К ДОЧЕРИ

Мы дважды расставались, ты взрослела.
Одарена – по-южному смугла ты,
Блеск радужки коричневой несмелый, 
Легка походка, будто ты крылата. 
Не мой то дар, а поколений прошлых,
Увидеть не дано их, лишь заметить,
Хоть здесь они – в прибрежной водоверти, 
Листве деревьев, отсветах и пятнах,
И в хвое на кладбищенской дорожке.
Нам каждый раз прощаться снова можно, 
Ведь всё, что есть, уходит безвозвратно. 

Совпали два отрезка на мгновенье, 
На тех пространствах, что сейчас пустые, 
Возможно, стану сумраком в листве я
Иль контуром, дрожащим в танце пыли. 
Но рвётся связь, а воздух одурманен, 
И замер светлый день в оцепененьи.
В глуши небес нет душам единенья,
Черты потомков заново размылись.
Прислушайся. У времени в узорах
Я след оставлю в языке, в котором 
Ты знала крохи, но и те забылись. 


СМЕРТЬ АРГОНАВТА 

Он край нашёл другим по возвращеньи. 
Текла река по рушащимся скалам, 
Стара, как он. Валялись под ногами
Репьи с ракушками. Нет кипарисов. 
В долине, где кентавры обитали, 
Разлёгся плоский и дремотный город, 
Никто в нём не слыхал о его судне. 
С младенчества тут населенью края
Одно было известно: боль и беды
На мирный берег приходили с моря. 

Средь невысоких волн сверкали рыбы – 
Других здесь собеседников не стало. 
Да он и сам уж забывать всё начал. 
А были ль эти камни над Колхидой 
И воинство, встающее из почвы, 
Что плуг вспахал, в который запрягали 
Двух огнедышащих быков? Исчезло
Из памяти лицо царевны дикой – 
Её был странен взгляд и кудри жёстки. 
(Сейчас она была б совсем седая).

Палящий зной, пройти ещё немного. 
Мыс. Водоросли влажные из моря. 
Два острова, как два обрубка тела. 
Её слова – умрём мы и воскреснем, –
Но воскрешать она не пожелала.
Только сама наутро воскресала 
После борений неустанных ночью, 
Дышала его семенем и потом, 
И бытие в молчаньи умножала
На небыть, что хоть временна, но вечна. 

Следы прохожего смывают волны.
У склона – хижины. Их кровли ниже
Высоких рёбер судна-исполина.
Не чаял глаз такой архитектуры.
Вот и постель, совсем не та, что прежде. 
Под судно он ложится, тень находит. 
День утомил и отдохнуть пора бы. 
Как много вод киль этот омывало! 
Тень на висок ложится от кормила, 
Чьи доски раскололи Симплегады. 

Симплегады – легендарные сходящиеся и снова расходящиеся скалы: «Арго» успел пройти между ними, но, сходясь, они раскололи ему кормило. 


ПЕЙЗАЖ С ПОЛИФЕМОМ 

В чреве красной горы – гроты, ниши, гулкие полости. 
Мёрзлый путь. По воде рябь идёт от холода осени. 
Ловит наши пейзаж голоса подобно незрячему – 
Глух он, нервы в буграх, мозги у него великанские. 

От судьбы не беги, carpe diem, солью напитана, 
Пенная полоса отлив на песке отчёркивает. 
Ветром сбита листва, смяты травы, кострище свеяно, 
Что чернеет вдали, на вершине хребта глазницею. 

Небеса всё ясней. Карту звёзд бог движет ладонями. 
Ночь светла до утра: белой медью ноябрь вспыхивает. 
Леонидов поток засыпает город осколками,
И несутся к концу в том огне обрывы с проливами. 

Название – отсылка к картине Никола Пуссена (1594 – 1665). Леониды – поток метеоритов в ноябре. Описывается пейзаж Черногории (Котора); метрика взята из Горация (ода I, 11)


***
Ты не сразу поймёшь, отчего, где ответ,
Резкость зренья такая, как в сильный бинокль, 
Art deco там орнамент в сплетении веток, 
Гладко стёрты ступени, оборван вьюнок. 

