* * *
не узнаешь что потом
за глухой страницей и даже
началась ли эта страница или время
унесло тебя на прежнюю свобода
по крупному и в мелочах
кислота или щёлочь? неважно
каждый день уникальная фотовспышка
собственный медведь
ожидания отчего бы и не разрушить
несколько иллюзий если можно
выстроить взамен новые доведя до предела
хроматическую нежность?

* * *
всего-навсего день рассечённый
еле мерцающим знанием:
нет ничего ни в длинной струне собора
ни в лохматой молитве седых муравьёв
зуд в уретре – новая разновидность
майской оперы с пышными кораблями
плоть нашёптывает своё: фотоснимок
желает заняться любовью с каменной солью
и на разрыве этого ветхого смысла –
мёртвая уже целый час занавеска

* * *
зрячая как молоко
сокрушившая полдник
на снимке самая левая
смеясь в объектив
заворачиваешь объедки в карту
международного сленга

***
рассекреченное поголовье, прозрасияющее фотобиение
запечатлённой дисциплины охватывающей сердце твоё
под желейной плёночкой толщиной в молекулу
«мы ещё не умерли» застывают в черноте гардеробной
идеальные представители расы поколения главной улицы
в частицах животного проявляются черты источника:
вот наша детка входит в вечность через хрящи свиные
через серебряные зерна через выпрашивание сил у
замедляющих вуалей /все подчинено удобству действий
протагониста/ растертые в порошок специальной машиной
нанесённые филигранно специальной машиной на магические
ленты условно разделённые на квадраты: наша детка
наша собака мы сами прозрасияющие черно-белые, правильные
в черно-белой рассекреченной комнате в её безвременном интерьере
световое пятно на колене, блик на щеке, без изъяна позы

Вы люди правда говорят
я станет фотоаппарат
названье Kodak

снимай полет со счета три
он авиапилот внутри
снаружи мая зеленеть природа

шагай и знай тебя твоя дорога

весенний шмель наперерез
автомобиль по тормозам
от черной кровь царапина тревога

достать аптечка Красный Крест
до свадьбы будет заживет
танцуй жених бубенчик

прощаться маленький пилот
ты точка в небе самолет
махни платочка

мы улыбаться год и дня
моя открытка сохранять
и прятать долго

за 40 лет ее смотри
и память делай изнутри
седой старуха.

ШАПКА

Детям нравится когда их фотографируют
я часто снимаю детей
на следующий день
говорят – привет!

.а меня мало любили редко снимали
штук 10 черно-белых фотографий с зубчатым краем
и везде я в зимней вязаной шапке
из пуха белого кролика.

ФОТО КОТОРОЕ ВСЕГДА СО МНОЙ

В Варшаву я тоже брала это фото
где лицо молодое
волевой подбородок
тень от бессмысленно длинных ресниц
на весь мир ложится

.дядя Збигнев
украдкой разглядывал снимок
когда я внезапно вошла
сделал вид что ничего не произошло.

ОСТАВАЛСЯ ПОСЛЕДНИЙ КАДР

Оставался последний кадр
сфотографировать рыболова
в бирюзовом дождевике

он один на всем побережье
дожидался улова
по щиколотку в песке

но Маша сказала:
– Нет!
ты сделаешь мой портрет!

.и на своем настояла
я долго оборачивалась
покуда не потеряла

из виду бирюзовую фигуру
а Маша получилась отлично
«Девочка с персиками» Серова

только фотогеничнее
только зубы крупнее передние
только их на фото не видно.

ФОТОГРАФИЯ С ПОМОЙКИ

В те времена никто не мог назвать плохой меня
октябренка в коричневой униформе

по крайней мере глядя на себя в том дальнем возрасте
я думаю
– Хорошая какая..

.фотография сохранилась не очень
ее принесла с городской помойки одна знакомая
издалека разглядела она капроновый бант
и полоску атласного воротника

нас тогда собирали примерных отличников и отличных учеников
для школьной доски почета
я старалась в те времена учиться всему и всегда
чтобы стать еще лучшим чем сейчас человеком

.выгорела от солнца и времени фотография
где я смотрю немного мимо объектива
в манящую взрослую даль невозможно прекрасную.

