
угораздило поселиться
где и жарко и горячо

РОШ А-ШАНА
увидеть как птица летит
не знаю какая большая
и облако формы гранит
боками гору отирая
постельная белая рать
на плоской полощется крыше
и там ничего не искать
на этом верху или выше
не думать про здесь и сейчас
не помнить про было и будет
и верить в какой уже раз
что Он про меня не забудет

° ° °
не про нас сказать золотая осень
в палестинах нет пятипалых кленов
я пошла сорвать во дворе лимонов
три красивых нашла и один не очень

ты окно открыл на улице ветер
я достала теплое одеяло
у тебя наконец нормальное лето
у меня реально зимы начало

по прогнозу завтра хамсин-сирокко
только дождь его все равно сломает
берег моря стал пустой и широкий
по утрам туман а потом светает

° ° °
устаканились все дела у соседей гремят посудой
и такая осень пришла будто больше зимы не будет
с моря веет прохладный бриз и вода возле скал темнеет
можно вроде бы чистый лист хорошо если кто умеет
я под гору на тормозах за водителя между прочим
окна светятся как глаза камни топчутся у обочин
клумба вялая как мандат кандидатов муниципальных
в лобовое стекло закат солнца в море горизонтально

° ° °
снаружи и внутри похолодало
пора настала мыслей и дождей
того как раз чего недоставало
у лета для запареных людей
копаются строители в дорогах
а кошки как обычно где найдут
я правил никаких не знаю строгих
поэтому наверное вот тут
стою смотрю в окно на темный вечер
и слушаю соседей голоса
и ночь в лицо мне и платок на плечи
очки на нос и слезы на глаза

° ° °
вполоборота вижу лица у них открыты глаза и рты
ноги растут откуда теперь важнее любой черты
женщин не отличить от мужчин не для них разделительная полоса
топчут асфальт каблуками зонтами скребут небеса
улица как мешок рассыпавшегося на
землю гороха или нечищеного зерна
хочется прорости уже хоть кем-нибудь хоть любой
веткой травой побегом стеблем лишь бы самой собой

(Из чего менее ленивый читатель может узнать кое-что о Буддах, а более ленивый – где достать картонные коробки)

Если в Тель-Авиве вы свернете с улицы Эвен Гвироль на бульвар Бен Гурион, то окажетесь под «мостом» – крыльцом муниципалитета. Сразу же за ним – светофор. Через двадцать метров после светофора вы можете повернуть к стоянке комплекса Ган hа-Ир. Как только заедете на стоянку, еще до будки охранника, поглядите направо. Вы увидите большую металлическую дверь зеленого цвета – это и есть ваша цель.
Остановите машину. В этот момент к вам подойдет охранник Геннадий и попросит открыть багажник. Молча соглашайтесь. Главное, не вступайте с ним в разговор. Если вы скажете охраннику, что приехали за коробками, он тут же ответит, что коробок нет. Если начнете объяснять, что были за зеленой дверью и видели коробки, к вам подойдет другой охранник – Ави. Он сообщит, что ровно пять минут назад подъехал большой грузовой автомобиль и забрал абсолютно все коробки. Ваше общение будет напоминать компьютерную игру с расширенным поведением участников – как только привлекаете внимание, активизируется новое препятствие. Иначе говоря, действует известный принцип: если не спрашивать – то можно, если спросить – то нельзя. Вот и поступайте в соответствии с этим принципом – ни о чем не спрашивая, проезжайте мимо Геннадия и Ави, жмите на большую кнопку возле будки Николая, получайте талон и спокойно паркуйте машину.

Затем идите прямиком к зеленой металлической двери. Не волнуйтесь, она будет открыта. Заходите, смелее. Вы попадете в большое помещение, в центре которого отгорожена площадка с коробками. Множество коробок – большие, маленькие, средние. Для любой цели – от хранения старой обуви до переезда на новую квартиру. Берите коробки, не стесняйтесь. Набрав, сколько можете унести, возвращайтесь к машине. Если поступите именно так – все будет хорошо, охранники вас даже не заметят.

Ну вот, пожалуй, и все – для тех, кого интересуют только картонные коробки. Если вы из «менее ленивых» – извольте:

…Затем идите прямиком к зеленой металлической двери. Не волнуйтесь, она будет открыта. Заходите, смелее. Вы попадете в большое помещение, в центре которого отгорожена площадка с коробками. Между площадкой и левой стеной – узкий проход,
в конце которого находится стул. Напротив стула – пресс, куда периодически отправляются коробки. На стуле сидит человек со светлыми волосами. Ему лет сорок пять на вид. Приятные черты лица, серые глаза и блуждающая улыбка. Человек курит сигареты LM, одну пачку в день. Окурки тушит о бетонный пол и складывает в жестяную банку. Раз в полчаса человек берет несколько коробок и швыряет их в пресс. Затем снова садится на стул и курит. Никогда не разговаривает – за пятнадцать лет, проведенных за зеленой металлической дверью, человек не произнес ни слова. Охранник Геннадий утверждает, будто несколько раз видел в руке человека телефон, но при этом у него был закрыт рот. Никто не знает, где он живет, есть ли у него семья или любовница. Для охранников, работающих по соседству, он такая же загадка, как и для нас. Этого человека зовут Виталий Жвала.

Одному известному профессору тель-авивского университета понадобилась дюжина чистых картонных коробок – для складирования своего архива. Так же, как я вам, кто-то рассказал профессору о зеленой металлической двери. Там он нашел коробки, а также нашел Виталия Жвала.
По дороге домой ученый рассуждал примерно таким образом: «Человеку свойственно структурировать время. Либо через физическую деятельность, либо посредством умственной. Либо тем и другим вместе. Курение и прессование коробок явно не позволяют Виталию полностью расходовать временной запас. Напрашивается вывод – большую часть дня он пребывает в раздумьях».

На следующий день профессор задал двум своим студентам–философам один и тот же вопрос: можно ли считать Виталия Жвала Буддой?

Первый студент, Рони Липкин, выбрал действовать напрямую – отправился в Ган-hаир и понаблюдал за Виталием. Через неделю он положил на стол профессора лист бумаги, на котором было напечатано:

«Наблюдая за Виталием, можно предположить, что он весьма склонен к размышлениям. Плоды этих размышлений, однако, Виталий никоим образом не документирует – не ведет дневник, не записывает тексты и никому ничего не рассказывает. Мысли, не обработанные разумом в текст либо переданные устно, не имеют сами по себе никакой ценности, равно как не имеют доказательства своего существования априори. Следовательно – не отрицая того категорически,
я все же имею достаточное основание Виталия Жвала Буддой не считать».

Другой студент, его зовут Арнон Левин, ничего не положил профессору на стол – ни через неделю, ни через две. Затем он попросил другое задание, хотя это вовсе не означает, что студент не пытался справиться с первым. Вот что произошло с Арноном, когда тот решал задачу профессора.

Арнон тоже ездил на стоянку с зеленой металлической дверью. Он заходил в помещение, где находятся коробки, и видел Виталия на стуле. Но не стал там задерживаться. Студент поднялся на галерею и укрылся за лифтом, чтобы меньше привлекать внимание Геннадия и Ави. Он простоял там около часа, а потом на стоянку въехал большой грузовой автомобиль. Двое рабочих быстро покидали картонные брикеты в кузов и уехали. Арнон сел в свою машину и последовал за ними. Грузовик долго полз на север, затем свернул на восток и остановился возле серого бетонного забора с вывеской «American Israeli Paper Mills». Ворота в заборе отворились, автомобиль въехал на территорию завода, грузчики ловко разгрузили брикеты.
Арнон наблюдал за происходящим снаружи. Теперь брикеты, прессованные Виталием, находились среди огромного количества им подобных – привезенных из других мест. Студент оказался к этому готов. Он перешел дорогу и поднялся на крышу заброшенного дома. Ждать Арнону пришлось целую неделю. Он даже похудел немного – питаться нужно было в отвратительной забегаловке внизу, а далеко от своего поста Арнон уходить не хотел. Наконец, его терпение было вознаграждено – подъехал человек на подъемнике и забрал брикеты Виталия внутрь цеха. На следующий день из серых ворот вырулил большой грузовик. Арнон прыгнул в свою машину и следом за грузовиком вернулся в Тель-Авив. Новенькие тетради с желтой обложкой выгрузили в магазин «Кравиц» в Дизенгоф-центре. Вскоре после этого магазин закрылся.

На следующее утро Арнон пришел в «Кравиц» и стал делать вид, что выбирает тетрадь. Студенту повезло – все тетради с желтой обложкой находились на одной полке. Оставалось только ждать покупателей. Через полчаса одну из тетрадей приобрел молодой человек в бейсбольной кепке. Арнон поспешил за ним. Молодой человек вошел в обувной магазин, стал примерять кеды. Арнон наблюдал через стекло витрины. В какой–то момент его внимание привлекли стоявшие там желтые ботинки
с зелеными шнурками. Когда Арнон оторвал от них взгляд, молодого человека в магазине уже не было. Студент хотел броситься его искать, но заметил, что тетрадь
с желтой обложкой спокойно лежит на скамейке. Арнон взял тетрадь и пошел к выходу. На полпути передумал – велел продавщице принести желтые ботинки с зелеными шнурками, сорок первого размера. На ноге они еще сильнее понравились Арнону. Студент купил ботинки и прямо в них отправился назад в «Кравиц». Возле касс стояла небольшая очередь. Девушка в зеленой майке одной рукой держала сумку, а другой – желтую тетрадь. Арнон схватил пачку карандашей, встал за девушкой. Та расплатилась и вышла из магазина. Арнон бросил карандаши на прилавок и выбежал за ней. Девушка спустилась на второй этаж и присела за столиком кафе. Арнон занял соседний стол. Девушка вытащила из сумки компьютер и включила его, Арнон попросил чашку кофе. Девушка заказала чай, вытащила ручку и открыла желтую тетрадь. Студент видел, как она стала туда что–то записывать, но не мог разглядеть, что именно. Девушка почувствовала его взгляд и обернулась.
– Вы считаете это простым совпадением? – спросил Арнон.
Девушка сделала вид, что не расслышала, а студент пояснил:
– Мои ботинки в точности такого же цвета, как обложка вашей тетради, а шнурки в них – как ваша майка.
Девушка в зеленой майке поглядела на ноги Арнона, затем на тетрадь. На свою майку она глядеть не стала, а снова посмотрела на Арнона.
– Да, я думаю, это просто совпадение, – сказала она с улыбкой и отвернулась.
– Извините за назойливость, еще один вопрос… Можно?
Девушка неохотно повернулась.
– Мне очень нужно знать, что вы пишите в своей тетради. Если это не очень личное, конечно…
– Я готовлю работу для университета, – равнодушно сказала девушка.
– На какую тему?
– Можете посмотреть, если вам так интересно, – девушка кивнула на свободный стул.
Арнон подошел к ее столику, присел, заглянул в тетрадь.
Вот что он увидел:
«The prime sources of information regarding Siddhartha Gautama’s life are the Buddhist texts. The Buddha and his monks spent four months each year discussing and rehearsing his teachings, and after his death his monks set about preserving them….»
Арнон поглядел на компьютер. Затем – на его хозяйку.
– А что тут такого? – спросила девушка.
– Если в качестве семинарной работы вы переписываете страницы из Википедии, почему в тетрадь? Почему бы вам просто не сделать copy–paste в новом документе и не распечатать страницу? Ведь работы все равно подают в печатном виде, а не в тетради.
Девушка не обиделась.
– Дело в том, – сказала она, – что я не просто копирую Википедию. Переписывая текст от руки, я его обрабатываю. Читаю кусок текста, потом записываю. Иногда у меня выходит слово в слово, как в оригинале, иногда – импровизация. Так или иначе, я обрабатываю текст в сознании…
– Понятно, – сказал Арнон и замолчал.
Молчание затянулось.
Девушка подняла брови и снова улыбнулась:
– Есть еще вопросы?
– Нет, извините, – туповато сказал Арнон и пошел к своему столику. Оставил десять шекелей и вышел из кафе. Девушка в зеленой майке разочарованно смотрела ему вслед.