В полдень с улицы гулкие звуки шагов 
Не доносятся в сад – он сомлел у террасы. 
Синий купол в покое воздушных оков
И вдали различим Алексотас для глаза. 

(То бессонница. Пальцы чутки, как слепца, 
Форм и контуров ими ты держишь скопленье, 
До рассвета гадая о воле Творца – 
Погружение в сон иль, точней, пробужденье?)

У слияния рек лету долго стоять.
Так аллеи белы, что легко потеряться.
Разошлись по домам после школы друзья, 
Детство в солнечных классах решило остаться. 

Август жмурится. Солнца лучи напролёт
Рассекают акаций тенистые своды.
(Довоенных имён непокорных налёт:
Гедиминас, Майронис, Кестутис, Свобода). 

У киоска – толпа. Можно пить лимонад.
Капли пота ладонью с лица отираешь. 
В Старом городе так утомил променад – 
Ты в витрине аптеки едва лебедей различаешь. 

Юный голос в квартире пустой запоёт, 
Одинокой судьбы возвестит приближенье – 
Вряд ли камешек возле дороги поймёт
Малолетку-бродягу. И прочь, напряженье, 
Чтоб шутливую ноту быстрее поймать, 
Будто камешек этот под нёбом катая. 

Тридцати четырёх лет была твоя мать.
По другой каменистой дороге ступая, 
Понесёшь её прах через много веков, 
И опять, как в той комнате, вы вместе с нею.
«Ты устал? Погодим. Здесь полсотни шагов. 
Уже близко. Отдохнуть можно будет позднее». 


ПО ОБЕ СТОРОНЫ ОЗЕРА ХОЛНЫ 

Откроешь ставень. Там, где переброшен
мосток – темно. И шепчет осоковник, 
уткнувшись в берег, вересом поросший 
будто клочками. Как прозрачен словник! 
Колышут воды лодку осторожно. 

Колючий воздух катится к гортани, 
как пламенем свод нёба обжигает.
Воротный столб и рядом след кабаний.
В воде – пловец, он волны рассекает,	
Ведомый только силою желаний		

Знать ёмкость вод и мышечную силу.
Спокойна гладь и неохватна зреньем.
Нырнула голова. Ладонь разбила
на брызги влагу. Ласточкино пенье.	
Намокло в водах облако-ветрило. 

Сильнее струи, телу всё бодрее 
и ближе берег, а вода студёна.
Славь щебет, свет и Господа творенье. 
Кувшинку, одуванчик, анемону
потоки света взапуски согреют. 

Сосны касаясь – розовой колонны, 
ты знаешь – мир единый и огромный.
Далёк тот хлеб, пороги и балконы,
сад неожиданный, лес незнакомый 
у Потомака или Монжерона. 

Дыханье с ветром полностью совпали. 		
Уклейка пробивает натяженье.		
Займётся дух в предчувствии едва ли - 		
ещё не время становиться тенью,
смерть на бумаге преодолевая. 

Лицо горит на солнце, сохнут росы.				
Рождает формы бытие другие.			
Сквозь острый слух и зрение доносят
благую весть мгновения такие.
Трубит в свой рог над косогором осень. 

Холны – озеро в Сейненском уезде Польши, которое в молодости переплывал Чеслав Милош. Потомак, Монжерон – места, связанные с его эмиграцией. 


ОБСЕРВАТОРИЯ ПОЧОБУТА 

Я спускаюсь через ограждения, через уходящий вниз сквер. 
Снег давно растаял. Трава уже пробивается во дворе. 

Я знаю эти места, но порой не могу понять, 
о чём говорят прохожие. Немного другой выговор, возможно, 
смещение интонации, новый сленг. 