ЧЕРНОМОРСКОЕ ПОЛОТНО С ОФИЦИАНТКАМИ

Они
официантки черноморские
ноги подошли ополоснуть
садилось солнце
и застыли
на корточках
куря друг другу в лица
черно-белая униформа
сестричками делала их птицеподобными
и столики легкие из алюминия
вышли приносить и ставить у воды
для посетителей открытого кафе

длинный панорамный снимок
1. море горизонтом срезанное
2. первый столик на переднем плане
3. официантки по косточку в воде
неслышно переговариваются
за пляжным гомоном
4. покурили и ушли
мой лучший снимок разрушая

.о легкомысленный вечер у моря не оставляющий следов
лишь раны в сердце
morituri te salutant.

ДЕВОЧКА НА УВЕЛИЧЕННОЙ ФОТОГРАФИИ

На девочку на увеличенной картинке
из старой фотографии маленькой незнакомки
я не могу смотреть спокойно

.она со своей стороны
подолгу вглядывается в мои малознакомые черты
при всем при том углы большого рта
все ниже опускаются

.и я перестаю улыбаться
глядя на ее браслетку на тонкой ручке
дамскую сумочку
на не по размеру широкие плечи довоенного пиджака.

О ТОМ КАК ПЛЯЖНАЯ ОБЕЗЬЯНКА ДЛЯ ФОТОСНИМКОВ
НЕ ВЕРНУЛАСЬ ИЗ КАДРА УХВАТИВШИСЬ ЗА СИНИЙ ОТПЕЧАТОК МАРУСЬКИНОЙ КОСЫ ОСТАЛАСЬ НАВСЕГДА ВНУТРИ ФОТОГРАФИИ

Мыслила же о себе
что не может быть навечно прикованной к запястью фотографьятора
все дни на побережье сделались для нее одинаковыми
она не различала новизны и прелести

.фотографьятор он ей пиво браги но обезьяна
– Не но нет!
отказывала в первый и последний
раз в жизни с неприязнью закодированного

.в ней не осталось ни участка
от многожертвенной надежды как бывало прежде
оборвалась цепочка на крючке человека с фотокамерой
в последний для него рабочий день

.по ночам она наблюдает сквозь фотокарточку
как луна полощется в море пожухлой тряпочкой
но по мокрой веревочной лестнице
не спускается никогда из рамочки.

