Если я правильно понял поставленную редакторами тему этого номера – между двумя полюсами, новеллой Гофмана «Угловое окно» и «Путешествием вокруг моей комнаты» Ксавье де Местра – то ее можно сформулировать (или переформулировать) так: за открытость мы (инвалид у Гофмана оказывается заперт в своей квартире, он наблюдает рынок под окном, счастлив видимым и дофантазируемым) или за солипсизм (герой де Местра, наскучив, кажется, всем, описывает свою комнату и откровенно «гонит»). С глобальными тусовщиками мы или с хикикомори. Или, вспоминая лексику школьных лет, за впуклый мир или все же выпуклый.

Сейчас нам явлен во всей красоте и всем уродстве тот и другой, конечно. Усилились обе тенденции. Общительное стало более общительным, одинокое – более одиноким.

Мир стал ризомичнее. Закрылись границы, понятно, но потянулись в разные стороны щупальца Zoom, Skype, Facebook, Clubhouse (если, после стремительной волны хайпа, кто-то еще помнит, что это такое). Похожие на отростки-присоски на том зеленом шаре, в виде которого обычно изображают ковид.

Щупальца эти работают по принципу обоюдной пневматической почты, а скорее канализации – часть радости, боли и негатива сгружается, но в ответ бьют волны того же на порядок сильнее. Тут я говорю скорее про Фейсбук, который не по работе, как Зум и Скайп, а про человека, других человеков и их общение.

Как сформулировал де Местр (в весьма современном и несколько хулиганском переводе В. Соколова в его тексте есть и Интернет), «моя душа же открыта ко всем сортам идей, вкусов и сентиментов; она вбирает так жадно все, что ей представляется». Так видится, так предназначался Фейсбук. На самом же деле, заточенный в своей комнате человек выпукливается, компенсируя недостаток мира, растекается своим Я и его мнениями, выдавливая других. Он становится нетерпим. И враждебен, агрессивен. Он хочет проповедовать, навязывать свое мнение — «несчастные человеки! послушайте правду, которую изрыгает мой рот: вы угнетены, тиранизированы, вы несчастны, вы скучаете! Прочь из этой летаргии!» Конечно же, не замечая этого – «однако я никогда не замечал ясно своей двойственности. В то время как я сожалею о своих вымышленных радостях, я утешен силовым манером: меня увлекает неведомая сила; она мне говорит, что мне нужен воздух и небо, и что одиночество оно сродни смерти». Поэтому человек проецирует, навязывает свое Я и его мнения.

Происходит, конечно, и наоборот. «Какое неслыханное богатство радостей подготовила добрая природа людям, чье сердце умеет радоваться! и какое разнообразие этих радостей!» И пользователи, будто следуя заветам Сэй-Сёнагон, начинает подбирать мелочи с пола жизни, радоваться тому малому, чему раньше не. Кто-то увлекается кулинарией, кто-то делает живые картины для «Изоизоляции».

В любом случае, Я, как тесто из квашни, выползает, хочет заполнить каким-то другим, новым способом тот мир, что, как ему кажется, сейчас недоступен и, хуже того, сжал и заточил его. Человек хочет отвоевать мир доступными, подручными ему свойствами. Поле боя – Сеть.

Если раньше человек что-то делал, как-то преобразовывал, немного менял мир «в реале», то теперь он начинает менять его виртуально. VR vs RL. Доказывая, что маски/вакцины (не) нужны или же что земля плоская. И если до этого мир относился к активности человека с пониманием, но, в общем-то, спокойно, если не сказать равнодушно, то теперь мир впервые реагирует. И еще как! Обнаруживаются сторонники, налетают враги, друзья оказываются предателями, от кого меньше всего ждал – поддерживают. Мир замечает и реагирует – это будоражащее, тревожное чувство.

На него опять же две реакции, по заявленной в начале схеме, стать выпуклым или впуклым.