Я помню архитектуру. Город вогнут, будто греческий 
амфитеатр. Округлые закоулки, колючие стены без штукатурки. 
Слева тяжеловесная барочная кривая – один приятель 
назвал её когда-то ушной раковиной Бога. 

В самом центре пятиэтажная белая кампанила. Её правое 
плечо, если смотреть с горы, удлинено белым восклицательным 
знаком. Рядом волнистый неевклидов фасад, напоминающий орган – 
я ходил туда в трудные дни, и его музыка никогда не отказывала в 
помощи. 

За окнами простирался пейзаж неволи. Всякий знал, 
 что конца его не дождётся. Называли себя заложниками, нередко – 
 непонятыми героями. Заполняли на обтрёпанных листах бумаги 
 анкеты, ведущие к провалу или постепенно превращавшиеся в
 доносы. И этот ком ненависти в горле. 

Всё закономерно и обыденно, неизбежно, как времена года. 
Все использовали один и тот же убывающий лексикон, 
потому что другого не было. 

Избавления ждали от вымышленных богов. Их искали в дымных
избах, в глуши болот и лесов, во мраке своего страха. 

Последние жаждали быть первыми, малые желали отплатить
большим той же обидой – предпочтительно с лихвой. Понимали, 
что это невозможно, поэтому притесняли товарищей по несчастью. 

Соблюдали старые обычаи, но только те, что были разрешены, 
и все этим гордились. 

Город трудился, отдыхал, пировал, как любой город от века, 
и чувствовал, что притворяется. Однако на полукруглых 
башнях за неевклидовым фасадом светились знаки Зодиака. 

Я не верил, что они определяют нашу судьбу, но знал – 
созвездия старше нас и переживут рабство. 

Они возвещали иной порядок – не единообразия, не лжи, не мести. 
Странные твари в саду вселенной, счастливые звери и люди, 
познавшие чудо. 

Это всё, что я взял из прошлого. Над новой травой – 
Лев и Рыбы, Близнецы и Дева. 

«Белый восклицательный знак» - имеется в виду скульптура Трёх крестов. 

 
ЗА ЧТЕНИЕМ МАРКА АВРЕЛИЯ 
 
 Ты всё там, у Тарпейской скалы. До сих пор сохранён, 
 Хоть и стал имитацией. Нас же история учит: 
 Ты собою являл окончание прекрасных времён, 
 Что от Нервы идут иль Траяна – их не было лучше. 

 Капитолия стены хранят знаменитый кумир
 Из отснятых сетчаткой туриста на миг силуэтов, 
 Но тебе всё равно, что, размножен, взираешь на мир
 С евроцентов, рекламы, игрушек и прочих пакетов. 

 Всё становится прахом, но это совсем не беда.
 Эмпедокл полагает, что в этом стихий воплощенье. 
 Со ступеней отсюда видна лишь твоя борода, 
 А за площадью царство руин и развалин владения. 

 Всё, по сути, как прежде: двуличие, склоки и спесь, 
 Чванство, рабство и детский разврат – неизменно знакомы. 
 Холод стали у шеи. Рождён и скончаешься здесь, 
 Хоть, по правде, желал посвятить себя Граду иному.

 Не изменишь ни буквы. Рассыплются в пепел дела, 
 Красноречие – в гам. Таковы изначально два брата, 
 Те, что вскормлены римской волчицей. Здесь веянье зла - 
 Как цветок по весне, как по осени гроздь винограда. 

 Ты и сам в воле царства того. Превзойти род вещей
 Не дано из сосудов и тканей убогому телу, 
 Что к своей попрошайке, бродяжке, шаркунье-душе,
 Хоть она и низка, до скончания дней прикипело. 

 2
 Я сказал бы, довольно. Но город всё дальше. Гряды 
 Сизых волн хлещут хлипкий кораблик по битому борту.
 На прибрежном песке блещут стройные копий ряды, 
 Мелководьем по Истру в Паннонию входит когорта. 