Арнон спускался по эскалатору и ругал себя за то, что не продолжил с ней разговор. Она ведь ему понравилась – девушка в зеленой майке. Он подумал вернуться в кафе, но не решился. Испугался, что будет выглядеть совсем уж глупо.

Когда Арнон выходил из Центра, у девушки зазвонил телефон. Она взглянула на номер и приложила телефон к уху.
– Привет, папа, – сказала девушка по–русски. – У тебя все хорошо?
–
– Надеюсь, что так оно и есть. У меня тоже все в порядке. Только что в кафе, где я сейчас нахожусь, со мной пытался познакомиться один фрик. Симпатичный, такой, кстати… Его, якобы, очень интересовало, что я пишу. Я даже пригласила его за свой столик, а он заглянул ко мне в тетрадь и ушел… Знаю, знаю, что ты хочешь сказать… Ну, хорошо. Я заскочу к тебе на выходных. Смотри, не надрывайся там на своих коробках.
Целую, пока.
–

01.09.08
Тель-Авив

1
— Арье!
— А?
— Садитесь, пожалуйста!
— Сюда?
— У нас тут проблема. У всего отделения. Так больше продолжаться не может. Некоторые из этих больных прервали лечение, и есть опасность, что в их организме выработался иммунитет к изониазиду. Вылавливать их по улицам с санитарами я больше не желаю. Это, видите ли, не просто бездомные, это вообще проблематичный сектор. Они не доверяют властям, в том числе и медицинским. Вы в этом разбираетесь гораздо лучше меня.
— Я?
— Вы же русский, верно? Ну, понятно, понятно – еврей из СНГ.
— Я израильтянин.
— Совершенно верно! Ну так слушайте… Э-э-э, хотите кусочек тортика? Из крошеного печенья. Это у Шулы-рентгенолога фирменный. Я хочу опробовать гуманный метод. Для этого требуется кто-то, кто говорит на их языке, понимает их ментальность, может создать доверительную атмосферу. Тот, кто сам хлебнул трудностей иммиграции, кто сам себя спрашивал, что это тут за азиатчина ближневосточная.
— Но я-то никогда…
— Бросьте, я тоже иногда проклинаю свою бабулю, что она не осталась в Чехии. Хотя потом я, конечно, вспоминаю о Катастрофе, ну и… Короче, что вы имеете против Шулы?
— В смысле?
— Берите тортик, это даром!
— Доктор, вы меня простите, но я не думаю, что я подхожу для этого дела.
— Перестаньте, Арье! Вы же не ребенок. Кстати, вам сколько лет?
— В августе будет пятьдесят два.
— Ну! В клятве Маймонида сказано: «И помогайте больному человеку в болезни, будь он пришельцем или иноверцем, будь он почтенным гражданином или презираемым». Люди страдают, Арье.
— Но я же не…
— Послушайте, вы у нас исполняете обязанности координатора, верно?
— Ну да.
— Координатор обязан следить, чтобы больные туберкулезом ежедневно являлись и принимали антибиотики.
— Ну да.
— Но они-то ведь не являются, эти ваши бомжи! Вы что хотите, чтобы вспыхнула эпидемия? Шестьдесят процентов носителей, это вам не шутка! В некоторых местах выпускают крыс, которые выискивают туберкулезников при помощи обоняния. Но мы же не хотим создавать у нас здесь массовую панику! Представляете себе крыс, рыщущих по площади Дизенгофа? Да, именно там место сосредоточения вверенного вам контингента – в самом центре города. И возложенная на вас задача — первостепенной важности. Я в вас верю! Приступайте, напишите объявления по-русски, поговорите с ними, делайте что угодно, только приведите их сюда, иначе наше отделение закроют. И возьмите же тортика, бога ради!

*
И вот Арье бродит по узким тель-авивским улочкам, похожим все как одна на переулки, и возложенная на него задача гложет его и вызывает такие сомнения, что он спотыкается на ходу, словно одна нога у него стала короче другой. Тем не менее, он идет себе дальше – он тоже кое-что из себя представляет. В самом начале семидесятых приехал он в Израиль, ради чего бросил занятия медициной и расстался с мечтой о лечении туберкулеза. Много лет работал санитаром, и совсем недавно был принят на должность координатора в Лиге Профилактики Легочных Заболеваний. Арье развешивает одно объявление за другим, втыкая кнопки в стволы несчастных деревьев, выпускающие жалкие липкие слюни, и вдруг он обращает внимание, что в слове «обратится», которое сам он накарябал детским неуклюжим почерком, отсутствует мягкий знак! Двадцать с лишним лет не писал он по-русски, и оказывается – рука не желает помнить то, что всё еще отказывается забыть голова!
Вот и площадь Дизенгофа – «место сосредоточения вверенного ему контингента», дом бездомных, гнездо туберкулезников. Наступил вечер. Жарко. На проводе над его головой птичка столкнулась с парой подвешенных за шнурки башмаков и наверняка высоко подняла бы брови, когда бы они у нее имелись. Арье стоит у подножья лестницы, ведущей на возвышающийся над улицей серый островок площади, и медлит, будто перед восхождением на горную вершину.
«Прежде всего, представлюсь», думает он, и внутренний его голос звучит пронзительно, словно он говорит вслух. «Речь идет о простом лечении антибиотиками. По одной таблеточке каждое утро в течение полугода. Минутку! Но это же всё должно быть по-русски! А как вообще должна называться по-русски «А-лига лемният махалот реа»? Лига Профилактики Легочных Заболеваний, что ли? И как перевести лозунг: «Шмор аль реотеха – хен нофхот бэха эт руах а-хаим»? Береги легкие – они вдыхают в тебя, что ли, дух жизни? Может быть, они почувствуют во мне чужое, местное существо?» — не без некоторой гордости подумал он.
Почему он вдруг вспомнил ту лягушку, которая запрыгнула ему на лицо, когда он заснул на каменистом пляже в Каролине-Бугаз под Одессой? Что за чушь!
«Друзья», он начал подниматься, «так вам самим лучше. Ведь приятного мало, когда является санитар и забирает вас, словно преступников. Это же инфекционная болезнь. Вы что, хотите, чтобы вспыхнула эпидемия? Мне хорошо знаком ореол чахотки в сознании русского человека. Я даже статью написал: “Туберкулез как метафизическое заболевание”. (Ну и что, что она не опубликована?! Я ведь ее так никуда и не послал!) Подумайте о рассказах, которые не успел написать Горький…»
Но, добравшись до верхней ступени, он вдруг вздрогнул и сжался.
«Что я такое несу! Что им до Горького! Да и сам я, когда в последний раз Горького читал? Разве он и так мало всего написал, прежде чем его доконала чахотка?..»
Ржавый фонтан вяло плевался водой, напоминая разросшуюся сверх всякой меры и загнившую игрушку. Одноглазый кот лакал растекшееся по мостовой розовое мороженное. Вот они там – «вверенный ему контингент». Двое спят на бетонных лавках, словно на перевернутых гробах, а третий, с кучерявой гривой, вертится вокруг них, как педаль невидимого велосипеда, бормочет что-то себе под нос. Арье присмотрелся: босые, побуревшие от солнца, распухшие и покрытые кровоточащими язвами ноги, впалые груди, наверняка, полно вшей, ороговевшие ногти и этот запах. Болезненное зловоние. Но всё это его не остановит! Он врач или как? Конечно, он не специалист (папа всегда говорил ему: будь специалистом!), но парочку-другую больных в своей жизни повидал!
Он криво ухмыльнулся и поглубже заправил рубашку в штаны – испробуем-ка совсем иной подход!
Стоя в очереди в кассу с бутылкой «Абсолюта» в руке, он вдруг страшно смутился под взглядом молоденькой кассирши.
— Это я не себе, — выдавил он, но она даже не расслышала.
Он нарочно остановился возле стенда с газетами, прочел заголовок и небрежно бросил:
— Прохлопали мы государство-то!
И не получив ответа, снова забрался на серый островок.
— Добрый вечер! Вот я тут вам принес, — начал он по-русски.
Прислушиваясь к своему голосу со стороны, он явственно различил израильский акцент, но ни произнесенные им слова, ни протянутая бутылка, не проникли в поле восприятия кучерявого вертуна. И тут у него вырвалось такое ладненькое, мяконькое словцо, вдруг явившееся в своей уменьшительно-ласкательной форме, как будто к губам его приставили дудочку, на которой он играл когда-то давно, в детстве.
— Водочка, — сказал он.
Волшебный звук этого слова подействовал только на самого Арье. Кучерявый по-прежнему вертелся, а двое других продолжали спать. Арье долго смотрел на кучерявого, одетого этим парным средиземноморским вечером в рваное пальто. Тот судорожно передернулся, непроизвольно провел снизу вверх по носу, словно поправляя отсутствовавшие очки, и выпалил какие-то бессмысленные слова, прозвучавшие как ругательства. Арье заметил на его шее длинный след запекшейся крови и понял, что перед ним хроник на стадии кровохарканья.
«Подумать только», размышлял Арье, «что этот человек когда-то стоял в Домодедово или в Борисполе, предъявил паспорт, а потом сдал свой жалкий багаж, обмотанный полиэтиленом, чтобы не вскрыли, и уже на эскалаторе почувствовал, что он в другой стране, может быть, еще успел выкурить последнюю папироску в дозволенном месте, прежде чем занял место у прохода и взял мясо, а не курицу, и еще напиток, если можно, и ему казалось, что стюардесса ему улыбается, и это его даже почему-то злило, потому что какого черта ей улыбаться, и вот теперь он тут, так-то вот… Нет, это просто вообразить невозможно! Разве непременно нужно было дойти до такого…». Он немножко похож на Сему – одноклассника Арье, еврейского парнишку, с которым они вместе пошли в медицинский, и про которого рассказывали, что он однажды поцеловал женский труп в морге. Чего только люди не напридумывают!
В конце концов «велосипедист» затормозил перед шлагбаумом бутылки, и в голове его пронеслась простая мысль: бутылка «Абсоюта» стоит столько же, сколько три бутылки «Голда», и это очень жаль, но раз уж такое дело – почему бы и нет?
— Я доктор, — сказал Арье в тот момент, когда рука кучерявого потянулась к горлышку бутылки.
— Эт чё?! – вскрикнул один из лежащих, раскрыв голубые глаза, насколько ему позволяли опухшие веки. В его желтой грязной бороде обнаружился рот, обнаживший два ряда гнилых зубов.
— Вот этот вот принес.
— Эт кто?
— Хуй знает, — ответил кучерявый.
— Я доктор, — вторично сообщил Арье.
На свет явились пластиковые стаканчики. Третий стаканчик протянули Арье.
— Нет-нет, спасибо! Я по другому делу. Хочу рассказать вам про…
— Почему нет? Это что, яд? – спросил кучерявый.
— Ну что вы, с чего это мне вас травить? Что за глупости! Ладно, налейте! Хватит, хватит…
Желтобородый попросил сигарету, почему-то на иврите. Арье его угостил. Тот отсыпал из нее немного табаку, как принято было там, чтобы набитая плохим табаком сигарета раскурилась как следует.
«Как занесло сюда этого верзилу?» размышлял Арье. «Физиономия потомка Хмельницкого, глаза медвежатника – что у него общего с этим городом?»
Но прежде, чем Арье начал развивать тему, призванную создать атмосферу доверия в среде вверенного ему контингента, ему налили снова. И он выпил. Арье вспомнил, что у него в кармане есть мятные леденцы и роздал им. Они разговорились, но не о лечении туберкулеза и не о «Лиге Профилактики Легочных Заболеваний». Желтобородый почесал облезлый затылок и обложил матом и жару, и прохожих, и свою сраную жизнь. Кучерявый толкнул в ответ патриотическую речугу, сводившуюся к тому, что Израиль – это рай для бомжей, и вообще, тут только фраера живут в квартирах: здешняя зима – «детский сад», народ кидает в помойку целые обеды, у каждой автобусной остановки валяются почти целые сигареты, морские ванны – бесплатно…
Стильный панк в третьем поколении с мамочкиной кредитной карточкой прошел по площади, бросив ему по-русски: «Привет, Женя!», словно доказывая самому себе, что он на короткой ноге с ночными химерами. Так кучерявый превратился в Женю.
Потом площадь опустела. Какое-то время прошло в тяжелом, осязаемом босяцком безмолвии. Под площадью пронесся осиный рой мопедов, заставив своим гудением содрогнуться сидевших наверху. Арье затошнило. Желтобородый присел, спустив штаны, и уставил непроницаемый взгляд в светлую ночь, а Женя в это время катался по земле и орал, пока на него не напал кашель, и он не стал харкать кровью. Арье задремал.
Позже, когда жители Тель-Авива, укутанные в пуховые одеяла, смотрели под аккомпанемент кондиционера свои летние сны, Арье частично проснулся, и перед его глазами предстало чудесное видение: из-за какой-то технической неполадки, фонтан начал вращаться, как в праздничный день, и в центре его зажегся огонь – архитектурное чудо, давно уже не впечатлявшее горожан. Женя, блондин и тот бомж, который до сих пор спал, медленно, как зачарованные, приблизились и начали двигаться в противоположном вращению фонтана направлении. Их движение становились всё быстрее, и в какой-то момент, Арье заметил, что они парят в воздухе. Он слышал странные звуки, вроде криков чаек – то были рыдания и ликующие вопли чахоточных.
На рассвете Арье проснулся, сидя на лавке, с кружащейся головой и горьким вкусом во рту. Проезжавший мимо на велосипеде солдат кинул ему громко звякнувшую монету.
— Что такое? – в изумлении спросил Арье, и вдруг заметил, что вшивая голова Жени покоится у него на коленях, а блондин тяжело привалился к его плечу. Рядом со своим ботинком он обнаружил следы мокроты с кровью. Он резко вскочил, повалив одно на другое два инертных тела, не пробудившихся от этого и никак не отреагировавших, отряхнулся и быстрыми шагами стал удаляться от этого места, шепотом подгоняя собственные ноги: «Домой!»
Домом его была съемная однокомнатная квартира, к которой он не испытывал ни малейших сантиментов. Это сразу бросалось в глаза: диван, стоявший напротив старенького телевизора, накрыт простыней, холодильник почти пуст, с голых стен облезает побелка. Арендная плата была невысокой, но и с ней ему приходилось туго. Стоило бы подыскать дополнительную работу, думал он, может, в охране.
Принимая душ, он вспомнил свой ночной пьяный бред, и не только не усмехнулся про себя, но даже сильно струхнул. Только старинных русских болезней ему и не хватало!