раньше будущее                 не было таким                 заметным как теперь
в прошлом
(
птичка вылетела из сердцевины
ни автофокуса ни наводок                 толоконных видов
спорта линз запотевших                 ни автоматической перемотки
проволо́чек колючих плотин автозаков оград
ни гибкого перископа                  моря погон вспышек
ни звёзд (от удара лбом о настенный лоб)                 бездомных
(
только растут                 дети бинты промежутки
воронки количества папок на диске                  (солнечном? )
вкривь и вкось                 пример с новостей
низин                 со стволов фотороботов                  споры
с конфорок и выше с орбит яблок                 глазных фотостарта
со щита циркуля чаши столовой горы насоса
дельфина весов возничего компаса                  других созвездий
утравль[1] обведённых дважды                 вокруг берега
пальцу сплошная пиньята
(
вылетела и летит                  (своими руками)                  до середин
«зри» «выдержка» «пустой» «звук» «ясно»
«сердце» «вместе» «порознь» «с тобой» «внимание»
«сейчас» «вылетит»                 куда ни ткнётся палка
то прорва и праздник фиксаций                 узнаваемой договорной
правды                 других категорий выпаса угодного дыма
мелькание пасынков ока
(
то LOve and Motion[2]                  смотри как мы вырвались
отставая от цифр от гулких подарков
смотри как мы отстали                 там далеко впереди
многоэтажных сит на уровне
глаз (закрытых раствором? )                  снят и наложен
бродишь по пояс в волокнах съёмки на дне кнопок жизнь (?)
свет подножный персту                  приманка (что ни тень
то – треножник)
(
так много прошлого будущего                  в школе бросили пачку
дрожжей в очко                  чужой всё прёт и прёт
(
навыворот                  свет (кем работает?
всем!) водителем дикости                  беглой порослью
гидом фрактальной шлифовки коррозий
иноходцев колонками месячных на полставки вахтёром собора
пробоин курсива                  статистом дереволюции
находкой (угла) на подхвате оживлённым разрядом
с детской площадки сквозным глобусом непролазным
полупроводником слёз                  подтанцовки
на другом полюсе
(
помню о первой волне                  делаешь (аппараты в обеих)
такие выпады во все стороны будто лепишь вокруг
зорб плавный шар без желтка без скорлуп носишь по полю
сам одуванчик                 катишься без оглядки                 подряд
снимая                  всё
(
невнимательно
птичка                  влетает за птичкой пиксель
за пикселем перегородкой разжёван разложен по полкам
манипуляции с каплями                  рисование дымом
съедобные пейзажи                  много отставших в классе размытость
цветок во льду                  летит и летит
(
снимок кордовой лавы за 25 кадром семейный порт
на фоне донорских органов внешних
происходит ли нет перенос                  ещё и ещё кругов
живых родников мегафонов
водопадов и завязей вёсен народов                  очередной бомбёжки
снимок детей без движения без рук
в крови (уже нет сил для слёз) серой пыльцы будто всё
пролежало век на дне (?) насколько можно
быть отстранённым (от его волн) набери в поисковике:
«с кем ты где                  свет?»
(
когда прошлое ползёт                  спит и видит                  косит
под будущее лежачее не битое (влёт)
по жопе                  водой камнем текучим
окном
(
снимали снимали                  не глядя
микро ли макро а вешать назад одевать возвращать
воплощая                  взятое в долг (?) час птички                  пришёл
спотыкаясь о сорта правд                  пора назад влетать (?)
мимо и дальше

_18.11.16

________________________________________
[1] «утро(а)» + «трава(ы)» + «травля(и)»

[2] расшифровка слову LoMo, сочинённая австрийцами, поклонниками ломоизма. Ломография же (как жанр фотографии) ставит своей целью «запечатлеть на снимках жизнь во всех её проявлениях такой, какая она есть.». Поиск «красоты» в немерянном количестве «некачественных» кадров, снятых с необычных ракурсов. Для этой цели изначально использовался выпущенный в 1983 году автоматический компактный фотоаппарат Ленинградского оптико-механического объединения (ЛОМО).
10 золотых правил ломографии: «Всегда берите с собой фотоаппарат, где бы вы ни были». «Используйте фотоаппарат в любое время дня и ночи». «Ломография не вторжение в вашу жизнь, это часть ее». «Снимайте от бедра». «Приближайтесь максимально близко к избранным ломографическим объектам». «Не думайте». «Действуйте быстро». «Не обязательно знать заранее, что у вас получится на пленке». «И после съемки тоже». «Не думайте о правилах».

Первая студия дагерротипа в Париже была открыта человеком по фамилии Каркасон, ранее служившим подмастерьем цирюльника в одном из южных городков. От предыдущей своей профессии он сохранил длинные волосы, длинные манжеты и пышное жабо – по этим приметам о его былом ремесле можно было без труда догадаться. В своих многочисленных портретах, выставленных в витрине студии, он, однако же, принимал позу человека вдохновенного и обладателя мятущейся души.
Проходя перед этими изображениями, каждый мужчина непременно говорил про себя: «Как бы я хотел быть похожим на Каркасона!» Девушки же восклицали: «Ах, какой все-таки красавец месье Каркасон!»