 На пергаменте капли от ветром гонимой волны, 
 Что две тысячи лет тому высохли душною ночью,
 Лишь себе, не другим на листах, что сумбура полны,
 Пишешь ту же идею и ту же цитату – неточно. 

 Всемогуще забвенье. Мир стоит на развилке дорог. 
 В пустоте и во тьме явь застыла, как будто в кристалле.
 Ничего больше нет. И страшит тебя смертный порог, 
 Хоть ты каждую ночь повторяешь, что смерть тривиальна. 

 Словно огненный шар, она всех настигает врасплох,
 Вот и всё. Не опишешь словами «заснуть» и «проснуться».
 Что дано, всё твоё. Остаётся суровый налог –
 Не роптать и не гнуться, не взыскуя ни смысла, ни сути. 
 
 Положись на судьбу. Не тревожься о мненьи людей.
 Бог и ум не спасут, только честь остаётся в итоге
 У беды на краю, у Тарпейской скалы и в нужде,
 Без надежды, в тоске. Повезёт – так и в царском чертоге. 

 3
 Сколько писем написано в Рим! От начала войны
 Полномочья сената и преторов стали яснее. 
 Нет на свете твоей благодушной гулящей жены
 Жив один только сын (да и тот – гладиатора семя). 

 На земле не убудет хлопот, треволнений пустых.
 И ворота империи снова скрипят непреложно.
 Но враги вроде гордых парфян и сарматов степных, 
 Назорейского странного культа - вообще-то ничтожны. 

 Этот сонм мелочей человеку не стоит труда.
 Хоть отсрочена плата, послушны твои легионы -
 Снова двинулись в степь. И темна во облацех вода. 
 И, похоже, чума обошла стороной Виндобону. 

 Ты всё сделал, что мог. Молчалива, сильна и права,
 Отдыхает страна, как трирема в порту на приколе. 
 У стены мавзолея колышется в марте трава
 И помешанный Коммод себя уже мнит на престоле.

 
Памятник (копия) Марку Аврелию стоит на Капитолийском холме в Риме, недалеко от Тарпейской скалы, с которой сталкивали осуждённых. Воевал в Паннонии (нынешней Венгрии) вблизи Истра (Дуная), умер от чумы в Виндобоне (Вене). После него власть перешла к Коммоду, одному из худших императоров в истории. «Назорейский культ» – христиане. 


ПОСЛЕ ГРОЗЫ 

Как ослабил свой гнёт на небе Сириус, 
Плоскогорье лежит в трещинах засухи, 
Говорение сфер в сумерках слышится, 
 Трепетание рваное. 

Опадает туман горными утрами. 
Вожделеет воды почва кремнистая,
Чтоб сбежал водопад в узкую впадину
 На изломы с просветами. 

На ракушке роса. Тает гармония
Духоты и прохлад месяцев осени, 
Небеса берегут в зеркале пристани
 Отражение лёгкое.

Муравей заплутал, сыро в окрестностях.
Посейдон дерева взял в подчинение, 
Ведь исходная соль, жажду родящая
 Проникает до паглинка. 

Не понять нам богов. Им, первовечным всем 
Человечьи чужды довеку хлопоты, 
Но раздор и вражда племени горнего
 Помогают в бессонницу. 
 

СОЛНЦЕ В КОТОРЕ

Наклонись к губам, чтобы лучше услышать мой шёпот:
Они много мощнее, чем сумрак нашей могилы – 
Эти камни фьорда и склоны, этот гравий тропок, 
Ионийской волны алмазной суровая сила. 

Под завесою век их хранит сетчатка пустая, 
Где отвесным лучом пролита холодная влага, 
Стынет день, да и ока зеница ныне иная – 
Чтобы время хранить иль дарить прощения благо. 

За горизонтом скрыты пламя войны и горе.
Мы не вернёмся сюда. А пены наплывы вечны. 
Вросшая в кручи трава и это чужое море, 
Сонные рыбы на дне будут жить бесконечно. 