2.
Арье проснулся к полудню, выпил полбутылки воды и, взглянув в зеркало, смутился: на него смотрел опытный медработник, провалившийся, как мальчишка на экзамене. Он протер глаза, виновато хмыкнул и решил немедленно отправиться исправлять свою ошибку. Для этой цели он вооружился остатками хлеба, найденными в поддоне холодильника засохшими кусочками колбасы и тремя не слишком свежими яблоками. Арье решил, что, если он найдет их на месте, то сможет сразу же (они ведь уже немного подружились, не так ли?) отвести их в поликлинику и начать лечение: по таблеточке в день в течение полугода, пять минут в день – и конец кровохарканью. Это же двадцать первый век!
Но с чего все эти русские воспоминания, захлестнувшие его, сбившие с толку и помешавшие сосредоточиться на главной цели?
Бомжи, действительно, были там же, но вместе с ними находился еще один молодой человек в форме медбрата, склонившийся над третьим бездомным. Женя с желтобородым стояли в некотором отдалении с выражением беспомощности, граничившей с равнодушием. Арье понял, что человек, которого он считал спящим, вероятно, уже вчера вечером был мертв. А что до полета вокруг фонтана – так это чистой воды пьяный бред. Прохожие поспешно подходили, готовые помочь ближнему в беде, но, поняв, что речь идет о бездомном, отходили, кивая с чувством вполне оправданного превосходства, мол, ясное дело, сразу видно – понавезли сюда всяких…
— Как его звать? – спросил медбрат, накрыв тело брезентом. Было заметно, что он новичок в обращении с трупами.
Не получив ответа, он порылся в карманах мертвеца, надеясь найти какое-нибудь удостоверение личности. Закатав рукава трупа, он обнажил исколотые, в кровоподтеках, руки. В правом кармане загаженных джинсов обнаружил резинку и несколько продолговатых пакетиков сахарного песку, из тех, которые так легко стащить со столика кафе.
— Давно он так вот? – медбрат пытался пробиться сквозь остекленевшие взгляды бездомных. – Кто это? Как его зовут? Что вы о нем знаете?
Арье перевел вопрос Жене и блондину.
— Откуда нам знать, — ответил Женя, — Лежал тут… Хороший парень. Кололся только.
— Они не знают, как его зовут? – вцепился молодой медбрат в Арье. – Проблема с этими бомжами! Если нет документов, начинается бардак с похоронным братством – надо знать, еврей он или нет.
— Какая теперь разница? – спросил Арье.
— Для захоронения. Надо проверить отпечатки пальцев в полиции и у социальных работников, а если нет, то нужно искать родственников.
— А труп пусть тем временем ждет?
— Ну а вы что хотите, просто так похоронить его как еврея?
— Да он еврей, — неожиданно сказал Арье.
— Откуда вы знаете?
— Я его знал.
— Как его имя?
— Илья Эренбург, — не задумываясь, ответил Арье.
— Ладно. Я этим вообще не занимаюсь, — пошел на попятный молодой человек.
— Я врач. Он был моим пациентом.
— Всё это вы объясните в полиции и в морге.
И Арье, вместе с Женей и Володей (так звали желтобородого), оказался втянутым в мучительную бюрократическую процедуру. При виде исколотых рук мертвого никто не стал проверять возможность убийства. Специалист указал на одну нетронутую вену, оставленную покойным, по обычаю наркоманов, «на черный день». Утверждение Арье, что умерший – еврей, было безапелляционно отвергнуто, и он перестал упорствовать. Хриплое бормотание спутников вернуло Арье во двор его детства в Одессе, и в его сознании возник онанирующий в темноте бандит, пьяный дворник, хромая девчушка с косичками, кукольный театр с тряпичными куклами и храпящий на лавке ветеран с медалью. Говорят, что одессит смеется даже в грустях, но вот Арье, выходя из патологоанатомического центра в Абу-Кабире и отправляясь на кладбище Га-Яркон, не смеется и не грустит. В заключение всей этой процедуры трое наблюдали, как человек без имени и без прошлого соскользнул в сырую яму на участке для тех, чья личность не установлена.
Арье настоял и прочел кадиш над усопшим, не называя имени, по карточке, полученной безвозмездно от служки, не углублявшегося в выяснение личности покойного, в обмен на двадцать шекелей подаяния за упокой души.
Еврейские и арамейские слова пробудили в Жене и Володе сентиментальность.
— Это он за тебя молится! – сказал Володя, ударив себя в грудь.
— Такой молоденький…Сосунок еще, блядь! – подхватил Женя.
У них потекло из носа и покраснели глаза, хотя лить настоящие слезы им было не под силу.
— Ну ладно, засыпим могилку и покончим с этим, — сказал Арье социальный работник Слава, из алии девяностых, с красными глазами и растрепанной шевелюрой. – Даже им в их состоянии тяжело переносить, что хоронят вот так, без гробов.
Они взяли лопаты и начали бросать песок в открытую могилу.
— Может, у него там мама, которая даже не знает, что он помер, — сказал Володя, обхватив сам себя руками.
— Нет у него никого. Подох, как собака, — заявил Женя, запустив пятерню в спутанные кудри.
Завершив свой труд, они присели подкрепиться черствым хлебом, колбасой и не очень свежими яблоками.
— Я больше всего люблю антоновку, — неожиданно сказал Женя.
— Да, антоновка вкусная, — согласился Арье и без особого трепета, лишь в память о прошедших годах слегка скривив губы, вспомнил похороны собственного отца.
Это воспоминание вызвали фотографии покойных на отдаленных надгробиях с соседнего участка. Совсем как «там». Особенно памятен ему был ужасный нервный стук, оказавшийся звуком падения перезрелых яблок, которые роняла на могильные плиты усталая яблоня. «Я уже столько лет не мальчик», подумал про себя Арье.
Слава прибавил к импровизированной поминальной трапезе бутылку коньяка «777». Следуя его примеру, Арье тоже пролил из своего стаканчика несколько капель коньяку на свежую могилку, как велит русский обычай, повелевающий делиться с мертвым, и прикоснулся губами к стаканчику, но пить не стал.
— Когда-то в Израиле была водка «Казачок», — сказал Володя, — и стоила она три с полтиной…
— Точно. Мы ее смешивали с малиновым сиропом, чтобы было шестьдесят градусов.
— Точно.
И эти двое погрузились в светлые воспоминания.
— Потрясающе, — сказал Слава, обращаясь к Арье, — они могут не помнить то, что произошло сегодня утром, и вдруг такие подробности…
— Да.
— На самом деле, я умираю от усталости. Завтра мне с утра предстоит еще один наркоман, которого я должен доставить к врачу.
— А-а, да… А вам не тяжело? Вы еще такой молодой.
— Нормалёк, хафиф.
Арье попытался выдавить из себя улыбку. Этот парень с легкостью принимал шизофрению, включенную в пайку иммиграции и, похоже, жил в двух параллельных мирах. «Мне так не удается», подумал Арье.
— Дадим им еще несколько минут, — сказал Слава, — и отвезем на «Подлодку».
— Простите?
— Да это приют для бездомных в Яффе. Пусть поедят чего-нибудь горяченького и поспят на постелях. Между нами говоря, мне кажется, что они туберкулезники.
«Вот умник-то», подумал Арье, переминаясь с ноги на ногу. Он хотел быть первым, кто это сообщит. Это же его пациенты! Но он только кивнул. По дороге домой он всё же воспользовался тем, что эти двое были обессилены, и попытался убедить их явиться на лечение.
— Это маленькая клиника, там только я и еще двое. Три милые сестры, — почему-то добавил он.
— Полгода? – прошептал Володя.
— Если не начнете лечиться, то вас через полгода, может и в живых уже не будет.
— Большая потеря!
— Я зайду за вами в «Подлодку» около девяти утра.
— Всех выставляют в семь, — вмешался в разговор Слава.
— В семь? Это не по-людски. Ладно, буду в семь.
В полседьмого он пробудился, истерзанный русскими кошмарами. И не то чтобы ему снились скрежещущие трамваи, багровые генералы, мокрое белье на батареях парового отопления, картины, изображающие дуэль Пушкина или чересчур туго завязанный пионерский галстук. Но все они были связаны каким-то особенным абрисом, иным светом и другими звуками.
Попав в «Подлодку», он обнаружил там сборище опухших существ с остановившимися взглядами, которые, смахивая на вонючих дефективных младенцев, лежали на простых кроватях и наполняли воздух вздохами, кашлем и прочими звуками несвежих тел. Жени и Володи там, однако, не было.
— Поглядите, может, вы их еще найдете.
— Да нет, я своих знаю.