**
В округе только и говорили, что о Каркасоне, его красоте и таланте дагерротиписта, так что один провинциал по имени месье Баландар, недавно оказавшийся в столице, задумал сделать своей супруге сюрприз и, по возвращении в Шомон, привезти ей в подарок свой портрет, выполненный по новейшему методу.
И вот однажды утром провинциал пришел в студию. Каркасон взбил свое жабо, тряхнул роскошными волосами и заявил:
– Мы сделаем вам, сударь, отменнейший портрет. Вас никто не узнает.
– Но позвольте, зачем же тогда делать дагерротип, – вскричал господин Баландар, – если я сам на себя буду не похож?
– Ну это так, для красного словца, мой дорогой… Будьте любезны, присядьте – и не шевелитесь… Я немного пройдусь гребешком, если позволите… Не двигайтесь… Что-то у вас в провинции не умеют красиво стричь волосы, я посмотрю… Только не двигайтесь, я сейчас поищу ножницы… Чик-чик-чик, ну вот и все. Взгляните на себя вот сюда в зеркало, только не шевелитесь, ради Бога… Вы как будто десять лет сбросили… Одно мгновенье, я только нанесу чуть-чуточку помады… Только не шевелитесь!
– Ну так когда же портрет? – в нетерпении вскричал господин Баландар.
– Сей момент! Только еще немного рисовой пудры, чтобы скрыть румянец от долгой дороги. Только не шевелитесь!
– Почему это, господин Каркасон, вы не позволяете мне шевелиться?
– Чтобы вы сразу привыкали к состоянию неподвижности, которого потребует операция… Терпение, сейчас приступим. Только не двигайтесь!
И вот Каркасон поставил перед господином Баландаром огромный дагерротипный аппарат и нацелил его, будто пушку, на свою модель.
– Не шевелите веками! Внимание! Не двигайтесь!
– Право слово, эта поза невыносима, – думал про себя господин Баландар, изо всех сил тараща глаза.
– Не шевелите руками! Грудь вперед!.. Ни малейшего движения во всем теле! – голова дагерротиписта была упрятана в машину, откуда и раздавались приказания.
Наконец, Каркасон вылез из аппарата и подошел к господину Баландару.
– Вот эта прядь волос портит весь эффект… Нужно было ее отстричь. Ну что ж, не теряйте терпения, я приступаю. Только не шевелитесь! Раз, два, три! Замрите! Готово!
– Наконец-то! – Вскричал господин Баландар, вскочив со стула. Он был вне себя от радости, что наконец-то может пошевелиться, ведь сидеть, не двигаясь, оказалось гораздо труднее, чем можно было подумать. Вот теперь-то он сможет полюбоваться на свой портрет, начертанный солнечным светом на дагерротипной пластинке.
Однако вынутая из аппарата пластинка оказалась чернее самого черного мавра и на ней нельзя было разглядеть ни носа, ни глаз, ни ушей господина Баландара.
— Вы пошевелились! – вскричал Каркасон. – Нужно начинать все с начала… Садитесь обратно, и не двигайтесь больше!

Господин Баландар снова сел на стул. Однако три следующих попытки закончились одним и тем же – черным квадратом на пластинке.
– Вы, месье, настоящий перпетуум мобиле, – сказал мастер. – А ведь, поди, усидеть на месте вовсе не так трудно!
Правда, впрочем, заключалась в том, что бывший подмастерье цирюльника был полным профаном в искусстве дагерротипа и применял химические вещества, в которых совершенно не разбирался, наугад. Да и солнце не спешило ему помочь.
Во время четвертой попытки отснять портрет господин Баландар почувствовал странный зуд в носу, и ему потребовалось нечеловеческое усилие воли, чтобы не почесаться.
— А! – воскрикнул Каркасон, – а вот и более удачный этюд.
С торжествующим видом показал он своему клиенту черную пластинку, в центре которой выступали очертания носа.
– Вы не шевелили носом! Так что посмотрите, как хорошо он вышел! Немного упорства – и все у нас получится!
После шестой попытки господин Баландар встал. Ему казалось, будто на него напала целая армия блох, и он яростно почесывался за ушами.
– Как странно, – приговаривал он, продолжая чесаться. – Мне кажется, что уши мои стали меньше размером.
– Браво! – воскликнул Каркасон. – Браво!
На этот раз на пластинке во всей своей непримечательности показались уши господина Баландара.
– Все идет отлично, – произнес дагерротипист. – Уже скоро портрет проявится целиком. Больше не шевелимся!
И тут господину Баландару показалось, что в волосах у него зашевелилось бесчисленное множество муравьев.
– Не обращайте внимания, – сказал господин Каркасон. – Это просто моя помада так действует, она проникает в ткани и пробуждает движение в корнях волос.
После нашествия мурашек на пластине во всем великолепии высветилась челка многострадального клиента.