Еле заметные стены – от колокольни до мола. 
Черепица остывший солнечный свет отражает. 
Только ты не тревожься, серебряного обола 
Я не терял – за лодку как раз заплатить хватает. 


МАРШРУТ К ПЛАНТАМ 

Между трамвайными остановками цветущий жасмин. 

Ты мог здесь жить и умереть, но решил вернуться в своё княжество барокко, перепутанных переулков, запущенных дворов и поречья, и, наверное, не станешь об этом жалеть. 

Что ж, старость. Отяжелели кости, постепенно ослабевают ощущения, затуманившиеся глаза уже не могут разглядеть пинакли в небе. В трамвай садится длинноногая черноволосая красавица – одна из тех, какие всегда тебе нравились. Ты слышишь каждый произносимый ею звук, но не в силах уловить смысл слов. 

Цвета и запахи тоже разладились. Видишь не более того, как мимо проплывают порталы в австрийском югендстиле. Дальше театр, перекрещённые рельсы, прямая улочка до прямоугольной площади, бетон которой разнообразят только что высаженные мелколистные липы. 

Уже время попрощаться с кафедральными соборами, картинами, с картами и атласами, которые ты любил больше многих книг. С ароматом кофе и упругостью любимой щеки. 

По правде говоря, тебе везло. Ты не знал тюремных нар и настоящей, сокрушающей бедности. Тебя не уничтожил алкоголь, хотя ты жил с ним, как каждый из твоего поколения. Ты избежал заполнения карточек по восемь часов в день. Ты любовался плодовыми деревьями и насыщался женским телом, хотя эти плодовые деревья сегодня больше не растут, а шали и шляпки твоих подруг давно износились. Ты видел то, что хотел, но не чаял увидеть. Кое-что сделал, а главное – старался избегать поступков, за которые до смерти, даже после смерти терзал бы стыд. И, похоже, почти избежал.

Ты причинял боль тем, кто тебя любил, и они тебя простили, хотя сам ты прощал себя не всегда. 

Ты понимал, что не пристало ходить в ногу с толпой – даже тогда, а, возможно, особенно тогда, когда гимн, что она поёт, понятен тебе и свой для тебя. 

Твои стихи, возможно, кто-то будет читать по ночам, но их, слава Богу, не станут декламировать на казённом празднике. 

Ты прошёл по краю бездны – эту пропасть знатоки назвали латинским местоимением id, – но ты от неё отбился. В этом помог будильник, каждое утро будивший работать, однако, наверное, больше всего – склонения и парадигмы ударений. 

Как говорил Солон, это ещё может рухнуть. Не называй счастливым человека, не прожившего все отведённые ему дни. А этих дней много тысяч, и ни один не похож на другой. 

Но ангел, который с детства хранил тебя на обрывах принеманья и на аллеях городских окраин под серебристыми елями, скорее всего, не оставит и сейчас, если сумеешь его попросить. 

К концу всё увеличивается – расстояния, гроздья жасмина и камни мостовой. Безразмерно лишь изумление, что был мир, и что он останется, когда тебя больше не будет.


Планты – бульвар вокруг Старого города Кракова.


GALLIENUS IUSSIT

В провинциях бунтуют, как обычно.
Легионер прощается с семьёй.
Меча нетронутое остриё, 
Сжат подбородок шлема перемычкой. 

Шум площадей становится привычным: 
Империя опять берёт своё.
Стервятник тело мёртвое склюёт,
Пустыня не оставит без добычи. 

Велел так принцепс, хоть на сердце гнёт,
Ему судьба – ночами напролёт
Грустить о невозвратной ойкумене, 

А до зари – предугадать успеть, 
Что меж наёмных кельтов зреет месть
И в приграничных крепостях – измена. 
 

Gallienus iussit – Галлиен приказал (лат.). Галлиен – император (принцепс), правивший Римом в 253–268 гг. и безуспешно пытавшийся остановить его упадок. 
 
ПЕРЕВОД С ЛИТОВСКОГО: АННА ГЛУХОВА