3.
Не помню, отмечал ли я уже тот факт, что Арье не носил бороды. Вместе с тем, у него была душа бородача, то есть, он страдал, бреясь, и хотел бы спрятать свое лицо. Может быть, это его прежняя жена, Яэль, вбила ему в голову, что у всех русских должна быть борода. Так или иначе, за последние два дня его щеки обросли колючей щетиной. Нужно отправиться в клинику, признаться, что потерпел фиаско, напомнить, что он изначально был непригоден к поставленной задаче. Остановившись у длинной кладбищенской стены на улице Трумпельдора, он увидел рентгенолога Шулу. Чтобы улизнуть от нее, Арье пришлось зайти на кладбище. Интересно, это у нее профессиональное, словно она видит людей сквозь одежду, просвечивает почки и сердце? И еще подумал Арье, обернувшись: нехорошо так часто ходить на кладбища.
— Арье здесь? – спросила Шула в клинике. – Он удрал от меня на кладбище. Думал, что я не заметила. Что-то с ним происходит, ему бы следовало отдохнуть. Почему он уже два дня не приходит?
— Может быть, к жене возвращается? – предположил изможденный санитар.
— Как бы не так! – отрезала всезнайка Шула. – Смешанные пары никогда не выдерживают испытания. Ну, как бы это вам объяснить: они сны видят на разных языках. Вот девочку жалко. Я ее однажды видела с матерью – в кого у нее вдруг такой рост, уж точно не в него! Он ее, может, два года как не видал. Можно подумать, что Натания – это край света. Вот вам еще одна гримаса развода – девочка, родившаяся здесь, тянется вместе с матерью к ее родителям, и иногда, что поделать, это оказывается в Натании. Да и куда он вернется? Человек всё рушит там, приезжает сюда, строит, рушит… Это, по-вашему, жизнь?!
Арье вернулся в свою квартиру, слонялся по комнате, словно тень, и только под покровом сумерек снова вышел на улицу. Он снял сандалии и заковылял по теплому песку к воде. Закатное солнце заливало всё оранжевым светом, окрашивая в тона гнилого апельсина, а где-то уже повисла луна. Семьи возвращались с моря, дети едва волокли свои тапки, усталые родители с обгоревшими спинами тащили тяжелые, сырые, полные песка полотенца. Одинокая яхта темнела на горизонте.
Только тут он ясно всё вспомнил: вовсе не лягушка прыгнула ему на лицо. Он лежал на каменистом черноморском пляже, и неожиданно густая тень, словно живая тварь, упала на его закрытые глаза. Это была рука отца, машущая перед его лицом, видимо, чтобы определить, не заснул ли он. Арье дёрнулся, а отец рассмеялся:
— Чего ты так перепугался, будто тебе лягушка на физиономию вскочила?
Он бродил, уставившись в песок, находя замки, рвы, обертки от мороженого, арбузные корки (Яэль не любила тель-авивский пляж, она предпочитала Турцию. Ну и что путного вышло из этого проклятого «курортного пакета»? Курам на смех!), птичьи и собачьи следы, мячик для пинг-понга, водоросли, ракушки, но, обнаружив рваное пальто, остановился. Быстро оглядевшись, он заметил того, кого искал, среди волн, доходивших ему до пояса.
«Возможно, я его себе воображаю», подумал Арье, «да нет, это точно он». Когда тот не ответил на его крики, он поспешно скинул голубую рубашку и ношеные брюки, сложил их и пристроил возле рваного пальто, скрывавшего под собой еще несколько тряпок.
— Привет! Ты меня не узнаешь?
Женя молчал, напоминая замшелую корягу. Его гноящиеся нарывы намокли, тяжелые капли стекали с кудрей. На горизонте сумрак быстро выжал апельсин уходящего дня в море, и оно озарилось огнями города, затмившими свечение болезненно бледной луны.
— Доктор, — кивнул Женя.
— Соль полезна для ран, — объяснил Арье и ополоснул лицо водой.
— Море теплое, как суп, — разулыбался Женя, обнажив воспаленные десны.
— Ага. Я сам из Одессы, так что я привык к морю.
— А-а…
— А ты откуда.
— С Омска.
— Омск… Там-то моря нет, а? Сибирь… холодно.
— Да. А ты знаешь, — неожиданно сказал на диво трезвый Женя, — я, когда сходил с самолета, будто носом его чуял. Там был этот… как его называют… такой служащий, который выдал мне деньги. Он меня спросил, есть ли у меня к кому ехать, а я возьми и скажи, что есть. Боялся, что меня отправят обратно. Таксист по-русски говорил. Я его попросил, чтобы он отвез меня к морю. Он меня сюда и доставил. Вот и всё.
— Чем же ты занимался?
— Сперва расставлял шезлонги на пляже. Потом… ну и всё потом.
— И всё?
— И всё.
«Гляди ж ты», подумал про себя Арье, словно обращаясь к младшему собеседнику, «вот скажут: сломленный, конченый человек, а ты пойди к нему, попытайся с ним заговорить, без всякого чувства превосходства, и услышишь от него такое полное, цельное, бесповоротное“и всё”… У тебя-то самого никогда не было такого “и всё”».
— А там что делал? – продолжал Арье, слегка смущенным от доверительности тоном.
— Где?
— В Омске.
— А-а, там… Носильщиком был на вокзале. Мама меня сюда послала, потому что ей рассказали, будто от жары бросают пить. Надеялась, что я здесь жену найду.
— Мама? А тебе сколько лет?
— Тридцать с чем-то, кажись.
Арье разинул рот. Он был уверен, что Женя почти его ровесник. С тех пор, как Арье стал подрастать, отец начал прививать ему сионистскую мечту, подпольную мечту антисоветчика, и уже в двадцать три года Арье приехал в Израиль, чтобы осуществить эту мечту, а отец остался там, умер.
— Чё случилось? – спросил Женя, когда Арье подпрыгнул, подняв кучу брызг.
— Да ничего. Показалось, что меня что-то задело за ногу, я подумал – медуза.
— Не-е, медузы начнутся этак через месяц.
«Ага!» победно бросил Арье своему внутреннему собеседнику, «Уважение к природе, знание окружающей среды, способность к выживанию – вот каковы они, мои соотечественники!»
— Какая большая гостиница, — заметил Женя.
— Верно! – ответил Арье с преувеличенным энтузиазмом.
А к чему, к чему вся это гигантомания? Безвкусица, тщеславие, рум сервис… Сколько лет старался он играть в эти местные игры? Арбуз с брынзой в лобби по несусветной цене… А в тот раз, когда он ошибся этажом и попал в прачечную – пар, униформа работников, русские и еврейские ругательства… А что еще остается как не ругаться, если целый день такая парилка, что дышать невозможно? «Я не успеваю достирать полотенца!» пожаловался молодой работник. «Ну, так и сунь их, как есть в сушилку!» посоветовали ему. А этот телевизор, перед которым они с Яэлью сидели и молчали. А потом, что ни вечер: «Ну, Арик, я разваливаюсь. Приготовь девочке портфель на завтра!» И он засыпал на диване.
Арик?! Арик…
Только приехав в Израиль, он понял, что его всю жизнь именовали внутренним органом и, хотя он мечтал получить медицинское образование, ему показалось, что это уже слишком. Служащая министерства абсорбции объяснила ему, что лев на иврите – сердце, а лев называется арье.
Женя захрипел.
— Что с тобой? – спросил Арье.
— Нужно вылезать.
— Да, да…
Но, когда они вышли на берег, Арье обнаружил, что его одежду утащили. Пока Женя, рухнув на колени, харкал кровью, он орал и ругался.
— Ага! – Арье дико расхохотался, порывшись пальцами в песке и найдя ключ от своей квартиры, вероятно, выпавший из кармана. – А это-то не взяли! Идиоты! Радуйтесь моему старому шмотью и пустому кошельку!
Потом, успокоившись, обратился к Жене:
— Кровь. Тебе обязательно надо к врачу.
— Мне и тебя достаточно, — ответил Женя.
— У меня здесь даже аптечки первой помощи нет, я…
— Не мечись, — сказал Женя. – Слышь, хуже нет для человека, чем метаться. Без лишних движений, без фанатизма. Ступай домой.
— Но…
— У тебя есть дом, так? Так. Ну, так и иди домой. А я в порядке. Нечего тебе тут со мной делать.
«Что за человек», думал Арье, когда удалялся от него в накинутом на плечи полотенце, забытом каким-то гостиничным постояльцем, «как верно всё, что он говорит! Домой, домой! Но теперь-то всё по-другому».