Выпуклые продолжают крестовый поход, впуклые перестают писать. В любом случае, отношения мира и человека, субъекта и объекта, выведены из равновесия (вежливого равнодушия), и крен лишь увеличивается.

Пандемия вот-вот закончится, обещает логика развития вирусов в целом и омикрон клянется в частности, а это останется. «Вот это вот все».

Пользователь, возмущенный мнением другого пользователя или несогласием его с собственным, банит человека. То есть перестает его видеть, уничтожает и стирает его в своем мире. Такое виртуальное убийство. Не хуже, чем в компьютерных играх шутерах. После которых те же подростки идут в школу и, действуя там по более привычным им виртуальным законам, расстреливают неугодных им людей. Сейчас же все почти оказались этими самыми подростками, «живущими в Сети» (Земфира) больше, чем где-либо еще. И тут, представим, пользователь возвращается в офис, тусовку, а там прекрасным, то есть возмутительным образом ходит забаненный им. Вроде еще никто по этому поводу не стрелял, слава Богу, но мир после ковида вряд ли уже будет столь же комфортным и привычным, как до него.

Хотя бы потому, что технический прогресс всего виртуального общения оказывается чреват совершенно архаическими, первобытными вещами. Прогрессивный Zoom? Общение в окошках, еще на много людей, когда еще кто-то выпадает из-за плохой связи или скрыл лицо, сводится к передаче самого необходимого и утомлению от общения. Обширное решание вопросов по WhatsApp/Telegram/Viber/WeChat/Lime приводит к односложной реакции или просто смайликам-стикерам-эмодзи-эмотиконам, словарю Эллочки-людоедки. В Фейсбуке же царят действительно первобытные страсти – или публичный плач Ярославны с жалобами на свои настоящие или мнимые беды, или всеобщая травля (когда популярный пользователь или общественное мнение говорит «ату его!»), перегрызание горла оппоненту (когда тет-а-тет).

Или потому, что призванные улучшить качество общения и жизни блоги ведут к депрессии, чувству неполноценности и ресентименту. Обычный пользователь видит идеальные тела в Инстаграме, захватывающие путешествия и достижения в Фейсбуке – а что он и как? «I’m a loser baby so why don’t you kill me?» (Beck) Гофман рисует, по сути, картину фейсбучной ленты – и итог от соприкосновения с ней: «Рынок казался сплошной массой людей, тесно прижатых друг к другу, и можно было подумать, что яблоку, если бросить его в эту толпу, некуда будет упасть. Различнейшие краски маленькими пятнами играли в солнечных лучах. На меня все это произвело впечатление большой клумбы с тюльпанами, колеблемыми ветром,  который клонит их то в ту, то в другую сторону, и я должен был сознаться себе, что зрелище это, правда, довольно занятно, но в конце концов утомительно, а у человека особенно восприимчивого может даже вызвать легкое головокружение, которое немного напоминает предшествующее сну полузабытье, не лишенное, впрочем, приятности. В этом я и увидел источник того удовольствия, что доставляет кузену угловое окно, и так прямо и сказал ему о своем предположении».

Как Шерлок Холмс или Дюпен, инвалид у Гофмана строит теории о том, кто есть кто из наблюдаемых им под окном: «Бьюсь об заклад, муж ее нажил недурное состояние в какой-нибудь отрасли французской промышленности, и жена может наполнить свою корзину самой лучшей провизией. Вот она устремляется в самую гущу. Попробуй, брат, не потерять ее из виду и проследить ее путь во всех извилинах. Желтый платок пусть ведет тебя». Может, все трое и правы, но мы-то часто ошибаемся. Видя orbis pictus, «мир в картинках», мы мыслим и судим, исходя не из этого мира, но наших представлений о нем.