На девятой попытке господин Баландар почувствовал резь в правом глазу, так что от напряжения ему пришлось прикрыть левый глаз.
И в результате только один правый глаз показался на пластинке.
– О, Бог мой! Какие страдания! – говорил про себя господин Баландар, и сердце его сжималось от какого-то странного чувства. Что же такое были этот зуд, эти покалывания и мурашки, после которых несчастный господин чувствовал себя как будто уменьшенной копией себя самого?
Не опасно ли это, сидеть перед таинственной машиной, бесстрастно взирающей на сидящего перед ней человека своим огромным темным глазом? И какой мрачный костюм у этого дагерротиписта, то и дело ныряющего под огромный кусок темной ткани, скрывающей его загадочный аппарат!
Обладай он хоть толикой решительности, господин Баландар непременно покинул бы студию. Однако с тех самых пор, как он впервые сел на стул, воля как будто покинула его, и он не мог сопротивляться Каркасону, уже в двадцатый раз приказывавшему ему сесть на место и снова и снова приступавшему к работе над портретом. При этом дагерротипист не прекращал покрикивать: «Только не шевелитесь больше!»
Тем временем Каркасон уже начал набивать руку, и ему удалось получить что-то, похожее на портрет, хотя и немного темноватый. Однако, по сравнению с предыдущими попытками, это был, попросту говоря, шедевр.
Впрочем, чтобы добиться этого незначительного успеха, дагерротиписту пришлось покрывать свои пластинки сильнейшими химическими растворами.
Сеанс продолжался уже три часа, и господин Баландар был настолько ослаблен, что у него только и хватало сил, что вытереть лоб, по которому струился пот. И в этот момент Каркасон издал победный клич:
– Наконец! Вот чудесный портрет, потрясающее сходство!
На эти восторженные вопли, изменившийся голос ответил:
– Покажите!
– Господин Баландар, где же вы? – вопросил дагерротипист.
– Здесь.
– Где?
– На стуле.
И в самом деле, звук голоса исходил от стула, где еще недавно сидела модель; однако самого провинциала нигде не было видно.
– Господин Баландар! – вскричал дагерротипист.
– Господин Каркасон!
– Ну же, господин Баландар, шутки в сторону… Хорош в прятки играть!
– Вы меня не видите, господин Каркасон? – произнес голос.
Наконец, поискав во всех углах студии, дагерротпист-недоучка был вынужден признать ужасную правду: использованные им сильнейшие кислоты разъели лицо, тело и одежду несчастного мещанина из Шомона.
Так что в результате пятидесяти неустанных попыток запечатлеть портрет, модель постепенно исчезла. От господина Баландара остался один только голос!

Напуганный тем, что по его вине произошло исчезновение почтенного гражданина, а ведь это дело наказуемое, Каркасон забросил опасную работу дагерротиписта и вернулся к своему старому ремеслу подмастерья цирюльника. Однако, подобно вечному проклятию, тень господина Баландара преследует его повсюду и постоянно умоляет вернуть несчастному провинциалу изначальный вид.
Эти справедливые упреки не дают Каркасону покоя, и ему удается получить краткую передышку лишь тогда, когда он произносит слова, которые его клиенты относят на счет излишней осторожности при бритье:
– А теперь не шевелитесь!

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО: НАТАША РОМАНОВА