*
Немногочисленные прохожие видели перед собой уже не молодого человека с брюшком, в трусах, с жидкими волосами, странным образом прилипшими к увенчанному редкими морщинами лбу, со стыдливо бегающими глазами. Но никто на него не напустился и не сообщил о нем куда следует. В этом городе человек может гулять в трусах сколько ему угодно, если он не забыл накинуть на плечи полотенце в знак того, что он возвращается с моря. Можно было запросто предположить, что Арье возвращался после вечернего купания, возможно даже, после занятий йогой на закате – дело обычное.
Он, однако, остановился на некотором расстоянии от своего дома. Навстречу шла его дочь, Дана. Да она ли это? Похоже, она сильно вытянулась, и что это за сползающие брюки? «Нам с вами, сударыня, есть, о чем поговорить!» подумал он, не двигаясь с места. Два года как они не видались. Вот так вот — небритый, в трусах, с чужим полотенцем? Арье пристроился за углом в надежде, что она пройдет мимо. Время тянулось медленно. Когда он выглянул снова, она исчезла. «С какой стати все эти бредовые видения?» возмутился он собственным разгоряченным сознанием. Но, когда он подошел к дому, в его квартире зажегся свет, раскрылось окно, и он услышал как Дана позвала:
— Папа! Пап?
Она высунулась из окна.
«Эй, ты только не вывались у меня! Скорее спрятаться за этим деревом! Фу, дурацкая пальма… Никакого прока от тебя нет», думал он, изо всех сил корячась и вжимаясь в ее стволом, «ни тени, ни цветов, ни укрытия». Но всё-таки это помогло – Дана его не разглядела и через некоторое время отошла от окна.
«Небось, поссорилась с матерью. Но почему именно сегодня, черт возьми?! Наверняка скоро уйдет. Хоть бы поела чего-нибудь. Да нет, в холодильнике-то шаром покати».
Арье присел на скамейку на близлежащей автобусной остановке. Так он, по крайней мере, не будет привлекать к себе внимания. Он даже немного поизучал карту автобусного маршрута. «Какого черта здесь не обозначено, где я нахожусь? Невозможно сориентироваться!»
Женщина, сверкнув сережками, остановилась рядом с ним. Он улыбнулся ей, и она, казалось, слегка отшатнулась. Руки его дрожали. Похоже, она не привыкла ждать на остановках общественного транспорта. «Да и с чего ей быть к этому привычной», подумал Арье, «такой даме. Ее бы следовало на руках носить». Она вынула из кожаной сумочки пачку тонких сигарет и стала вертеть ее в руке, сомневаясь, стоит ли закуривать. Наверное Арье слишком загляделся на ее пальцы, потому что она опасливо прижала сумочку к груди. Конечно, он был бы рад сигарете. Она нетерпеливо выдохнула и прикурила сигарету от роскошной зажигалки, но в тот же миг подъехал автобус.
«Ой, намеки, намеки», подумал Арье, уставившись на только что брошенную на тротуар горящую сигарету с явственным колечком губной помады на фильтре. «Как бы не так! Не стану я тебя поднимать. Да, всё это слишком очевидно: банальное до отвращения стечение обстоятельств. Сейчас мне следует подумать: вот приличная, гигиеничная женщина, почему бы мне не представить себе, что я попросил у нее сигарету, и она только прикурила ее для меня. Совершенно безупречная сигарета. Более того – сигарета, освященная устами прекрасной дамы… Дьявол! Вот что это такое! Искушает меня, ясное дело … но нет, врач не может верить в дьявола. Разве что в корявую лапу случая…»
Он был горд своим блестящим анализом ситуации, свидетельствовавшим о том, что он человек трезвомыслящий, получивший естественнонаучное образование. Он откинулся назад и предался мечтам о странных вершинах, которые в жизни и не мечтал покорить: о симпозиумах, о лекциях с синхронным переводом в зарубежных университетах, о показательных операциях для студентов, которые он проводит с вызывающей восхищение ловкостью.
«Нам нечего стыдиться», сказал он сам себе по-русски, открывая глаза после короткой дремы.
Он поднялся в свою квартиру, насвистывая на лестнице, чтобы изобразить подлинную уверенность в себе, и перед тем как повернуть ключ в замке, пригладил пальцами волосы. Но ему сразу же стало ясно, что Даны в квартире нет. Он понимал, что вовсе не выдумал ее, потому что телевизор оставался включенным на музыкальном канале. Арье решил во что бы то ни стало пойти за ней следом. Он обязан ей всё объяснить. До самой Натании доберется. Но нельзя выглядеть чересчур возбужденным. Он оделся и решил отправиться на автовокзал пешком, потихоньку приводя в порядок свои мысли.
Он подсчитал, что по пути слышал девять языков: английский, русский, французский, немецкий, амхарский, грузинский, арабский, тайский и идиш –явление вполне обычное. Им овладело вавилонское головокружение – ему следовало найти правильные слова на иврите, но он не мог. Это он-то, заведомо отказавшийся от попыток обучить собственную дочь русскому языку!
«Ну ладно, начну формулировать по-русски, а потом переведу. Однако незачем начинать с извинений, просьба о прощении с моей стороны сама собой разумеется, это основа всех наших отношений. Понимаешь, дочка, всё у нас как-то страшно исковеркано. То, что мы с твоей мамой вот так… Ты всегда была ее дочерью. Понимаешь, за последние дни я пережил кое-что такое… Есть на свете величие души и то, что называется независимостью, свободой, в самом глубоком смысле слова… Нет, так не пойдет. Слушай, я не собирался нагружать тебя всем этим. О таких вещах лучше говорить попросту. Ты думаешь, твой папа – маленький человек. Это, может быть, так и есть, в какой-то степени, ну так что же из того? Ну, маленький, ну и что, что маленький, ко всем чертям? Что значит: маленький? Для чего маленький? Чтобы стать врачом? Нет, тут, будь добра, позволь мне с тобой не согласиться – уколы делать способна даже хорошо обученная обезьяна. Маленький, чтобы прожить эту жизнь? Ох, Дана, тут ты влезаешь в такую область, которая, прости меня, несколько превышает аналитические способности девочки, в семнадцатилетнем возрасте нарядившейся феей и рыдавшей, что у нее кончился розовый спрей для волос… Знаешь что — я, с твоего позволения, остановлюсь на метафоре маскарада. Моя жизнь напоминает один сплошной затянувшийся пурим. Минуточку, прости, я только сяду тут на…»
— Тут ждать больше нечего. Последний автобус уже ушел.
— Когда?
— Минут двадцать назад.
— Как? Что же мне делать?!
Он, отдуваясь, сел на пол.
— Что за трагедия? Поезжайте на маршрутном такси. Это внизу.
Что за трагедия… Остряк нашелся!
«Вот видишь, Даночка, через что я должен пройти, чтобы добраться до тебя! И это не физическое расстояние, если мне позволительно выражаться лирически. Минуточку, как же выбраться-то из этого лабиринта?»
Арье плутал по пустым коридорам автовокзала, освещенным неоновыми лампами, минуя закрытые темные магазины. Вот русский книжный магазин – ну да, полное собрание сочинений Гоголя в серых переплетах, в точности как было у нас дома. Неужели папа когда-нибудь читал Гоголя? Серый бетонный пол был скользким, потому что его совсем недавно помыли, стерев все следы прибывающих и отъезжающих из этого городского порта, и вот Арье явился, чтобы нарисовать тут новые следы. Он уткнулся в дверь и несколько раз дернул ее, хотя сразу было видно, что она заперта, и нужно искать другой выход. Скитания продолжались. Арье задержался перед витриной секс-шопа, засмотревшись на куклу противоестественных пропорций в халате медсестры. Потом очнулся и продолжил свой путь, но ему казалось, что в этом коридоре он уже побывал. Поэтому он вернулся и решил попробовать еще один поворот.
— Вы что тут ищете? – до смерти напугал его эфиопский охранник.
— Брат-иммигрант, как отсюда выбраться? — с пафосом спросил Арье.
Охранник указал на находившуюся в двух шагах большую вывеску: «ВЫХОД», и Арье вырвался на темную улицу, казавшуюся изъятой из паззла совсем другого города и грубо прилепленной сюда.
«Да, да, видишь, Дана, как много жизненных форм существует на свете. Смотри, вон тот, ничуть не стыдясь, заснул в собственной блевотине. А эта – разве не достаточно порядочных бюро по сопровождению? На что это похоже! Так вот оно на улице… дрожь пробирает. Но я вот иду и совсем не боюсь, ты, может быть, побаивалась бы, а я нет. Если я не плачу, то только потому, что еще в младенчестве отучился плакать. Меня силой отучали. Не то, что тебя – мы с мамой давали тебе реветь сколько пожелаешь. Поплачь, говорил я тебе, что тут поделаешь, таков этот мир, поплачь и за папу. А что касается маскарада, то знай, что я тридцать лет был ряженым. Ты помнишь, я тебе как-то рассказывал, что меня прежде звали Лев? Что, не рассказывал? Да, наверное, не рассказывал. Вот видишь, это тоже маскарад. А ведь… Ой, черт возьми! Погоди! Минутку! Я… Просто у меня на пляже украли кошелек, а я так спешил, что совсем забыл…»
Арье обратился к старику в кепке, который стоял, ожидая пока наберется полная маршрутка:
— Простите, сударь, мне нужно добраться до Натании, к моей дочери… у меня на пляже украли кошелек. Не могли бы вы… Дайте мне адрес или телефон, и я вышлю вам деньги. Я врач, я…
— Ладно, выпей разок за мое здоровье, — сказал старик, протянув ему горсть медяков.
— Да нет, вы не понимаете, — усмехнулся Арье и тут же помрачнел.
Он отошел от старика, не отводя от него взгляда. Что за странный тип, подумал Арье. Немного побродив между маршрутками и изучив лица тех, кто ждал, когда им удастся наконец покинуть Тель-Авив и вернуться в свои далекие дома, Арье понял, что в Натанию он не поедет и что разговор с Даной окончен, поскольку всё, собственно, уже сказано.