Впукленные и выпукленные люди – все находятся в пещере Платона и судят о мире и людях по размытому дрожанию теней на экране. Искаженных виртуальных личин, то есть дважды симулякров. Ведь тот же человек, не схлестнись ты с ним по какой-нибудь болезненной теме, мог бы оказаться в жизни за кофе милейшим собеседником. На друзей не возникла бы обида после неправильно считанной интонации в их электронном письме. Назревающий конфликт сняли бы дружеским похлопыванием по плечу или шуткой.

А так они возникают, еще как. Вот у Гофмана назревает конфликт: «Смотри, смотри, кузен, там у церкви начинается какая-то свалка. Две зеленщицы затеяли жаркую ссору, вероятно, все из-за  злополучного meum и tuum, и, подбоченясь, ругаются, как видно, не стесняясь в выражениях. Сбегается народ, плотным кольцом окружает спорщиц, все громче и пронзительней звучат их голоса, они все яростнее размахивают руками, все ближе придвигаются друг к другу. Сейчас дело дойдет до кулаков. Полиция прокладывает себе дорогу. Что это? Множество глянцевитых шляп внезапно замелькало среди спорщиц… кумушкам в один миг удалось укротить распаленные страсти. Ссора кончилась без вмешательства полиции; женщины спокойно возвращаются к своим корзинкам с зеленью; народ, который лишь несколько раз, должно быть в наиболее драматические моменты ссоры, громкими возгласами выражал свое одобрение, разбегается». И дальше герой продолжает нахваливать роль зеленщиков и прочих не сторонних, но внутренних усмирителей конфликта. Видели ли вы хоть раз, чтобы кто-то пришел в ругань в постах или комментариях и усмирил спорщиков? Я – никогда. А как все, упоенно читая, наслаждались «хлебом и зрелищем» (холиваром)? «Берлинский уличный мальчишка раньше рад был воспользоваться малейшим поводом — будь то чей-нибудь непривычный наряд, чье-нибудь смешное злоключение – для отвратительных наглых выходок; теперь такого уже более не существует». Конечно, не существует, он перебрался с улиц в комнаты и в Фейсбук. #Je suis берлинский мальчик.

Почему бы, собственно, и нет. Сеть говорит, шепчет, призывает – выскажи свое мнение и стой до конца. «Что у вас нового?», участливо интересуется Фейсбук, призывает и провоцирует. И даже если ничего нового нет, это не повод молчать, а повод говорить. Всеобщее равенство, плюрализм, что чреват размыванием всего (перепечатай новость, что ковида нет, сруби свои 15 минут хайпа!), демократия, что оборачивается восстанием, диктатурой масс, то есть экспертов. «Ах, дорогой кузен, дай-ка я поскорее расскажу тебе, как задел меня на днях своей мерзкой шуткой один такой остроумец из народа. Иду я у Бранденбургских ворот, а меня преследуют шарлоттенбургские извозчики, предлагая сесть. Один из них, мальчишка лет шестнадцати-семнадцати, не старше, дошел до такой наглости, что схватил меня за руку своей грязной пятерней. «Что это — за руки хватать!» — напустился я на него. «А в чем дело, сударь, — ответил мальчишка совершенно хладнокровно, вытаращив на меня глаза. — Почему бы мне и не хватать вас? А может, вы нечестный человек?»» #Je suis и мальчик, и рассказчик.

Мы – не мы. Мы роли, которые разыгрывает нами Фейсбук и прочие виртуальности. Нас уже почти нет. Выпуклые – не своим настоящим Я, впуклые – умаляющие свое скукоженное Я до забивания его в норку.

Наполненные иллюзиями люди становятся иллюзорны* сами. Состоя из фантомов, они пустеют. Превращаются в hollow people, совсем по Элиоту. Пустых людей же может сдуть ветер перемен. Который подует уже в полную силу, когда все это закончится.

* Сpеди твоей ноpмальности живет такой, как я

Сpеди твово спокойствия летает экстpемист

Сpеди твоей гаpмонии игpают на гаpмонии

Я пpостудился, умеp, мне спокойно и смешно

Я иллюзоpен со всех стоpон