*
К полудню Арье зашел в клинику Лиги Профилактики Легочных Болезней. При входе его встретил седеющий мужчина.
— Здравствуйте, — сказал Арье. – а мы с вами не знакомы.
— Очень приятно, Моше, — мужчина протянул ему худую руку.
— Ну ладно, пожмем друг другу руки, почему бы и нет. Где доктор? Шула здесь?
— Они уехали на конференцию. Я тут один.
— А? А я с вами не знаком! – рассмеялся Арье. – С каких пор вы тут работаете?
— Вчера ровно месяц исполнился. Платят не много, но и работы тоже не много. В целом, место хорошее.
— Месяц? Я что-то не понимаю.
На Арье напал приступ резкого кашля.
— Садитесь, садитесь! Жарко на улице-то. Попейте немножко водички.
— Водички? Нет, спасибо, — ответил Арье и быстро проглотил содержимое одноразового стакана. – Я боялся идти. Это точно.
— Ясное дело, всегда есть опасение, — поддакнул Моше.
Арье продолжал, не обращая внимания на его слова:
— Здешний начальник, доктор, он, знаете, человек немного… как бы это выразиться, не очень легкий человек и… Ужасный человек, сказать по правде. Да и эта Шула…
— Да, она – ангел, — сказал Моше.
— Что это вы отворачиваетесь? – спросил Арье после непродолжительного молчания. – От меня что, воняет? Вы это хотите сказать?
— Тут на втором этаже есть душ. Вы можете помыться. Я вам могу даже выдать ножницы для ногтей и для волос, хотя это и не вполне входит в мои обязанности координатора
— Что ты мне голову морочишь, бахурчик? Рассказываешь мне про душ на втором этаже! Я это помещение знаю, как свои пять пальцев, и если захочу подняться на второй эт… Постой, как ты сказал, в какой ты тут должности?
— Координатор. Если вам нужна проверка, то это к Шуле. Кстати, всё за счет клиники. А потом, если вам, не дай бог, потребуется ежедневный прием лекарств, то милости просим ко мне. Погодите, что такое?! Можете еще немного посидеть. Эй, куда вас тянет? Разве не приятнее тут, с кондиционером? Что я ему такое сказал? Сумасшедший…

4.
Арье каждое утро заходит в «Шкловку» — столовую для неимущих, в которой за шекель можно получить горячий завтрак.
— Доброе утро, доктор! – приветствует его повариха.
— Доброе утро, Циона! Мне как обычно…
— Может, присядете и сами покушать?
— Нет, нет, я спешу. Если я им не принесу, то они вообще ничего не поедят.
— Точно риса не добавлять?
— Нет, нет, только рыбу и, если можно, вот этого хлеба.
— Да ведь он же сухой совсем!
— Они любят сухой.
Оттуда Арье отправился на море. Он шагал босиком по длинному волнорезу, с которого обычно удят любители-рыболовы. Сине-зеленые волны безмятежно разбивались о камни. Косые лучи солнца мягко, жалостливо освещали город.
— Ну, друзья, пришел доктор! Никто не останется голодным.
Он застал их на обычном месте, роющихся в куче мусора, и не было сомнения, что они обрадовались его приходу.
— К-ак? Ка-ак? – закричал один из них при виде черствого хлеба.
— Как это как? Вот так! И нечего тут спорить. Это вам полезно, можете мне поверить. День-то какой прекрасный, а? Январь, а словно лето в разгаре. Там у нас уже наверняка снег. Полегче, полегче, Сёма, я понимаю, что ты голодный, но ты же подавишься!
Они ели с аппетитом, и, в конце концов, Арье тоже разохотился и откусил кусочек рыбки. Он расстегнул рубашку, почесал грудь и набрал полные легкие воздуха. Но этот самый воздух решил вырваться наружу кашлем и отхаркиванием.
— Не бойсь, Женя, это не то, что ты думаешь! От чахотки я не умру — у меня иммунитет. Где Володя, почему он не пришел? Эй! – вдруг закричал он, — Сёма, не отбирайте у него! Нет! Нет! Это не твое! Ему тоже причитается!
Он выпрямился и замахал руками.
— Эй, эй, вернитесь! Я не нарочно! Я не хотел кричать! Простите! Я просто стараюсь, чтобы тут был хоть какой-то порядок и…
Но перепуганные чайки, все как одна, взмыли в воздух и улетели.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: НЕКОД ЗИНГЕР

БАЛЛАДА ОБ АЛКОГОЛЬНОЙ ДОЛИНЕ

Нож не точится кроме как о другой нож, о его ляжку
и в Алкогольной Долине нож секса на острие пляшет.

Встали плечом к плечу рок-н-ролльные полицаи
и буду есть хлеб свой в тате лица я.

О девицы Долины, куколки барби в комнате запрещенных игр,
кто этой ночью раздвинет ваши ножки
и что за колыбельная захлопнет ваши нейлоновые ресницы на пластиковых глазах.

Эта долина — сон, кошмарное сновиденье
а месяц — ночное светило доктора Фрейда.

P.S.
Толкование сновидений в Долине:
если ты видишь девушку с собакой —
это знак того, что она страдает от одиночества.
Если ты видишь девушку без собаки —
это знак того, что она забыла собаку дома.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ВОДКИ

Я не помню, как назывался тот кабак, на краю
дома культуры металлургов в Челябинске.
Я помню только девушку, которая выходила каждые четверть часа
из-за стойки, чтобы собрать стаканы
в красный пластмассовый тазик.
Она проходила от столика к столику, ее высокие ботинки
выстукивали запах груды трофеев
меховая шапка размазала снег войны по ее лбу
и пары алкоголя затушевали ее лицо, развевающееся словно белый флаг.
Не бывает, сказал человек, сидевший со мной, некрасивых женщин,
бывает мало водки.

ЛЬВИНОЕ МОЛОКО

Мой дед родился в землях арака.
На этикетках бутылок там рисовали львов с расчесанной гривой
в позе овцы.
«Это царь зверей» — его палец дрожит.
и в тонких усах ветер чертит горизонтали
и вертикали джунглей, о которых я мечтал.
Мне повезло, что я заблудился,
не то Джек Дэниэлс мог бы стать моим отцом,
и Джин укачивала бы колыбель тоника в моей гортани.

И только в пустые бутылки, которые я хотел бросить в море,
я спрятал записку на память о нем,
пьяный от любви.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ШЛОМО КРОЛ

ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ

(усечённый верлибр)

1
несколько скован в меру упруг
…………………………….

ароматный треск горящего лавра пластика вешайся языка объятие голоса

обезличенный

предчувствие: схлопотал

отошли от меня в задумчивости
картинки. картинки. картинки.

к восторгу бессилия данной прописи

такие правильные руки
так неправильно меня особо

ибо нетелесно

у слов свои ночи

лунное вспять

2
взирал геометрию (чистая практика)
покинутых имён форму бессмертия

очертания на подходе

пытка присутствием

по принципу воды
глаза рекой, движняк на берегу

люди
немного от волны

люди
духи пенистые

особо страшнеет у съехавших
на –
сквозь деревья пыжиться необязательно

десятый ров восьмого круга
……………………………………..

ангелица в шёпоте, претерпевает неслышно

от невозможности приступить терялась в сознании
делая вещь (вид), а дыхание — плоским.

Р Я Б И Н А

Рябина мимика, Рябина утрата

замираю опаздывает.

дерево – след.

начало лениво бредущей любви
к небостоку посреди безветрия

твёрдых капель ягод выдох
в сердцевину чаша ствол

во рту держала – качеств искушать
жизнь украшение, поэтика стигмат —

место деревянного воздержания нарушает правило почвы
и ключевые дроби лица

внезапный тремоло листвой не дорожит
злак исступлён, но пурпур не обласкан

кто думал близкое ланиту теребя
слов складчатых вещей немыслимую кожу

или о том, как один молодой пентакль
человека перевернул

и лёгкого сосуд
вместилищ щекотливого изгнанья

наоборот с намереньем
замираю опаздывает

вкус ожидания?
задействовать кору?

горлом дерево
дерево льёт

ангельская подоплёка

довольно.
влажно.

МИРАНДА

(нечистая лирика в двух частях)

1
она и в сходствах найдёт своё огорчение

долго ли хомеру

не слаще я

аналогия – аномалия
карма не ждёт
нега неге рознь

если палка в дорогу
к печали немедленной
а кому приплод тугой вся сосна

жди хотеть
горюй вскользь

полкрупа сыпь
полтрупа мира

оба неба
спесь – радужная

дыр твоих мне сестра
(обернув звучание)

стебель – обод
жертвы ход

сухобережно
тупо раз

устрица воспалённая
словно письмо
письмо словно
поцелуй там в городе –
сама поэт и другому не даст

плашмя читай

камни под ней сворачиваются
факт:
дарить убегает

иногда против воли и насморка

на редкость бдительный дюраль

тебе и так себя лило

без пользы истин невменяем

иди и смотри
тупо два

поверх ботвы

не ебёт с ветерком

отдаваться не делить
(in spiritus)

неужели батут

навсегда отгадывать свойства слов

так что длится

огонь натянут

думать тебя дорого
единорога под лупой

колкость ведает пережить
тупо три

миндаль сохраняет
сохраняет, но не удерживает
сохраняя

пред деревом
ах некогда

а яблоко окном
день цел берёг

окном берёг

ужаленный пробел

дух-персонаж:
лист воздуха любим

неустанно = в твоей крови

высок и жаден
жаден и высок

между ветром и похотью

вне подтёка о текст и гримасу от речи

так плерома-бумага лицом отошла. хорошо окончательно

2
о, эти белые нахлобучки
(забалтывать по ту сторону)

если транки раскроются

в на ночь как не есть

больше недосмотренного чем любил

одному невтерпёж, вдвоём невыносимо
кто исполняет тут ромашку с половиной

изнеженный меркурий

ближе нет

до потери создания буду

о, эти белые нахлобучки
молодой молодой покидать

льстит и длится
длится – льстит

этюд ведом — живи ко мне

терзаемый надежд бывает и о чём

глубже осколка сужает звезда

сам условие – вдох-улов

в опытном почти
непоправимых строк

озвучить патоку

своих зеркальных подражаний

стриж безутешен, а журавль учтив

балетные в сердцах
(не удосужив)

о, эти белые нахлобучки
не буду молодой покидать

ABUSE
(отношение)

слоистые буквы в своем откровении

слоистые буквы в своем откровении
у ворот реющего утра

на ближнем трепете

к беспечной нови плавного вереска

проба-обилие

лист и невеста-плоды совпадают

в ладони по сливе
по сливе берут горячо
сгоряча кто не выронив зву

шерсть мира —
в коконе застегнут

другое эхо к эху параллель

имя о птице: птица обратно
просто оторопь не поёт

крови выше — гамма город
крови ниже — гамма дом

тяжести великодушной —
этот свет

жилы белонежности бескровных утешая
гул в черепе плотнеет —

(твой баран?)

душевные хлопоты в приступе храбрости

созвучием глазниц, копытом повсеместно
грудные ритмы, ускользая строк

копыто повсеместно
не в пробе обилия сдерживать что привыкает по жизни.

титульная с просырью губа
у ворот реющего утра

камень ее не целуй житель прохожий
когда с корня языка снимать налёт будешь.

26

К М.

Ход василиска —
вывих,
камень-самоцвет

арабески эт мусили¹
нежен рот

содержит вещь и губ как таковых (прихоть зрячая)

питон сочувствия (упивался изгибами)

осокой вскармливать тончайшую скотину

трата-малина (огонь мечтал)

не только обо мне жадное, в кустах по ветру

о, как её коробит, нет дрожит

гаражей меньше чем желающих

что тебя так хочет, как тебя потерять

садко блуждая на берег с ума

израильтянки.

взорваться полон, был бы соловей

поболит не перестанет

а что лепет к лепету застит лепетом
так и у Алис² есть своё нацистское прошлое

лось-циклодол-лицо-лицо-лицо-лицо

дивы тяга бурлацкая
чьи сани? напалм никакой

много часов,
выпадая за время. убийственное фэнси

фэнси
по самым топким местам.

¹ эт мусили (араб.) — возьми в рот

² Алис — попытка самоидентификации автора

1. КАББАЛА И НЕОПЛАТОНИЗМ

Как ранние еврейские философы – к примеру, Филон Александрийский и р. Шломо ибн Гвироль – так и средневековые каббалисты были знакомы с платоническими и неоплатоническими источниками и испытали их влияние {1}. Однако, в то время как средневековые философы проявляли достаточную систематичность в заимствованиях из неоплатонических источников, в особенности тех, что были восприняты при посредстве их трансформации и отражения в источниках арабских (а также, хоть и гораздо реже, христианских), каббалисты выказывали куда большую спорадичность и фрагментарность в своем восприятии неоплатонизма. Хотя появление Каббалы нередко изображалось исследователями как синтез неоплатонизма и гностицизма {2}, у меня вызывает сомнения не только роль, приписываемая гностицизму в формировании ранней Каббалы, но и, не исключено, преувеличенная значимость роли, отводимой неоплатонизму. Я не сомневаюсь в самом факте воздействия неоплатонизма, но в сравнении с большинством ученых склонен считать неоплатонические элементы несколько менее значимыми в формировании ранней Каббалы {3}. Мы можем предположить, однако, что в некоторых каббалистических кругах имело место постепенное накопление неоплатонических элементов – и что накопление таких элементов резко возросло в эпоху Ренессанса благодаря возникшему интересу к Платону, Плотину и неоплатонизму в целом {4}.

Важным моментом в отношении этого роста неоплатонизма в Каббале стали последние десятилетия 13-го века, что прослеживается в сочинениях р. Исаака бен Авраама ибн Латифа, р. Моше де Леона, р. Давида бен Авраама га-Лавана, р. Натана бен Саадии Харара и р. Исаака из Акры [Ицхака из Акко]. Ниже мы рассмотрим некоторое рассуждение, находившееся среди утраченных сочинений данного автора, в котором звучат отголоски платонической темы; рассуждение это послужило доказательным претекстом, а возможно и более чем таковым, в процессе формирования определенных взглядов в хасидизме 18 века.

2. РАССКАЗ Р. ИСААКА ИЗ АКРЫ

Начнем с некоторых библиографических деталей, касающихся провенанса текста. В 1570-х годах каббалист из Сафеда [Цфата] р. Элиягу де Видаш написал одну из наиболее влиятельных книг по вопросам еврейской каббалистической этики: Сефер решит хохма [«Книга начал мудрости»]. Это пространное руководство по каббалистической этике ставило своей целью обращение публики к жизни, проникнутой святостью и соответствующей каббалистическим духовным ценностям. Довольно объемистое сочинение де Видаша печаталось, сокращалось, переводилось и широко распространялось {5}. Де Видаш использовал в своих рассуждениях многочисленные каббалистические и этические источники, доступные в Сафеде 16-го века; не все из них дошли до наших дней. Таким образом, де Видаш спас, вероятно, некоторые драгоценные отрывки от гибели или забвения и выступил посредником между более древними слоями каббалистических сочинений и позднейшими читателями книги. Включив подобные извлечения в свою книгу, де Видаш не просто сохранил их, но и придал им ореол авторитетности. Одним из таких поразительных извлечений является нижеследующий рассказ, заимствованный из утраченной книги странствующего каббалиста р. Исаака бен Шмуэля из Акры [Ицхака из Акко], жившего в конце 13 – начале 14 вв.:

(А) И вот что мы узнаем из рассказа, написанного р. Исааком из Акры, благословенна будь его память, который говорит, что однажды, когда дочь царя выходила из купальни, один зевака увидал ее, глубоко вздохнул и сказал: «Хотел бы я, чтобы исполнилось мое желание; тогда я сделал бы с нею все, что мне заблагорассудится». И принцесса ответила ему и так сказала: «Это совершится на кладбище, но не здесь». Услыхав эти слова, он возрадовался, ибо решил, что она велела ему идти на кладбище и дожидаться ее там, после чего она явится туда и он поступит с нею, как ему заблагорассудится. (В) Но она вовсе не подразумевала такое, лишь желала сказать, что только на кладбище знатные и ничтожные, молодые и старые, презренные и почтенные равны меж собой, но не здесь, и потому невозможно простолюдину приблизиться к ней. (С) Итак, человек тот поднялся и отправился на кладбище, и уселся там, и устремил помыслы своего разума к ней, и все думал о ее образе. И из-за великого стремления к ней он избавил свои помыслы от всего чувственного и постоянно устремлял их на образ той женщины и ее красоту. Днем и ночью и всякий час сидел он на кладбище, пил там и ел, и там же спал, ибо говорил он себе: «Если не пришла она сегодня, придет на следующий день». Так продолжалось много дней, и поскольку человек тот удалился от предметов, дразнящих чувства, и помыслы его души были устремлены только на единственный предмет, и по причине сосредоточенности его мысли и громадности его стремления, помыслы его отделились от предметов чувственных и направились лишь к предметам умозрительным, и наконец мысль его совершенно отделилась от всех чувственных предметов, включая и саму женщину, и стала едина с Богом. И вскоре отринул тот человек все чувственные предметы и возжелал лишь Божественный Разум, и стал совершенным слугой и святым человеком Бога, так что молитвы его были слышны и благословение его благотворно было для всех путников, и потому все торговцы и всадники и пешие воины, случившиеся там, подходили к нему за благословением, и слава его распространилась далеко. (D) Таков рассказ в той части, что касается нас. И он продолжает много рассказывать о духовном величии этого подвижника. И р. Исаак из Акры говорит в своем рассказе о деяниях подвижников, что тот, кто не желает женщину, подобен ослу, а то и хуже осла, имея в виду, что путем созерцания чувственных предметов можно постигнуть служение Господу.{6}

Вне сомнения, р. Исаак из Акры интересовался историческими анекдотами из жизни выдающихся людей, связанных с иудаизмом, и являлся страстным собирателем таких анекдотов. Собственно, в этом увлечении заключается одна из его характерных черт по сравнению с другими ранними каббалистами, которые были менее склонны к занятиям агиографией. И в самом деле, р. Исаак – как указал Амос Голдрайх – по всей видимости, сочинил на упомянутую тему ныне утраченную книгу под названием Сефер диврей га-ямим [«Книга хроник»] {7} .

Человеку, которого обуревает историческое любопытство и желание установить, где и когда подобная история могла впервые появиться в письменном своде ивритской литературы, нелегко будет определить время и место действия рассказа. Скитания привели р. Исаака из находившегося под властью крестоносцев галилейского города Акры (где он обучался в религиозной школе до взятия города мамелюками в 1291 г.) в Испанию. Он посетил Каталонию и Кастилию, а позднее, вероятно, побывал также в Северной Африке. Этот долгий маршрут затрудняет определение места, где он впервые услыхал данный рассказ. Но, как указывает Пол Фентон, имеется достаточно причин, чтобы заподозрить суфийское происхождение этой истории. К сожалению, притча сохранилась лишь в усеченном виде, о чем свидетельствует замечание де Видаша: «таков рассказ в той части, что касается нас, и он продолжает много рассказывать»; наши позднейшие попытки уяснить значение притчи зависят от того, что счел нужным включить в свое сочинение каббалист 16-го века из Сафеда. Сокращенный отрывок из утраченной книги, написанной странствующим каббалистом – видимо, где-то на берегах Средиземного моря между 1290 и 1320 годами – вот и вся достоверная информация, которой мы располагаем. Выявить основы мысли р. Исаака достаточно затруднительно, что справедливо и в отношении идей нескольких других каббалистов его поколения, как, например, его старшего современника, р. Авраама Абулафии.

Более того, я предполагаю, что в тексте присутствует небольшая, но существенная интерполяция, что может снизить степень его достоверности. Тем не менее, как кажется, присущая тексту сложность с одной стороны и его историческое значение с другой достойны последовательного труда по его интерпретации.

3. ДУХОВНАЯ МЕТАМОРФОЗА ЗЕВАКИ

Главным героем рассказа р. Исаака является бездельник, который преображается в идеал духовной деятельности. Его история являет нам пример самой возможности подобной трансформации, и мне хотелось бы рассмотреть ряд содержащихся в рассказе указаний на различные процессы, связанные с этой трансформацией. Начнем с исходного в приложении к герою момента. Он описывается как йошев кранот, то есть человек, который сидит на углу улицы и, по-видимому, ровно ничего не делает. Полагаю, что для еврейской аудитории это определение означало человека, который не занимается изучением Торы и, вероятно, также не утруждает себя работой. Основной его характеристикой является устремленность к материальному: его единственное желание, согласно рассказу – овладеть телом принцессы. Царская дочь, как видим, принимает недвусмысленные ухаживания зеваки и даже соглашается с ним встретиться, но в странном месте: на кладбище. Зевака надеется, что именно там, где заканчиваются все человеческие желания, его личное желание осуществится. Слепое желание становится для него ловушкой, отныне он обречен тщетно ждать принцессу, которая так и не появляется.

Однако, процесс ожидания, питаемый эротической страстью, имеет неожиданный эффект: он самым решительным образом изменяет духовные устремления зеваки. Размышляя снова и снова о внешнем облике принцессы, наш бездельник постепенно поднимается от материального к духовному. Он поглощен образом принцессы; это наваждение становится причиной того, что принцесса превращается в единственный предмет его помыслов, идею-фикс. Зевака, вопреки собственной воле, становится созерцателем образа, который видел лишь однажды; вся его жизнь меняется благодаря этой краткой, случайной, но в то же время судьбоносной встрече. Иными словами, мы можем охарактеризовать бездельника как человека эгоистического, который вначале стремится эксплуатировать другого человека, но затем превращается в альтруистическую личность, благословляет путников и помогает ближним. Переход из одного состояния в другое совершается на кладбище, в месте, где обладание лишается смысла.

Мы можем описать два основных изменения статуса бездельника следующим образом: передвижение в пространстве из города на кладбище, то есть горизонтальный сдвиг, вызывает последующее вертикальное движение, в рамках которого материальные сущности остаются позади и все внимание устремляется к небесной духовной сущности.

Далее я хотел бы проследить природу и значение этого духовного смещения на примере других сочинений р. Исаака; подобный подход кажется мне оправданным даже в приложении к рассказу, заимствованному из внешних источников, так как терминология рассказа отражает характерный стиль р. Исаака. В своей более известной книге Сефер меират эйнаим [«Светоч глаз»] р. Исаак, от имени одного из своих учителей, приводит следующее предание:

От мудрого человека, р. Натана, да продлятся дни его, слыхал я, что… когда оставляет человек тщету нашего мира и постоянно устремляет свою мысль и душу к высшим сферам, душа его называется по имени той божественной сферы, которую она достигла и с которой слилась. Как это происходит? Если душа того, кто предан гитбодедут [уединению], способна постичь Бездейственный Разум и слиться с ним, ее называют «Бездейственным Разумом», как если бы сама она была Бездейственным Разумом; так же, когда восходит она еще выше и постигает Приобретенный Разум, она становится Приобретенным Разумом; если она достойна постичь Действенный Разум, она сама есть Действенный Разум; но если достигает она слияния с Божественным Разумом, счастлива она, ибо ей удалось возвратиться к своему первоначалу и истоку, и буквально именуется она Божественным Разумом, а подобный человек должен называться «человеком Бога», то есть божественным человеком, создающим миры, ибо сказано: «Рабба создал человека» {8}.{9}

Мне уже приходилось высказывать предположение, что упомянутый р. Натан был учеником Авраама Абулафии – среди учеников Абулафии на Сицилии числился р. Натан бен Сааадия Харар {10}. В этом отрывке, как и в рассказе о принцессе, повествуется о духовном восхождении, при посредстве которого человек становится «человеком Бога». В обоих случаях упоминаются понятия гитбодедут и двейкут [единение, слияние с Богом], хотя в последнем фрагменте сложно в точности определить взаимоотношения между этими понятиями. И здесь, и там упоминаются также сверхъестественные качества «человека Бога»: согласно р. Натану, он – «создатель миров», в то время как в притче о принцессе говорится, что «молитвы его были слышны и благословение его благотворно было» (в конце первой цитаты из Сефер меират эйнаим упоминаются и пророческие способности, позволяющие предсказывать будущее). Использование слов махшевет [мысль] и нафшо [его душа] в сходном контексте может также свидетельствовать об общности терминологии. Поэтому мы можем предположить, что бездельник, сам того не желая и пребывая в уединении, проходит через процесс инициации, который дарует ему могущество. Процесс этот включает телесную изоляцию и духовную концентрацию. Бездельник, в определенной степени, становится шаманом.

Рассматривая те фрагменты у р. Исаака из Акры, где речь идет о гитбодедут, можно заключить, что целью подобной практики было освобождение мысли от направленности на чувственные предметы и обращение ее к духовным формам и даже к наивысшим уровням мира Разума {11}. Окончательная цель процесса восхождения, как явствует из притчи о принцессе – приобщение к Богу. Об этом говорит и цитата из р. Натана, где упоминается двейкут [или единение] с Божественным Разумом; ниже мы подробнее рассмотрим терминологические детали, относящиеся к этому процессу.

Достижение единства с божественным разумом не является, однако, высшим достижением бывшего бездельника. Преданность Богу делает зеваку центром паломничества; его посещают различные странники и путешественники – лиминальные фигуры, образующие, как можно понять, communitas [общину]. Иными словами, покинув пределы общества, отшельник становится центром иного, мобильного общества. Из бездельника, ни на что не способного, герой превращается в идеал деятельности, во всемогущего чудотворца, чьей силе многие поклоняются. Таким образом, за горизонтальным сдвигом, ведущим за пределы общества, следует вертикальное движение, порождающее новое горизонтальное смещение других людей: те вновь включают отшельника в свое общество, становясь его учениками или стремясь воспользоваться его оккультными способностями. Формулируя иначе, исходная социальная маргинальность героя как бездельника порождает лиминальность [переходное состояние] первого горизонтального сдвига, которое становится причиной центрального положения героя в рамках второго горизонтального движения.

Каким же путем обретаются эти новые и неожиданные способности? В кружке каббалистов, к которым принадлежал рассматриваемый каббалист (по крайней мере, на протяжении определенного периода своей деятельности), практиковалась экстатическая Каббала; гитбодедут или уединение считалось частью техники концентрации, необходимой для получения опыта единения человеческой души с Богом. Более того, согласно р. Исааку из Акры, акт гитбодедут может также послужить средством нисхождения Божественной плеромы в человеческую душу:

Когда человек отдалит себя от чувственных предметов и, сосредоточившись, отделит от них все силы своей разумной души и придаст им могучее движение вверх с целью восприять Божество, мысли его привлекут бесконечную полноту свыше и она угнездится в его душе. И написанное «единожды в месяц» говорит тому, кто прибегает к гитбодедут, что ему не должно совершенно отдаляться от чувственных предметов, но должно поступать в духе «половины Господу и половины Вам», в чем состоит также секрет половины сикля, «богатый не больше и бедный не меньше полсикля должны давать» {12}, чье тайное значение есть «половина души», ибо сикль (13} подразумевает душу.{14}

Из этого фрагмента следует, что уединенное восхождение души к источнику красоты, по мнению р. Исаака или его источника, могло вызвать нисхождение божественной полноты. Это сочетание духовности и магии обнаруживается и в других текстах р. Исаака и является частью более обширной мистико-магической модели, периодически встречающейся в еврейской мистике. Именно такое сочетание духовного восхождения с магическими силами отличает платонические и некоторые неоплатонические описания восхождения разума к Богу от каббалистических, которые также включали магические эффекты. Это показывает, к примеру, одна из ивритских версий описания духовного восхождения у Плотина, распространявшаяся в Средние века:

Аристотель говорил: по временам, сосредоточившись на самом себе и восходя из своего тела, я становился как бы духовной субстанцией без тела. И я видел красоту и величие и был восхищен и потрясен. {Тогда} я понимал, что являюсь частью из частей мира небесного, совершенного и возвышенного, и тогда я становился действенным существом {или животным}. Укрепившись в этом, я воспарял мыслью из этого мира к Божественной Первопричине {га-илла га-Элогит} и пребывал там, как если бы находился внутри ее и был объединен в ней и един с нею, и пребывал выше всего разумного мира и видел себя будто {15} стоящим внутри мира божественного разума и был словно объединен в нем и един с ним, как если бы пребывал в этом высшем и божественном состоянии.{16}

Как и в рассказе р. Исаака, уединение и концентрация предшествуют здесь восхождению и – после выхода за пределы сферы разума – единению с божественной первопричиной. Несмотря на сходство этих фрагментов и тот факт, что с 13-го века текст Плотина был доступен еврейским мыслителям, вопрос не в прямом историческом влиянии на р. Исаака или его источник. Мне хотелось бы указать на различия между ними: Плотин, в отличие от некоторых своих последователей, как, например, Ямвлиха, был устремлен к мистическому опыту и презрительно относился к перспективе обретения магических сил. Таким образом, будучи платоническим по происхождению и даже неоплатоническим в описании конечного трансинтеллектуального опыта, рассказ р. Исаака включает элементы, которые могли появиться в позднем неоплатонизме – где Платон мог интерпретироваться в магическом (в терминах поздних неоплатоников, «теургическом») ключе, что позволяло интерпретировать платонический дискурс в более магическом смысле, прибавляя к духовному достижению «практическое» следствие. Платоническим по происхождению является также подразумеваемое и выводимое из рассказа различие между любящими тело и любящими мудрость. В сущности, рассказ предполагает подобное развитие темы, но пытается двигаться дальше, к любящим Бога, что напоминает собственно Платона.

Используя термин иш [мужчина] в контексте взаимоотношений мистика-мужчины и женщины, дочери царя, р. Исаак дает нам возможность интерпретировать мужской аспект человека как аспект, имеющий также непосредственное отношение к его встрече с Богом, представленным женской сущностью или Шехиной. Собственно говоря, в сочинениях р. Исаака библейский иш га-Элогим [человек Бога] понимается – согласно некоторым более ранним каббалистическим традициям – как указание на мужчину во взаимоотношении с женской сущностью божественного. В отличие от взглядов, которые прослеживаются в речи Диотимы и в некоторых видах каббалистических описаний, где взаимоотношения человека с Богом в момент обретения мистического опыта трактуются в женских терминах, р. Исаак, видимо, решительно настроен сохранить исходный мужской пол мистика. Формулируя несколько иначе, можно указать на одну из распространенных трансформаций, связанных с обретением мистического опыта: мистики-мужчины, по крайней мере некоторое время, ощущают себя женщинами в отношении встреченной ими в мистическом восхождении божественной силы, которая понимается как мужская. Согласно одной из недавних интерпретаций теории эроса у Платона, это может быть справедливо и в приложении к Пиру{17} . В каббалистической литературе, таков случай Авраама Абулафии; я уверен, что теории Абулафии были знакомы р. Исааку и даже оказали на него влияние. Здесь, однако, он выдвигает теософскую концептуализацию природы мистического опыта. Предпочтение, которое в рамках мистического опыта отдается трактовке мистика как мужчины, согласуется также с могущественной фигурой концовки рассказа – образом преображенного бездельника, ставшего шаманом.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ

Пояснительные вставки от переводчика даны в квадратных скобках.